Даха Тараторина

Волчья тропа

Части первая и вторая. Интригующие

Глава 1

О чём это я?

— Да ну что ж с тобой делать будешь, тварь ты хвостатая?!!

Вышеупомянутая хвостатая тварь, особо не смущаясь моими воплями, не тратя времени на обход неприятеля, пробежала прямиком по босой ступне и юркнула в одну из бесчисленных щелей в полу. Пущенная вслед неугомонному зверю тарелка разлетелась вдребезги, но негодующий писк возвестил, что негостеприимность он порицает. Мышиная война завершилась с потерями, но всё-таки в мою пользу. Сомнительное утешение, когда недруг размером с твой кулак.

Вот не люблю я этих вредителей. С малых лет, еще когда и не понимала, что появление умильных зверьков чревато голодом целой деревни, будь она победнее нашей. Позволить себе, подобрав юбку, юркнуть на печку и оттуда громогласно рыдать, как делала сестра Любава? Ну нет. Веселее устроить охоту, засаду и организовать настоящее противостояние. Беззащитную девицу я, как ни старалась, воспитать в себе не смогла. Родичи, быстро смекнув, что я, как мальчишка, не страдаю ни трусостью ни брезгливостью, с радостью поручали мне спасение Любы, от вредителей с хвостами, лапками, усиками, а бывало и просто наглыми нетрезвыми рожами, слишком рьяно жаждущих внимания деревенской красавицы. Вот и расти тут в холе и неге. Впрочем, с семьёй мне повезло. Быть своим парнем в компании мальчишек мне нравилось, а мать и сестра, взявшие на себя все женские обязанности, позволяли младшенькой дурёхе с утра до ночи бегать с друзьями по лесам: вовремя смекнули — в доме от меня больше убытков, чем помощи. Возможно, именно из-за этого попустительства я до сих пор не могу без ругани и ошпаренных пальцев затеять кашу.

Я осмотрела поле боя. Удивительно, как много неудобств может доставить один среднеупитанный мыш. Справедливости ради надо сказать, что осколки посуды и перевёрнутая мебель были всё-таки моей виной. Но вот мешок с мукой я точно не прогрызала. Будь это моих зубов дело, оно бы уж худо-бедно отпечаталось в памяти. Злополучный мешок я сдуру решила переволочь на другое место. Результатом тяжкого труда стала живописная белая загогулина с явными чёрными вкраплениями на полу. Стол, на который я налетела, ошеломлённая подлой диверсией, распластался на полу, лишённый четвёртой ножки. А поскольку там ещё и посуда стояла, пол усеялся равномерным слоем глиняных черепков. Раздирать бы когтями доски до тех пор, пока мелкая дрянь добровольно не сдастся в плен. Ей хорошо! Спряталась в норку и "ничего не знаю — живу в норке, посудой не пользуюсь". Никакой уборки. А мне так же можно?

После непродолжительной (благодарных зрителей не обнаружилось) истерики я взялась за создание подобия уютного семейного гнёздышка — расшвыряла черепки по углам и станцевала с метлой нечто, напоминающее обрядовый танец урожая. Большего, увы, врождённая лень не позволила.

А стол пускай муж чинит. На то он и муж. Может на меня чудище какое напало, и я вся такая напуганная и обессилившая даже поднять эту махину не могу. Я картинно рухнула на первое подвернувшееся седалищу возвышение.

Вот…!

Седалище предпочло примоститься аккурат на мешок с мукой.

Я оглядела изрядно побелевшую комнатку и махнула на уборку рукой. Какая уборка, когда меня муж любит?! А для семейного счастья чистота в доме вовсе даже и не главное. Главное… Как там в песне поётся? Котик мурлыка да муж работящий? Ну с котиком, положим, не сложилось — муж не выдержал сию метящую территорию животину. Зато с работящим повезло. Да и не у каждой бабы муженёк — …

ШКРУП-ШКРУП…

Помстилось?

ШКРУП-ШКРУП… — настойчиво повторил дверной косяк.

Я ломанулась открывать.

В дом ввалился здоровенный волк. Зверь прижал уши. Где-то внутри широкой груди и пушистой (рука увязнет!) шкуры зародилось, но пока не раздавалось вслух недовольное урчание. Волк не слизывал алеющие подтёки на морде и кровь вязкими длинными каплями стекала на пол. Я дёрнулась — волк предупреждающе рыкнул. Я медленно потянула руку к мохнатому боку — проверить, от чьей крови слиплась тёмными сосульками шерсть на боку животного: своя? чужая? Волк щёлкнул зубами в пяди от дрожащих пальцев и совершенно спокойным человеческим голосом проговорил:

— Не тронь, ещё запачкаешься. Принеси воду. И собирай вещи — он нас снова нашёл, — после чего с чувством выполненного долга закатил глаза и рухнул на пол.

Приличная женщина завизжала бы. Приличная женщина упала бы в обморок. Приличная женщина хоть метнулась бы за водой. Приличная женщина не вышла бы замуж за оборотня.

Я приличной женщиной не была.

Да, не у каждой бабы муженёк — волк.

Глава 2

Кажется, это случилось лет семь назад

Мне тогда было не больше тринадцати зим. И мы — я, стриженая, похожая на мальчишку, и двое мальчишек по рождению — очень любили яблоки. Точнее, даже не сами яблоки, а возможность хорошенько обтрясти сад соседки Глаши. Тётки, надо сказать, вредной и сварливой. Яблок тех испокон веку у неё было пруд пруди. А к саду и на сажень никого не подпускала. Жалко, что ли? А жадность наказуема. Посему она — жадность то бишь, а не мы — виновата в том, что урожая с деревьев соседка уже седьмое лето как собрать не могла. Стоит, правда, упомянуть, что добрая половина нашего улова ежегодно оказывалась в ближайшей сточной канаве. Ну не есть же было эту гадость?! Ох уж этот вкус победы с ядрёным кислющим послевкусием!

Солнце палило так нещадно, что даже самые ярые огородники предпочитали с осоловелыми лицами коротать полдень в тени, а ещё лучше в избе, потягивая ароматный, с весны поставленный квасок. Воздух одурело пах сухой травой и редкие мошки, казалось, увязали в нём, как в сладком киселе. Я выглянула в окно. Насколько хватало глаз, не было видно ни одного деревенского. Мальчишки либо не сумели вырваться из-под строгого родительского надзора, либо уже затаились где-нибудь у воды, планируя каверзы. Без меня. И это срочно необходимо исправить. Кособокие, как деловые старушки, домики то жались друг к другу, будто собираясь обсудить последние сплетни, то, напротив, стояли демонстративно поодаль, дескать, не дело слушать кудахчущих сплетниц. Но нависающие низко над землёю крыши, словно навострённые ушки, выдавали любопытство. В их тени деловито окапывались куры: распушали перья, прикрывали сонные глаза и наслаждались редкой в эту пору прохладой, идущей из вырытых крепкими лапами ямок. Хохлаток никто не гонял. Не потому, что грядки ответственных хозяек были окружены неприступным забором. Как раз наоборот: заборы почти везде были старыми, трухлявыми, в большинстве виднелось две-три дырки выкорчеванных неугомонными детьми досок. Не с одних огородов питались жители Выселок. Не жалко, если и склюют чего глупые птицы. Доски служили нам мечами. Иногда лошадьми. А когда доходило до серьёзной драки, и дубинами. Забор с такими прорехами с лёгкостью преодолевали не только куры, а иногда и козы. Но слабые, почти прозрачные ещё пару месяцев назад ростки уже окончательно окрепли и обещали сытую осень, так что раскопать густо разукрашенные зелёным грядки ушлому зверью не так-то просто. Да и не до того: очень уж жарко. Тут бы воды напиться, а лучше искупнуться, намочить пыльные перья или перепачканную шерсть.

Мама лениво перетирала собранную чуть не до рассвета малину. Очень она любила улучить краткий миг свежего воздуха ранним утром, когда кожей чувствуешь — день будет жарким, что не продохнуть. Но пока дышать легко. Даже немного холодно, хоть накидывай на плечи платок, что через час-другой станет ненужной обузой. Вот и сегодня, проснувшись вместе с солнцем, мама успела добежать до знакомой полянки. Мало кто ходил к этому малиннику: его лучше всякого лешего охранял ров в две сажени, густо ощетинившийся крапивными зарослями. Для нас с мальчишками было забавой на спор кидаться в колючие кусты, но кожа потом чесалась нещадно, из-за чего подобное развлечение случалось нечасто. Маму, в отличие от её подружек, крапива не страшила. Опытная женщина брала с собой толстые рукавицы и аккуратно, заботливо, стараясь не сломать лишнюю веточку, пробиралась к заветному малиннику. За заботу лес щедро одаривал её неизменно полным лукошком, и сестра — большая сластёна — с писком бросалась добытчице на шею, получая в откуп целую горсть. Настасья Гавриловна утёрла лоб, зорко следя, чтобы не задеть путающуюся в волосах пчелу (почти как Люба на малину прилетела!).

— Опять пакостить соседке побежала? — мама одёрнула меня у самого выхода.

— Я ненадолго! На вот столечко, — я показала расстояние с булавочную головку между пальцами. — До саженки и обратно!

— Иди уж, — женщина махнула рукой, посверкивая хитрющими глазами, — мне хоть яблочко принесите. Я кислые люблю!

— Принесём! — крикнула я в закрывающуюся дверь, запоздало сообразив, что случайно выдала и себя и друзей. Но, кажется, сегодня родительница добрая. Для виду, конечно, за волосы потреплет. Если попадусь. А нет, так и слова не скажет.

Сварливую Глашу мало кто любил. А уж как возьмётся огород по весне удобрять, так вообще хоть плач: глаза щиплет так, будто она оприходовала каждую грядку лично. Гостей Глаша не любила. Порог её избы переступали редко, да и то разве по делу. И тётка, вроде, была не против такого положения. По крайней мере, всячески поддерживала дурную славу, будто специально отваживала от себя людей. Пройтись вдоль соседских огородов, показушно охая и рассказывая (по большому секрету!) каждому встречному последние сплетни (как правило, больше интригующие, чем правдивые), считала своим долгом. Много синяков было поставлено под чужими глазами благодаря нелюдимой Глаше, много грядок мстительно потоптано в отместку за навет, что их владелец подворовывает чужую редьку, порой друг с другом по седмице не здоровались старые друзья, поверив в чужие россказни. Глаша, между тем, с чувством выполненного долга наблюдала за разгорающимися скандалами, не забывая исправно подливать масла в огонь. А бабка Бояна, чью славу главной сплетницы Глаша не так давно отвоевала, завидовала. Так что искренне соболезновать вредной тётке мало кто станет.

По дороге схватив пару слив, уж очень нагло заявляющих о своей спелости крепкими бочками с сизым налётом, я перепрыгнула спящее отцовское тело и припустила к калитке. Родитель только досадливо дёрнул ногой. Заявив, что в такую жару только сено сушить, он дремал у крыльца, прикрыв свои глаза платком, а для отвода маминых вяло придерживая точило и косу. Такой отдых был ему по нраву. Прибежит обиженная жена попенять, мол, на мне всё хозяйство держится, а ты спишь, а он что? А он при деле. Так, отдых глазам на часть дал — от яркого солнца слезятся.

Люба, знамо дело, варила очередное зелье, призванное подчеркнуть её красоту. Пока, правда, успешнее получалось прятать. Однако природная красота упорно пробивалась и через яркие платки, и через намазанные жуткими составами на основе недозрелой свёклы щёки, и через чернёные брови. Судя по открытым настежь окнам, в этот раз ей, то бишь красоте, предстояло преодолевать чутную даже привычному деревенскому носу вонь. Люба как раз услышала, что в городе барышни мажутся какой-то сладкой водой, поэтому вторую неделю настаивала землянику на пивных дрожжах. Мама требовала прекратить опыты, но папа ходил подозрительно довольный и предлагал старшей дочке всё новые варианты рецепта.

Словом, дома мне делать было нечего: припашут либо работать, либо отдыхать. Другое дело друзья. В полупустой по духоте деревне мы чувствовали себя не то защитниками павшего города, не то мародёрами. Ошалевшая от жары и безделия ребятня — ватага, способная запугать старушек похлеще орды налётчиков. От нас шарахались собаки, заслышав победное улюлюканье, прятались предусмотрительные птицы, когда мы шли в наступление.

Воздух мало не жёг лёгкие и я уже потихоньку жалела, что не осталась у прохладного печного бока перебирать малину. Ну или хотя бы не догадалась взять с собой флягу с водой. Дорога криво ложилась между домами, босые ступни увязали в лёгкой пыли, как в пуховой перине, а из-под пяток клубились маленькие тучки, ещё долго после меня не желавшие успокаиваться и превращаться в земную твердь. Я завернула за околицу, не желая делать крюк, побежала прямо через луг и тоскливо заойкала, напарываясь на стерню: сено успели собрать в стоги, но свежая трава не выросла, продолжая укоризненно колоть пятки острыми носиками.

От саженки шёл лёгкий душок, больше милый деревенскому сердцу, чем неприятный.

— Хей, пучеглазые! — я радостно скатилась по склону к самой воде, застав мальчишек врасплох.

— От такой же слышим! — обиделся Петька.

— Мы уж решили, ты струсила, — прищурился Гринька, — в прошлом-то году тёть Глаша мало не за руку тебя поймала.

— Ой-ой! Можно подумать, это она за мной гналась! Тебя ж, дурака, выручить старалась!

— И ничего и не старалась… Я, может, и сам бы утёк…

Надо сказать, мои мальчишки были хороши: Петька — высокий, статный красавец. Сестра не раз говорила, что через год-другой у него от девок отбою не будет — таких русоволосых широкоплечих богатырей ещё поискать надо. А что глуповат малость, так то в хозяйстве даже пользительно. Гринька же был приземист и крепок, но мне казался даже симпатичнее друга — ничуть не похожий на девчонку, в отличие от Петьки, он уже сейчас гордился парой волос, курчавящихся из подбородка, и напоминал бодучего бычка, из которого вскорости мог получиться как племенной бык — радость любой хозяйки, так и сытный ужин — тоже, в общем-то, неплохо. Но, как и всякий бодучий мальчишка, он не упускал возможности позадирать окружающих.

Петька по праву старшенства прекратил перебранку:

— Ша! Глаша на днях пса взяла. Я поглядел — злобный.

— Как хозяйка! — хихикнула я.

— Куда уж ему! — поддакнул Гринька.

— Злой ли нет, не так важно. Всё одно на цепи наверняка, — заключил Петька. — Но лай поднимет в любом случае.

Гринька заметно взгрустнул. Одно дело озорничать безнаказанно, совсем другое — рисковать получить реальных тумаков.

— Да вы чего? — я искренне недоумевала, чего это мальчишки поскучнели. Ну собака. Эка невидаль! Да у каждого во дворе кобель, а то и два бегают. Не бояться ж теперь из дому нос высунуть, — отломим ему краюху, погладим. Всё ж тварь живая.

— Живая — это да. А тварь — так вообще точно, — подтвердил Гринька. — Я мимо прошмыгнул, как мышка, он как зарычит!

— Так ты небось палкой в забор барабанил, вот он и дёрнулся! — рассмеялась я. — К ним же лаской надо!

— Лаской. Тьфу, девчонка, — Гринька подбоченился, стараясь выглядеть серьёзнее, явно копируя движения отца, сурового деревенского головы, провёл пока ещё хилой ладошкой сверху вниз по воздуху. — Палкой его и дёру. Забьётся в будку, даже не вякнет.

— Так, изуверы! Животину обижать не дам!

— Что, трусишь?

— Да за вас, оболтусов, волнуюсь. Ещё руку кому-нибудь оттяпает, воплей будет! С псиной я разберусь, чего уж там. Гринь, вытащишь кусок хлеба? Тебе до дома по дороге, — Гринька важно кивнул. — Кто там вообще? Сука? Кобель? Большой?

По растерянным лицам друзей я поняла, что, если страшного зверя они и видели, то очень издалека и лишь через плечо.

— Где сидит хотя бы? Будка есть у него? На цепи? — в ответ обиженное сопение. Я подозрительно прищурилась. — Вы хоть краем глаза пса этого видели?

— Слышал, — Петька угрюмо смотрел в сторону. Я вчера вечером ходил поглядеть, не обрубила ли Глаша нижние ветки у яблони. Не, только грозилась. Кто ж летом дерево калечить станет? Слышу: рычит. Да так утробно, зло… Ну я и… В общем, не стал вглядываться. Но видать здоров пёс, раз даже тявкать не бросился — кто помельче да послабее точно бы лаять стал.

— Эх вы, лазутчики, — фыркнула я. — Пошли уж. Если просто мимо пройдём, ничего он нам не сделает. А повезёт, так и яблок перехватим.

Обычно мы втроём карабкались на тётьглашин сарай. Там надкусывали кислющие первые яблоки и закидывали огрызками кур.

Но в тот год нам не повезло. Сначала всё шло как по маслу. Никакого пса во дворе и в помине не оказалось ни когда мы бегом промчались мимо, ни когда чинно прогулялись, ни даже когда совсем уж внаглую перелезли через забор. Я скептически фыркнула и демонстративно вгрызлась в притащенный Гринькой пирог. Половинку всё-таки приберегла. На всякий случай.

Я, самая мелкая и лёгкая, только успела залезть на яблоню и, как сговорились, скинуть пару плодов вниз, когда из смородины поднялась необъятная грозовая туча — тётя Глаша. Земля под её ногами сжималась от страха, ветер развивал юбку, как усы морских разбойников (видеть я их не видела, только слышала, как взрослые баяли. Но была уверена, что все разбойники обязательно усатые и непременно имеют суровый взгляд тёти Глаши). Смачный плевок в сторону капустных грядок убедил: погибель на подходе и все уши нам сейчас обдерёт. Тётка пока нас не заметила, но так грозно отрывала мешающим ей цветам головки, что я уже чувствовала: меня ждёт такая же участь.

Стоило Гриньке с Петькой завидеть опасность, мальчишек и след простыл. Размышлять о судьбах подлых предателей, тем паче орать им вслед я, конечно, не стала. Выбирая между совместным позором и героической смертью, я предпочла поглубже зарыться в листву, поджать ноги и зажмуриться от страха.

Уши горели, в ожидании цепких пальцев. Сначала тётьглашиных — больно, но справедливо, потом маминых — всерьёз и надолго. Причём мамины не за то, что пошла воровать яблоки, а за то, что опять доверилась хитрым мальчишкам, не сдала их (и не сдам!) соседке. Не стану ябедничать. Лучше потом сама их выдеру.

Попадалась я постоянно. При всей тяге к опасностям и разбойному образу жизни ловкостью я никогда не была чрезмерно оделена. Если при побеге из кладовой кто-то позорно растянулся на ровном месте, — это я. Если соседи видели спины ребят, пуляющих в воробьёв сухим горохом, — запомнили только мою. И, наконец, если кто-то и расплачивался оплеухами за наши невинные шалости, то я. Мальчишкам, знамо дело, было стыдно. Они приносили леденцы, когда я в очередной раз упрямо заявляла, что все кабачки перетаскала на крышу сарая в одиночку. Становились моими слугами на неделю, когда я расплачивалась за потоптанное поле (а где ещё было запускать змея?!). Стоически выдерживали мои оплеухи и ругань. И вообще всячески поддерживали. Но всё это было уже после проказ. А чтоб бросить меня в самый разгар, когда вот-вот поймают? Когда вопрос о том, кто получит по первое число, решается вот прямо сейчас?! Такой подлости я от друзей не ожидала. Нет, я бы, конечно, героически крикнула что-то вроде "оставьте меня на растерзание врагу! Бегите! Спасайте живых!". Но я бы это крикнула уже после того, как они попытались меня спасти. И это было бы моё решение. А они пустились наутёк даже не вспомнив, что обрекли меня на бесславный конец и, полагаю, недельное безвылазное пребывание дома.

Сколько я здесь сижу, боясь шелохнуться? Долю? А может, час? Я открыла один глаз. Делать этого не хотелось, но кто-то упрямо тряс яблоню и, подпрыгивая, цеплял мою ногу. Я, грешным делом решила, что пришло время расплаты, но сообразила, что соседка вряд ли станет скакать под деревом с шипением: «Слезай скорее, дурак, а то все ноги повыдёргиваю!». А даже если и станет, звуков будет поболе и погромче. Повыдёргивать тёть Глаша, конечно, могла, но на угрозы не разменивалась бы.

Под деревом стоял долговязый мальчишка с серыми, как у взрослого, волосами. Он ещё раз подпрыгнул и почти схватил меня за ногу.

— Слезай! — сердито приказал он.

— Не слезу! — огрызнулась я и для пущей убедительности высунула язык. Главный аргумент в любом споре.

Я, конечно, вредничала, но на самом деле слезать не хотела по другой причине: обычно Петька и Гринька снимали меня с дерева вдвоём (а они были ребятами немелкими). Я попросту спрыгивала на головы откормленных собратьев. Не то чтобы я была такой тяжёлой… Но слезать со здоровенного дерева, имея в подстраховке единственного хилого пацана, который, того гляди, ещё и в сторону в самый неподходящий момент сиганёт (и я его не виню — сама бы так и сделала), было как-то… нет, не боязно… Хотя чего уж там?! Именно боязно!

— Прыгай давай! — не выдержал мальчишка, — Тётка сейчас вернётся!

— Тогда я буду зимовать здесь! — заявила я, покрепче обхватывая ствол.

— Значит, не слезешь? — на всякий случай уточнил сероволосый.

Я насколько могла сильно высунула язык, подтверждая его догадку.

Обычно в таких случаях говорят, что у мальчишки глаза нехорошо потемнели. Так вот, именно так они и сделали. А потом вдруг начали отливать золотом. Нехорошо и как-то, прямо, по-звериному. Он подпрыгнул так, как мог подпрыгнуть только очень тощий ловкий мальчишка, цепко ухватил меня за ступню и дёрнул. Я с визгом навернулась. Упала, конечно, прямо на него.

Было больно. Утешало, что ему, наверняка, тоже.

— Не слезешь, значит? — прохрипел он настолько ехидно, насколько это было возможно в его положении.

— Я и не слезал…аххх, синяк будет! Ты меня слез! — обиделась я.

Я попыталась встать или хотя бы отползти в сторону, но мальчишка, услышав что-то, снова дёрнул меня вниз, без всякого уважения ткнув носом в… Надеюсь, это всё-таки была земля, а не удобрение. Сам, наверное, из солидарности, зарылся в ту же кучу.

— Пошли. Тьфу, поползли. Только тихо, — велел он.

Я послушалась. Видимо, для разнообразия.

Мы доползли до зарослей крапивы у забора. Короткая перепалка — и я на личном опыте убедилась в её целебных свойствах.

После очередного самого-пресамого неприличного ругательства, которое я слышала от отца, товарищ по несчастью попросту заткнул мне рот. И очень вовремя: как раз возле того места, где мы залегли в оборону, обнаружилась толстая нога в драном чулке. Из дырки выглядывал уродливый грязный ноготь. Мне вдруг жутко захотелось сбегать до отхожей ямы. Я едва слышно ойкнула и попыталась зарыться в землю, как испуганный червяк. Интересно, червяки умеют пугаться? Если они встречались с тётей Глашей, то наверняка. Мальчишка слегка сместился, как мне показалось, чтобы в случае чего я могла беспрепятственно дать дёру.

Страшная нога в паре с второй, не менее страшной, сделали несколько кругов у яблони, откуда-то сверху покряхтели, выругались и удалились, переодически останавливаясь и, видимо, прислушиваясь. Скорее всего, потери были сочтены несущественными (а в сравнении с годами, когда мы обдирали яблоньку, аки липку, это действительно было так).

Я в ужасе следила за удаляющейся спиной и не сразу поняла, что задержала дыхание. Сведённый судорогой живот вернул в позорную реальность: справа сопел ехидный герой, которого ещё предстояло благодарить.

— А пищишь, как девчонка. — попытался оскорбить меня мой спаситель.

— Мне — можно, — с достоинством ответила я. — Я и есть девчонка.

Мы сидели на крыше сарая, болтали ногами и грызли яблоки. Не те, что с ребятами пытались стащить, а другие — большие и сладкие, хотя и жутко червивые. Невесть где в самом разгаре лета их добыл новый знакомый.

Собеседник сначала немного смутился, а потом как-то даже более уважительно начал поглядывать. Я торжественно вручила ему половинку пирога, которую берегла для таинственного пса тёти Глаши. Мальчишка оказался не из брезгливых и даже не стал интересоваться, как давно выпечка лежит в кармане и кем погрызена.

— А тебе сколько лет? — спросила я, метко подшибая огрызком жирную, похожую на свою хозяйку, курицу (ох и нарываюсь я сегодня на тумаки!).

— А я думал, при знакомстве сначала имя спрашивают. Или у вас в деревне не так?

— А вот и не так… — пропыхтела я, краснея.

— Эй, да не обижайся! — рассмеялся малец. — Зови меня Серый. У меня есть имя, но оно мне не нравится, так что лучше прозвище, ладно? — я кивнула. — И мне пятнадцать. — с гордостью добавил Серый.

Теперь была моя очередь ехидничать. На названный возраст Серый уж никак не тянул: тощий, долговязый, с лицом, скорее, невинного младенца, чем шаловливого отрока.

— Так уж и пятнадцать? — нараспев поинтересовалась я.

— Ну… почти, — мальчишка зарделся. Моя догадка подтвердилась.

— А-а-а, ну почти так почти. — протянула я.

— Ну, скоро исполнится, — совсем уже жалобно протянул мальчишка и тут же весело добавил — через два десятка месяцев! А тебя я знаю. Ты через два дома живёшь. Евфросинья, да?

— Фроська, — поправила я. — А ты здесь вообще откуда? Я тебя раньше не видела, — и, подумав, не без гордости уточнила, — а я ведь здесь всех-всех знаю!

По-моему, Серый немного помрачнел. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Помявшись, он всё-таки ответил:

— Из города. Родителям уехать пришлось, а меня отправили к этой, — он кивнул на тётьглашин дом.

— Так она тебе родня?! — удивилась я.

— Тётка. Двоюродная. По матери. Вот у неё и живу.

— Кошмар, — вздохнула я. — Ты её давно знаешь? Она людей не любит. Со свету тебя сживёт! Бьёт небось? — я, как могла, соболезнующее вздохнула.

— Пусть только попробует! — нахмурился мальчишка, — вот мамка воротится, она ей даст! Бьёт! Тоже мне, придумала! Да и тётка не такая уж плохая. Мама говорит, детей у неё своих нет, вот и обозлилась. Дескать, она в молодости очень уж гордой была — всё нос вверх тянула, ни с кем не зналась, не водилась. Папа сказывал, когда он за мамой начал бегать, Глашка совсем обозлилась на весь свет, чуть не из дома её выживала. Не выжила бы, конечно. Семья всё ж большая, дружная. Я, хоть деда почти не помню, но такой спуску не даст. У него всё чин-чином было. Строго, но справедливо.

— Тётя Глаша в деревню лет двадцать как приехала. А до того, выходит, с вами жила?

— Ну, меня тогда и на свете не было. Но семья вместе жила. Мама, как то время вспомнит, всегда улыбаться начинает…

— Так и что, уехала тётка-то?

— Уехала. Заявила, мол, у меня с вами ничего общего. Видеть не желаю. Но ты не подумай, она не плохая. Просто несчастная она. Мне вот её жалко. Правда, когда я к ней приехал, наперёд сказала, буду у неё хлев днями чистить, раз уж явился. Но это она так, рисовалась. На самом деле и кормит, и спать укладывает в тепле. А чего ещё надо? — Серый легко пихнул меня в плечо, как старого друга.

— А меня вот мамка колотит. То полотенцем по заду, то уши так оттянет, что подслушивать потом больно.

— И часто колотит? — усмехнулся Серый. С его точки зрения, колотили меня, не так, как я того заслуживаю. С моей, в общем-то, тоже.

— Как поймает после какой урезины, так и колотит. А тебе что, от родителей совсем-совсем не доставалось?

— Нет, ну, если как ты рассуждать, то, конечно, «избивали». На мечах драться учили. И из лука. Немного. Отец даже на охоту брал. Редко, правда. Он обычно ночью ходил. Вернётся, бывало под утро — уставший, грязный, но зато сытый.

Я своему счастью не сразу поверила. Научиться драться как настоящий ратник! Да это же мечта любой девчонки! Если она не ограничена раздумьями о новом сарафане и попытками найти мужа. То есть, получается, только моя мечта. Но дальше обычных драк с мальчишками дело у нас никогда не заходило. Никто в деревне не знал воинского ремесла — мирное время.

— Научишь? — я положила руку Серому на колено и изо всех сил захлопала ресницами, как старшая сестра учила (а я ещё думала, не пригодится!).

Серый немного ошалел от моего странного вида и уже собирался рассеянно кивнуть, но почему-то передумал. Глаза его опять подозрительно зазолотились.

— А можно я тебя поцелую? Тогда научу, — как-то слишком равнодушно глядя в сторону предложил он.

— Дурак, — сообщила ему я, отворачиваясь и скрещивая руки на груди.

Сестрица, конечно, втихаря с ухажёрами целовалась. Но чтоб я?! Тьфу!

Мне бы убежать, обидеться… Но не хотелось.

Тринадцать зим минуло. Полжизни прожито. Эх, что там впереди?! Да и кто меня ещё на мечах драться научит? Вон он какой упрямый. От своего не отступится. Да и не такой уж противный, если по-честному.

Я поспешно прожевала яблоко, повернулась к Серому и покрепче зажмурилась, приготовившись к самому худшему.

— Очень надо! — нагло заявил мальчишка. И сразу же быстро-быстро лизнул меня прямо в лицо, оставив влажную полоску через обе щеки и нос. Я завизжала и бросилась утираться, скосила на Серого один глаз…

Серый сидел рядом и сосредоточенно краснел.

Всё ещё Глава 1

А я всё о своём

За печкой сумасшедше вопил сверчок, навевая дремоту и спокойствие. Любопытный месяц, прикрываясь листьями дубов, подглядывал в окошко, но непослушные лучи выдавали его в потрохами. В пятне лунного света плясала ночная бабочка, то прячась в полутьме, то снова вылетая на видное место, как нашкодившая девчонка, старающаяся незаметно прокрасться к лежанке. Деревья перешёптывались, приветствуя друг друга лёгкими касаниями. Сквозняк от приоткрытой двери делал дом уютнее, а не заставлял мёрзнуть.

У входа, размазывая кровь по кривым доскам, лежал волк.

Когда огромный сильный зверь выглядит беспомощным слепым котёнком, это страшно. Начинает казаться, что ничего незыблемого и вечного в мире нет. Не под чем будет спрятаться от дождя, потому что раскидистые кроны могут превратиться в облезлые ветки; нечем будет согревать дома, потому что огонь может потухнуть и не захотеть разгораться вновь; нечем будет напиться, потому что вода может стать песком у самого горла. Но когда этот беззащитный зверь — твой муж, твоя личная незыблемая стена и вечное крепкое плечо, сама жизнь начинает рушиться и горестный вой так и рвётся из горла.

Я хотела перетащить зверя к печи, но побоялась даже тронуть. Волк хрипел, отплёвываясь кровью. Он перевернулся на бок на миг замер. Страшная судорога свела тело, волк начал вгрызаться в собственную плоть, словно выискивая огромную блоху, клочьями срывал шерсть, топтал ошмётки кожи.

Я терпеть не могу момент превращения. Человека в зверя или обратно — не важно. Все одно мучительно. Серый просил меня отворачиваться, когда он перекидывается. Я тоже не горела желанием быть зрителем жуткого представления. Зажмурившись, закрыла уши ладонями. Не слишком плотно, чтобы слышать странно успокаивающий скрежет когтей по полу. Звериные поскуливания слишком медленно превращались в человеческие хрипы. Жутко смотреть, но не видеть ещё страшнее. Почему-то казалось, что в мучениях мужа виновата я. Стоило ему порезать палец, казалось, будто это я держала нож. Он злился — думалось, что из-за упрямства супруги. Нет, у меня нет чувства вины за несправедливость всего мира. Когда-то было, но я слишком давно повзрослела. Сомнительно, что струпья на теле юродивых — моя вина и я не отвожу стыдливо глаза при виде побирушек, умеючи давящих на жалость. Но стоило Серому приложиться о дверной косяк, хотелось самой вписаться в него лбом, чтоб не чувствовать себя… Не взятой в компанию что ли?

Звуки стихли. Я открыла глаза. На полу, скорчившись, лежал голый мужчина. Крайне привлекательный голый мужчина, надо признать. Приятно, что мой. Я кинулась к Серому, попутно сдёргивая со скамьи покрывало, а другой, более циничной стороной прикидывая, так ли уж необходимо прикрывать столь аппетитные ягодицы. Всё-таки укрыла. А голову — на колени. Ему всегда нравилось так лежать. Теперь перетащить бы мужа на кровать, но человек весит не меньше волка, а я еще не валькирия для таких нагрузок. Странное сочетание ужаса и привычки. Не первый раз чать, а все одно страшно — ну как не превратится? Вдруг так и останется с кривым хребтом и волчьей мордой? Смогу любить-то?

Серый тяжело дышал. Хорошо бы превращался перед рассветом — тогда не так больно. Но, видать, что-то страшное случилось, раз муж заявился домой, не поохотившись толком. Будь в гостях другой мужик — даже спрятать бы не успела. Хотя какой там мужик? Жену с моим норовом только волк и вытерпит. Лицо оборотня стало почти одного цвета с волосами. Тяжело ему пришлось. Благо, пока зверь становился человеком, раны и ссадины потихоньку затянулись и стали выглядеть куда лучше. Эдак пару раз отмучаешься, перекинешься из волка в человека и обратно, наверное, и переломанные ноги срослись бы. Вот только одно другого не стоит. За пару дней подлечу оболтуса без всякой волшбы. Только коричневеющие пятна? похожие на листья по осени, не давали забыть о картине, только что стоявшей перед глазами.

— Не смотрела б, — прохрипел Серый, приоткрыв глаза.

— Не смотрю, — согласилась я, внимательно оглядывая следы побоев. Нарвался милый не на добрых людей, — встанешь?

— Куда ж деваться? Вёрст десять отсюда, — муж все еще с трудом говорил, по привычке срываясь на звериный рык, — десяток человек. И дорогу, кажется, знают. Теперь задержатся, поплутают. Да и подлечиться им не помешает. Но все равно придут быстро. Собирай вещи. И… Прости, — добавил муж, отводя взгляд.

Он обещал, что больше бежать не придётся. Каждый раз обещал. Это не его вина, я знаю. Но я полюбила этот дом. Помнила, что нельзя, но всё-таки… Связки сушёных трав по науке бабушки Матрёны украшали стены. Их тоже придётся бросить. Разве что ольхи прихватить. Зверобоя. Ох, как Серый его не любит! Вот и попотчую вдоволь. Ромашки. Это для меня. От жизни нелёгкой. Ворох заячьих шкурок на печи. Благо, мужу было, чем питаться в здешних лесах. С собой их не потащишь. Будут лежать тут незваным гостям на радость. Лоскутные одеяла. Моя гордость. Хоть их шить научилась — подвигом считала, несмотря на выходившие кривыми швы.

И ничего этого я больше не увижу. Сколько раз на своём веку я уже прощалась с домом, сколько раз зарекалась обживаться, привыкать. Всё одно: будто частичку души оставляла на лавке у печки, предавала любезно впустившего нас домового. Это не первый дом, который я теряю. Но ведь каждый раз надеюсь, что он последний.

_________________________

[i] У наших предков время тоже измерялось в часах. Правда, длился такой час чуть дольше — девяносто минут.

[ii] Если считать по-современному, это около сорока секунд (37,56 сек).

[iii] Разведчики, ясное дело. Кто ж этого не знает?!

[iv] Очень мало. В одной секунде аж 34,5 доли.

[v] Можно считать это метафорой. А можно расширить кругозор и узнать, что в одной секунде 1888102,236 мигов.

[vi] Ну кто не знает валькирий? Это девы-воительницы, если вкратце.

[vii] Чуть больше километра. 1, 06 км.

Часть третья. Продолжающая

Глава 3

Одна очень давнишняя осень

По крыше барабанил дождь. То чуть затихал, собираясь уходить, то лупил так, что казалось, ещё немного и проломит хлипкие чердачные доски. Будто из ведра кто в стены плескал. До чего же, наверное, противно, грязно и промозгло снаружи. А когда в очередной раз Перун громыхает в небе, наверняка ещё и страшно. Я невольно пожалела дворовых псов: им-то некуда спрятаться от дождя, негде обсушить мокрые носы. Небось лежат в своих маленьких сырых домиках, спрятав морды от сквозняка, свернувшись клубочком, сберегая редкое тепло… А совсем скоро ждать зимы. Холодной, снежной, как и всегда в наших краях. Я прижалась к тёплому боку, чувствуя вину за то, что у людей заведено греть только свои руки, забывая о чужих окоченевших лапах и хвостах.

Пахло сырой пылью. Приятно, уютно, заставляя до щемоты в сердце жалеть о летних тёплых ливнях, когда так же пахли провожающие частых путников дороги, кривясь, не то маня в далёкие дали, не то улыбаясь возвращению домой. Так и тянуло слизнуть это влажное тепло с ладоней. И немного сушёными яблоками. Немного потому, что осталось их едва ли пара мешочков — остальные за лето благополучно потаскали мы на пару с Серым. Приятель лежал тут же, закинув одну руку за голову, а другой по-хозяйски выуживая из тканевого мешка самые аппетитные дольки. Я пригрелась рядом с ним и потихоньку задрёмывала, строго себя одёргивая всякий раз, когда веки тяжелели: негоже тратить на сон столь вкусный вечер.

— А тебя тётка искать не бу-у-у-удет? — зевнула я.

— А что, — прищурился Серый, — намекаешь, что засиделся?

— Неа. Просто думаю, что, найди она тебя у нас на чердаке, отхлестает поясом. Ночь скоро, а ты дома так и не показался.

— А, — Серый беззаботно махнул рукой, попутно снова запуская её в мешок, — чего с меня взять? Ни ума, ни фантазии — сестрино отродье.

— Это она так про тебя?

— Ага. Хотя про фантазию приврала. Что есть, то есть.

Я хихикнула, припоминая летние проделки. Да, с фантазией у Серого всё в порядке. Стоило ему объявиться в Выселках, количество моих каверз увеличилось чуть не втрое, а возможности поймать виновников очередной шалости сходили на нет. Если Петька с Гринькой в охотку поддерживали намерения вроде распугивания кур по всей деревне, то Серый фонтанировал куда более оригинальными идеями. Проделки становились изощрённее, хитрее, а соседи всё чаще разводили руками, недоумевая, как загодя собранная нами репа умудрилась вырасти на кусте смородины (баба Шура потом седмицу хвалилась чудным урожаем). И, в отличие от старых друзей, Серый ещё ни разу не бросил соратника, когда пахло жареным. Один раз даже героически выдержал трёпку за то, что мало не до смерти напугали пьянчугу Сидора. Нам достало ума переодеться пугалами и вытанцовывать на поле. Сидор то ли недостаточно принял на грудь, то ли оказался слишком пьян и смел, но решил, что огородные пугала не смеют над ним насмехаться и помчался в погоню. А я, как назло, запуталась в портах не по размеру и растянулась, не добежав до опушки. Мой герой, забыв о побеге, развернулся и помчался навстречу пьяному мужику, чем навлёк на себя праведный гнев всех Выселок, но спас от взбучки меня. За что получил большое человеческой спасибо и возможность залезать на наш чердак через тайный ход под стрехой.

— Хорошо тут, — протянул Серый, — тепло, уютно. Но знаешь, где в такую грозу ещё лучше?

Я лениво повернула голову, демонстрируя, что покамест не уснула.

— В лесу. Сходим что ль?

Сон как рукой сняло. Шутка ли? Идти в лес посреди ночи, да ещё в эдакую непогодь?!

— Да не боись, — понял моё настроение друг, — я уже побегал по окрестностям. Там ежели чуть мимо саженки пройти и в ёлки юркнуть, такие деревья растут — шатёр! Вот под них бы сейчас спрятаться — красота!

— А чем это тебя чердак не устраивает? Сыро, сквозняки и с потолка капает. Как есть твои ёлки.

— Ну нет, — разочаровался Серый, — под ёлками другое. Устроишься, как зверь в норе. Лежишь себе, дождь слушаешь… А если глаза закрыть, то кажется, что и… дома.

Серый закончил почти неслышно и тяжко вздохнул. Неровно так, будто вот-вот заплачет. Я-то, дура, думала, он меня на очередную глупость подбивает, а друг, оказывается, сокровенным делился. Ну конечно ему тяжело! Покинул родной дом, живёт у вредной тётки, которая его днями не видит и видеть не желает. Серый не рассказывал, почему ему пришлось оставить семью. Обмолвился только, отец умер, а матери уехать пришлось. Я и не расспрашивала: видно же, нелегко человеку. Захочет — сам скажет. Со временем. А в краткий миг откровенности, когда друг душу открывает, отворачиваться к стенке и храпеть нельзя. Хочет в дождь идти в лес, значит, пойдёт со мной. Неужто я грозы испугаюсь?

— Мы же, покуда дойдём, промокнем насквозь, — осторожно, чтобы не спугнуть момент, начала я.

— Не, у меня плащ есть. Отцовский. Здоровенный и под дождём не мокнет.

Серый радостно подскочил, точно я ему кулёк леденцов пообещала. Подал руку, помогая подняться: ну идём что ли? Я вздохнула, поняв, что подписалась на очередную глупость, и встала.

Протискиваясь в лаз под стрехой, я поскользнулась на мокрых досках и кубарем скатилась в заботливо подставленный Серым плащ (с вечера притащил, хитрец. Уж не заранее ли задумал подбить на позднюю прогулку?). Ткань и правда оказалась тёплой и, как ни странно, сухой, несмотря на ливень. Друг пристроился рядом, укрывая полами обоих. Со стороны мы, наверное, напоминали огромную летучую мышь, решившую пройтись пешком. Ноги тут же начали мёрзнуть, хоть и были затянуты в добротные кожаные сапоги: папа выменял за бесценок у торговца, спешившего с ярмарки в Малом Торжке домой, в Морусию.

Выселки построились удачно — аккурат на торговом тракте между соседним государством Морусией и Городищем — столицей нашей Пригории. Посреди тракта стоит Малый Торжок, куда съезжаются ремесленники из многочисленных деревень, спрятавшихся по лесам, и купцы из городов покрупнее — выгоднее торговать. Ни тебе столичных налогов, ни пошлин на ввоз товаров, да и день-другой пути можно сэкономить, попутно избавившись от страха перед разбойниками, в большом количестве вдруг начавших съезжаться к столице и великодушно игнорирующих более отдалённые поселения. А на обратном пути можно продать по деревням мелочь, оставшуюся с ярмарки. Я часто думала, каково это — жить в большом городе вроде Городища? Или того же Торжка, вот-вот готового сравняться с обеими столицами соседствующих стран. Страшно, наверное. Столько людей вокруг… Это в древне про всякого знаешь, кто таков, чем на жизнь зарабатывает. В городе, говорят, не так: сидит каждый в своей каморке и знать не знает, убивец его сосед али добрый человек. Каждый себе на уме и лишний раз друг с другом стараются не знаться. Смешно сказать, иногда годами живут рядом, а соседа ладно если в лицо упомнят. Вот и думай, хорошо это или нет? Вроде хорошо: если водишься с кем-то, то только потому что он тебе по душе. В деревне же люб тебе сосед или нет, будь добр, здоровайся, помогай, словом не обидь — потом хуже будет с недругом под боком. С другой стороны… Теряется что-то. Люди отдаляются друг от друга, живут в своём маленьком мирке и плюют на всё, что вокруг происходит. Ограбили пекаря, у которого днём хлеб брал, и ладно. Главное, что не тебя. А выпечку и в другом месте купить можно. Страшно.

— Ты о чём задумалась? — Серый искоса поглядывал, зорко следя, чтобы с плаща не капало мне за шиворот.

— А ты где раньше жил? Когда с семьёй? — спросила я, не успев выбросить из головы последнюю мысль. Испугалась: мальчишка сейчас нахмурится, помрачнеет, говорить не захочет или, чего доброго, бросит под дождём да обиженный домой пойдёт.

Серый улыбнулся. Видать, треклятая гроза и правда навевала на него благость. Раньше он отшучивался, когда речь заходила о семье, уходил от ответа, про меня спрашивал. Но сегодня решил заговорить:

— В Городище.

— В столице?! — ахнула я. Нет, я знала, что Серый не из деревни родом, что семья не из бедных и любимого сына злобной родственнице оставили вовсе не потому, что хлеба на всех не хватало. Да и не в самое захолустье отправили — в маленькой, но удобно расположенной деревеньке, мы впроголодь никогда не жили. Но чтобы аж из столицы к нам? — Там же столько народу…

— Столько, столько, — усмехнулся Серый, — ты под ноги смотри.

— И там правда соседи друг с другом не знаются?

— О, ты удивишься! Это ж столица. Там народу каждый день столько бывает — не упомнишь. Разве у корчмаря какого в памяти все задерживаются: ну как захочет кто утечь, не расплатившись? Но они вообще народ особый, почитай, колдуны.

— А… — я запнулась, не зная, что спросить в первую очередь и втайне боясь, что реальное представление об окружающем мире разрушит моё собственное, — а как там?

— Там, — Серый мечтательно прикрыл глаза, тут же поскользнувшись на кочке, едва не расшибив лоб, — дороги там ровные — рассмеялся он.

— А… — я заговорщицки понизила голос, — страшно?

— С чего бы?

— Ну… народу много. Мало ли кто мимо идёт? Ну как лихой человек?

Серый серьёзно кивнул:

— А мы этих лихих на раз находили. Разнюхать, кто чем промышляет, раз плюнуть. Ну и гнали всякую шваль.

— Вы?! — я восхищённо ахнула.

— Ну не мы… папка мой. Вот он да. Его с… эм… друзьями городничий знал и лично просил за городом присматривать. Было время…

Я смотрела на долговязого потрёпанного мальчишку, как на диво дивное. Это ж каким важным человеком его папа был? И почему Серый до сих пор не хвастался таким родичем? Небось быстро стал бы героем местной ребятни. И Петька с Гринькой, при любом случае всё лето задиравшие новичка, первыми просились бы в закадычные друзья. Но Серый почему-то выбрал молчать и жить нелюдимо, из всей ребятни предпочитая общество сопливой девчонки. Приятно, что сказать.

Мальчишка остановился на склоне у разошедшейся от дождей саженки.

— Жалко, — протянул он, — гляди, как разлилась. Хотел напрямик, а придётся обходить. Была лужа лужей, а теперь почти озеро. Тьфу. Такое лето жаркое и такая сырая осень, чтоб её!

Мальчишка обиженно пнул носком землю, сбрасывая ком в воду, по непогоде казавшуюся чёрной.

— Ты что! — ахнула я. — Не обижай болотника!

— Кого-о-о-о?

— Болотника. Мне бабушка сказывала, в её детстве тут не саженка, а взаправдашнее озеро было. Потом уже прокопали дорожки, чтоб за каждым ведром для огорода не бегать, что осталось повычерпали. И водяной обозлился, замкнул ключи, закрыл свежую воду. Сидит теперь тут и ждёт, кого бы утащить в отместку за изувеченный дом.

Ляпнула и сразу испытующе глянула на Серого: засмеётся? Петька с Гринькой стали бы: девчонка, напридумывает всякого… А я не придумывала. Бабка Матрёна говорила много интересного про деревню, про леса, про странных существ, которых она ещё мельком видела, а мы уж не разглядим. Слушать её было интересно и боязно. Я не думала сомневаться, что старушка и правда видела такое, от чего мурашки по коже. Но когда, повзрослев, уже после её смерти, пересказывала услышанное маме и друзьям, все только отшучивались, мол умнее ничего не выдумала? Серый смеяться не стал:

— И что он, страшный, тот болотник?

Я вздохнула:

— Не знаю. Никогда не видела. Летом-то тут сухо. Правда лужа лужей. Мы играем, воду отсюда таскаем, кому надо. А осенью, если саженка разливается, сюда и не ходит никто — вязко становится, болотисто. Никого покамест не затягивало, но знаешь… Мне не то что бы страшно, но проверять не хочется.

— Понимаю, — насупил брови Серый, — тогда обойдём на всякий случай?

Я благодарно закивала. Хорошо в тепле и на печи мечтать подкрасться к заветному месту и выследить, как страшный дух вылезает из воды, хватаясь за камыши, и осматривает свои скудные владения. Оказавшись тут в дождь да в темноте, выяснять, кривду ли баяла бабка, не захотелось. Да и взаправду что-то на том краю саженки выглядывает из воды. Небось дырявое ведро кто кинул.

О том, что ещё пару дней назад, проходя мимо саженки в лес за грибами, я никакого ведра не заметила, я старалась не думать.

— Ба! Вы гляньте, кого ночью из дома вынесло!

Со стороны деревни к нам неслись мокрые и злые бывшие друзья. Гринька всё пытался прикрыться курточкой, но больше злился, чем прятался от тяжёлых капель: ветер захлёстывал струи то за шиворот, то к открытому боку.

Догонял его запыхавшийся Петька. В темноте мальчишки и сами напоминали болотных монстров, злющих, скрючившихся, неуклюже хромающих по скользкой тропке. Видимо Гринька, дом которого находился на самом краю Выселок, завидел нас в окно и решил проследить, куда в такой час направились. Кликнул лёгкого на подъём Петьку и побежали.

— Никак чего нехорошего удумали? — Гринька подходил аккуратно, забирая то вправо, то влево, словно охотился или сам себя накручивал, как злобная мелкая шавка. — Куда нашу девку повёл? Попортить собрался, покуда родня спит?

Петька, не желая оставаться в стороне, гадливо заржал. Памятуя о дружбе, судя по поведению обиженных мальчишек, уже бывшей, я вежливо поинтересовалась:

— А вам чего тут надо?

— Да уж не за вами шли. Так, гуляли, — заулыбался Петька. Молния на миг озарила лица, и я с ужасом поняла, что по добру по здорову мы не разойдёмся: мальчишки настроились на драку. Видать, напридумывали себе чего-то по дороге, а таившаяся всё лето обида (хотя это мне впору злиться за предательство) и прогулка под холодным дождём завершили дело, окончательно растравив душу.

— Ты это, плащик-то отдай, — Гринька протянул руку, — не дело в чужих краях всякой швали из себя городского строить.

Серый лучезарно улыбнулся:

— Нужен? Забирай, — и не двинулся с места.

Гринька тоже не желал начинать драку первым, да и подоспевший к нему Петька уже что-то яростно шептал на ухо, видать, вразумляя. Или строя коварный план.

— Фроська с нами пойдёт, — заявил Петька, — и с тобой водиться больше не будет, понял?

— А Фроську никто спросить не хочет? — задохнулась от возмущения я.

— А ты вообще молчи, дура. Повертела хвостом и будет. Пошли. Домой тебя поведём. Хватит уже с этим якшаться. Не нравится он нам.

— Так мне с вами за одним столом не сидеть, — парировал Серый, — не нравлюсь, так гуляйте в другую сторону, — и добавил, заметив моё негодование, — а Фроська — вполне умная и самостоятельная и сама вправе решать, с кем под руку гулять.

Я зарделась:

— Ну с умной ты, может, и переборщил…

Гринька, недолго думая, схватил меня за руку:

— Пошли, сказал! — взревел он.

Серый молча зарядил ему кулаком в челюсть, попутно отбрасывая плащ в лицо кинувшемуся следом Петьке. Гринька взвыл, хватаясь за ушибленное место, оттолкнул меня. Я с присущим мне изяществом поскользнулась на мокрой земле и кубарем скатилась в воду.

Вообще я худо-бедно, но плавать умею. Но когда с размаху плюхаешься в ледяную воду, не понимая, где верх, где низ, руки сковывает холодом, что вовсе их не чувствуешь, когда даже вдохнуть толком не можешь, из-за брызг и сплошной стены дождя не понимая, вынырнул ты из воды или ещё нет, тут не до умений. Я завизжала, что есть мочи, и замолотила руками-ногами. Помню же: та саженка, пусть и разлившаяся, едва ли выше моего роста. Стоит успокоиться и выпрямить ноги, и я стану аккурат на дно. Но то ли ноги не выпрямлялись, то ли дно юрко ускользало из-под них. Я поняла, что больше дёргаться не могу. Глупость какая! Всю жизнь здесь играли, каждая кочка знакома… Кочка. Я нащупала носком что-то твёрдое и пнула, пытаясь вынырнуть на поверхность. Твёрдое ушло ещё глубже, но на мгновение вытолкнуло недоутопленницу на поверхность:

— АААААААААААА!

Серый, чудом раскидавший нападавших, кажется, за единый сиг с разбегу прыгнул ко мне. Я тут же с чувством выполненного долга снова ушла под воду. Друг за волосы выволок утопающую и придерживал за обе руки, лепеча что-то, видимо, призванное успокоить. К слову, куда более успокаивающим оказался его вопль:

— Помогайте, идиоты!

«Идиоты» по традиции припустили к домам, снова побоявшись попасться. Петька, позже пытавшийся оправдаться, ныл, что хотел за помощью сбегать. Резонный вопрос, а куда же тогда эта помощь делась, заставил его, всхлипывая, убежать. Гринька же после этого случая и вовсе вёл себя так, точно это он чуть не потонул, а я его бросила. Но всё это я узнала потом. А тогда…

А тогда я, кажется, начала седеть, потому что за ногу меня кто-то схватил.

Лёжа наполовину в воде, наполовину на суше, которая была совсем даже и не суша, а сплошь грязюка, увязая в ней всё сильнее вместе с тянувшим меня другом, я отчётливо ощутила, что в левую ступню что-то крепко вцепилось.

— Серый, — всхлипнула я, — меня, кажется, кто-то держит…

— Брось, просто коряга. Дергайся давай, — прохрипел он.

— Я н-н-не м-м-могу, — зубы стучали всё сильнее. Теперь, кажется, не от холода, а от страха, — оно крепко держит…

— Никого там нет! Давай, пни ногой!

Я тихонько заскулила, осознав, что спасение выскальзывает из мокрых пальцев. Что-то тянуло меня на дно. И это что-то было сильнее, чем два напуганных ребёнка.

— Серый, уходи. Брось меня. Это наверняка болотник, он нас обоих утащит.

— Заткнись.

Я даже не обиделась. Я уже изготовилась встретить безвременную кончину:

— Скажи маме, скажи…

Серый, зарычав, как дикий зверь, тоже сиганул в воду, нырнул, обхватил меня поперёк пояса и смачно ругаясь поволок на берег. Я зажмурилась. Гром проглатывал жуткие звуки возни, творящейся в воде. Брызги становились продолжением дождя, превращаясь в потусторонний водоворот.

Когда Серый всё-таки вытащил меня из воды и прижал к себе, продрогшую до нитки и трясущуюся от ужаса, я уже мало что соображала. Но когда он меня обнимал, глядя в воду за моей спиной, я отчётливо слышала жуткий писк, от которого кровь грозила потечь из ушей. Окончательно обессилевшая, я упала и забылась.

Часть четвёртая. До усра. ки пугающая

Глава 4

Милости просим!

Когда мы бежали в прошлый раз, собраться было легче. Тот дом мне никак не удавалось обжить: тёмный, холодный, он казался вечно пустым и одиноким, хоть и стоял почти на окраине Ельников — деревеньки всего в четверти дня пути на лошадях от родных Выселок. Когда мы нашли отдалённый домик и спросили владельцев (пустят ли пожить за малую денежку?), местный голова чуть не заплясал от радости: владельцем был он, но, видать, не привечал вовремя домового[i], поэтому так никто здесь и не остался. Дом потихоньку начинал ветшать, утварь, как по сглазу, ломалась одна за одной, а выгнать из комнат злую прохладу не представлялось возможным. Нас и пустили на постой с условием, что мы избу подправим (бдительный голова исправно ходил проверять, как идут дела), а после уже и об оплате поговорить можно. При таких условиях мы, конечно, с починкой не торопились. Вот и вышло, что дом всегда выглядел полуразрушенным, будто его не чинят, а ломают, одежда так и лежала на лавке в узелке, готовила я и вовсе упрямо в походном котелке, да и вообще не питала к жилищу особой любви, справедливо полагая, что оно лишь временное. Надеялась ещё через месяц-другой вернуться в родную деревню.

Другое дело этот крохотный охотничий домик посреди леса. Мы наткнулись на него случайно и влюбились с первого взгляда. Аккуратный, утопленный в зелени, почти незаметный стороннему взгляду, он был продолжением леса, а не чем-то чужеродным. Вначале показалось, это деревья кучно растут, и только потом стало видно крышу, присыпанную землёй и укрытую одеялом мха. Зайди мы с другой стороны, наверное, и вовсе не заметили бы хибарки, так удачно спрятавшегося за холмиком с севера. Судя по затхлому духу, встретившему нас, домик пустовал давно. Справедливо рассудив, что негоже такому удобному жилищу стоять без дела, мы быстренько обустроились. Невзирая на щели, иной раз толщиной с палец, здесь никогда не гуляло сквозняков. Маленькая аккуратная печь с благодарностью приняла первый огонь и с пары поленец обогрела комнату. Неведомый владелец так и не вернулся. Серый предположил, что когда-то тут жил бирюк-охотник, но, видимо, на старости лет перебрался поближе к людям.

Мы сразу полюбили этот дом, приютивший нас почти на два года. А теперь покидали и его.

Я носилась по крохотной комнате, как ужаленная, не зная, за что хвататься, набирая полную охапку засушенных совсем недавно трав и тут же бросая, напихивала торбы снедью и одеждой и выгребала лишнее, чтобы бежать налегке… В итоге просто села на лавку и разревелась.

Муж подошёл ко мне (даже его шаги звучали виновато) и молча обнял. Мы оба знали, на что шли. Что не сможем жить спокойно. Но почему каждый раз так больно?! Я всхлипнула и уткнулась в грубую льняную рубашку, чтобы Серый не дай Богиня[ii] не подумал, что я его в чём-то обвиняю. Ему тоже нелегко.

Выплакавшись, собираться оказалось куда легче и быстрее. Я махнула рукой на накопленные богатства. Подавитесь вы этими заячьими шкурами! Прихватила самые нужные травки, чтобы подлечить по дороге мужа, еду — мешочек перловой крупы и остатки вяленого ароматного окорока, схватила румяный, ещё горячий хлеб (смешно помыслить: когда я вынимала его из печи, знать не знала, что он будет последним, что я в ней сготовила), покидала самую удобную (а другой и не было) одежду и набрала флягу чистой воды из ручья уже уходя. Мы аккуратно притворили за собой двери. Быть может, гостеприимный дом приютит ещё кого-то, кому понадобится не меньше нашего. Я незаметно коснулась дверного косяка кончиками пальцев, стараясь сохранить в памяти ощущение тепла, которое нам здесь подарили лесные духи. Я не надеялась увидеть его снова, как когда-то мечтала вернуться домой. Но, Боги, почему же так больно?!

К утру мы успели так запутать следы, что ни одна самая обученная собака не найдёт. Не то что бы мы перестали спешить: когда на хвосте ватага охотников, излишней расторопности не бывает, но животный страх отступил — недруги остались далеко в стороне. Наш домик был почти на самой границе с Морусией и, раз уж в нём нас всё-таки отыскали, решили податься в противоположную сторону — к Городищу. Конечно, пойти по тракту, так удачно ведущему через Малый Торжок прямиком к столице, мы не могли. По крайней мере, пока. Но к проезжей дороге, как мелкие речушки, впадающие в озеро, вели просёлочные почти из каждого селения вдоль границы, так что, рано или поздно, затеряемся в толпе, а там уж само Лихо одноглазое[iii] не сыщет беглецов.

Путь предстоял неблизкий — даже на лошадях не меньше двух дней, а пешими хорошо если за седмицу управимся. И это напрямки. Благо, Серый хорошо потрепал охотников и, даже если они вскоре оклемаются и продолжат нас искать, двигаться будут не сильно быстрее. Хотелось бы верить, что ещё и понятия не имеют, куда. Но раз уж почти до соседнего государства не поленились дойти, всё одно сыщут.

Я скосила глаза на мужа. В отличие от меня, тоже вроде как выросшей у леса, он двигался совсем бесшумно. Сразу видать привычного зверя, будь он хоть в каком обличье: ни единого следа не оставил, ни паутинки не сорвал. А ведь ещё и почти все пожитки тащит, не отнять. Хотя сам идёт-шатается. Тоже мне герой!

— При смерти, небось, тоже тяжести таскать будешь? — буркнула я.

— Ага, — пропыхтел муж. Видать, совсем притомился, иначе бы гадость какую сказал.

Солнца пока не видать, но первые лучи робко выглядывали из-за деревьев, вылавливая и съедая редкие клочья тумана. Мы шли всю ночь. Ноги, отвыкшие от дальних переходов, ныли, выше колен страшно коснуться от боли. Противясь вынужденному посту, желудок требовал внимания.

— Может, привал?

Серый раздражённо покосился на меня, и я пожалела, что открыла рот, но бренное тело оказалось категорически против дальнейшего путешествия. Оно жаждало еды и сна, не желая трезво оценивать гонящую нас вперёд опасность.

— До реки дотерпишь?

Я кивнула, давно перестав соображать, где мы находимся и лишь втайне надеясь, что до воды и правда недалеко.

Речка Рогачка (я помнила её ещё по жизни в Ельниках — совсем рядом текла) одним своим краем упираясь в полноводную Лесну, перечёркивающую соседствующие государства, вела через всю Пригорию, огибая Городище. Кривые, «рогатые» берега путники не жалуют, те больше путают и задерживают, чем задают направление к столице, поэтому основной тракт расположился через лес. Зато, держась шума воды, можно до поры двигаться, не боясь заблудиться, и забрать в сторону торгового тракта только когда он станет совсем оживлённым. Так что Серый вёл нас умно. Но мне было не до здравниц в его честь. Хотелось лечь под ближайшим кустом и помереть. Решив, что столь ценную информацию негоже скрывать от мужа, я честно заявила:

— Я сейчас под ближайшим кустом помру!

— Не помрёшь. У меня в сумке свежий хлеб и мясо, а без них ты помирать не захочешь. Надо до Рогачки дойти. Схоронимся между холмами и отдохнёшь.

— Можно подумать, ты сам ещё с ног не валишься. Полдня же вчера бегал!

— Так не зря ж бегал. Ушли зато вовремя.

— Вот именно. Ушли. Уже всё, можно и на боковую.

— Ладно, убедила. Поешь только и спи.

Серый бережно ладонями раздвинул частый ивняк, и мы оказались аккурат на вершине небольшого склона, у подножия которого текла мелкая, грязная и наверняка очень холодная Рогачка. Назвать этот ручеёк в два прыжка рекой мог разве что карлик. Но чего уж там. Я резво спустилась с холма прямо в объятия маленьким белёсым облачкам тумана. Не успела затормозить и залезла по колено в воду: и правда ледяная!

— Здесь передохнём, — скомандовал муж, заглядывая под пышную крону плакучей ивы, — только костёр разводить не будем. Мало ли.

Я хмыкнула. Собирать хворост для костра меня сейчас не смог бы заставить и обещанный кабан на вертеле. Я по-хозяйски порылась в сброшенных на землю сумках, выудила на свет изрядно помятый и уже попахивающий кислым (а нечего было горячим заворачивать!) хлеб. Кто б поверил, что эта кривая лепёшка ещё вчера была румяной и пышущей жаром выпечкой, впервые за долгие годы поднявшейся столь удачно. А, и так сойдёт. Серый принял остатки окорока и, неспешно, чем чуть не довёл меня до голодного обморока, взялся строгать мясо. Ещё и нож столько времени придирчиво осматривал — острый ли? Наконец, я блаженно вгрызлась в свой кусок. Желудок заурчал особенно громко, недовольный, что до него ещё не дошло вкуснятины. Теперь ему долго придётся обходиться пустой кашей да грибами.

— В Городище? — озвучил Серый и без того понятную истину: если уж нас нашли в глухом лесу, надо прятаться в большом городе.

— В Городище, — подтвердила я, укладываясь вздремнуть. — Ты никому из… наших не говорил, что ты оттуда?

Серый покачал головой:

— Тётка Глаша разве. Но из неё слова не вытянешь, сама знаешь. Я думал, нас по городам наперёд искать станут.

— Так, наверное, и искали. Почти три года вон спокойно живём.

— Два, — поправил Серый, — через год из Ельников пришлось уйти. Вот упрямые ж ребята! Столько лет нам покоя не дают!

— Видать, сильно мы им понравились, — хихикнула я.

— Ага. Ты понравилась, — хмуро поддакнул мужчина, — а меня — на воротник.

— Не-е-е, — зевнула я, — какой воротник? Облезлый ты больно. Разве шкуру снять да на лавку у печи кинуть.

Шерсть у волка, на самом деле, была мне на зависть. Не у всякой девки волос такой пушистый да мягкий.

Серый опустил ладонь мне на голову, зарылся пальцами в растрёпанные волосы, запутался в нечёсаных прядях. Да, отрастила я косу за эти годы. А ума, как водится, не нажила. Я блаженно выдохнула, решив и искренне веря, что вот сейчас открою глаза, уложу спать мужа, а сама стану сторожить.

Когда я открыла глаза, солнце было уже высоко и плескалось в реке наравне с обнажённым мужчиной. Серый брызгался и отфыркивался, умываясь и бодря тело. Я поёжилась, представив, насколько холодной несмотря на (где там солнце?) почти полдень должна быть вода — вон как кожа посинела. За годы нашего знакомства Серый мало изменился, разве что вверх вытянулся и волосы бросил стричь, оброс по самые плечи. От ножниц нынче бегает, как от огня, дескать, мало ли что я ему отрежу. Всё такой же тощий, плотно обтянутый жилами, просвечивающими сквозь тонкую, по-девичьи нежную кожу. На левом боку виднелся уродливый шрам с толстой кровавой коркой, ещё менее суток назад бывший живой раной. Наскоро наложенную повязку раненый снял, бережливо ополоснул и припрятал в сумку. Хозяйственный, чтоб ему. Хорошо, на нём всё заживает как на собаке.

— Доброе утро, жена!

— Доброе утро, незнакомый голый мужчина.

Серый засмеялся и резво с явным облегчением вылез из воды. Днём небось станет куда как жарче, особенно пешим путникам, и об утренней прохладе он вспомнит с тоской.

— Не брызгайся! Холодно.

— А ты лучше бы и сама окунулась. Р-р-р-р! Здорово!

— В отличие от некоторых, у меня нет тёплой шерсти.

Серый глубокомысленно заглянул мне в подмышку, заявил, что, если подождать, будет, и полез за едой. Он явно чувствовал себя лучше, но всё ещё выглядел очень усталым.

— Ты хоть поспал сегодня?

— Немного. Мне хватит, — муж поспешно дожёвывал остатки раннего завтрака, — хорошо бы до вечера Ельники позади оставить. Там две хоженых дороги на тракт, не хочется, чтобы нас запомнили.

— А сил хватит? Тебе бы не спешить. Те… Ну, которых ты потрепал, тоже вряд ли торопятся.

— Вот потому нам и надо как можно дальше уйти, пока время есть. Ничего, могла бы уж и привыкнуть, я крепче, чем кажусь.

Ноги после ночного перехода нещадно гудели и, перетруженные, обещали к вечеру ещё не раз возмутиться. Я резко откинула отсыревшее одеяло и приготовилась остервенело плескать в лицо холодной водой.

Денёк оказался на удивление погожим. Если не думать о нагоняющих нас убийцах, а представить, что мы просто гуляем по лесу, так и вовсе замечательным. Карабкаться по холмам вдоль речки было не слишком приятно, зато вряд ли преследователи сочтут нас настолько дурными. Выбирая между бегством в тёплую Морусию и неспешной прогулкой по хожему тракту мы предпочли кривые берега Рогачки. Ну точно дурные!

— Давай-давай! — подбадривал меня муж, — на том свете отдохнёшь!

— Благодаря тебе я могу на нём оказаться куда раньше запланированного, — огрызалась я, взбираясь на очередную кручу. — Как думаешь, по пути будут ещё деревеньки?

— Наверняка. Возле Малого Торжка и Городища много должно быть. Жаль, мелкие. Народ последнее время в города подаётся на заработки. По домам старики да дети остаются. А у них память цепкая. Запомнят и как пить дать сдадут при случае. И ладно бы за вознаграждение, как преступников. Нет, за идею ратуют! Такие одними сплетнями и живут.

Я разочарованно вздохнула.

— А я надеялась заночевать в какой-нибудь. Мяса бы в дорогу прикупили — у меня денежка кой-какая есть.

— Ну не вечно же нам по лесам ходить, — сжалился муж, — давай так: если наткнёмся, зайдём. Я обернусь и в лесу заночую, а ты выдашь себя за какую-нибудь блаженную.

— А чего это за блаженную? — возмутила я, — я, может, буду купеческой дочкой, бежавшей от нежеланного замужества. Или мужа бросившей, потому что он меня обижает! — я показала Серому язык в подтверждение слов.

— Да хоть земным воплощением Рожаницы[iv]! Блаженных хуже запоминают и лучше привечают.

Я вздохнула, признавая поражение. Впрочем, селение встречаться не спешило.

Деревня оказалась на другом берегу реки. Мы бы её миновали, не возжелай я вытряхнуть сучья из волос на вершине одного из холмиков. В поздних летних сумерках было не разглядеть светящихся окошек, зато струйка дыма явственно тянулась в небо серой пуповиной.

Я указала пальцем в сторону деревни.

— Туда. Сегодня я хочу спать на мягком.

Серый пожал плечами:

— Ври, что ты, наоборот, в Морусию.

— Да уж своим умом дойду!

Как заботливый муж, Серый ответственно помог мне перебраться на другую сторону реки. Странно, что не было мостков, да и ни одной тропки от деревни к реке мы не заприметили. Да кто вообще в такой глуши строится? Вокруг лес сплошной, а до ближайшего тракта идти и идти. Впрочем, тропку по темноте мы могли и не разобрать, а мостки наверняка есть дальше по реке. Вытерпев издевательства мужа, с нескрываемым удовольствием накручивающего на меня одну за другой все имеющиеся тряпки (да ни один уважающий себя блаженный в такую погоду не станет в десяток платков кутаться!) и разрисовывающего лицо незаразными, но пугающими струпьями, я решительно направилась к домикам. Серый наскоро освободившийся от одежды и перекинувшийся в волка, теперь смотрел на меня откровенно щенячьими глазами и, люби он меня чуть меньше, точно бы никуда не отпустил.

Тропинки от деревни и правда не было — всё заросло некошеной, по меньшей мере, с весны травой. Да и деревней селение сложно назвать — три двора, два из которых выглядели заброшенными. Поодаль чернели развалины других зданий: не то деревенька когда-то была крупнее, да обмельчала, не то кто-то сарай затеял строить — в темноте не разберёшь. По-настоящему жилым выглядел только один дом: большой, видимо принадлежит местным богачам, явно добротнее соседей, из крепких, надолго сложенных брёвен. Из окон едва заметно пробивался свет лучины, а то и печных углей — очень уж тусклый, из трубы шёл дымок. Я принюхалась: вкусно пахло жареным мясом. Жаль, ветер гнал запах от реки, иначе Серый точно бы не утерпел и пошёл со мной. Я мысленно прикинула содержимое пригревшегося за пазухой кошеля. С десяток медных монет и три серебрушки. Столько же или чуть больше спрятано в сумке, оставшейся у мужа. С лихвой хватит на ночлег и ужин, если местные жители решат содрать денег с бедной странницы, да ещё и закупиться завтра чем повкуснее червивой крупы останется.

Я кокетливо постучала в дверь костяшками пальцев. В ответ на звук в доме что-то упало, покатилось по полу. Послышались торопливые шаги: сначала по комнате — шмыг-шурх, будто кота спугнули, потом в сенях. Кажется, хозяева никак не ожидали гостей.

— Кто тут? — глухой голос у самой двери.

— Сами мы не местные, — затараторила я, — странствующая нищенка, без дома, без семьи, впустите на ночлег, подсобите, чем можете!

За дверью зашебуршало, запыхтело. Открыла старушка, настолько худая и болезненная, что я постыдилась строить из себя побирушку. Поверх явно древнего, местами в пятнах, платья она накинула цветастый платок, прикрывавший грязные редкие волосы, выбивавшиеся паучьими лапками.

— Доброго вечера, хозяюшка! Путь в Морусию держу, да с дороги сбилась. Не подскажите, куда мне? — завершила я свою легенду.

— Конечно, доченька! — обрадовалась старушка, озираясь по сторонам. Видать, крепко я её напугала — никак не поверит, что за углом не прячется отряд вооружённых мужиков. — Ты проходи, проходи. Притомилась никак с дороги? Пойдём, я тебя накормлю-напою. Хоть отдохнёшь чуть.

Обрадованная радушием, я переступила порог. В сенях было темно, хоть глаз выколи. Под ногами путался какой-то мусор (не со старушки, живущей в глуши, чистоты требовать), несколько раз приложилась лбом обо что-то крупное, тяжёлое, вроде засоленного сала. Облизнулась. Всё-таки в этом доме не бедствуют — удачно зашла. В комнате чуть посветлело, но толком мало что удавалось разобрать: растопленная печь, в устье весело шкварчала сковородка с чем-то явно мясного происхождения, огромный стол тёмного дерева с трудом помещался в комнате, лавки с накиданными тряпками, да пара дверей в соседние комнаты.

— Гля, дед, кого к нам принесло! — обратилась старушка к лавке.

Ворох тряпок внезапно зашевелился и выпустил росток ладони. Ладонь отбросила с лица накидку и явила миру улыбающегося щербатым ртом дедка. Показалось, бедняга зарос паутиной, но колышущиеся от печного тепла белёсые нити были волосами и здоровенной (ох и гордился небось по молодости!) бородой, уходящей в пододеялье. Старичок словно прямиком из избы рос: не поймёшь, где заканчивается лавка и начинаются оплетённые тряпками ноги. Только по-детски розовый провал рта, алевший в круге седой растительности, подтверждал, что лицо у дедка самое что ни на есть человеческое.

— Ай! — восхитилось продолжение лавки, — А мы уж решили, что не видать нам больше живой души!

Дед так радостно рассмеялся, шамкая своим детским ртом, что я поёжилась и невольно пожалела, что оказалась той самой душой.

— Что стоишь истуканом? — прикрикнул хозяин дома на жену. — Уважь гостью, на стол накрой. А ты, деточка, садись, садись. В ногах правды нет, это я тебе как на духу скажу!

Седой то ли захохотал, то ли надрывно закашлялся, стукнув кулаком по ногам. Те даже не шелохнулись в ответ на жестокий удар. «Неходячий!» — поняла я. Бедная старушка… Как же она с ним одна-то?

— Вам помочь? — дёрнулась я.

— И думать не моги! Сиди, где села!

Дедок кивнул на лавку рядом с собой. Приближаться к пугающему старику не хотелось и я, расценив его жест как приглашение, а не требование, примостилась у противоположной стены — через стол от собеседника.

— Ну, говори, гостьюшка, как звать тебя, откуда и куда путь держишь.

Несмотря на доброжелательность и подходящую, вроде как, к случаю беседу, старик смотрел на меня цепко, точно петлю накидывал. Этот запомнит незваного гостя и вмиг растреплет, спроси кто про странных прохожих. Значит, врать надо хорошо. Иначе у меня и не выходило.

— Я, дедушка, родом из Бабенок, — вспомнила я самую далёкую из известных мне деревушек, аж по другую сторону столицы, — родители померли, брат из дому выгнал, сказал, блаженная я, — я тяжело вздохнула, чать нелёгкое детство пережила. Хорошо, чем больше подробностей, тем скорее хозяева запутаются в рассказе. — Я и отправилась странствовать по городам и весям. Где копеечку ухвачу, где хлеба кусок. В Малом Торжке от купцов морусских слыхала, что в их государстве сирых да убогих жалеют, без еды и крова не оставляют. Туда и держу путь, да вот беда: дальше своей деревни никогда не уходила и на тебе — заплутала! Набрела на вас случайно, думаю, найдутся добрые люди, пустят на постой. Да тут, я смотрю, один дом только и остался. Как ваш край зовётся-то? И за чью доброту богов благодарить?

— Доеды мы, милочка! — крикнула из сеней хозяйка, — ДО-Е-ДЫ! Уже и не деревня никакая. Никого не осталось…

Старушка, подолом вытирая липкие (уж не в варенье ли? Вот бы сейчас сладенького!) пальцы, и сама присела за стол. Принесённая ею миска капусты манила кисловатым ароматом, и я не удержалась — хватанула свисающую с края морковную нить, с удовольствием захрустела. Бабка проводила морковку голодным взглядом. Видать, вечерять не успели.

— Мы-то уж решили, что и человека живого не увидим до самой смерти — соседние деревни далеко, за рекой, а мы уже стары для таких переходов. Вот и сиднем сидели туточки, век доживали.

— Да как звать вас, хозяева дорогие? Может, родню вашу где встречу, попрошу вас из деревни этой умирающей забрать.

— А никак нас не звать, милая. Наш с дедом сын немного тебя не дождался. Вот только-только от нас ушёл… Его не стало, так и звать нас некому.

Старики опечалились, вздохнули. Шутка ли! Видать, единственного сына недавно похоронили. Что с ним могло случиться? Не выдержал, умер от тоски в глуши, глядя как мельчает, усыхает некогда богатая деревня, истираясь из людской памяти? Страшное дело, забыть собственное имя, потому что некому больше его произносить. И не ждёт ли нас всех такая участь с годами? Быть может, эти старики приняли то, что мы узнаём после смерти, уже сейчас? Или они добровольно превращались в живых мертвецов, не желая покидать задыхающийся, пустеющий дом? Деревню, которая давно стала бьющемся в агонии умирающим животным. Оно извивается и тонет в собственных нечистотах, не в силах ни остановить подступающую смерть, ни ускорить её, знающее, но не желающее признавать, что конец не просто близок, что он уже настал.

— Ты, старуха, не болтай лишку! Не пугай гостью, — одёрнул её муж, — лучше давай мясо на стол. Пора уже.

Седовласый облизнулся, предвкушая вкусный ужин, а его жена, всплеснув руками (как это замешкалась?!), подскочила к печке и выудила сковороду на длинной ручке, ловко водрузила её на стол, опять отбежала, наверное, за хлебом. Желудок в предвкушении заурчал, едва я заглянула в посудину. И тут же дёрнулся вниз и резко вверх, отозвался ужасом и тошнотой.

В сковороде лежала аппетитно прожаренная, с золотистой корочкой, ароматная человеческая рука.

Стол внезапно стал резко приближаться, затылок запоздало хрустнул. Я упала лицом в миску с капустой и провалилась в спасительную темноту, едва почувствовав подступающую боль и рвоту.

____________________________________________

[i] А кто не знал, в новый дом домового полагается вежливо пригласить или предусмотрительно принести с собой.

[ii] Как таковой единой Богини у славян не было, но женщины частенько обращались за помощью к Матери-Земле, Макоши, Рожаницам и многим другим. Будем считать, что это просто женский вариант фразеологизма «не дай Бог».

[iii] Лихо — персонифицированное воплощение недоли. Впрочем, Недоля, как персонаж, у славян тоже была. А одноглазое оно потому… ну, видимо, самому по жизни тоже не очень везло.

[iv] Рожаницы — дочери Рода, богини жизни, плодородия, а иногда и судьбы.

Часть пятая. В непонятках оставляющая

Глава 5

Шесть лет назад. И врагу не пожелаешь

Мы с Серым всё-таки добрались до злополучных ёлок. Конечно, мимо саженки я теперь каждый раз пробегала с содроганием. Слишком хорошо помнила нечеловеческий свист и обхватившую мою ногу… ох, как же я надеюсь, что это всё-таки была водоросль. И светлым летним днём, когда камыши шуршали свою песню на ухо тёплому ветру, когда солнечные лучи, отражаясь от поверхности ровной чистой воды, играли с редким прохожим, невольно притягивая взгляд к глубине, я не обманывалась. Я знала, что в воде было что-то. И пусть меня называют глупой девчонкой, верящей бабкиным россказням, больше не подойду к этой воде ближе чем на косую сажень[i].

Саженка уже подёрнулась робким ледком. Ещё пара седмиц, и промёрзнет хорошенько. А лучше бы и вовсе насквозь. Выморозила, удушила бы зима притаившуюся незримую силу, я бы ей только спасибо сказала. Хорошо слушать сказки о волшебных существах, прячась за крепкими стенами. Совсем не то, когда ледяная рука хватает тебя за пятку, а чувствуешь, будто в самое сердце холодными пальцами лезет…

Мимо саженки я промчалась лётом. Старалась лишний раз даже не смотреть на тёмную воду — мало ли. Зато в лесу сразу задышала глубже, выпрямилась во весь рост — успокоилась. А ведь про лес мне тоже бабка много чего сказывала, но покамест я лично не столкнулась с озлившемся за неуважение лешим[ii], а то и самим Волосом[iii] под медвежьей личиной, знай себе бегала по чаще. Одна ли, с сестрой или с Серым — всё нестрашно. Вот и сегодня не убоялась ни на миг. Осторожно пробиралась через приодевшиеся за ночь белой шубой ветви. Только вчера они были мокрыми, пустыми. Голые деревья тянулись к небу, моля согреть, утешить перед самыми холодами. И небо не оставило возлюбленную землю, укутало теплом, послало снега. Тонкие хрупкие иголки щерились теперь из каждой складки в древесной коре: не попустим, убережём до весны. С неба всё ещё сыпалась крошка, нежно укрывая застывшую землю.

И какой-то мерзавец запустил в меня снежком, спугнув чуткое волшебство.

Я обернулась. Серый стоял на самой лесной опушке, прячась за молоденькой ёлочкой с раскидистыми лапами.

— Растяпа! А если б я волком был? Сожрал бы тебя уже!

— Волки такими подлыми не бывают! Нечего со спины нападать! Будь мужчиной — подойди и кинь мне этот снежок в лицо!

И подошёл. И кинул. И, конечно, попал. Я, отплёвываясь, погналась за другом, поскользнулась на припорошенных тонким снежком иголках. Серый, не будь дурак, тут же добавил сверху, превращая меня в сугроб. Я схватила его за ногу, дёрнула и тоже укатала — знай наших!

— Ну ты, мать и дурна!

Я огрызнулась:

— Сам дурак!

— Да я что? Я ж полюбовно! Это я так восторг выражаю. Ты ж меня таки укатала.

Я победно взгромоздилась верхом на Серого, предварительно попинав его ногами:

— Таки укатала.

— Ну, это я поддавался.

— Врёшь!

— Ну вру. Не ущемляй моё мужское достоинство.

— Ладно, не буду. Поесть принёс?

— А то!

Серый утвердительно похлопал себя по карманам. Нда, знай я, что в них наш завтрак, пожалела бы дурака. Или отобрала бы еду сначала. Устраивать пиры, спрятавшись под еловыми кронами, стало нашей традицией. Мы чувствовали себя не то дикими зверями, не то затаившимися охотниками. Но были неизменно счастливы. До чего же вкусной может оказаться вчерашняя остывшая репа или горсть сухарей, если разделить их с другом, да ещё в уютном тайничке. А уж что говорить о медовых пряниках! К Осенним Дедам[iv] каждая хозяйка старалась переплюнуть соседку, положить в пироги побольше начинки, не жалеть в пряники мёда. Всякому усопшему приятно, когда его поминают добрым столом. А уж в седмицу перед Мариной ночью[v] никак нельзя оплошать: ну как осерчает на жадных хозяев и сам явится поучить уму-разуму, в ночь когда Белобог передаст Чернобогу Коло года[vi]. И тогда уже не в тёплый Ирий[vii] обиженный родственник проводит неблагодарных потомков, а в самую Навь[viii] утащит, врата в неё как раз будут распахнуты настежь до утра — заходи гость дорогой, только потом на себя пеняй[ix]! И, что греха таить, многие старались сготовить лучшей снеди не столько для усопших, сколько для живых: вот окажусь в этом году хозяйкой лучше соседки, может, и правда её какой нечистый утащит, чтоб ей. Нечего моего пса подкармливать, чтоб не лаял. Тьху!

Впрочем, хозяйки всё больше старались не из страха перед предками. Древние ритуалы хоть и помнили, а такие удобные ещё и ревниво соблюдали (а что? Урожай убран. Товары на ярмарке проданы. Если год оказался удачным, до весны можно о хлебе насущном не беспокоиться — знай пеки пироги!), но об истинном их значении мало кто заботился. Куда важнее для хозяюшек было наше маленькое выселовское поверье: та, чьи пироги детвора будет чаще таскать, избавит дом от бед и хворей до будущей весны. Выпечку с пылу — с жару выставляли на подоконники, а то и вовсе выносили на крыльцо — вроде как остужать. А детворе радость — угощение! Потому добрая часть орехов, заготовленных с осени, уходила в конце листопада, а дети весь грудень видеть сладкого не могли, наевшись в прошедшие праздники.

— Заметила? В этом году аккурат на Осеннее Макошье[x] воду замкнуло. — Серый кивнул в сторону злополучной саженки. Я-то ещё как заметила! С лета ждала хоть тонкого ледка, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда начинается дождь.

Серый аккуратно приподнял еловые лапы, пропуская меня в убежище. Искать кто будет — не найдёт, а он каждый раз выходил, будто чуял, в какой стороне наша ёлка. Вкусно запахло старой хвоей. Я прижалась к шершавому стволу, дерево приняло меня в тёплые, хоть и стужа вокруг, объятия. Ветки сомкнулись за спиной друга — занавеску задёрнули. Серый устроился рядом, касаясь моей ноги, достал абы как запиханные за пазуху пряники. Выпечка у тётки Глаши получалась кривая, некрасивая, иногда даже горелая. Но сахару она никогда не жалела, и чаша на её крыльце пустела быстро. И так только на Осенних Дедов от неё сладкого можно дождаться. Гостей в избу не зовёт, а угощение знай выносит — всякому дом от бед очистить охота. Я хмыкнула и в свою очередь достала бережно завёрнутый в тряпицу большущий кусок пирога с грибами и жареным луком. После нашей войнушки выглядел он сильно помятым, но ничего. Если друг откажется, сама съем. Уж кому как ни мне знать, что пирог этот самый вкусный на свете. Мама пекла. А её бабушка учила. Быть может, и я когда так смогу. Нескоро, правда.

— Красивый, — соврал Серый, глядя на слепленный в блинчик пирог. — Сама пекла?

— Не, мама, — прочавкала я, успев запустить зубы в лакомство. — Будеф?

Серый, не забирая у меня пирога, вгрызся с другой стороны.

— Сестра тебе хвасталась? Они с подружками посиделки задумали. На Макошье всех дома держали — угощение готовили, так они теперь хотят. Пойдёшь?

Я помотала головой. Тоже мне, придумали. Перед Мариной ночью хорошо бы две-три предыдущих из дому носа не высовывать, не гневать Чернобога понапрасну, не дразнить. Но что им, птицам вольным, старинные заветы? Бабки наши боялись в такое время лишний раз пикнуть, ну так с чего их слушать? Вот и мне бы забыть о страхах, впитанных с материным молоком, да веселиться с подружками. Я сильнее замотала головой, будто снова ощутив на ступне ледяные пальцы. Вот ещё. Нечего мне с этими вертихвостками делать. И от нечисти всякой лучше подальше буду держаться. От греха.

— Пусть им. А я не пойду. Мала ещё. И чего мне там делать?

— Как чего? Как водится: прясть будешь. А я кудель тебе поджигать стану, чтоб закончилась скорей[xi].

— Я тебе подожгу! Мама уши за такое надерёт и правильно сделает.

— Это ж я для красного словца! Ну тебе что, объяснять надо, чего на посиделках делают? Посидишь, повздыхаешь, томно в глаза мне посмотришь.

— А чего это сразу тебе? Если Любава с Заряной чего мудрят, так они небось и из соседних деревень ребят созовут. Я и без тебя найду, кому томно повздыхать.

— Я тебе повздыхаю! — в тон мне ответил Серый, показывая кулак. — Мала ты ещё абы по кому вздыхать!

Я рассмеялась: нашёлся ревнивец.

— А как по тебе, так можно?

— По мне можно. Мы уже больше года как…

— Брат с сестрой?

— Тьфу на тебя! Друзья. И я подругу оберегать от всяких ненужных мальчишек должен. Нечего им подле тебя шастать.

— Так это ты меня на посиделки тащишь.

Серый замялся:

— Я ж тебя ни на шаг не отпущу. Вдвоём придём, вдвоём уйдём. Чтоб все видели.

— Слушай, охранник, ты мне со своей заботой загодя всех женихов распугаешь. Ко мне потом и не подойдёт никто.

— Ну так! — мой защитник приосанился. — Для того ж и стараемся! А то через год-другой ещё и посвататься кто додумается, чего доброго. Вдруг бедный молодец с тобой не знаком? Да и зачем тебе кто, когда я есть?

Я пихнула Серого в плечо. Мальчишки, что с них взять?

— Нет, правда. Вот он я — надежда и опора. А остальных гони в шею!

— Выискался, надежда, — передразнила я, — распугаешь мне женихов — мама потом со свету сживёт. Обоих.

— Какие-такие женихи?! Лучше меня во всём белом свете не сыщешь!

Серый согнул тощую руку, демонстрируя крохотные пока бугорки мышц.

— Во! — он с гордостью ткнул пальцем в плечо. — Всех ухажёров заранее распугаю, а потом сам на тебе женюсь! Дай поцелую.

Я, хохоча, уворачивалась, а Серый знай целовал меня в нос, щёки, руки — куда попадал. Да, такой и правда поклонников распугает. Не то что бы они мне сейчас были нужны, но Любава говорила, скоро начну задумываться. Наверное, и правда начну. Мы, бабы, все одинаковы, чего уж там. Но пока что в моей жизни был настоящий друг, который в беде не бросал и которого с лихвой хватало.

— Ну что, пойдём деревенских вертихвосток мочёными яблоками закидывать? — Серый так и замер, с радостным лицом нависнув надо мной. И сразу пригрозил: а то в нос лизну!

Я заверещала, потянулась закрыться:

— Не надо в нос! Пойду, не убудет от меня!

— То-то же! — довольный Серый, наконец, отпустил подругу и впился зубами в пряник.

Сказал бы кто другой, не поверила б, но говорила я с Любавой. Эти глупые курицы задумали посиделки аккурат на Марину ночь. Мол, праздник — он праздник и есть и бояться его нечего. Намажем лица сажей, одёжу наизнанку вывернем — вот тебе и оберег от нечисти[xii]. Ой, зря они эдакую глупость удумали. Я было побежала жаловаться маме: мудрая Настасья Гавриловна должна остановить безобразие. Но поддержки не дождалась. Женщина лишь сетовала, что сама старовата для вечерин, а услышав, что я тоже подумывала пойти, чуть не выгнала нас из дому раньше условленного срока.

Любава, обрадованная тем, что невдалая младшая сестра наконец поняла женское счастье и соизволила пойти его искать среди знакомых и не очень парней, разодела меня, как скомороха. Вместо любимых удобных штанов вручила свой старый сарафан («От сердца отрываю!», — ага, конечно. Небось уже приметила на ярмарке новый, а этот яркий да крепко сшитый — носи не хочу. Вот и догадалась его младшенькой подарить, а себе истребовать ещё один взамен). Из-под зелёного подола залихватски выглядывали старенькие сапоги, в которых я бегала на рыбалку. После широких грубых льняных рубах тонкая ткань, обрисовывающая места, которые я привыкла прятать, казалась невесомой. А Любава ещё и растрепала мне волосы, обычно туго заплетённые в короткую пока, не чета сестриной, косичку, — чтобы не мешали. Волосы с непривычки лезли в глаза и рот, норовили зацепиться за каждый гвоздь. Ну что за чучело?!

— Красавица! — восторженно ахнула сестра. — Хоть сейчас замуж!

— Или хоть сейчас в домовину, — хмуро поддакнула я, пытаясь хоть как-то сплести и усмирить пушащиеся непослушные волосы, за что тут же получила по рукам.

— Не дёргай. Так хорошо. Ох и повезёт сегодня кому-то тебя за руку держать!

Я со злорадством вспомнила обещание Серого гонять от меня пришлых молодцев. Это он хорошо придумал. И мочёных яблок надо побольше взять.

Посиделки задумали в избе деда Нафани — большого любителя браги, которую гнал наш папа. Потому старик и не был против толпы молодёжи под своей крышей: сам загодя перебрался под нашу и методично уничтожал запасы горячительного на пару с хозяином дома. Любава в благодарность за подкуп старика обещала до весны безропотно мыть посуду.

— Ну ничего себе! — ахнули от порога.

Серый, оказывается, уже с десяток частей мялся у двери, успев четыре раза отказаться от предложенной кружки с брагой, причём в последний раз под предлогом смертельной болезни, что ничуть не убавило охоты пирующим.

— Ты это! — папа поднял палец вверх, привлекая внимание. — Какие, ик, у тебя планы на мою дочь?

— На которую? — хихикнул Серый.

— На эт-ту… — папа перевёл палец в сторону своих кровиночек и попытался сфокусировать его сначала на мне, потом хотя бы на одной из дочерей, а потом и вовсе хоть на чём-нибудь. Палец предательски подрагивал. Мирослав Фёдорович недоумённо посмотрел на него, махнул рукой и закончил: — А хоть на какую!

— Влюбиться, жениться, завести десяток детей, помереть в окружении неблагодарных внуков в один день!

Я погрозила Серому кулаком, понимая, что навряд добегу до него достаточно быстро, чтобы успеть заткнуть.

— Мне эт-т-тот малец по нраву! — расплылся папа в улыбке.

— Детки, не шалите! — строго наказала мама, сделав перерыв в заламывании рук и плаче по повзрослевшим дочерям. — И идите уже, а то папа мне медовухи вообще не оставит, а при вас пить несолидно.

Серый приоткрыл дверь, пропуская нас с Любавой. Я не удержалась — пнула его, как только вышли на крыльцо, за что тут же получила шлепок по попе.

— Ну пошли что ли ваши посиделки сидеть, — мальчишка весело сбежал по крыльцу. Я спустилась осторожно, стараясь не наступить на треклятый подол, бывший мне длинным на целую ладонь.

— Яблоки взял? — прошипела я.

— Какие яблоки?

— Моченые. Забыл, зачем идём?

— А, успеется, — отмахнулся парень, — зато хороша ты как! Весь вечер придётся с тебя глаз не сводить.

Я нудела, ругалась и путалась в складках сарафана, из-за чего злилась ещё больше. Но радости Серого, казалось, ничем не унять — сиял как новенькая серебряная монета. Никак каверзу какую задумал, а со мной не делится.

Деда Нафаню выпроводить из дома было легче лёгкого: хлебом не корми, дай сбежать от сварливой жены. Нашёлся бы предлог. А вот его благоверная Бояна, боевая бабка, подстать имени, оказалась не так проста. Вредная старуха наотрез отказалась ехать к родственникам или идти в гости, несмотря на богатые «благодарности» предложенные каждой из заинтересованных семей. Даже новенький вышитый платок, проданный втридорога проезжим купцом нашему голове, не переубедил склочницу. А платок, надо сказать, был ладный: лёгкий, гладкий… Гринька даже как-то стащил его у папы из сундука — на спор показать, что проходит в колечко. Голова тогда, приметив незапертый ларь с добром, решил, что его ограбили. Платок то, пусть ему. Но воришку сыскать надобно. Не дело. Голова носился с топором по Выселкам и в каждом дворе требовал выдать ему обидчика. Завидев отца в гневе, Гринька не пожелал идти с повинной и бросил добычу через забор, прямо в свиное корыто. Ценность, конечно, была выстирана и выглажена, но стойкий дух хлева выветриваться не желал, и сей подарок владелец уже не раз пытался сбыть с рук. Но дарить абы кому было жалко, а не абы кто вежливо отказывался. Отказалась и Бояна. Возопив, что она свою волю ни за какие ковриги не продаст, предложи цену хоть сам Чернобог (а она и с ним вздумала бы торговаться), захлопнула дверь прямо перед носом просителей. Впрочем, уже на следующее утро передумала. И согласилась пустить молодёжь вечерять к себе, но при одном условии: дабы беспутники ничего не натворили, она останется следить за посиделками. Я так думаю, что, как всякая любительница сплетен, старуха смекнула, что, оставшись, услышит много интересного. Будет потом, о чём с кумушками у колодца спорить.

Звание главной деревенской сплетницы постепенно переходило к более молодой и шустрой Глаше, а обычная нелюдимость последней даже прибавляла новостям веса. Бояна такого кощунства допустить не могла и, за неимением правдивых слухов, приходилось выдумывать. В прошлом месяце бабки, помнится, всё балакали[xiii], скинула Любава дитё до родов, али принесла в подоле, да и в реке утопила. Порешили, что скинула. В том же, что сестра вообще была на сносях, никто даже не усомнился. А на сунувшуюся было оборонить свою честь Любку зашикали, мол, не лезь, куда не просят, нам лучше знать. Ишь, какая выискалась! Старшим перечит! Любава тогда седмицу ходила неприкаянная, всё боялась, до матери дойдёт. Ну как поверит? И сотню раз уже себя укорила за то, что вздумала рассказать бабе Софе, кто летом покрал у неё свисающие через забор сливы (Бояна, конечно, божилась всеми богами, что ни единого плода в глаза не видела, прикрывая от соседки фартуком корытце со сладкими ягодами). Позже выяснилось, маме радостную весть сплетницы принесли загодя — как не порадовать старую женщину?! Та лишь плечами пожала, да и ушла. Чего дурачьё слушать? Тому и нас с сестрой тут же научила.

Зато вскорости пополз по деревне слух, что Бояна помирать собралась, а дабы обставить сие действо с соответствующим размахом, решила заранее созвать гостей на собственные поминки. Вроде как, когда помрёт, ей с них ни холодно, ни жарко будет, а так приятно. Ну народ и поверил. Пришли: кто с букетом подвядших, как и сама Бояна, цветов, кто с поминальной кутьёй, кто и с пустыми руками — поглазеть. Нафаня, отойдя от обычного состояния лёгкого подпития только утром перед событием, сгоряча решил, что вправду остался вдовцом. Прижав к сердцу, как великую ценность, запотевшую бутыль, он нёсся сломя голову через деревню, обгоняя процессию слегка удивлённых, но, тем не менее, дежурно хмурых гостей. Первым вбежал на крыльцо, распахнул дверь… и так и остался сидеть на пороге, периодически прикладываясь к заветному горлышку — жена как ни в чём ни бывало перебирала хрупкие, рассыпчатые сыроежки. Ох и бранилась же она, когда ввалилась церемониально рыдающая толпа. Чередуя смешки со всхлипами, гости кое-как объяснили Бояне, что пришли её хоронить. Сначала старуха даже порывалась броситься на самых активных плакальщиков с ножом, потом попыталась сыскать сочинителя байки. Поскольку смеялись все, а не признавался никто, виновник так и не обнаружился. В итоге разозлённая старуха сплюнула под ноги, пообещав кару небесную толпе безбожников, и спряталась за печной занавеской, продолжая оттуда подвывать, стонать и всячески выражать несогласие с действиями изрядно повеселевших и не желающих расходиться поминальщиков. Дед Нафаня, будучи человеком весёлым (а иной с подобной женой долго не проживёт), решил, что идея, в общем-то, неплоха, и, коль скоро гости всё одно собрались, глупо лишать их зрелища. Старик прилёг на скамеечку, чинно сложил ручки на груди, изображая покойника, и с явным удовольствием выслушивал подобающие случаю речи. Иногда старик хихикал и давал советы тем, у кого язык был подвешен похуже. Провожая скорбящих, «покойник» радостно предлагал повторить событие, возможно, с его женой в главной роли, а бабка Бояна изрыгала ругательства и только что ядовитой слюной не брызгала (зато потом целый месяц отказывалась сочинять новые слухи, утверждая, что её творческую натуру никто не понимает).

Посиделки в компании весёлой старушки обещали запомниться надолго.

Любава с Заряной вправду расстарались: отмыли Бояне с Нафаней избу (не то что бы добровольно, просто старуха заявила, что иначе молодёжь не пустит), сготовили кушаний — слюнки текли от запаха, хотя и наелись все за прошедшую седмицу Дедов от пуза, зазвали молодёжь из соседних деревень. Обычно печальная, тёмная, стоящая особняком избушка источала тепло. Окна вкусно светились в подступивших сумерках — нехотя заглянешь, проходя мимо. Сами красавицы горели румянцем и всё оправляли то волосы, то браслеты, то яркие ленты в волосах. Нарядиться нечистым духом, как предки завещали, никто и не подумал.

— Сыскались, козы быстроногие! — ворча по привычке, распахнула дверь Бояна. — Гости уже собираться начали, а они идут — не торопятся, лентяйки! Вот в наше время…

Старуха обвела рукой вымытую и натёртую до блеска комнату, будто это она, а не напросившиеся девицы, чистила дом. За ломившемся от яств столом («лентяйки», между прочим, готовили!) пока сиротливо ютился лишь заявившийся слишком рано Петька. Бояны он явно побаивался и вообще готов был юркнуть под стол, но разошедшиеся в ширину за последний год плечи не давали даже толком развернуться в углу, и парень терпеливо сносил недовольные старухины взгляды и неумолкаемую ругань.

— Подсадил бы! Тоже мне, богатырь нашёлся! Нет бы помочь старой женщине! — огрызнулась Бояна, пытаясь взобраться на лежанку. Делала она это обычно ловко, чуть ни с разбега, но сейчас демонстративно кряхтела и ворчала, что в собственном доме её на полати загоняют. Петька дёрнулся, задел горшок с киселём (благо, Серый подхватил, а то б бабкиных замечаний на весь вечер хватило), но вредная старуха быстренько забралась сама, чтобы, высунув из-за угла ехидную крысиную мордочку, попенять молодцу на нерасторопность.

Любава с Заряной, как и полагается хозяйкам посиделок, торопились перепроверить, всем ли хватит угощения, сдуть невидимые пылинки с кружек, приготовленных для густого киселя, пахучего сбитня, а там, может, и чего покрепче. Делать нечего: я присела на скамейку, кивнув Петьке: вижу тебя, но разговаривать не собираюсь. Серый примостился рядом, по-хозяйски осмотрел стол, выбрал жареную рыбёшку, чтоб корочка была, и тут же вгрызся в неё.

— А вы чего сидите как неродные? — удивился он. — Сейчас народу понабежит, от угощения одни воспоминания останутся.

Петька отвернулся, скрестив руки на груди. Сделал вид, что слышать нас не слышит и вообще случайно здесь оказался. Я, чтобы выглядеть взрослой и умной, отщипнула кусочек хлеба и принялась мять его в руках — есть-то не хочется.

Гости собираться не спешили. Немудрено: из окрестных деревень пока ещё доедут. Первыми в дверь ввалились весёлые парни из Пограничья. Привычные к новым людям, они быстро разговорили наших скромниц. Шутки и неизменно следующий за ними смех заметно оживили посиделки. Уже и Петька не жался в углу и даже бабка Бояна похихикивала из-за печки. Хозяюшки вовсю обхаживали пришедших, а я только заприметила, что покрытый конопушками, как иная рыба чешуёй, парень нет-нет, да и посмотрит в мою сторону. И чего ему не сидится? Не поесть теперь спокойно. Вскоре явились три красавицы из Подлесок, одинаковые, словно племенные лошадки. За ними следил хмурый приземистый мальчишка, явно младше других. Следил зорко, будто пёс за курами — ну как обидит кто? Я не сомневалась, прикрикни кто на его подопечных (сёстры, как позже выяснилось), бросится в драку, не раздумывая и не глядя, кто там сильнее. Позже сыскался и Гринька. Негоже сыну головы приходить на посиделки первым. Это его все ждать должны из уважения. Уважения, прямо скажем, мой бывший друг покамест не заслужил, зато от деревенских с каждым годом всё серьёзнее требовал гнуть перед ним спину при встрече. Первым делом Гринька утвердил у порога две облезлые яблоневые ветки крест-накрест: у пограничья это значило, что на засядках не рады чужакам из соседних селений[xiv]. У нас этот обычай хоть и знали, но не следовали, считали чужим. Ветки моментально снесли, даже не заметив, весёлые пограниченские парни. Гринька не сказал ни слова, посмотрел на веселящихся недовольно. Увидел меня и демонстративно отвернулся. Даже не кивнул, как Петька. Ну и не очень-то хотелось. Я хмыкнула и сразу выбросила грустную мысль из головы. А Гринька, как потом вспомнили, весь вечер в углу и просидел, будто язык проглотивши. Глядел на всех точно денег ему задолжали, да и ушёл в клеть спать. Гости из Ельников припоздали, да так и не явились. Ясно, — холод на дворе, темнеет рано, а от ельников через лес ехать — заплутаешь на раз. А я так думаю, и не хотели особо они приходить. Мы испокон веку с Ельниками за охотничьи угодья враждовали. Уже давно в том лесу зверя никто не промышлял, разве что грибы да ягоды, теперь куда выгоднее торговать, кто чем горазд. Лес со временем стал совсем непроходимым, а Ельницкие всё реже захаживали на тракт до городища — им к морусской столице сподручней. Так и вышло, что вроде как и соседние деревни, а видим друг друга хорошо если случайно. Зато не погнушались заехать Бабенские. Попали к нам по случаю: деревня находилась дальше самого Городища, да взялись ребята зимовать в Морусии, чтобы по весне первыми выгодно продать редкой красоты шкурок беличьих. Те хитрые белки только в Морусии и водились, чуть проходила граница Пригории, зверь как сквозь землю проваливался. Зато красоты был неописуемой и, знамо дело, ценился. Вот мечтатели-торговцы и отправились в путешествие, оказавшись в Выселках аккурат на досветки. А что? И за постой платить не надо и девки красивые. Авось и помиловаться будет с кем.

Словом, гостей набралась полная изба. Хорошо, если половину я хоть в лицо знала, а уж припомнить по именам и не пыталась. Затянули песню, почему-то веснянку. Я недовольно поёжилась, чувствуя себя старой сварливой бабкой: в такую ночь хорошо под одеялом сидеть, да предков добрым словом поминать, а не весну кликать — Мару[xv] злить. Но парни смеялись, якобы ненароком обнимая пригожих девок, те отшучивались, не убирая их рук и косясь на печку — смотрит ли Бояна?

Дошли до игр. Были и «Волки и овцы», чуть не заставившие шумную толпу, давно запутавшуюся, кто убегает, а кто догоняет, разнести дом. В маленькой для стольких бегающих людей комнате сталкивались, спотыкались и больше обнимались в тесноте, чем следовали правилам игры. Был и «Башмачник», принятый без удовольствия после догонялок. Рослого Петьку усадили «шить башмак» в центре комнаты, приговаривать «хорошенькие ножки, примерьте сапожки!» и ловить следующего ваду из хоровода. Ясно, Петька всё старался словить пригожих девиц, но те с визгом разбегались, нарушая порядок (а какая девка когда играла честно?). Наконец, робкие барышни согласились на «Сижу-посижу», а парням только того и надо!

— Братцы, сестрицы,

Примите меня!

Братцы, сестрицы,

Возьмите меня!

Развесёлый рыжий парень ощупью двигался вдоль сидящих по кругу, с явным удовольствием трогая руками каждого, попадающегося на пути. Завязанные глаза, скорее, веселили его, позволяя поближе ознакомиться с первыми красавицами. Впрочем, пару раз шутники-мальчишки подставляли под цепкие пальцы зады (а нечего наших девок лапать!), хохоча в голос, когда рыжий принимал их за пышные груди и с энтузиазмом ощупывал. «Иди до нас!», — хором скомандовала толпа и с радостным «Сижу-посижу» парень уселся на мои колени, принялся угадывать — чьи? Вообще-то, я не хотела играть — сидела чуть поодаль, стараясь не мешать веселиться другим, но не влезая сама. Но тут уж деваться некуда.

— Так, — не торопился голящий, — ох и острые коленки! — рыжий поёрзал, заставив меня закряхтеть, хотя следовало задержать дыхание, чтобы не догадался. — Уж не наш ли это башмачник? Хотя нет, с тем так приятно бы сидеть не было.

Вада ещё немного поугадывал, попутно нащупав у меня явные женские признаки и с уверенностью подтвердив, что сидит на коленях у парня. Уличённый во вранье, был с позором и улюлюканьем выгнан из круга, после чего сразу заявил, что игра в сиделки для малышни, а нам надо бы взяться за «Голубков». Парни тут же согласились с мудростью рыжего, изрядно раскрасневшиеся девки, кто от игр и духоты, кто от распитой втихомолку баклажки медовухи, поотпирались больше для виду и тоже согласились.

Первым по счилалочке выпало вадить малышу из Подлесок. Его три красавицы-сестрицы сразу подобрались и приосанились — вздумай кто посмеяться над любимым братом, они тоже в стороне стоять не станут. Но правила есть правила и смеяться никто не стал. В пару ему выпало сесть самой Любаве. Сестра и не подумала воротить нос, дескать, мал ещё для таких игр. Выпало по жребию — и пошла. Сели, как водится, спина к спине и по команде обернулись. Обернулись оба на восток — надо целоваться. Братислав, так звали мальца, уверенно, как взрослый, поклонился Любаве. Молвил:

— Прости, краса ненаглядная, что не голубь тебе достался, птенец. Дай только срок — крылья разверну, сама удивишься, какого сокола сегодня целовать пришлось.

Любава, не кривясь, улыбнулась и поцеловала будущего сокола в щёку. Мальчишка запунцовел, как рак, схватился за лицо… Потом выпрямился, кивнул и приложился губами к подставленной Любавиной щеке, став для этого, правда, на скамью.

— Как крылья развернёшь, залетай к нам в деревню, соколик, — засмеялась она, — авось и в другой раз найдётся, с кем в «Голубков» сыграть!

Забыв, что только что строил из себя взрослого мужа, Братислав вприпрыжку бросился к сёстрам и повис на шее у одной, взахлёб повторяя то, что они и так видели. Ох, Любава-Любава! Ещё одному парню надежду дала. А этот явно упрямый, подрастёт и впрямь сватов зашлёт, что делать станешь?

Каждая из сестёр Братислава успела посидеть на месте вады, а младшая Белава, светлоголовая, как полудница[xvi], и с наивными большими овечьими глазами даже целовала Серого. Тот в последний миг, правда, отвлёкся и повернулся к девушке щекой, так что поцелуй получился совсем детским, прямо как у Любавы с Братиславом. Ничего, может Серому ещё повезёт — внимательнее будет.

Хохотушку-Заряну перецеловали почти все парни, пока она, наконец, сообразила, что считалочка ну никак не может заканчиваться на ней постоянно и не бросилась в шуточной драке на распорядителя из Пограничья, с удовольствием подыгрывающего друзьям. Её подруга Стася, наплевав на условности, сама выбрала из толпы самых пригожих молодцев, не дав распорядителю сказать и слова, да только, как назло, каждый раз поворачивалась в противоположную от парня сторону, поэтому так и не одарила никого поцелуем. Петька, четыре раза подряд оказывавшийся с ней в паре и каждый раз, волнуясь, поворачивающийся неправильно, чуть было не сломал скамью со злости.

Дошла и до меня очередь, хотя я и надеялась, что бойкий распорядитель Байко меня не углядит. Стоило сесть на скамью, как место рядом тут же занял Серый. Вот спасибо, выручил! Целовать кого-нибудь едва знакомого совсем не хотелось. А и знакомого тоже. Играющие было зароптали, мол, без жребия не по правилам, но быстро угомонились — чего буянить из-за ерунды? Да и я не первая красавица, чтобы из-за меня драку чинить.

— Ты как? — Серый, садясь ко мне спиной, тронул ладонью плечо.

— Стесняюсь, — честно сказала я. — Игры эти…

— Не боись! Я с тобой! Хочешь, прямо сейчас всем объявлю, чтоб к тебе не подходили?

Я засмеялась. Вот уж защитник!

— Среди белых голубей

Скачет шустрый воробей,

Воробушек-пташка,

Серая рубашка.

Откликайся поскорей,

Вылетай-ка, не робей!

Толпа прокричала считалочку. Я наугад повернулась туда, куда уходит солнце. Серый тоже повернулся на запад.

— Целуй, не робей! Вылетай, воробей! — засмеялись парни.

Серый обвёл всех взглядом победителя, точно серебрушку на дороге нашёл. Развернулся ко мне, протянул руку. Зачем-то провёл пальцами по щеке — видать, в саже выпачкалась — у печки же сидела. Я только сейчас заметила, как он вытянулся, а ведь и двух лет не прошло с нашего знакомства. Серому пришлось наклониться, чтобы оказаться ближе к моему лицу. Вот дурак, отошёл бы на два шага, удобнее было бы! Я обхватила друга за шею и звонко чмокнула в нос. Парень ошалело замотал головой, послышался разочарованный вздох толпы. Я заозиралась, не понимая, что сделала не так.

— Каждому своё, — пожал плечами Серый. — А я вот так!

И перекинул меня через плечо. Я возмущённо задрыгала ногами и замолотила руками по спине приятеля, но быстро прекратила, смекнув, что задерётся подол. Толпа радостно захлопала:

— Так с ними и надо, с девками! Можно я тоже кого посимпатичнее унесу? Разбирай девок!

Молодёжь снова понеслась по дому, а Серый водрузил меня на скамью у окошка и подпёр с другой стороны.

— Чего хмурая такая?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Неспокойно как-то. Метель вон начинается.

— А ты торопишься куда? — беззаботно отмахнулся друг. — Я рядом, еды полно. Чего ещё для счастья надо? Ты мне, кстати, поцелуй задолжала.

— Чего это? Я тебя честно и смачно обслюнявила!

— Что обслюнявила, это да, — Серый демонстративно утёрся рукавом. — Научил на свою голову! Вот лизну — будешь знать!

Я сделала большие глаза и попыталась спрятаться под стол, Серый схватил меня за талию, не пуская и потянулся к моему лицу.

— Сосед, любишь ли соседку?

Стася, так на сегодня и оставшаяся без пары, водила в следующей игре и стояла над нами в угрожающей позе с ремнём наперевес. Сказать нет и получить удар от хмурой девицы, похожей на грача, не решился бы никто.

— Конечно! — тут же заявил Серый, поднимая руки вверх — сдаюсь.

— Тогда целуйтесь! — приказала Стася, перекидывая ремень в другую руку.

Серый смачно облизнул губы. Я сразу вспомнила противную слюнявую полосу через всё лицо при нашей первой встрече и завизжала, прячась.

— Ай! — Стася, не обходя правил, слегка хлестнула нас. Ничего себе игры! Эдак я калекой обернусь!

— А ты соседка, — обратилась Стася ко мне, потрясая оружием, — любишь ли соседа?

Серый снова облизнулся, глядя на меня и двигая бровями вверх-вниз. Соглашусь, точно обслюнявит.

— Нет! — завизжала я, чтобы охальника отправили к менее скромной девице, как требуют правила.

Стася пожала плечами и удалилась к следующей паре.

Серый опешил:

— Что, правда не любишь?

— А нечего лизаться лезть!

— Не очень-то и хотелось, — заявил друг, отсаживаясь к лавке у противоположной стены и заводя бойкую беседу с Белавой. Девица млела и невзначай всё ближе подсаживалась к ухажёру.

Я отвернулась к окну, невесть чем обиженная. Снег всё не унимался и ветер носил его туда-сюда, не умея выбрать одно направление. Когда мы шли на посиделки, ещё видать было звёзды в просветах туч. Теперь небо саваном затянула сплошная чёрная пелена. А ветер всё бился и бился в двери, будто пытаясь ворваться в дом, спрятаться в тепле, убежать от чего-то, что ждало его снаружи и с каждым мигом всё больше подчиняло своей страшной воле…

В доме светло и весело. Нет ничего дурного (кроме старой Бояны, исправно кряхтящей на полатях, чтобы про неё случайно не забыли). Ветер не мог пробиться в тёплую избу, не мог выморозить горячую печь и напугать разошедшуюся молодёжь. Но очень старался.

Серый убежал к бабенским торговцам — узнать, проходили ли Городище, ненароком выспросить, нет ли чего нового в бывшем доме? В избе становилось совсем уж шумно.

Снаружи разыгралась метель.

Светлое пятно от окна стало едва заметно на снегу. Я прислушалась: в гвалте голосов отчётливо чуяла ещё один — страшный, потусторонний. Вьюга не предвещала ничего хорошего и, кажется, до утра из избы никто не выйдет, даже если захочет.

— Неужто утомили тебя, красавица? Что грустишь одна?

Миг или два я не отрывалась от страшной красавицы-метели. Мало ли кто там о чём рассуждает. Потом поняла, говоривший стоит прямо за мной. Рыжий и конопатый. Подкрался лисом, я и не заметила. Кажется, парень был одним из первых пришедших. Из Пограничья, точно.

— Что? — удивлённо выдавила я.

— Говорю, негоже такой красавице одной скучать, — охотно повторил лис. — Меня Радомиром звать.

— Ефросинья, — почему-то назвала полное имя, которое всегда пугало меня излишней серьёзностью.

— Ну здравствуй, Фроська. Обидел кто? Или ты задумчивым и печальным видом богатырей вроде меня приманиваешь?

— Получилось? — ехидно уточнила я.

— А то! Я ж — вот он! — Радомир взмахнул рукой, показывая, что вот он, и правда здесь. Быстрой белкой перетёк на скамью рядом и тут же схватил за руку, — экий браслет у тебя красивый. Сама плела, рукодельница?

Я опустила глаза за старенькую блёклую верёвочку на запястье. Плёл её Серый. Помнится, всё пытался мне доказать, что нитками орудовать несложно. Не доказал. Его браслет венком обвивал руку, а тот, что пыталась сплести я, напоминал запутавшуюся рыболовную сеть. Но Серый всё равно его носил, говорил, иначе никто не поверит, что я взялась рукодельничать.

— Да… Сама, — соврала я.

— Так может и мне подаришь такой? А я бы всем хвалился.

Тоже мне, хвастун выискался. Работай тут, старайся, чтобы он друзьям потом говорил, что сам так сумел. Хотя, вообще-то, можно Серого попросить.

— А мне что за то?

Рыжий рассмеялся:

— Экие у вас в деревне девки бойкие! А я тебе за то танец!

Радомир легко вытащил меня на место почище и закружил под музыку. Я, конечно, тут же застеснялась и попыталась отстраниться — никто же не танцует! Но сметливые парни похватали подруг и тоже увлекли в пляс. Правду сказать, танцевать я не сильно умею. Ногами потопать не велика наука, но как иные девки могут — спокойно, без суеты, да мягко плечами повести, шагнуть и развернуться… У меня б ноги в узел завязались. Но тут, кажется, никто не смотрел, да и кому какая разница? Глядишь и я не стану испуганно озираться, да следить, чтобы ногу кому не оттоптать. Где-то рядом мелькнул Серый. Видать, тоже с кем-то в пляс пустился, я улыбнулась ему и тут же забыла. А с Радомиром так приятно и легко. То меня в танце кружил, то сам ловко подпрыгивал. Я невольно заглядывалась, забывая, что рядом и ещё кто-то есть.

— Пошли…

Мой новый друг так же ловко, как вытащил танцевать, увлёк меня к двери, а там и за порог. Вьюга разгулялась не на шутку. Ступеньки косо занесло снегом, в закутке на крыльце было слышно, как негодует ветер.

— Совсем холодно стало. Глядишь, вечеринка так ночёвкой станет, — Радомир подмигнул, накидывая мне на плечи свой тулуп. Я попыталась отстраниться — придумал тоже! И я в расстёгнутом не согреюсь и сам замёрзнет, но Радомир так и оставил руки на моих плечах — не вывернуться.

— Ой!

Я дёрнулась. Ладони наглого парня, только что мирно покоившиеся у меня на плечах, сползли сильно ниже. Там и замерли.

— Не так что? — промурлыкал рыжий.

— Руки-то убери… — пробубнела я, стараясь не смотреть на завораживающее лицо.

— Неужели неприятно? — прищурился наглец, ощупывая обхваченное.

Я вздохнула. Вообще-то, приятно. Тепло… Но как-то неправильно. А я не любила, когда неправильно, поэтому залепила Радомиру хорошую, смачную оплеуху.

Парень отпрыгнул, тряся головой и ошалело хлопая глазами.

— Ух, крепка баба! — выдохнул он.

— Заслужил! — и правда!

Думала, обиженный, сейчас в драку полезет. Не раз слышала, как костерили сестру неугодные ухажёры. Но Радомир оказался поумнее некоторых. Улыбнулся, махнул рукой:

— Заслужил, что поделать. Ну хороша ж! Не устоял. Уж прости, коль обидел.

И весело да спокойно, будто и не ожидал от меня ласки, взял под руку и повёл обратно в дом.

— Хорошо, плюха по голове пришлась, ударила бы ниже, я б к вам в деревню навряд ещё заявился. А так надежды не теряю, — шепнул мне нахал.

Раскрасневшаяся с мороза, радостная, я засмеялась. Почему-то я чувствовала себя счастливой.

Серый увидел нас ещё от порога. Не глядя, расталкивая людей на пути, всё ускоряясь, подходил ближе.

— Становись, девки, в очередь! — задорно крикнул Радомир в толпу. — Ястреб снова когти точит, вторую голубицу высматривает!

Девки зарделись, захохотали, парни, кто поближе, одобрительно хлопали Радомира по спине.

Когда я заметила Серого, он уже почти бежал и, отшвырнув с пути попавшегося Петьку (рослый детина так и впечатался в стену), вместе с Радомиром вывалился на улицу. Я взвизгнула, не сразу поняв, что происходит. Бросилась посмотреть — неужто другу поплохело? И с ужасом увидела, как Серый тихо и сильно колотит лежащего под ним человека. На ступеньках, прямо на нетронутом снегу земляничинками алели мелкие капли крови. Перед крыльцом, наполовину скрытые в сугробе, будто два зверя сцепились. Серый оседлал рыжего и раз за разом беззвучно опускал кулаки. Рыжее пятно всё разрасталось. Уже не волосы — кровь. Я кинулась на Серого, не глядя под ноги. Прыгнула на спину, дёрнула. Он, не глядя, отмахнулся. Я отлетела на два локтя и бросилась снова. Такая животная злоба была в лице человека, которого я знала другом, что ясно сразу — убьёт. Любого, кто сейчас помешает, убьёт. Наконец, выбежали парни — разнимать. А я всё смотрела на жуткое лицо, не узнавая, всё дальше отступая в снег, в самые сугробы. Серый забился в добром десятке рук, оттаскивающих его от почти уже не двигающегося рыжего парня. Заозирался, отыскивая кого-то. Увидел меня. Рванулся… Я не выдержала. Запуталась в сарафане, упала, проваливаясь в снег, подскочила и припустила подальше от жестокого незнакомого мне человека.

А метель, получив первую кровь, и не думала успокаиваться.

Когда я поняла, что бежала в противоположную от деревни сторону, я, одновременно осознала, насколько замёрзла. Когда перестала узнавать лес вокруг, перепугалась. А вот когда до меня дошло, что я понятия не имею, в какую сторону возвращаться, живот предательски сжался, угрожая пустить к горлу рыдания вперемешку с вечерним угощением.

По собственным следам не воротишься: через сажень[xvii] их едва видно, а через две не угадать и очертаний. Ну вот. Умру испуганной зарёванной девкой посреди леса. Нет, не посреди. Так хоть не обидно. Наверняка ведь по темноте и метели заблудилась в трёх соснах. Обнадёженная догадкой, я побежала в одну сторону, в другую, давясь снегом и собственными слезами… Только обувку чуть в сугробе не потеряла. Прищурилась. В эдакую непогодь дерева с трёх шагов не разглядишь, не то что дорогу. Побрела наугад: не выйду из леса, так хоть не замёрзну насмерть. Пока… Обхватила себя руками для тепла и нащупала накинутый тулуп Радомира. Хоть какое утешение. Я посильнее натянула рукава на застывшие ладони, попутно возблагодарив рослого парня и его длинные руки. Засмеялась, сообразив, что, если бы не его «длинные» руки, не блуждать бы мне сейчас по лесу. Обшарила карманы — ну как что-нибудь выручит? — но нашла только маленькую флягу, отчётливо попахивающую брагой. Фляга была неудобная, грубо сделанная — старую бутыль толстого стекла оплели бечевой для прочности. А, где наша не пропадала. Я недоверчиво принюхалась, скривилась и всё-таки приложилась к горлышку. Бр-р-р-р-р! Ух и дрянь эти мужики пьют! Кипятка хлебнула, да только вместо того, чтобы просочиться к животу, он прилип к глотке, обжигая, растекаясь по жилам и костям… А и правда стало теплее. И страх отступил. Я убрала флягу подальше. А то сопьюсь ненароком, да и замёрзну насмерть под ближайшим кустом.

Найду ли когда выход из этого треклятого леса? Ни рук ни ног не чутно. Взглянула на пальцы — на месте, но белёсые, почти прозрачные. Ох, заметёт меня снегом, как и не было. По весне прорастут на могилке цветы и Серый, случайно оказавшись рядом, взглянет на нежные бутоны и вспомнит меня. И вот тогда-то он, сволочь, поймёт, что померла я по его дурости! Я всхлипнула, жалея себя. Что за сопливую историю надумала? Утёрла колючим рукавом лёд с подбородка, прогнала подкрадывающийся сон. Да быть не может, чтобы я вот так просто в родном лесу из-за какого-то мальчишки дух испустила! Вон, впереди снег будто плотнее. Дома никак? Я прибавила шагу. А впереди клубилась, завевалась в причудливые узоры, собиралась в человеческие очертания и распадалась на клубы снега…

…не вьюга.

Высокая бледная женщина, нёсшаяся над землёй, опутывающая деревья и яростно ломающая ветки не была человеком. Я осела на землю, прижавшись к голой, как скелет, ёлке. Да только спрячет ли худое деревце от силы богининой? От силы, доселе невиданной и почти забытой людьми? Она знала, что я здесь. Она не смотрела, но одного этого знания с лихвой хватало, чтобы я начала забывать собственное имя, чтобы окутавшая тьма растворяла само моё бытие, чтобы я переставала быть собой и сливалась воедино со страшным существом, в немой ярости носящимся по лесу… Холодная, пустая, одинокая. Молящая согреть тонкие пальцы, дрожащая в танце, кутающаяся в чёрный саван волос, ступающая так и не обнятыми никем тонкими ногами по мёрзлому снегу. Не холод мучил её, она сама стала холодом, когда пустота и страх внутри одинокой женщины перестали умещаться в сердце, вырвались наружу. Укутало её одиночество деревья, заметёт и человека, если безумец попадётся на пути богини Смерти — Мары. Безумные, пустые чёрные глаза, слепо шарящие окрест. Кого ищут? Жертву или спасителя? Сумеет ли когда-то Марена утолить бешеный голод, отогреть смёрзшееся в льдину сердце?

Пройдёт время и люди выйдут на борьбу со злой стужей. Разорвут, растащат на части, сожгут только начавшее оттаивать сердце на Масленицу. И снова бросят в одинокую тьму Мару, пока не соберётся она с силами, не срастит изломанные кости, не поднимется с колен, чтобы, как и сотни прежних зим, пойти искать того, у кого хватит тепла на двоих. И на будущий год снова не дождётся замёрзшая Богиня возлюбленного Даждьбога, канет во тьму чуть раньше его пробуждения по весне. И всё лето будет держать её в крепких объятиях нелюбимый муж-слепец, Стрибог[xviii].

У меня не было имени. Не было памяти. Тело колотило холодом и лишь горячие слёзы напоминали, что я ещё на этой земле, что пока не утащила меня с собой в Навь несчастная богиня.

Мне жаль.

Мне очень, очень жаль.

Но так холодно…

Шаг, и ветер вихрем закружит снег; шаг, и вьюга поднимется до самого неба, чтобы упасть, обессилившей, на лес, укутать саваном; шаг, и я превращусь в такую же вьюгу, в один из многих порывов ветра, которые сегодня выпустил Чернобог в Явь. И схватят, утащат меня к утру туда, где нет и не будет ничего живого, где мёрзнуть нам до скончания веков, где уже никто не согреет.

Этой ночью исчезают грани. Нет живого и мёртвого, нет прошлого и будущего — всё едино, всё одна вьюга. Мара обошла деревню — забывшие, не уважившие Её пробуждения люди всё-таки откупились малой кровью…

Малой кровью…

Кровью!

Нет, так просто я не умру. Я — всё ещё я! Не мы! Боясь спугнуть надежду, я судорожно шарила по карманам. Фляга! Стеклянная, оплетённая… Я не таилась. Мара знала, что я здесь. Она не торопилась. Не сейчас, так много зим спустя, но я всё равно окажусь в её объятиях. Возможно, тогда я не буду так яростно бороться. Но сейчас во мне ещё осталось тепло! И огонь рвётся наружу, не даёт забыться. Она делала первые шаги, аккуратно ступала, пробуя силу на вкус, готовясь принять царство. Натешится, и примется за нежданную жертву. Добровольно оказавшуюся в лесу дурёху. В Марину ночь! Угораздило! Я зубами рвала бечеву, задирала ногти, а та всё не поддавалась, на совесть была оплетена бутылочка.

Вьюга замерла на мгновение и снова начала танец.

Ветер сменился, казалось со всех сторон пошёл на меня.

Сейчас, сейчас… Две долечки…

Накроет снегом, обнимет Мара и станет нам на миг тепло. На единый миг. Но это так много…

Бечева поддалась, распустилась. Я, не глядя, ударила бутылкой по стволу. По рукам раскалённым свинцом потекло содержимое фляги. Толстое стёклышко неуклюже скользило по ладони, не желая резать. За миг до того, как нечеловеческая фигура коснулась меня, капнуло красным, как рубаха в праздник, растопило снег. Я порезалась случайно, когда била флягу. Потом капнуло ещё раз. И ещё. Сильно брызнуло кровью. Я истерически захохотала: спастись от самой Мары, но случайно вскрыть себе жилы — вот это будет шутка судьбы.

Но алый ручеёк уже пересох. Лужицу в снегу больше не заметало. Несколько пушистых комочков, потом ещё, наконец, последняя одинокая снежинка упала в красное пятно. Вьюга ушла.

Откупилась.

А вокруг росли ёлки. Те самые, куда мы столько раз бегали с Серым. И вон там по левую руку, полверсты, не больше, мы на днях играли и решали, идти ли вечерять. Я и правда умудрилась заплутать в трёх… ёлках.

Не чувствуя ног (от холода ли? От страха?) я побрела домой. Проходя мимо саженки улыбнулась. Водяной! Да что мне теперь водяной! Но на всякий случай обошла её окрест — на сегодня хватит приключений.

Порезы на ладонях затянулись к утру, так что казалось, и не было ничего. Вот только Радомир, забирая тулуп, подмигнул и велел оставить флягу на память. А фляги у меня не было.

__________________________________________________

i] Минутка эрудиции. Если одну руку поднять вверх, то расстояние от кончиков её пальцев до пальцев противоположной ноги — это косая сажень.

[ii] Дух такой. Лесной. Заядлые грибники рассказывают о нём с особым удовольствием.

[iii] Волос — один из основных богов славян. Ему приписывали много свойств, знаний и умений. Покровитель скота и урожая, что чаще всего встречается в литературе, а также сказителей и поэзии, что просто интересный факт. Любит появляться в обличии медведя. Так что попробуйте при случае почитать косолапому сонеты, авось поможет.

[iv] Неделя поминовения предков в конце октября (листопада). Заканчивается осенним Макошьем.

[v] Хеллоуин, Самайн, Сауинь. Ночь с 31 октября (листопада) на 1 ноября (груденя). Если вы не слышали ни про один из этих праздников, вас уже не спасти. Но смысл в том, что вести себя в эту ночь нужно очень осторожно.

[vi] По сути, Белобог и Чернобог — «добрый» и «злой» боги. Тем не менее, почитались фактически как единое целое. Символ равновесия света и тьмы, единения противоположностей. В общем, два противопоставляемых, но единых древних божества. Передача «коло года» (колеса года, календаря) это символическое изображение перехода от тёплого, светлого времени к опасному и холодному.

[vii] Если совсем просто, Ирий — это рай. Но, как всегда у славян, этот рай не совсем рай, а только нечто подобное. Наши предки умели пошутить!

[viii] Явь, Навь и Правь — три стороны славянского мировосприятия. Мир живых, мир мёртвых и мир богов соответственно. Ну и Ирий ещё до кучи. Он и ещё один мир мёртвых и Мировое Древо, все миры разделяющее. Чтобы жизнь мёдом не казалась и было, где запутаться.

[ix] Если подобное описание вам всё ещё ни о чём не говорит, и вы встретили слишком много незнакомых слов, то наиболее близкое по значению выражение «будет очень плохо».

[x] 28 октября. День, когда Земля и Вода засыпают до будущей весны.

[xi] Низкий поклон Марии Семёновой. Кто знает, тот поймёт.

[xii] Считалось, что подобными действиями можно отпугнуть нечистую силу или сойти за своего в её компании. А вы думали, ряженые на Рождество из ниоткуда взялись?

[xiii] Обсуждать, спорить, болтать… В общем, заниматься привычным старушечьим делом.

[xiv] Подобная традиция действительно была, хоть и не слишком распространённая. Ветки полагалось утвердить на тропинке у входа. Но у нас осень и темно, видно всё равно не будет, а ребята из Пограничья и так уже внутри, так что, и у порога сойдёт.

[xv] Уже и так понятно, что богиня холода и смерти. Много чего ещё богиня, на самом деле. Но мы же говорим об упрощённой вымышленной реальности.

[xvi] Полудницы — больше злые духи, чем добрые. Зато выглядели как ну очень привлекательные стройные блондинки.

[xvii] Расставьте руки в стороны. Прикиньте расстояние от начала пальцев одной до конца другой. Вот это расстояние и есть сажень. Поменьше косой, но звучит тоже неплохо.

[xviii] Это весьма вольная трактовка, но в основе её несколько реально существующих мифов. По разным источникам Марену\Мару\Морану считали женой Даждьбога (символ весеннего, тёплого солнца) и Стрибога (бог ураганных ветров, холода и много чего ещё точно не установленного бог). Встреча Мары с Даждьбогом — это встреча весны и начало тёплого времени года. Но образ, символизирующий зиму, не может существовать летом. Поэтому муж (по другой версии) Стрибог держит её у себя до следующих холодов (покуда хватает сил удержать), не отпуская к любимому и молодому Даждьбогу. Сжигание чучела на Масленицу многие считают символическим уничтожением Зимы-Мары, то есть люди помогают Стрибогу поработить Марену. Но, должна заметить, эта трактовка весьма вольная и прошу за истину в последней инстанции её не принимать. Впрочем, как и все остальные работы по славянской мифологии.

Часть шестая. Глаза круглыми делающая

Глава 6

Кушайте, не обляпайтесь!

— Старая тварь! Открой немедленно! Я тебя сама сожру, гадина!

Я молотила в дверь больше для виду, чтобы «гостеприимные» хозяева вдруг не подумали, что я напугана или рыдаю. Хотя напугана я была, ещё как! Во-первых, потому что, судя по состоянию двери, царапинам и выбоинам изнутри, я была не первой пленницей кладовки. Дверь крепкая. Если её не выбил никто раньше, и мне нечего силы тратить. Во-вторых, и это внушало куда большую панику, каким бы хорошим не был слух моего мужа, даже в волчьем обличье он вряд ли услышит крики. Надо хотя бы оказаться на улице, иначе толстые стены заглушат любой звук. А вопить имеет смысл только если я точно уверена, что Серый сидит там, где я его оставила, и от реки ни на шаг не отошёл. Что вряд ли — ни один уважающий себя волк не откажется поохотиться без жениного присмотра. А значит, придётся выкручиваться самой.

Это надо хорошенько обдумать. Вопли и угрозы вызвали скептическое хмыканье людоедов, предложение выкупиться — резонное «а на что там здесь тратиться?» и «всё одно твои вещички нам достанутся, позже», попытка договориться об общем мирном переезде в более человеколюбивую область — откровенный смех.

Сегодня меня, пожалуй, есть не будут иначе б сразу голову снесли, не дав очухаться, а туше тухнуть негоже (с каких пор это стало утешением?!). Ужин у этих… эм… людей есть. Я его видела. От воспоминаний и никуда не выветрившегося запаха жареного мяса снова подкатила тошнота. Стены и дверь я изучила — всё достаточно прочное для того чтобы удержать одну среднеупитанную женщину. Или даже мужчину. Я провела пальцами по бороздам от ногтей в двери, от которых за версту разило отчаянием. Жаль, раньше его не учуяла. Сколько же людей здесь побывало?! Кто первым начал жуткую трапезу? Спасся ли хоть кто из деревни или, запертые разлившейся по весне рекой и голодом, они сожрали друг друга, как дикие звери? Ушёл ли сын старухи в город, спасая жизнь, или это его жареным мясом пропах весь дом?

— Эй, старуха!

— Что, милая? — отозвалась бабка настолько елейным голоском, будто это не по мою душу она ножи точит.

— А что ж сынок твой? В город подался али уже в задке разлагается?

Старуха взвыла и швырнула что-то в дверь кладовой. Слышно было, как она, кряхтя, поднялась, прошла к моей темнице, подняла брошенное и мирно двинулась обратно.

— Ты, деточка, на нас с дедом не серчай. Не по своей воле живём такой жизнью, — вздохнула она искренне. Неужто и правда надеется, что я стану её жалеть? — Мы зла никому не желали, да голод не тётка. Надо было выживать как-то. Доеды далеко, через лес за день не перейдёшь, а и перейдёшь, кто ж нас спасать станет? Некуда подаваться было.

Я слышала, что прошлый год, хоть и был снежным, напоив по весне землю влагой, выел из закромов все припасы. А лето так и вовсе затопило поля и сгноило посевы. Молодёжь из деревень всё чаще подавалась в город, пытаясь прокормить семьи, а там и забывая о корнях, оставаясь в более хлебной стороне. Нас с Серым голод не коснулся: в глухом лесу, мы ели досыта добытого оборотнем мяса и не зависели ни от морозов, ни от деревенских запасов хлеба. Крохотного огородика на не выжатой многолетними урожаями земле с лихвой хватало на двоих. Здесь же всё было иначе. И правда, куда податься целой деревне, уже с осени ценящей горстку зерна выше мешка с золотом? Зимой деваться некуда, а по весне речка, и так никогда не бывшая особо рыбной, разлилась и наверняка отрезала путь к лесным харчам. Иные деревни, кто поближе к тракту жили ремеслом да торговлей. Но Доедам торговать было нечем, да и не с кем, а значит, нечем и кормиться. Пытаться добраться до соседей, если и получится, бесполезно — сами хлебом да водой перебиваются. Но как можно оголодать настолько, чтобы человека заесть?

— Богов прогневали. Теперь не отмоетесь, — безнадёжно заявила я.

— А что нам те боги?! — вскричала старуха. — От голода не спасли, а наказать нас спустятся? Так пуш-ш-шай спускаются! Я им в зенки-то их сытые плюну!

— Лесовика бы попросили, полевика… Авось не бросили бы.

Старуха так издевательски расхохоталась, что я пожалела о сказанном. Вряд ли здесь верят в помощь добрых духов. Вряд ли в неё здесь верили хоть когда-то. Здесь бог был лишь один и имя ему — Голод.

Я осмотрелась. Поворошила кучу тряпья, явно не по возрасту и не по размеру хозяевам дома. Брезгливо тронула полный монет мешок. Вспомнила дорогой стол, слишком большой для здешней кухни, явно притащенный в логово из другой избы. Уж не жадность ли завела так глубоко в лес первых поселенцев? Не давящая ли на грудь злоба заставила выстроить избы вдали от людей, от дорог? Нет, голод одолел здесь остальных богов задолго до тяжёлой зимы.

— Мы ведь не звери какие, — продолжала старуха и чирк точилом по ножу. — И в голову никому бы не пришло человечинки попробовать, — бабка так мерзко причмокнула губами, что сразу стало ясно: о своём поступке она, может, и жалеет, да только вкус добытого мяса ей уж очень понравился. — Охотник наш единственный в собственный капкан по глупости угодил, ногу почитай вовсе снял. А без ноги какой же он охотник? И деревне ничем не поможет и сам мучается.

— И вы его?.. — с ужасом поняла я.

— А что, милка, ты б, небось пожалела?

Я ошалело кивнула, не сразу поняв, что собеседнице этого не видно:

— Выходить можно. Подлечить…

— И-и-и, дочка! Не знала ты голода. Единственный охотник, кормилец деревни, спаситель наш слёг. Нам без него всё одно что добровольно на погребальный костёр взойти. Привыкли огороды возделывать, сколько декад тем кормились. А тут ни тебе запасов, ни мяса. Ты, небось, никогда не видела, как люди от голода с ума сходят? Как друг дружке в глотки заглядывают, боясь, что сосед плесневую свеклу припрятал? Наш охотник, когда слёг, сразу понял, что его, болезного, выхаживать никто не станет. Зачем на умирающего еду переводить? Он и не просил. Затухал, аки свечечка… А там уж, ни то сам не выдержал, ни то помог кто, с рассудком от голода помутившимся, да только хоронить мы его не стали. Дело такое… Противно, а есть-то хочется. А там уж пошло. Кто старуху невменяемую — тюк топориком, мол, с лестницы свалилась, да череп проломила. Чего добру пропадать? Кто в злой драке упал и не встал. А там уже кому повезёт…

Чирк.

— Я смотрю, вы самые везучие оказались. Здоровье крепкое?

— Нет, милая. Здоровье у нас сама видишь какое. Дед тот вообще не ходок — ему сосед хребет перешиб. Прям в тот день мы его… Как не стало его. Сын нас до последнего защищал. Хорошим был человеком — не давал родичей в обиду. Ночами не спал, всё сторожил, чтоб не подкрался кто к дому. А как никого, считай, в деревне не стало, моё сердце не выдержало.

— Неужели?

— А как? — всплеснула руками старуха. Я, конечно, не видела, как она ими всплеснула, но говорила так, будто я глупость какую спросила. — Мы ж сына любили больше жизни!

— Видимо, всё-таки не больше, — хмыкнула я.

— Я ж сама под нож лечь хотела! Сына спасти. Да не утерпела. Умирать страшно, знаешь? — знаю. — Так уж вышло, что вывернулась, а теперь уж и не изменишь ничего. Живём, как можем.

И говорила она это так просто, буднично. Как о попавшем в капкан зайце. Да только заяц тот её плотью и кровью был.

Чирк!

— Ты — старая сумасшедшая тварь, — отчеканила я. — Ты убила и сожрала собственного сына. Вся ваша деревня — нелюди, готовые глотки друг другу перегрызть. Ох, прости, уже перегрызшая друг другу глотки. И ты со своим ненормальным дедом не спасёшься, а сдохнешь позорной и одинокой смертью. И я очень надеюсь, что там, где вы окажетесь после, вам обоим припомнят жареное мясцо.

Старуха должна бы отворить дверь да кинуться на меня в злобе. Но не зря она оказалась одной из последних выживших в деревне. Умная.

— Хитра… — протянула она. — Ты, небось, надеялась, что я драться к тебе полезу? Нет уж. Ты девка здоровая, старую женщину и зашибить ненароком можешь. Муж-то мне сейчас сама видела, какой защитник. Ты давай-ка охолони там маленько. Потом потолкуем.

Хлопнула дверь. Старуха вышла в сени. Я выругалась и пнула ногой подвернувшуюся кадушку.

— Эй-эй! Не бузи там! — пригрозил дедок.

— А что, отец, — весело крикнула я, — вы меня целиком запечёте али по частям резать будете? Может, вам рецептик какой присоветовать?

Дед засмеялся, хлопнул себя по бесчувственному колену:

— От молодца! Люблю весёлых! Ты правильно, правильно. Не расстраивайся. Мы ж все не вечны, верно? Всё едино в мире. Вот мы благодаря тебе ещё месяцок протянем, добрым словом помянем. А там и тебе воздастся. На том свете.

— А может, лучше вам воздастся, а я поживу пока?

— Нет, дочка. Ты уж извини. Старым помирать куда страшнее. Это молодость шальная, бесстрашная. Вот доживёшь до моих седин… — старик залился каркающим смехом. — Ой, умора! Что это я? Не доживёшь ведь уже, ой не могу!

Шальная, говоришь, молодость? Бесстрашная? Ну погоди, подлюка. Стары, говоришь, помирать страшно? А ну как мы это проверим? Из хитрого мешочка в поясе я выудила огниво. Обыскивать пленников надо, уважаемые. А то даже кошель с деньгами из-за пазухи не утащили, невзирая на собственную жадность. И так, значит, вам достанется? Позже? Не доживу я, значит, до седин. А наверняка ведь не доживу. Пока Серый почует запах дыма с наветренной стороны, пока сообразит, что он не печной и прибежит меня спасать… Задохнусь раньше. Что старики пожалеют три-четыре пуда мяса и бросятся меня выпускать из горящей кладовой, я надежд не питала. Только бы сами не спаслись. Лучше уж я грех на свою душу возьму, чем попущу ещё один на их.

Хорошо бы ночи дождаться — удушить мерзавцев во сне. Но руки трясутся от нетерпения. Сегодня я — хищный зверь, а старики за дверью — добыча.

Я ударила кресалом. Кремень выпустил на волю сноп искр и хороший, дорогой трут полыхнул в сиг. Щепки от опрометчиво оставленных со мной в одной комнате кадушек чуть помедлили, но радостно занялись, съедая некогда дорогое тряпьё. Очищающий огонь давно ждал, чтобы ему дали волю в этом доме, хотел вырваться, стать карателем, а не рабом. Что ж, пора. Деревянная дверь подёрнулась рябью, раздвоилась в дыму. Я запоздало бросилась на пол, прикрывая нос и рот рукавом. Эх, намочить бы, да нечем.

— Эй, ты чего там удумала? — старик заподозрил неладное, замолотил руками, где доставал. — Пожа-а-а-а-ар!!!

Было слышно, как напуганный дед неуклюже плюхнулся со скамьи. Видать, надеется успеть к выходу. Хлопнула дверь — на вопли прибежала жена. Потянула старика, бросила.

Хозяйка дома оказалась не настолько умной, насколько я думала. Вместо того чтобы схватить в охапку мужа и спасать жизни, надеясь, что я сдохну раньше, чем прогорит дверь, она понадеялась потушить пожар — спасти добро.

— Девка! Девка, что ты там? — я сдерживала кашель, чтобы бабка не сочла меня всё ещё живой.

Дверь распахнулась, и старуха в ужасе отскочила от вырвавшегося из кладовки огня. Слезившимися глазами я видела немного, но и она пока каталась по полу, закрывая руками быстро краснеющее лицо. Я, как могла прикрылась полами дорожного плаща, заранее прощаясь с любимой вещицей, и прыгнула в огонь — другого пути уже не было.

Вырваться на воздух, оборачивая всё на пути, вдохнуть что-то кроме раскалённого дыма, выкашлять боль, разъедающую изнутри…

Вроде бы переставший дёргаться старик цепко схватил меня за лодыжку — помирать, так вместе. По-паучьи потянул меня в белёсое от дыма нутро дома, как в голодную пасть. Мало понимая, где враг, я молотила ногами, но умирающий уже не чувствовал ничего, кроме ненависти. Растрёпанная, с опалённой красной харей, его жена на четвереньках ползла ко мне. Здоровенный мясницкий нож не давал усомниться в её намерениях. Людоеды чуяли, Мара уже на пороге. И не желали идти в её объятия без компании.

Я взвыла, но из горла вырвался только хрип — подлый дед впился зубами мне в руку. Ох и отрезвляющей была эта боль! Меня! Грязными гнилыми зубами! Да гори ты гаром, скотина! Старик был невероятно тяжёлым, но и взбрыкнула я ловко. Враг стукнулся обо что-то, занавешенное дымом, и затих. До поры или навсегда — мне по сей день не ведомо. Гостеприимной хозяюшке я вцепилась прямо в лицо, чувствуя, как противно увязают ногти в опалённой плоти. Старуха заголосила и выронила нож, я тут же подобрала его и резанула наугад. Попала или нет — не знаю, но времени добраться до порога хватило. Вывалившись в сени, я обернула перед дверью бочонок с капустой, кишками растекшийся по полу, и почти наощупь бросилась к выходу. Распахнутая дверь освещала куски мяса, вялившегося на крючьях под потолком. Прости, кем бы ты ни был. Не будет тебе ни плакальщиц, ни похорон достойных. Зато погребальный костёр знатный. Как в стародавние времена.

Я вдохнула свежего ночного воздуха и зашлась в кашле, только сейчас поняв, как горят лёгкие. Серый подоспел только когда я, то на четвереньках, то покачиваясь, но на своих двоих, спустилась к реке. Не спрашивая, что случилось, подхватил на руки.

Уж и не упомнишь, как я вопила, когда муж, сняв с меня оставшиеся горелые лоскуты одежды, натирал лечебными мазями, как отпаивал горькими отварами. Я-то думала, его, дурака, лечить буду, а вон как повернулось. Мы ещё долго не могли двинуться в путь, а я каждый раз вздрагивала, когда муж уходил мародёрствовать в оставшейся недалеко деревне. Слишком недалеко. Он так и не спросил, что случилось. А чего спрашивать? Полегчает — сама расскажу. Если когда-нибудь полегчает. К вечеру следующего дня, решив, что мне пора набираться сил, он предложил:

— У нас вяленого мяса немного осталось. Будешь?

Я едва успела склониться под деревом.

Часть седьмая. На драку провоцирующая

Глава 7

Один в поле не воин

— Но ты же больше на меня не обижаешься?

Я молча запустила в Серого снежок.

— Ну Фроська!

Ещё один.

— Ну пожалуйста!

Я демонстративно отломила здоровенную сосульку с крыши и перехватила её на манер копья.

— А вот всё равно не страшно! И ничего плохого я не сделал!

Серый стоял у калитки, не решаясь ни войти во двор ни пуститься наутёк. Стоически переносил каждый удар и уже давненько (ноги заледенели) оправдывался.

— Ну вдарил. Ну с кем не бывает! Обычная мальчишеская драка!

— Обычная драка? — не выдержала я. — Да ты парня об крыльцо приложил, нос сломал!

— Новый вырастет, ничего, — по-моему, Серый, скорее, гордился поступком, чем винился передо мной. — А чего он?

— Да ты бы его убил, кабы тебя не оттащили!

— Ну не убил бы. Покалечить мог. Но не больше. Тьфу!

Мальчишка выплюнул остатки очередного снежка и бухнулся на колени.

— Ну хочешь, я на колени встану? — запоздало взмолился он. — Я же твою честь защищал! Мало ли, какие у него на тебя виды!

— У него на неё самые конкретные виды были, — захохотала проплывающая мимо с вёдрами воды Любава.

Серый быстро сообразил, откуда ветер дует, подхватился с колен, забрал у сестры коромысло, дескать, дай помогу. Любка, не будь дура, отдала. Парень с видом победителя проследовал в дом, решив, раз через порог пущен, и до прощения недолго. Я злорадно сунула последний снежок ему за шиворот. А Любава участливо похлопала по спине. Серый запищал, но не дёрнулся.

— Здоровы будьте, Настасья Гавриловна, Мирослав Фёдорович! — поприветствовал он наших родителей.

— О, герой сыскался, — обрадовался папа, оторвавшись от плетения нового кузовка. — Давно тебя не видать было.

— Так от дома отлучили! — развёл руками Серый.

— А нечего драки добрым вечером устраивать, — хмыкнула мама. Она, как и я, на Серого злилась. Только, кажется, не из-за сломанных чужих носов, а из-за невозможности сунуть в это дело свой.

— Да ладно, Настенька, — папа по-мужски поддерживал драчуна. — Ну взревновал парнишка? Кому ж, как не ему дочурку нашу защищать?

— Дозащищается. Потом думать будем, кто б со двора взял такую неприступную.

— Так она от женихов, как от огня шарахается! — радостно наябедничала Любка. Я показала ей язык, сестра ответила тем же.

— Горюшко ты моё луковое, — вздохнула мама. — Тебе уж взрослеть давно пора, а сама дитё дитём.

Я только рукой махнула: мама никогда не могла сказать точно, выросла ли я слишком быстро или до седин останусь ребёнком несмышлёным. Всё зависело от причины, по которой меня следовало ругать.

Серый всячески доказывал свою незаменимость в хозяйстве: перепутал аккуратно разложенную папой бересту, расколотил чашку красной глины, полную молока, обжёгся печной заслонкой. Кто б ещё так справился? В общем, вскоре был изгнан на лавку рядом со мной под строгим запретом хоть к чему-нибудь прикасаться.

— Это у меня всё из рук валится, потому что ты на меня злишься, — заявил он, подбивая ногами разлетевшиеся по полу ошмётки коры.

Я оперлась ногами на ларь с инструментами и отвернулась, делая вид, что заваленный снегом двор — невероятно интересное зрелище. Из-за угла дома через весь огород пролегла цепочка осторожных кошачьих следов. Вон там, где летом росла репа, а теперь возвышалась заметённая кучка перегноя, зверь оступился. Ямка с кривыми краями полыньёй проглотила хвостатого и тот, выбравшись, ещё долго топтался рядом, отряхивая лапки. Сейчас толстый увалень сидел на заборе, лениво рассматривая копошащихся в смородиновых зарослях воробьёв: прыгнуть или приберечь силы? Покамест решил, что птицы ему неинтересны (дома и чем повкуснее угостят и спину гнуть не придётся — знай себе мурчи погромче). Воробьи, ещё раньше, чем сам кот, понявшие, что откормленный хвостатый вряд ли на них кинется, совсем осмелели и носились туда-сюда мимо усатой морды. Морда упрямо делала вид, что ничего не замечает и смотрела в противоположную сторону, пока не в меру разыгравшаяся птичка не задела его крылом. Кот потерял равновесие и с истошным мявом, царапая когтями забор, начал сползать вниз. Тяжёлый зад не дал подтянуться, и кот свалился аккурат в сугроб, образовав ещё одну полынью.

Вдохновлённый примером Серый выбил у меня из-под ног сундучок, чуть не заставив повторить котовий полёт. Я, знамо дело, попыталась дать другу в глаз, высказывая недовольство.

— А ну-ка на улицу оба! — гаркнула Настасья Гавриловна. — Пока не успокоитесь, чтоб я вас дома не видела, вредители!

С озлившейся мамой спорить себе дороже и я, бросив на родительницу укоризненный взгляд, прошагала к порогу. Серый подал мне тулучик и придержал дверь. Выслужиться пытается, хитрец.

— А может, до леса?

Я фыркнула.

— Тогда на чердак?

Молчу.

— Ну чего ты? — расстроился друг. — И на людях к тебе не подступиться и сейчас хмурая. Ну хочешь… Хочешь меня поколотить?

— Хочу, — обрадовалась я, не желая упустить возможность.

— А сможешь? — прищурился мальчишка.

Я несильно пнула его под коленку, бросила победоносныйй взгляд.

— Ну давай тогда по-честному. Я тебя обещал научить драться как ратник. Тащи палки.

Полтора лета назад я сама просила Серого научить меня драться как настоящий воин. Клянчила, правда, ровно до того момента, пока он не взялся. Дело оказалось неблагодарное и болезненное, хоть и весёлое. Седмицу мальчишка учил меня отскакивать от ударов, правильно разворачиваться и бить без предупреждения. Но получалось только падать и ругаться. Ещё убегать, если Серый уж очень распалялся. Превратиться в деву-воительницу сразу не получилось, и я быстро охладела к нелёгкому ремеслу, твёрдо усвоив лишь то, что, если кто-то идёт на тебя с мечом, лучше звать Серого. А ещё лучше припустить в избу. Но сейчас уж очень хотелось разукрасить синяками эту довольную самонадеянную рожу. Ведь Серый и не подозревал, в какой беде я очутилась из-за его глупого петушиного порыва. Показалось ему, вишь ты, что Радомир меня обидел. Ну конечно. Кулаки зачесались, да и всё! А вот что мне потом привиделось… Уж и не знаю, помстилось с пьяных глаз (прежде я брагу не пила, лишь раз случайно пригубила, ну как просто ум помутился?) или вправду всё пригрезившееся было наяву. Но уродливые порезы на ладонях, хоть и затянулись за пару дней, так и остались жуткими шрамами. Напоминали, что есть вещи, с которыми лучше не шутить. С которыми я не справлюсь, даже если очень постараюсь, даже если и вправду стану воином.

Я поудобнее перехватила обструганное для лопаты древко.

Серый взял второе и удало крутанул в руке. Хвастун. Вот выглянет сейчас мама, да и надерёт уши обоим, чтобы огород не притаптывали.

Я с воплем бросилась на противника, страшно размахивая палкой, словно она изображала не меч, а дубину (коей, впрочем, и служила во время деревенских потасовок). Серый стоял на месте, не шелохнулся. Не ожидал, небось, такой прыти. Я уже представляла, как гулко стукает его сероволосая голова, но в последний миг испугалась, ну как попаду? Замешкалась и пробежала мимо врага-друга. Да Серого на том месте уже и след простыл. Стоял себе поодаль, воробьёв рассматривал — погулять вышел, а палку случайно подобрал.

Да что же это? Неужто я такая слабая и беззащитная? Неужто всякий раз подмогу придётся звать, а сама так и останусь девкой плаксивой?! Больше я не бежала. Осторожно кралась, забирая в сторону и палку держала, как Серый, в опущенной руке. Хотела подойти поближе, да и подломить ему ноги, но мальчишка предугадал приём и стукнул палкой поверх моей, вжал в снег. И лицо его было доброе и радостное, ни следа животной ярости, так меня испугавшей Мариной ночью. Я зарычала от досады. Выдернула оружие, конечно, упав при этом навзничь — Серый отпустил на миг раньше. Кинула в лицо наглецу снежную крошку, неуклюже отползла подальше и снова подобралась…

Я вспахивала носом сугробы, подсечённая нежданным ударом, переставала чувствовать ноги, роняла разом потяжелевшее оружие, раз за разом снова атакуя. Несколько раз мальчишка поддавался. От этого было ещё обиднее, я кричала на него и требовала честной драки. Швырялась снегом, пинала ногами, кусалась и молотила кулаками. В итоге не выдержала, да так и разревелась у Серого на плече.

— Фроська? — мальчишка разом отшвырнул палку. — Фрось? Да чего ты? Ну хочешь я просто стану, а ты меня бить будешь.

Я всхлипнула и покачала головой. Хорошо бы разрешение и завтра работало, когда я успокоюсь.

— Фроська, ты же так не из-за моей глупой драки ревёшь?

Я снова помотала головой. Друг гладил меня по спине, обнимал вздрагивающие плечи, не пытаясь ни успокоить, ни уйти.

— Расскажешь?

Я шмыгнула носом и кивнула.

Не знаю, много ли он понял в бессвязном лепете. Я и сама не была уверена в том, что видела, а уж произнося вслух, обрисовывая красками, оживляя страшную картину в лесу, и вовсе делала её далёкой сказкой. Что подумает Серый? Привиделось глупой девке что? Приняла дерево в метель за диво дивное?

— Больше туда одна не ходи, ладно? — только и попросил он.

— А ты говорила, неделю дуться будет! — торжествующе заключил Мирослав Фёдорович. — Гони медьку!

Настасья Гавриловна недовольно поморщилась:

— Не знает девка своего счастья. Пообижалась седмицу, ей бы мальчишка пряников натаскал. И мне, небось, что перепало б.

Но медьку отдала.

Любава хмыкнула и пригладила пышную косу. Уж она-то видела, с какими глазами Серый кинулся защищать честь её сестры. За такие глаза не грех всё на свете простить.

Будучи сыном самого головы, Гринька становился видным женихом. Покамест ничего дельного он не совершил, торговлю в деревне не наладил, как отец в своё время — будущий голова первым смекнул, что с огородов, взращённых на глинистой почве, много жирку не нагуляешь. Догадался завязать знакомство с проезжими купцами, благо их всегда вдоволь было. Разузнал, почём в городе берут за ночлег, за ужин, какую утварь из Морусии целой не довезёшь, а по дороге на ярмарку можно прикупить в местных деревнях, чем промышляют соседи. Дивислав был на руку лёгок, а на язык остёр. Вот и не стало в Выселках голодных лет с тех пор, как его головой выбрали. Единственный и любимый его сынок пока такого ума не нажил. Гринькина мать померла первыми родами, так и не народив ему братьев, а статный когда-то Дивислав совсем зачах, не оправился после смерти жены. Вот и вышло, что любовь, которой с лихвой хватило бы на большую семью, досталась единственному сыну. Гриньке разрешалось всё: гонять перепуганных кур, пугать палкой дворового пса, бродить до позднего вечера, не сказавшись. При том сам парень считал, что отец ему спуску не даёт и за малейшую провинность всенепременно отхлещет ремнём. Надо сказать, ремень тот Гринькин зад видел разве что в собственных портках на праздник.

Хоть и не проявлялся пока у парня отцовский ум, норов у него был видный. Слова ему сказать нельзя было против. Старая кормилица и та плохими днями предпочитала не попадаться шумному мальчишке на глаза, но не раз говорила, что хорошая хворостина мигом образумила бы воспитанника.

— Тебе бы жёнку побойчее взять, чтоб глаз с тебя не спускала, — хихикала старая Велижана. — Чтоб думала за двоих, а тебе и с полатей вставать не надо было.

Гринька принимал слова кормилицы за чистую монету и думать не думал, что старуха попросту витиевато называла его дурачком.

Хотя дурачком Гринька не был. Крикливым, нетерпеливым, сумасбродным — каким угодно его можно было назвать, но не глупым. Смекнул же, что собственной славы наживать не придётся — на отцовской вполне можно век протянуть.

— Куда, карга старая, сапоги мои засунула? — злился он с утра на кормилицу. — Держим тебя из жалости, а ты ещё и воруешь, что плохо лежит?

Велижана разводила руками.

— Да как же ворую, милок?! Сам вчера явился к первым петухам. Я и с лавки-то не вставала!

— Зато утром первая подобралась! Небось и хватанула. Сапоги-то хорошие, дорогие!

— А неча в дорогих сапогах сугробы под девкиными окнами месить! — огрызнулась Велижана и выскочила во двор от греха подальше. Будто бы за водой.

Гринька ещё немного поругался, попинал ногами лавки, выудил правый сапог из печурки, припомнив, что сам же его туда ночью и сунул — просушиться. Левый, видимо, показался ему слишком жарким, потому как обнаружился в сенях. Домой Гринька возвращался очень злым — приметил, как от Фроськи по темноте уходил припозднившийся друг. И, главное, всё семейство так радушно гостя провожало, что аж зубы сводит. И, как будто мало Гриньке своих бед, на обратном пути увязался за ним приблудный пёс. Близко не подходил — палкой не достанешь, а на снежки внимания не обращал. Так и вёл до самого дома, разозлив пуще некуда.

Велижана говорила, что с возрастом Гринька пыл поумерит, что год-два парень полютует, а там и одумается. Но с каждым месяцем хозяйский сын становился только норовистее. «О жене пора думать, — заключала бабка. — Жена она завсегда из мужа лишние силы подвыпьет!», а Дивислав хмыкал в усы «какая жена? Мал ещё! Вот семнадцатый годок стукнет и подумаем».

Но Гриньку эти разговоры мало заботили. Он-то знал, что именно ему не даёт спокойно жить: вёрткий тощий мальчишка, второй год живший у тётки Глаши. Явился невесть откуда, познакомиться, как подобает, к деревенским заводилам не пришёл, а ведёт себя как главный. И Фроська ему это спускает — глядит круглыми глазищами, будто он её из прорубя вытянул. Нет, мальчишку определённо надо бить. А то что он?

Более или менее удачного повода расквасить нос Серому Гринька не нашёл, поэтому ограничился требованием извиниться перед заезжим гостем на вечёре, которому, как сказывали бывшие при том, наглец мало голову не проломил. Сам Гринька драки не видел — сидел один в клети, делая вид, что и не интересны ему детские забавы. Обиделся на толпу развесёлых гостей, на бойких девок, вертящих перед ними подолами, на то, что утешить его и позвать на общие игры никто не шёл. Промёрз весь вечер, слушая, как завывает вьюга, только сильнее разозлившись.

— Бить его надо, — веско заявил Гринька верному приятелю Петьке.

Петька захлопал голубыми наивными глазами, точно испуганная девка.

— За что?

— А чего он… — Гринька неопределённо пошевелил в воздухе пальцами, задумался, да снова взбеленился — кинул шапку о землю, наступил ногой. — Гостя нашего обидел, нос расквасил — это раз! Ходит гоголем по деревне — это два. Погоди год-другой пройдёт, ещё и девкам нашим подолы задирать станет, ежели мы ему его место не укажем. Это тебе три.

— Так нормальный вроде парень, — пробасил Петька, пожимая широченными плечами. — Ходит спокойно, никого не обижает. А что к пограниченскому полез, так тот сам виноват — про Фроську нашу ляпнул лишнего, за то и получил. Хороший парень. Мне намедни помог свинью в хлев загнать. Она, собака, стенку подрыла да протиснулась, а я один за ней не угнался. Серый мимо проходил, как шуганёт её! Она, паскуда, с ног меня, правда, сбила, зато в хлев сама так и забилась! С Фроськой, опять, сдружился. Всяко защитник.

Гринька посильнее втоптал шапку в грязный снег, представляя на её месте лицо недруга.

— Знаю я таких защитников! Она с ним по лесу шастает, не боится, а ну как ему в голову что взбредёт? Может, он её честь от других охранял, чтобы потом самому полакомиться сливочками!

— Тьфу на тебя! Экое непотребство говоришь! Негоже девке до свадьбы абы с кем по лесу шастать…

Гринька не собирался отступать, нащупав слабое место:

— Вот-вот! И в комнату к себе она его пускает и ходит под ручку. Ну как он ещё чего потребует?

— Ну так Фроська ж не дура, — неуверенно пробасил детина, уже натягивая рукавицы на здоровенные руки. Драться с Серым не хотелось. С руки, которой он по глупости налетел на озлившегося парня меньше седмицы назад, и не думал сходить здоровенный синяк. Саднивший при каждом движении локоть уныло напоминал, что мирная жизнь куда как приятнее.

— А ну как после Фроськи этому похабнику ещё кто приглянется? Например… — Гринька сделал паузу, якобы раздумывая, хотя прекрасно знал, чьё имя надо произнести, чтобы друг тут же подорвался с места. — Например, Стася?

Петька побагровел, стукнул в сердцах кулаком в стену.

— Пошли, — согласился он. — Надо и правда показать, у кого сила.

Глаша сидела на полатях и, свесив толстую ногу в полосатом чулке, перебирала старые вещи. Вещи были из другой, далёкой жизни. Резной костяной гребень (дорого бы дали за него купцы!), что в детстве подарил отец. Книга со старыми сказками — древнее достояние семьи. Узнай кто, что Глаша её стащила, учинили бы скандал. Да только некому теперь было скандалить, как некому и хранить ветхие страницы. И цветная картинка с начавшей облупляться краской. На картинке были две седых совершенно одинаковых женщины с мудрыми глазами и их дочери, настолько друг на друга непохожие, насколько схожи были матери. Одна — стройная, ясноокая, изящная, уверенно глядящая на художника. Глаша помнила этого мастера. Он был немолод, но с таким восторгом заглядывался на двоюродную сестру, что, и слепой бы приметил. Он польстил ей на картинке. Коса толще, глаза светлее. Даже руки изящнее. Рядом стояла хмурая неуклюжая девушка, выглядящая старше своих лет. Будь она на картине одна, сошла бы за миловидную девку. Но рядом с сестрой, на неё всё одно никто не глядел. И художник не стал особо вырисовывать смоляные брови или глубоко посаженные глаза. Тяп-ляп, главное, туловище обозначил. Одно расстройство эти воспоминания.

По-хорошему, давно следовало бросить вещи в печь, но каждый раз женщина бережно заворачивала их в тряпицу и убирала в сундук. Зачем бередит душу, вспоминая дом, который сама по глупости объявила чужим, она не знала. Но сладкая щемота в сердце, заставляющая порывисто вздыхать, странным образом придавала сил. Не желания счастливо жить, завести семью и друзей, нет. Скорее, напротив, эти силы помогали оттолкнуть, обозлить тех, кто подходил слишком близко.

Она всегда была непохожей на род. Но никто не указывал пальцем, не гнал, не таил злых смешков. А она иногда даже завидовала им. Но быть такой же беззаботной, весёлой, свободной… не могла. Неведомая нить внутри не желала рваться, страх не давал расслабиться. Семья не корила её. И она старалась не ненавидеть их. Однажды даже решила, что сможет быть счастлива. Высокий, статный мужчина с серыми, почти седыми волосами, пришёл в их дом за женой. Глаша была старшей. Это был ЕЁ мужчина. Он был уверен в себе, спокоен, силён. Она почти поверила… Но, конечно, он выбрал не её. Сестра была моложе, красивее. Она не была не открывшим глаз котёнком, белой вороной. Она была лучшей. А мужчина хотел забрать с собой лучшую. Только так семьи могли породниться, только так дети стали бы достойным продолжением рода. Глаша таких детей родить не могла.

После их свадьбы она ушла из семьи. Обосноваться в деревне оказалось намного легче, чем жить в городе. Нужно было только отваживать слишком любопытных и дружелюбных. Не подпускать близко. И она не подпускала. Она не хотела родить детей, похожих на её семью.

Но Макошь[i] та ещё шутница. Ей одной ведомо, зачем к нити жизни несчастной женщины она приплела нить племянника. Конечно, через несколько лет сестра понесла. И родила красавца-сына, становящегося со временем всё более похожим на отца. Да только вырастить его не смогла. Привела, испуганного, израненного, зарёванного ребёнка тёмной ночью. Молила защитить, воспитать. Глаша пообещала присмотреть за мальчишкой, хоть и знала, что никогда не сможет его полюбить.

Она умела ненавидеть сестру. Такую улыбчивую красавицу. Но уставшая женщина меньше всего походила на счастливую мать. Как безумная, она кралась огородами, непрестанно озираясь. И убежала, едва попрощавшись с сыном.

Жива ли ныне? А и не всё ли равно.

А мальчонка прижился.

— Тёть Глаш! — Серый ввалился в дом, принеся с собой свежую прохладу, — я там дров притащил. Надо ещё что?

Глаша испуганно вздрогнула, собирая в кучу и нелепо прикрывая тряпицей свои богатства. Она научилась ненавидеть сестру со временем. Но обещания держала всегда.

Серый, довольный скорым примирением с подругой, даже не попытался сбежать, когда, попавшись тётке на глаза, был отправлен чистить дорожки от снега. Задумался о приятном, улыбался под нос и заметил двоих гостей только когда уткнулся в чужие сапоги здоровенной лопатой. Парень неспешно отряхнул снег с инструмента, вытер потёкший от работы на морозе нос, опёрся о черенок и только тогда взглянул на пришедших.

— Ну?

Гринька готов был хоть сейчас броситься в драку, лишь бы согнать самодовольную улыбку с лица приезжего наглеца. Но Петька был старше, крупнее и сильнее. Проще говоря, Гринька надеялся, что он ударит первым, перетягивая на себя внимание.

— Бить тебя пришли! — радостно заявил детина.

Петька, хоть и был ростом почти со взрослого мужика, а в плечах так ещё и шире иного, на забияку не походил. Прошли буянные детские годы. Ныне лицо его, и без того красивое, что все девки млели, всегда оставалось добродушным, представить сложно, как вот этот богатырь с льняными кудрями будет кого-то колотить. Разве что стоять ему посреди поля брани, с мечом, сверкающим в закатном солнце, наперевес, да задумчиво смотреть вдаль, скорбя по ушедшим. Потому как сам на битву припозднился.

— Ну бейте, — равнодушно кивнул Серый.

— Так негоже, — решил Петька. — Люди смотрят. А позорить тебя нехорошо. Пошли.

Петька повернулся и зашагал к поляне за деревней. Гринька, хоть и надеялся почесать кулаки, пока злоба не ушла, подумал, что так даже лучше — можно вволю помахаться, пока никто не видит. Серый плюнул на недочищенную снежную дорожку, перелез через сугроб и отправился догонять обиженных невесть чем недругов.

Гринька, конечно, не утерпел и замахнулся первым. Петька только неодобрительно поморщился: что бы там ни было, а бить со спины негоже. Но делать нечего. Раз уж пришёл, начинай, что задумал. И тоже запустил кулак. Серый выглядел почти смешно: всё такой же тощий угловатый мальчишка, пусть и вытянувшийся ввысь, и два здоровенных широкоплечих бугая. Разве можно бить слабейшего — зашибёшь ведь ненароком! Но Серый не был слабым. Больше не был. Он подхватился с места и два тяжёлых тела, стукнувшись лбами, рухнули в один сугроб.

— Злые вы какие-то… — протянул «слабейший». — За что бить-то решили?

— А нечего… Как ты там говорил? — растерянно обратился Петька к другу, — гоголем вышагивать.

— Девкам нашим под подолы заглядываешь!

Гринька взревел и бросился снова.

Серый сделал лёгкий шаг в сторону. Такой же, как вчера, когда учил Фроську драться.

— А-а-а-а, — понимающе протянул он, — ревность.

Гринька ударил снова и опять промахнулся. Тяжело дыша, пытаясь унять колотящееся сердце, он вращал глазами и орал:

— Нечего тебе в нашей деревне делать! Не звали! Вали, тварь! Убирайся!

— Ну так прогони, ревнивец. Или ты только пятками сверкаешь, когда до дела доходит? — осклабился Серый. Нехорошая это была улыбка.

Гринька незаметно моргнул другу. Знавший его с детства Петька понял намёк и напал одновременно. Серый согнулся под натиском мощного кулака, но и сам не упустил возможности — успел легко, едва заметно провести ладонью по бычьей шее Гриньки снизу-вверх. Глаза нападавшего удивлённо расширились, руки, только что тянувшиеся к чужой шее, рванулись к собственной. Гринька бил себя в грудь, пытаясь втиснуть воздух в перехваченное болью горло и не мог.

Если правильно рассчитать силу и точку удара, особого вреда он не нанесёт. Скоро Гринька придёт в себя, сможет нормально дышать и, зная его поганый характер, снова полезет в драку. Но Серый бил человека не впервые и прекрасно знал, что ему хватит времени на второго противника. Петьку он уложил быстро. Рослый детина был миролюбив и дрался скорее за компанию, чем от злобы. Сильно избить он не пытался, в крайнем случае надеялся поставить хороший синяк под глаз. Поэтому Серый даже не стал разрисовывать ушибами его лицо — пусть и дальше девки любуются. Только поставил подножку и хорошенько ткнул головой в сугроб — остудись. Петька тут же замахал руками — сдаюсь. С Гринькой сложнее. Ведомый чистой злобой, ненавистью, взращиваемой понемногу не первый год, он не думал ни о чужой жизни ни о своей. Мог по глупости оступиться, сломать ногу, да и остаться хромым на всю жизнь. А мог, как уже пытался, взяться душить врага в порыве ненависти. Да не пока не сдастся, а покуда не посинеет. И лишь потом начнёт думать, что учудил. Оставлять парню метки на всю жизнь Серый не хотел — и так нажил себе врага, сам того не ведая. Но не вязать же его теперь, пока сам себе случайно не навредил?

А почему, собственно, и не вязать? Серый улыбнулся.

Пнул ревнивца под зад, заваливая в снег. Тот только вяло дрыгал ногами, не соображая, где за этой тёмной пеленой спрятался враг. Вытащил из Гринькиных портков пояс и хорошенько хлестнул парня пониже спины. Парень заскулил от унижения. Кажется, он бы предпочёл остаться калекой.

— Никогда. Не нападай. Вдвоём. На одного. — Серый каждое слово сопровождал хлёстким ударом, как пощёчиной. — У человека. Должна. Быть. Честь. А ты. Её. Замарал.

Победитель неспешно скрутил поясом руки лежащему на земле, притянул их к ногам. Гринька протапливал снег пунцовой физиономией и капающей слюной. Петьке он связал только руки. Надо же как-то непутёвым драчунам возвращаться домой.

Отойдя на сажень, Серый обернулся и отвесил издевательский поклон:

— И не извольте беспокоиться, добры молодцы. Защиту Фроськиного подола я беру на себя. Так что вам к нему лучше и на версту не приближаться.

_______________________________________________________

[i] Богиня плодородия и судьбы. Одно из наиболее значимых и сильных женских божеств у славян со множеством функций.

Часть восьмая. Вздохнуть спокойно не дающая

Глава 8

С волками жить

— А ты веришь в колдовство?

Муж ехидно заржал.

— Не-е-ет. Ты что? Лешие, водяные, оборотни — это всё сказки!

Для большей убедительности Серый чуть изменил вид челюсти и щёлкнул волчьими зубами.

— Да ну тебя, — я схватила его за вытянувшуюся морду, игриво потрясла из стороны в сторону и выпустила.

Серый устроился у моего бедра и доброжелательное настроение сгонять не желал. Поэтому добавил:

— Мне никогда об этом думать не приходилось. Я родился в семье, где папа-волк может спокойно лежать на ногах мамы-человека, пока она не согреется, а потом и сам превратиться. Меня скорее удивляли люди, которые упрямо делали вид, что ничего необычного вокруг не происходит, а бабкины сказки — не реальная история, а вымысел сумасшедшей старухи. А ведь каждая сказка когда-то была живой.

Я вздохнула. Никому не нравится чувствовать себя дураком. А колдовство лишний раз напоминает людям, как мало они знают о мире, как глупа и наивна их уверенность в собственном превосходстве.

Бабушка Матрёна рассказывала, когда она была ребёнком, многие ещё жили в мире с Богами: всякий раз брали с собой угощение для старого знакомца лешего, искренне благодарили Волоса за щедрый урожай, просили водяного не обидеть, заходя в воду. И всякий раз знали, даже если ответа не слышно, их всём равно видят и оберегают незримые силы. А теперь… Теперь в прыжках через костёр на Купалу, в подношении блинов солнцу на Масленицу нет ни любви, ни страха. Люди решили жить в другом мире. В мире, который проще и понятнее. Пройдёт время, и обычаи, которые чтим мы, потомки станут считать смешными и ненужными. Превратятся они в шутку или того хуже — в повод лишний раз выпить хмельного напитка.

Я не хотела жить в таком мире.

Мой муж был живым воплощением памяти предков. Напоминанием, что в каждом сердце ещё хранится толика древнего знания. И, если лишиться его, в сердце образуется пустое место. Словно забыл что-то очень важное, а что — не упомнить. Можно попробовать заполнить эту дыру чем-то новым: семьёй, детьми, заботами о хлебе насущном, в конце концов. Но сумрачным вечером, выходя на крыльцо и вдыхая запах прелой листвы, ощущая клочья тумана на тёплых щеках, любой задумается, а не продешевил ли?

— А тебе никогда не было страшно? — подал голос муж.

Я хмыкнула:

— Тебя что ли бояться?

— И меня в том числе. Ты же много чего повидала. Неужто не хватило с лихвой на всю оставшуюся жизнь? Никогда не хотелось забиться под лавку и закричать «это всё сон! Не было такого!».

Я припомнила первую встречу с жуткой непонятной силой. Ох, как мне тогда хотелось забиться под лавку и закричать!

Я покачала головой.

— Ни на что не променяю. Я теперь… Как будто умнее других. Я ведь пережила такое, чего иные и не видели. И спаслась.

— А мне не так повезло, — протянул Серый, — мне жениться пришлось!

И увернулся от последовавшего за высказыванием пинка. Ловкий.

— Пробегусь-ка я по округе перед сном, — решил оборотень. — Проверю, всё ли в порядке.

— Да что тут может быть не в порядке? — отпускать от себя живую грелку не хотелось до ужаса. — Охотники отстали больше сотни вёрст назад, лес глухой, ночь на дворе. Все уважающие себя убийцы и кровопийцы спят давно.

— А я, значит, себя не уважающий. И неспокойно мне как-то. Дымом воняет.

Я принюхалась. Ну да, дымком откуда-то тянет. Вполне вероятно, что и от нас. Или ветром из деревни какой донесло.

— И вообще многовато человеческих запахов для глухого леса.

— Да мало ли кто здесь шастает, — беззаботно отмахнулась я, — вдоль торгового-то пути.

— Ты уж определись, пихнул меня Серый, — то у тебя лес глухой и нет никого, то шастают почём зря. А на мне, между прочим, ответственность. Если тебя кто-нибудь, окромя меня, во сне придушит, твоя мама меня найдёт и без хвоста оставит.

Я захихикала. Она может. Любых ищеек обгонит и все выступающие части тела повыдергает.

— И лес глухой. И шастают, — подытожила я. — Небось торговцы специально подальше заходят для ночёвок, чтобы не грабанул кто. Тут разбойников как собак. В смысле, волков. Хоть один да сыщется. О, это я зря ляпнула. Ну иди, иди. Не вернёшься к ужину, съем всё сама без зазрения совести, — сообщила я смыкающимся кустам. Из кустов вместо ответа полетели штаны.

Я собрала веточек посуше и умостила их под раскидистой дубовой кроной, чтобы дым был неприметным. Торговцы торговцами, а лишнее внимание привлекать не след. Развела жидкий огонёк, наполнила котелок загодя набранной чистой водой. Да, привычна я стала к лесу. Раньше, бывало, из ручья напьёшься и уже мнишь себе великим путешественником, давно не спавшим под крышей. Теперь иначе. Уже не мучаешься в полусонном забытьи от холода ночью, не пугаешься кажущихся враждебными звуков, не боишься вглядеться в темноту листвы, делая вид, что не заметил подозрительной тени, не дрожишь под пропитанном росой одеялом… Хотя нет, под мокрым одеялом всё-таки дрожишь. От росы никуда не денешься. Мы с Серым много ночей провели в лесу. И ни одна из них не была такой приятной, какой мнят её юные восторженные девицы, мечтающие убежать из дому. Но и мучением ни одна не стала. Помнится, однажды, заприметив свежие медвежьи следы, я так перепугалась, что решила ночевать на дереве. Невзирая на уговоры Серого, убеждавшего, что любого зверя почует за версту, так и не слезла. Оседлав ветку, толком уснуть не сумела, зато мужу приходилось каждый раз, когда я начинала дремать и, соответственно, сползать с насеста, забираться наверх, обзывать меня кликушей[i] и придерживать от падения. Честно говоря, я на его месте просто столкнула бы жену вниз. Но Серый оказался заботливым. Или очень ехидным. Потому что всю следующую седмицу он ближе к ночи находил палку покривее и предлагал мне умоститься на неё для сна.

Отсидев положенный срок в кустиках, я вернулась к стоянке, чтобы наткнуться на личность неприглядного вида, нагло шуровавшую в котелке.

— Что-то каша у тебя жидкая, девица, — заявила личность, облизав ложку и снова запустив её в наш ужин. Нет, я не брезглива. Но вид у незваного гостя был такой немытый и потрёпанный, что сразу стало ясно, ужин отправится в ближайшую яму, как только у меня появится возможность. А ещё лучше на голову мерзавцу.

Я потянулась к ножику за поясом. Разве грибы резать годится. Убить никого не убью, но всяко спокойней будет.

— Но-но! — немытая личность предупреждающе направила на меня самострел. Арбалет под стать хозяину, видавший и лучшие дни, но вполне готовый к схватке. — Руки-то на виду держи.

Грабитель (а это был именно он — самострел избавил от сомнений) всё пытался изобразить злобный оскал, угрожающе покачивая оружием. Получалось плохо. Оно ходило в трясущихся руках ходуном и ужаса не внушало. Я заржала как можно более издевательски. Мысль о моей безвременной кончине и, возможно, последующим за ней насилием (порядок может меняться в зависимости от предпочтений нападающего), конечно, не смешила. Смешил кривой арбалет и грабитель, сам, кажется, меня малость побаивающийся. Но воительница я, как известно, никудышная, так что следовало потянуть время, пока не вернётся муж. А хохочущая в лицо вооружённому мужику женщина хилого вида как минимум должна вызвать интерес. Смех у меня вышел, скорее, зловещим, но грабитель не знал, что зубы его жертвы тоже клацают от страха. Так что, сойдёт.

— Глупец! — возопила я как можно громче, — сегодня ночью ты мог найти себе проблем десятками разных способов, но предпочёл этот! Вали-ка ты подобру-поздорову, пока не поздно, — менее пафосно, но не менее громко закончила я.

Можно было по-простому завопить и броситься наутёк. Оборотень услышал бы и примчался в любом случае. Другой вопрос, что, как ни крути, стрелы летают быстрее волков, а освобождать Серого от роли мужа так скоро я не планировала. Поэтому продолжала заламывать руки и грозить грабителю всеми небесными и земными карами.

— Эй, женщина, — боязливо замер преступник, глядя на растрёпанную, злую и изрыгающую ругательства меня, — вы полегче с проклятиями! Мало ли! — разбойник постучал прикладом себе по лбу. — Я ж и пальнуть могу!

— В кого, прошу прощения? — деликатно уточнили из кустов, — В слабую беззащитную женщину или в злобного говорящего волка?

Разбойник медленно повернулся к кустам.

Завизжал, как маленькая девочка, увидевшая огромного паука.

Закатил глаза и осел на землю. Тоже мне, благородная девица.

Волк брезгливо отряхнул над телом лапки:

— Делов-то.

Обыскав и связав мужика, мы пришли к выводу, что не только сегодняшний день был для него неудачным. Нами были обнаружены: старенький арбалет, который при ближайшем рассмотрении оказался помят и стрелял как минимум на сажень[ii] отклоняясь от цели. Это я проверила опытным путём, случайно спустив тетиву и возблагодарив всех богов за то, что оружие оказалось столь же кривым, сколь и мои руки. Маленький нож, судя по запаху и степени тупости предназначенный исключительно для нарезки колбасы. Пырни меня кто подобным ржавым предметом, я бы предпочла скончаться от страха перед заражением крови. Надгрызенный солёный огурец в кармане. Девять мелких медных монет, бережно завёрнутых в тряпицу и припрятанных в рваный сапог. Завершала картину лежащая поодаль огромная шляпа с цветастым пером, которую обыскиваемый использовал в качестве мешка для найденных ценностей. Пока в ней одиноко лежали аккуратно сложенные штаны Серого. Муж тут же спохватился, что не мешало бы натянуть их на себя. К моему большому сожалению. Словом, вид у нашего несостоявшегося разбойника был настолько печальным, что ему впору было просить милостыню, а не вымогать. Мужика стало жалко. При ближайшем рассмотрении он оказался ещё менее пугающим. Мне сразу захотелось заштопать его изодранную рубаху, накормить болезного дурака и отпустить с миром.

— Я знаю этот взгляд, — нахмурился Серый, — чего удумала?

— Мне его жа-а-а-алко! — заныла я, — Посмотри какой тощий!

— Я тоже тощий. Что ж ты меня не жалеешь.

— Ты тощий всегда был, а этот явно голодает.

— Ага, жизнь разбойная — она тяжёлая.

— Ну Се-е-е-ерый!

— Он тебя ограбить хотел.

— Он сожале-е-ет!

— Он тебе арбалетом угрожал!

— Ну так только угрожал же, не стрелял.

— А выстрели он, тебе легче бы стало?!

— Так он бы промахнулся! Сам видел, как эта дура косит.

— Ну уж нет. Делить ужин с человеком, угрожавшим моей жене, я не намерен, — Серый скрестил руки на груди и отвернулся.

— Вот и замечательно. Там как раз всего две порции, — я принялась расталкивать неудачливого мужика.

— Да он же нас первому охотнику сдаст за серебрушку! — прошипел муж.

— Ну так и что теперь? Горло ему перегрызть?

Оборотень с готовностью клацнул зубами, соглашаясь с идеей.

Растолкать горе-грабителя оказалось не так просто: стоило ему немного прийти в себя, как Серый начинал подвывать или светить волчьей улыбкой. Мужик тут же снова терял сознание. С трудом приведя его в чувство и как маленького накормив с ложечки, я наконец смогла познакомиться со своим первым в жизни разбойником. Правда, знакомство явно вызывало у меня куда больший интерес. Надея, как представился гость, был родом из крохотной деревеньки на пяток домов, стоящей на холмистом берегу Рогачки. Воровством и грабежами он промышлял не так давно. Между Малым Торжком и Городищем все лесные владения были поделены куда более удачливыми разбойниками. Незадачливому хилому Надее оставался отдалённый глухой лес, куда достойные грабежа торговцы забредали разве что случайно.

— Вы не подумайте дурного, — умолял Надея, — я не душегуб какой! Крови на мне не было никогда, разве что петуха какого или белки. Да и та, поганка, вывернулась. Я бы и в вас стрелять нипочём не стал. Пугал… Токмо денег очень надо. Урожай сами знаете какой в последние годы был. Мамка меня и погнала из дому от греха подальше. А то слухи всякие ходили… Нехорошие. А так и я в Торжке небось не пропаду и им лишний кусок хлеба будет. Да только работу я себе в городе так и не нашёл. Руки у меня кривые видать. За что не возьмусь, всё валится. Я и подался в разбойники. Думал, накоплю деньжат, да вернусь в деревню видным мужиком. Уж тогда голодать не придётся. Да вот всё как-то не складывалось.

Надея всхлипнул, изо всех сил стараясь выдать звук за вздох. Тайком утёр нос о плечо (развязывать мы его пока не спешили — я всё-таки сердобольная женщина, а не идиотка).

— И давно ты по лесам слоняешься? — как бы невзначай уточнил Серый. Видать, его сильно задело, что он не унюхал вора сразу. Немудрено: от мужичка воняло дымом, зверьём и прелыми листьями, но никак не человеком.

— Да уж с весны, наверное, — вздохнул Надея.

Серый быстро развязал мужику руки, аккуратно сматывая верёвку. Освобождённый ошалело растирал запястья, наблюдая за действиями недовольного мужика.

— Значит так, — скомандовал муж, — насильно держать не стану. Но до Торжка мы тебя доведём. И работа тебе будет. У нас есть… знакомые. Но если пойдёшь с нами, давай уж по-честному. Никаких больше самострелов и разбоя. И за место, что мы тебе найдём, будешь держаться обеими руками. Согласен?

— Согласен! — обрадовался Надея. Он и сам уже был не рад, что свернул на кривую дорожку. — А можно мне… Я только до тайничка своего добегу. Там вещи у меня. Вы только, пожалуйста, никуда не уходите.

— Не уйдём.

— Честно-честно?

— Честно. Иди за своими вещами. Снимаемся на рассвете.

Надея припустил в заросли, оскальзываясь и путаясь на неверных после верёвки ногах.

— Чего это ты? — удивилась я неожиданной перемене Серого.

Муж не отводил пристального взгляда от удаляющейся спины.

— Эй, Надея! — окликнул он.

— Ась?

— Как деревня-то твоя звалась?

— Доеды! — радостно прокричал Надея. Кусты за его спиной сомкнулись, проглатывая убегающего.

__________________________________________________________

[i] Истеричкой. Звучит иначе, но не менее обидно.

[ii] Об этом уже было. Но если вы вдруг забыли, рекомендую отвар борвинка — улучшает память

Часть девятая. В "Весёлую вдову" приглашающая

Глава 9

Пять лет назад. Пора осеннего перегон

Стоило убрать огороды, начиналась пора свадеб. Девки, красивые и не очень, всё чаще стреляли глазами по сторонам, высматривая наиболее привлекательного неженатого парня. Ни одна об эту полную праведного безделья сытую пору не созналась бы, что всем давно известно, чьи сваты в какую избу пожалуют, что в наших краях отродясь свахи не бывало и, хоть среди молодёжи и бывают и ссоры, и расставания, по большому счёту, все прекрасно знают, с кем кому судьба уготовила век вековать. Нравы у нас были не строгие, а вот народу маловато. Так что, либо незадолго до осенин[i] самых красивых девиц родители гоняли на ярмарку — якобы торговать всякими никому не нужными мелочами, а на деле надеясь сбагрить любимую доченьку в семью какого-нибудь городского увальня, либо ещё с весны начинали готовить свадьбу с кем-то из деревенских.

Надо сказать, девки у нас были не промах. Случись что, себя отстоять сумеют. Правда, в одиночку отпускать дитятко всё одно боязно, да и городские женихи на дороге не валяются, так что чаще получалось целыми отарами. Вот все и привыкли полушутя звать эти караваны перегоном баб на торг в Малый Торжок.

Помнится, за подружкой сестры увязался в городе один нечистый на руку парнишка. Запустил, стало быть, он руку в сумку простой деревенской девке, думая, что дурёха и не поймёт, где выронила кошель со скудной выручкой. Но мужичку не повезло. Скудная выручка оказалась за кованые ею собственноручно украшения, ибо была Настасья дочкой кузнеца Фомы. И девкой она была крепкой, не хуже бати. Ну она ему руку и пожала. Да так, что два пальца переломала. Вришка взвыл и грозился жаловаться городскому управляющему, но тут… Словом, любовь пришла, когда её не ждали. Взглянул он в хмурые очи Настасьи, восхитился её сдвинутыми соболиными бровями, сглотнул слюну, разглядев массивные бёдра, повернув которыми она вполне могла ему и ногу сломать, и понял, что пропал.

Всю ярмарочную неделю он ходил за ней хвостом, пряча за спину, от греха, потрёпанную руку. Молил хоть словом обмолвиться, дабы услышать сладкий голосок. Настасья его, конечно, посылала, куда следует своим грудным басом, да только непонятливый паренёк не реагировал, продолжая млеть от любви. Он стоял у её лотка, пытаясь зазвать, хотя больше отпугивая, покупателей, ночевал у двери, за которой скрывалась Настасья (от чего его вид с каждым днём становился всё более печальным), клялся всеми богами, что, если Настасья ему прикажет, больше в жизни не возьмёт чужого, а если прикажет иное, будет красть у богатых и раздавать бедным (ходят слухи, что впоследствии так и сделал). К концу недели нервы простой деревенской бабы не выдержали неадекватных ухаживаний городского сумасшедшего. Она хорошенько отмудохала его кованой подвеской, зажав в переулке (подвески, кстати, после того случая начали пользоваться бешеным спросом у барышень, желающих уметь за себя постоять). Но, то ли парень оказался двинутым изначально, то ли крепкие руки дочери кузнеца выбили из него последний ум. Он тут же признался ей в вечной любви, заявил, что она будет его прекрасной дамой и объектом поклонения, и он намерен стать достойным её внимания. Несчастный ушёл. Настасья вернулась в деревню. Казалось бы, трагическая развязка прекрасной истории любви, ан нет. Через год многозначительно вздыхающая Настасья заявила, что её герой стал достойным, собрала манатки, закинула на плечо молот, который с трудом поднимал даже её обожаемый папа, и ушла в закат. Родители махали ей вслед и обливались слезами гордости за дочурку, которая нашла-таки себе городского жениха.

В один из таких осенних перегонов попала и Люба. Мама всё больше пожимала плечами, искренне считая, что моя сестра и так мила каждому, женихи сами съедутся из соседних сёл, отбоя не будете будет — выбирай любого. Это и понятно, какой любящей матери в радость отпускать свою кровиночку за тридевять земель? А и в соседний город — всё одно жалко. Уж лучше вы к нам. Папа же с удовольствием собирал старшенькую на выгул, приговаривая "вот выскочишь замуж за городского, да в деревню его к нам утащишь. а мы люди старые — в город, на ваше место. Чтоб вам тут не мешать…". Справедливые вопросы наивной Любы о том, зачем это ей из города ехать обратно в деревню, он успешно пропускал мимо ушей. Мама лишь хмыкала, небезосновательно полагая, что муж готов жить хоть в горах, лишь бы его лишний раз не выгоняли на огород. Каково же было моё удивление, когда родители уставились на меня с вопросом:

— А ты чего сидишь? Иди собирай вещи!

— А что, уже из дома выгоняете? — лениво поинтересовалась я.

— А то. Решили избавиться сразу от обеих, — без тени улыбки сообщила Настасья Гавриловна, — за сестрой кто присматривать будет? Или ты думаешь, что она сильно умнее тебя? Без родительской опеки небось натворит чего!

Я подняла левую бровь. Этому жесту научил меня Серый. У него, мерзавца, получалось и ушами шевелить, и носом… Не мальчишка — мечта! В общем, этот жест был призван показать моё недоверие.

Но мама выбрала куда более веский аргумент, просто прописав мне плюху. Решив не нарываться на неприятности, я юркнула в свою комнату, на прощание состроив противную рожу.

— Женщина, ты что творишь? — трагически возопил папа, — по мне, так они вдвоём вдвое больше урезин наделают. Да и рано младшенькой ещё на перегон. Это Любава у нас красавица на выданье.

— Воспитание! — подняла палец вверх мама и объяснила удивлённому мужу: — чем больше на них ответственности за других, тем ответственнее станут они сами. Я в книжке читала. А через год-два и младшая на выданье будет. Как раз и расцветёт к тому времени. Заметил, как Фроська-то похорошела за последние пару лет? И друзья сразу новые появляться стали. Тот же Серый. Тоже ничего мальчишка. Считай, мы просто раньше спохватились.

— По-моему, — заметил Мирослав Фёдорович, — камня на камне наши доченьки на той ярмарке не оставят.

Папа всегда знал меня лучше.

— Поэтому мы и отсылаем их в другой город, — туманно закончила начитанная Настасья Гавриловна.

Ехать не хотелось. Меня терзало смутное подозрение, что родители что-то задумали. Да и целых полдня, а то и день пути с сестрой, с которой у меня не так уж много общих интересов, не радовал. Ну о чем, скажите на милость, мне с ней говорить? Рассказывать, что черникой по воробьям стрелять получается более метко, чем сухим горохом, зато горохом веселее, потому что куры ругаются громче? А ей мне что? Что щёки надо не свёклой, а бычьим помётом мазать? Или как она там ещё изгаляется над своим лицом? Пришлось несколько раз напомнить себе, что сестру я всё-таки люблю.

— Сердечко моё, помочь тебе собраться? — поинтересовалась эта до мерзости благожелательная красавица. Поинтересовалась искренне, с заботой. наверняка желая помочь. Но я никогда не могла удержать язык за зубами.

— Чтобы мы до ночи сидели у сундука и охали, что нам надеть нечего?

— Так ведь и правда нечего! — рассмеялась Любава. — Красоваться нечем — самый новый сарафан аж весной куплен, а рубахи такое старье, что даже моль есть отказывается! А у тебя хоть юбка приличная есть? Или ты городским красавцам хочешь парнем показаться? Говорят, и такие любители бывают, мало ли…

Люба щебетала без умолку весь вечер. Моя дорогая сестра была настолько чудесной девкой, насколько это вообще возможно: красива, добра, заботлива, улыбчива и весела, кажется, круглые сутки, прекрасная хозяйка, с единственным недостатком, который все находили очаровательным, — непреодолимой любовью к тряпкам. Такого количества сарафанов, юбок, платков и расшитых каменьями поясов не было ни у кого. Папа, искренне не понимающий, перед кем в нашей деревеньке можно таким богатством хвалиться, безропотно скупал всё по первому требованию дочери. Любаву любили все. Повлияло ли имя долгожданного первого ребёнка на её характер или такую хохотунью было не расстроить самой Маре, непонятно. Всё в ней было прекрасно.

Наверное, поэтому я никогда не была особо близка с сестрой. Нет, я тоже её любила. Как и все. Обаянию красавицы с льняными кудрями и лицом, расцелованным солнышком, было невозможно противиться. Мама говорила, что Любава родилась с рассветом. С новым днём пришло счастье в семью, которая уже и не надеялась на такое чудо — долго детей не могли народить. А я? Я родилась в самый холод. Если сестру приветствовал день, то меня выплюнула ночь. Роды шли тяжело и мать ещё долго от них оправлялась — в безлунную холодную темень ни одна соседская повитуха не могла добраться до Выселок, а баба Ведана, принимавшая сестру, как назло, уехала пережидать холода к родственникам в Пограничье. Вот и получилась я от рождения вредная, крикливая, неугомонная. Может, потому и назвали меня, как Ведана говорила, радостным именем. Чтобы характер пересилить. Не вышло.

Ох и намучались они со мной! Сколько вынесли-вытерпели, не упомнить. Бессонные ночи, беспричинные обиды, ссоры, из-за которых я нередко убегала из дому (все считали, что я прячусь в лесу, поэтому, чтобы не случилось чего, предпочитали со мной не ругаться вовсе. Но я, как ребёнок, хоть и вредный, но здравомыслящий, предпочитала далеко не ходить и пряталась на чердаке). Словом, к десяти годам на воспитание неудавшегося отпрыска махнули рукой. Вот и росла я мальчишкой в противовес умнице-сестре.

Увидев нас рядом, никто бы нипочём не узнал в нас родню: Любава, вся в мать, статная, круглая, плавная… Стоило ей из окошка выглянуть, все норовили хоть глазком на неё поглядеть, сразу радостнее на душе становилось. Я же была как цыганами подкинутая. Говорили, что я уродилась в деда — тощая, неуклюжая, чернявая. Дед-то красавцем считался, но что для мужика — почёт, для бабы — горе. Особенно если баба эта вместо того, чтобы, как полагается, печь пироги да вести хозяйство, носится по лесам, рыбачит, просится на охоту. Почём несмышлёному ребёнку знать, что на охоту ходят не столько за птицей, сколько за бутыльком, надёжно припрятанном у лесного озерца. Дали мужики попробовать ("какой же ты иначе охотник!") — неделю плевалась.

Я любила семью. Но не умела жить так, как они живут. Кто-то мог бы сказать, мол, "чувствовала себя чужой", да тоже нет. И меня любили. Хотя теперь понимаю, что было это ой как непросто. Но жизнями мы жили разными. Потому я и не понимала, зачем на ярмарку в город вместе с сестрой отправляют меня.

Однако делать нечего. Прятаться на чердаке мне уже не по возрасту, да и, что греха таить, я надеялась втайне прикупить на ярмарке обновку. Ну как завернусь в яркий платок и окажусь чуть не краше сестры? Хотя ладно. Задачи перед собой надо ставить выполнимые. Но уж больно хотелось хоть раз почувствовать, что восхищённый взгляд обращён не на Любаву, а на Евфросинью… А то уж сильно мне не понравился взгляд Серого, когда мы с сестрой перетаскивали в холодное капусту. Мало того, что не помогал, а сидел в теньке у забора, так ещё и глазел бессовестно. Я тогда, помнится, со злости его осадила:

— Глаза не перетруди смотревши, лодырь!

Серый почему-то смутился и глазеть перестал. Но помощи от него мы тоже не дождались. Друг предпочёл сбежать или, как выразился позже, "отступить перед лицом опасности".

Вздыхая о своей загубленной неудачной внешностью жизни, я быстренько покидала вещи в узелок. Мне надо немного: штаны, две рубашки, резной гребень с крестом Лады[ii] — давешний подарок Серого — да мешочек с монетами. Дома-то мне покупать нечего, чать голодом не морят, да ещё и одевают, поэтому мешочек за мои пятнадцать зим успел наполниться не только мелочью, но и монетами покрупнее. Глядишь, и на что дельное хватит.

Любава традиционно попричитала о том, что когда-нибудь ей таки придётся заняться мной всерьёз и объяснить, как должна вести себя умная женщина, и пошла спать, хитро сверкая глазами. Знаю я это её "пошла спать". Вон уже у калитки ошивается. Небось, потому Любка меня своим обществом и наградила, что ухажёр раньше подойти не мог. Вот сейчас загуляет до петухов, а завтра ныть будет, что выглядит не выспавшейся. И чего дурёхе в городе надо? Мама права, у нас любой рад будет её в жёны взять. Только пальцем укажи. Ладно бы какая обычная девка, но Любава-то чудо как хороша. Ей не за чем ехать в чужие края, чтобы приглянуться молодцу. Дома и в соседних сёлах не осталось никого, кому бы она голову не вскружила, да всё ищет, ждёт непонятно чего…

— Не меня ли в столь поздний час ждёте в своей опочивальне? — вопросила лохматая голова в окне. Серый, не дожидаясь приглашения, оседлал подоконник и барабанил ногами по стене.

— Слезай, дурак! Мама увидит — взашей вытолкает.

— И правильно сделает, — согласился друг, — мало ли мы чем с тобой тут занимаемся.

— Не тебя вытолкает, а меня. Лук вязать, раз уж не сплю. Будто ты её не знаешь.

— Ещё как знаю. Она ж и меня работать припряжёт! — с суеверным ужасом проговорил Серый и аккуратно слез с подоконника в комнату, на всякий случай прикрыв ставни. — Я ещё помню, как по весне неудачно у вас задержался. Пока всю грядку под морковку не перекопал — не вырвался.

— Так уж и всю? Копнул раза два и дёру, врун!

— Мне виднее. Это я, перелезая через забор, штаны порвал.

— А зашивал их тебе кто? Уж не я ли?

— Ладно, сойдёмся на том, что я защищал вас от кровожадного подземного червя людоеда, а штаны пострадали в ходе сражения.

— Мой герой! — я приложила руки к груди и приготовилась падать в обморок. Как у сестры у меня, конечно, не получилось, но вышло всё равно убедительно.

— Сразу бы так, — деловито кивнул Серый, но подхватить меня даже не попытался. Пришлось падение в обморок отложить до появления более расторопных молодцев. — А зашила всё равно криво. Куда собираешься? Никак побег? Я с тобой, только пряников у тётки стащу!

— Да какой побег, — отмахнулась я, — у нас осенний перегон баб.

— А ты тут при чём? Ты ж как-никак ещё в невестах не ходишь.

— Да за Любавой следить отрядили. Вроде как родители решили, что старшая ответственная сестра вдруг решит чего натворить, а неугомонная я внезапно стану умной и её спасу.

— А тебе не приходило в голову, что это просто пробная грядка?

— Чегобная?

— Пробная. Вот ты когда-нибудь сажала новые семена, которые непонятно, взойдут ли вообще, а если взойдут, то что из них вырастет?

— "Когда-нибудь"! Да мама каждый год непонятной гадости от соседки приносит. Потом ешь какую-нибудь репку, а это не репка вовсе, а экзотический овощ из стольного града, который все модницы потребляют. И ещё повезёт, если мы этот овощ потреблять правильно будем. А то, помнится, всю зиму давились странной корявой редькой, а потом выяснили, что она только как пряность и идёт.

— Ну?

— Баранки гну! При чём тут огород?

— Да при том, что тебя туда посылают сейчас, чтобы ты, когда время придёт, не перепугалась и не ушла в подполье, — Серый постучал согнутым пальцем мне по лбу и улёгся на кровать. Прямо с грязными ногами.

Я ошалело крутила головой.

— Не-е-е-е. Меня на перегон отправлять никак не могут.

— Чего это?

Я рассмеялась. Ох уж этот наивный Серый. Не хотелось бы его разочаровывать, но…

— На ярмарку отправляют красавиц, которые могут себе отхватить жениха в городе.

— Ну? — Серый смотрел на меня непонимающе.

— Красивых, Серый!

— И?

— Красавиц! Умниц! Тех, на кого смотреть приятно!

— Да понял я, понял! Так а тебя чего не отправят?

— Да рожей не вышла! — не выдержала я. Мне вдруг стало обидно. Ну вот зачем этот дурак вынудил меня сказать это вслух? Да ещё и ему. Знание, к которому я привыкла с детства, когда заходившие в гости соседи наперебой хвалили Любаву, а обо мне умалчивали или подбадривали, "наверное, умницей вырастет", сегодня, наконец, осилило путь от головы до сердца. А Серый шутил. И от этого было ещё обиднее.

Каждая женщина, будь ей десяток зим от роду или давно пора собираться на тот свет, втайне недовольна собой. Самое интересное, что мы, эдакие коварные создания, жалуясь, ждём слов утешения и похвал. Вот и я втайне надеялась, что Серый заявит, что я, мол, если не самая красивая, то очень даже ничего, а при вечернем свете так вообще загляденье. А я буду рыдать у него на плече и всхлипывать, демонстрируя, что не верю ни единому слову. Может, ещё кулаком вдарю. Но чего у моего друга было не отнять, так это непредсказуемости.

— Дура, — заключил Серый.

От неожиданности я сразу передумала рыдать. Жаловаться приятно, когда тебя любят. Когда же начинают оскорблять, хочется как-никак защитить и без того страдающую честь.

— Кто дура? Я дура?!

— Ну ты, — подтвердил Серый.

— А если я тебе сейчас фонарь под глаз залеплю?

— Будешь падшей женщиной. Потому что я увернусь, а ты на пол рухнешь.

Доля истины в его словах была, поэтому в драку я не полезла, а ограничилась пинком в сторону собеседника. Наудачу. Естественно, промахнулась.

— Ох и вредная ты баба, — протянул приятель. — Тебя не то что даром, с приплатой хрен кто замуж возьмёт! Но надеяться на твой поганый характер я не буду, а, так и быть, лично обеспечу провал мероприятия. Поверь мне, никто на вашу стайку даже смотреть не будет.

— Это почему же? — на всякий случай возмутилась я.

— Потому что завтра с вами едет настоящая женщина. Воистину прекрасная, опытная, знающая, о чём мечтают мужчины…

— Баба Бояна что ль?

— Я!

Таинтвенный, как стащивший куриную ногу кот, Серый так и не посвятил меня в свой план. Упёр пару тряпок из Любавиного сундука и исчез в ночи. Я только пожимала плечами, выполняя наказ "не волноваться и смирно идти на убой". Собственно, я была стойко уверена, что никакого убоя не предвидится и еду на ярмарку я исключительно в качестве сопровождающего старшей, умной, хозяйственной, но, тем не менее (видать, семейное), дурной сестры. Предположим, выйти замуж прямо там, в городе, не сообщив радостную новость родителям, ей было слабо, а вот растратить все заработанные монеты, а заодно подписать пару дарственных в обмен на невероятные шелка за баснословные деньги — в самый раз. Пожалуй, Любаве и правда не помешает соглядатай.

Солнце не так давно показалось над горизонтом. Утренняя свежесть радовала и бодрила, но я не давала себя обмануть: комары вчера толкли мак стаями, а солнце садилось чисто[iii] — будет зной. Вроде пора бы уже первым холодам спускаться на землю, ан нет. Не желает летнее тепло передавать осени своё царство, держится цепкими горячими пальцами из последних сил. Невероятные ароматы засыхающей после буйного цвета травы, смешанные с доносящимся от печи обещанием куличей, пирогов и ватрушек, томили меня нежеланием отправляться в не слишком дальний, но всё ж таки непростой путь. Вот уеду, кто будет любимый угол на лавке просиживать, советовать, с чем стряпать пироги? Утешением служило лишь то, что чудесная выпечка предназначалась на продажу, а значит, ехала с нами.

Сестра у меня — девка хозяйственная, любому мужику на радость. Вскочить с постели, когда до вторых петухов ещё спать и спать, — для неё дело привычное. По мне, так проще не ложиться вовсе. Того лучше — махнуть рукой и оставить дрожжи до зимних холодов, когда натопленная печь заполняет дом пряным духом сухой глины и золы, когда ватрушки с хрустящей корочкой сами просятся в рот. И ты таскаешь их по одной, всякий раз убеждая строгую хозяйку, что ты только попробовать — ну как сырые? — и жуёшь, обжигаясь, дуя на пальцы, роняя рассыпчатый творог на колени и снова обжигаясь. А потом вскакиваешь и несёшься к заслонке, честно-причестно обещая, что ну вот эта — точно последняя. Надо же проверить вторую партию.

В такую жару, что царила последнюю неделю не то что горячие пироги, холодный квас в горло не лез. Представить себя у раскалённых углей и огромных противней, с ног до головы уделанной липким тестом… Бррр! Вот уж лучше сбегать проверить заячьи силки, на обратном пути добыв добрую пригоршню грибов — потомить вместе с кашей.

Зато Любава была неутомима. Сестра крутилась у печи. Раскрасневшаяся, дородная, в белоснежном переднике, с мучной полосой вдоль темени, она была настолько уютной, домашней и, как ни странно, любимой, что я чуть не расплакалась. Пускать слезу по-настоящему я, конечно, не собиралась. Но красавица, тихонько мурлыкающая себе под нос жальную песню, того стоила. Я с завистью подумала, что выбранный ею в мужья вполне может скоротечно скончаться от сердечной болезни, поражённый выпавшему на его долю счастью. И никто его не осудит. Я так и не произнесла вслух шутку, что невыспавшаяся Любава рискует уснуть под лотком со сладостями прямо на ярмарке, упустив всех женихов.

— Чего стоишь? Помогай! — Любка задорно повела локтем в сторону полузаполненного кузовка. Я тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, что меня здесь не любят, не ценят, гоняют по чём зря и вообще мне лень. Но пироги в кузовок складывать пошла. И даже не удержалась, умяла парочку, махнув рукой на жару, жажду и прочие неприятности, до которых ещё дожить надо.

— Фкуфно, — подытожила я, одной рукой запихивая в рот золотистую корочку самой красивой ватрушки, а другой стряхивая в кузовок менее удачные.

Ну помнутся немного, не беда. Люба так готовит, что их покупатели расхватают, как только распробуют. Если, конечно, свежая выпечка не задохнётся, переживёт полдня жары и ночь на постоялом дворе, где традиционно останавливались деревенские. "Недорого и не слишком грязно" — таков был девиз удачно выскочившей замуж Агриппины.

Агриппина тоже была из Выселок, немолода, недурна собой, хоть и больше умна, чем привлекательна, и уже успела дважды побывать замужем. Первого супруга глупо задрал медведь, приходивший в гости не иначе как к садовой сладкой малине. А вышедший ночью на недалёкую прогулку муженёк, с вечера подвергшийся неумеренным возлияниям, не сумел найти со зверем общего языка, приняв его за кума (немудрено, кстати, ошибиться) и попытавшись расцеловать в обе щёки. Агриппина, отгоревав положенное, не пожелала вести оставшееся в наследство хозяйство в одиночку. Детей им боги не дали, и, помнится, неглупая женщина этому даже радовалась, дескать, муженёк оказался не подарок. Невзирая на немалые тридцать с лишним зим, вдова исправно несколько сезонов ездила с только входящими в женский возраст девчонками на ярмарку. И даже писаные красавицы те несколько лет не могли сыскать себе жениха.

Сколько весёлая вдова получила предложений руки, сердца и городского места жительства — не сосчитать. Однако была непреклонна. "Замужем я уже была, теперь мне свою жизнь обустраивать пора, а не мужнину", — говорила она, не стесняясь и отвергая очередного претендента. Впрочем, достойный кандидат всё же нашёлся. В то время назвать его достойным не повернулся бы язык даже у такой замарашки, как я. Постоянно шмыгающий носом стеснительный хлюпик, худо-бедно содержавший харчевню в не слишком прибыльном уголке Малого Торжка, даже не надеялся на успех. Но мудрая женщина разглядела в нём что-то, незаметное молодому наивному глазу, и дала добро на восхваление себя любимой.

Агриппина вышла замуж через месяц. Перебралась в город, с ходу продав всё деревенское имущество до последней рубахи (на память забрала только медвежью шкуру. Была ли это шкура того же зверя, что задрал её первого мужа, неизвестно, но, на всякий случай, об Агриппине до сих пор никто дурного слова не сказал. Напуганный хлюпик перестал быть таким напуганным, приосанился и даже начал напоминать мужика, продолжая боготворить и робеть только перед супругой. Маленькая харчевня вскорости выросла в огромный постоялый двор, где с удовольствием и бесплатным ужином принимали бывших односельчан. Плата за общую комнату для нас была символической, поэтому караван невест уже который год останавливался в "Весёлой вдове" (иронию названия не оценил разве что ленивый, а пока ещё живой второй муж сам с удовольствием над ним подшучивал). Переночевать во "Вдове" считалось хорошей приметой, поэтому традиционно девушки терпели дорожную пыль и полуденную жару, лишь бы приехать в Малый Торжок к вечеру, а перед рассветом успеть с комфортом расположиться на центральной площади.

Меня, в отличие от прочих "засланок", не радовала возможность покрутиться перед городскими красавцами. Перспектива следить за Любавой — тем паче. А вот возможность выехать в настоящий город… От восторженных девиц сбежать нечего делать, а дедок Нафаня, подрёмывающий на козлах, пока возок поспешно заполнялся товарами, сам говорил, что следить за бойкими девками не нанимался. "Ишь, чего удумали, — посмеивался он, сплёвывая шелуху от тыквенных семечек под ноги голове. — Не стану я за ними приглядывать. Отвезти — отвезу. А следить — тьфу! Мне ещё здоровье дорого".

Вот и выходит, что я буду сама себе хозяйка. Это не с мамой на ярмарку ездить, когда тяжеленные корзинки оттягивают руки, а бегать по площади предстоит ещё долго, потому что, видите ли, у той говорливой старухи цыплята на целую серебрушку дешевле выходят". Впереди полуденным дрожащим воздухом маячила первая самостоятельная поездка. Совсем взрослая стала. Может, и правда до женихов недалеко?

Не успели девки рассесться и поудобнее переложить кузовки с узелками, Нафаня, молодецки присвистнув, припустил подальше от дома. Не то чтобы он так торопился доехать до Торжка, скорее, мечтал сбежать от сварливой жены и вдоволь напиться кваса в "Весёлой вдове", который, всем известно, будет покрепче некоторых медовух.

Серый так и не появился. Я вздохнула, но махнула рукой, решив даже не обижаться. Чего с этих мальчишек взять? Конечно, прогулка по каменным городским улочкам стала бы куда веселее с другом, но и без него я неприятностей… то есть, развлечений себе сыщу.

От леса легко дуло холодком, облитые свежим, выспавшимся солнцем поляны пестрели разнотравьем — от салатовых, поверивших в бабье лето, робких ростков до проживших долгую жизнь почти жёлтых сухих остовьев и крепкого сухостоя, поднявшегося за лето не меньше чем на аршин[iv]. Старенькая Иголка, лошадка, до того бойкая и вертлявая в молодости, что даже в упряжке всегда нетерпеливо приплясывала, тяжело часто вздыхала, предчувствуя дальнюю дорогу. Конечно, думала она, вы женихов искать едете, товары везёте… А я тут при чём? Сами бы и впрягались!

Не так уж много красавиц на выданье родили этой осенью Выселки. Бабки который год трагично предвещали, что вымрет скоро деревня, отдаст всё до последнего городу, как Мать-Земля. Баба Софа, самая старая (это все знали) и мудрая (по её словам) шепелявила, по-вороньи предвещая беду: "Шкоро, Шкоро деревня рашшшыпетшя! Ничаго от наш не оштанется, токмо пыль! В штаром швете жили в мире ш природой — лешим кланялишь, домовых привечали. Так и они наш покой штерегли, лихо не пушшшали, болезни прочь гнали. Берегли штало быть. А теперича что? Забыли шилу предков! Не уважаем. Ни штар ни млад уже не помнит, как ш Матерью Шырой Землёй заговорить. Вымрем мы. Ой вымрем… А не вымрем, того хуже — от корней отойдём, шилу швою потеряем. Эх!".

В телеге, не считая деда Нафаню, нас было четверо. Точнее, три невесты и я, малолетняя. Люба в десятый раз заботливо переупаковывала пирожки хитрым способом, чтобы тесто не прокисло, дышало, но и не зачерствело за целый день. Зря волнуется. Её пирожки и через седмицу получше иных свежих — мягкие и воздушные. Если доживают. Хотя будь они твёрдые и на вкус как кора, всё одно разобрали бы. У румяной и осанистой красавицы мужики всё подряд скупят, да ещё и доплатят за добрую улыбку.

Стася хмуро перебирала бусины в узелке. Предусмотрительная девка не раз успела пересчитать товары. Чуть ли не единственная, она, кажется, и правда ехала на ярмарку торговать. И надеялась выручить немалые деньги за собственноручно скатанные из смолы и нанизанные на нитку шарики. Будто шею обнимают ветки деревьев. Ну, или душат. Кому как видится. Разве что шея прекрасной заморской царевны достойна причудливых, ни на что не похожих украшений. Но Стася готова отдать их и обычной девке. За соответствующую, знамо, плату. Высокая и стройная, как лоза, Стася нанизывала украшения рядами на тонкие запястья и хвасталась подругам, неизменно восхищающимся и умоляющим подарить бусики или хотя бы одну самую некрасивую смоляную завитушку. Стася была непреклонна и бережлива. Дарила исключительно в обмен на звонкие монеты. Вот и сейчас хохотушка Заряна тыкала пальцами то в одно то в другое украшение, выясняя, как те были сделаны:

— А эту, на хмель похожую, сама крутила? Ах, какая брошка получилась! Дай примерить!

Стася давала. И терпеливо распутывала облапанные говорливой соседкой нити. Заряна восхищалась и снова их путала. Сидя рядом, они смотрелись особенно смешно: смахивающая на ворону в человеческом обличье, со смоляной косой Стася и счастливая Заряна, улыбкой рассыпающая веснушки со щёк. С собой Заряна везла криво вышитые платки. Целых две штуки. Ни умения, ни терпения на сложную вязь ей не хватало. Зато она мастерски справлялась с любым зверьём. Стоило перестать есть чьей-то корове, звали Заряну. Из её рук все и всегда всё принимали — добрая примета. Каждый из деревенских мужиков обзавёлся обрезком тряпицы, гордо именуемым "платом от Зари". Две настолько непохожие друг на друга девицы должны бы полезть в драку при первой возможности. Победительницу, прикопавшую побеждённую за огородами, нетрудно было бы понять. Однако Стася с Заряной стали закадычными подружками чуть не с самого рождения.

— Люба-а-а, — неуверенно позвала я. Любава, не прекращая перебирать пирожки, протянула ласковое «мммм?». Вроде как заинтересовалась. — А тебе, того…

— Мне не того, мне этого, — задумчиво отозвалась сестра, — погоди, ты вообще о чём?

— Я говорю, тебе, того, не боязно?

— Отчего бы? Нафаня нас до города ещё затемно довезёт, а там постоялый двор знакомый.

— Да я не о том. Тебе не боязно? Ну как замуж выйдешь?

Любава удивлённо захлопала длиннющими (как у коровы!) ресницами. По её разумению, выйти замуж — конечная цель жизни девки. К этому надо всячески стремиться, а уж попав в круг замужних, двумя руками держаться.

— Ну там… люди незнакомые, в другую семью идти надо будет. И вообще, всё же тогда поменяется! — объяснила я.

— Дурочка ты ещё какая, — умилилась Любава, — чать не в лохматых годах живём, когда хорошего мужа только у богов можно было вымолить. Теперь мы и сами кой-чего стоим. Когда ты видела, чтоб замуж против воли выдавали? Всё по взаимной любви и договорённости. Не домового же просить добра молодца в дом привести? Так даже бабки наши уж не знаю, делали ли[v].

Как раз так и делали. Я знаю, бабушка сказывала.

— По мне, так лучше у домового. По крайней мере, не приведёт какого-нибудь ненормального.

Бабку я помнила хорошо. И за те малые годы, что нам довелось провести вместе, успела полюбить. Лёгкое отношение семьи к её традициям меня злило. Как можно снисходительно усмехаться при упоминании духа дома, когда нужно с благодарностью за кров подносить ему блюдечко молока? Я успела походить по лесу за руку с самой мудрой, как мне казалось тогда и кажется поныне, женщиной на свете. Бабушка Матрёна многое передала дочке и меня тоже научила выплакиваться берёзам, когда что-то не складывается, собирать чабрец, чтобы ничего дитёнка не пугало, папоротник да чертополох, чтобы дурной дух в дом не забрался. Вот только дочка всё больше шутила, отмахивалась от старушечьей науки, а я слушала. С бабушкой мы вязали лук, приговаривая, нет, не заговоры, конечно. Однако ж, что-то такое мы приговаривали. Ныне и не упомню. А мама всё посмеивалась, дескать, всё одно поверья забудутся. Через десять-двадцать зим никто и не вспомнит.

Уже тогда, кроме Матрёны, всего пара старух в деревне упорно молились Макоши на рассвете и подносили хлеба лешему. Бабушка сказывала всё это как сказки. Добрые, хорошие. Но только сказки. Уж и не знаю, верила ли она сама в них. Я вот верила. Сейчас, спустя те самые десять зим, только упрямая баба Софа иногда вспоминает старых богов. Да и то предпочитает помалкивать, не тревожить деревенских, которые и так подкармливают одинокую старушку только по доброте душевной.

Мне впервые… нет, ещё не захотелось, но подумалось, что у меня тоже должны быть дети. Я в дочки-матери никогда не играла, предпочитая чинным прогулкам с тряпичными куклами пробежки с мальчишками наперегонки. Но решила, что детей я точно нарожаю. Когда-нибудь. И точно перескажу им, что говорила бабушка. Не должно всё, что знала она, всё, что теперь, как драгоценность, храню я, умереть.

«А ведь умрёт», — с тоской припомнила я мамины глумные слова: «через десять, двадцать зим». Ничего не останется от страха перед кикиморой и водяным. Я всегда с замиранием сердца переплывала омут на реке. Ну как в этот раз не пропустит? Ну как обидевшийся на редкие угощения, как и собрат-болотник, дух утащит на дно и заставит плясать для него всю оставшуюся жизнь? А на дне холодно…».

Может, не такая уж я и дурочка, как думает сестра. Пока она ведёт речи о цветных сарафанах и блестящих бусах, я вона какую думу думаю!

Нафаня придержал лошадку, и так едва переставляющую копыта и не то решил перемотать портянку, не то переговаривался со скрытым от меня любопытными спинами собеседником. Наконец, старик махнул рукой на телегу и моему взору предстала смутно знакомая девица. Она очень смущалась и прятала лицо в платок, суетилась и пищала что-то про папеньку, который не может её сам отвезти на ярмарку. Что же так настораживает? Нечто странно притягательное и знакомое было в её движениях. И брови вроде приметно хмурились, когда сама она смеялась. И этот нос, немного глядящий вбок я точно уже видела. Я то отодвигалась подальше от нечаянной попутчицы, то пыталась приглядеться.

— Я сама Ельницких буду, — сообщила девица, — папенька уехал на ярмарку ещё вчера, да напрочь забыл свои счастливые портянки. А без них чего он наторгует? Ничегошеньки!

«Ельницкая» трещала не умолкая. Соскучившиеся по беседам с незнакомцами (дома-то все друг друга знали) девки наперебой забрасывали её вопросами. Ельники с нами дружбы не водили, но и открыто не враждовали. Ну как случиться выведать какой секрет? Серьёзные разговоры быстро сошли на нет и сменились более интересными темами: Любава расхваливала яркую, почти цыганскую юбку, и била себя кулаком в грудь, дескать, если это новая мода, то у неё точно такая лежит дома.

Я призадумалась. Во-первых, точно такая юбка и правда уже пятую осень пылилась у нас в сундуке. Во-вторых, даже если не обращать внимания на то, что девка идёт в город одна и пешком (места у нас, может, и спокойные, но, как говорится, с дрыном наперевес поспокойнее будет), с чего бы она оказалась на нашем пути, да ещё почти сразу на выезде из деревни? От Ельников шло две дороги, обе пересекали лес (естественно, еловый) и сходились примерно за четвёртую часть дневного перехода. Одна из дорог вела прямиком через Выселки и соседствующие с нами Проходки, названные так оттого, что многочисленные купцы, проходившие через деревню, неизменно проходили мимо, вторая же пересекала торговый тракт, ведущий от границы нашего славного государства, недалеко от Малого Торжка, то есть, собственно, места проведения ярмарки. И обе дороги были куда как удобнее, чем попытка проломиться через лес насквозь. Однако ж девица выскочила на обочину прямо из него. Не то она попросту блажная и напридумывала себе как торговца-папеньку, так и его счастливые портянки, кои она как раз с гордостью демонстрировала попутчицам, (попутчицы морщили носики, но понимающе кивали), не то…

Вот оно!

Я чуть не кинулась на Серого. Конечно, это был он. Как мне в голову могло прийти, что он упустит столь чудесное приключение? Я было усомнилась ненадолго, но хитрющий взгляд его выдал. Ох как же тяжко мне оказалось не раскрыть хитрость остальным (узнай они мальчишку, пинком выкинули б на дорогу. И правильно сделали б). Нет, теперь я тоже хочу повеселиться.

— А как звать тебя, девица? — невинно поинтересовалась я. «Девица» поперхнулась незаконченной историей о лаптях с кисточками, кои, по её заверению «зуб даю!», должны были быть у каждой уважающей себя модницы уже с начала лета.

— Эмюююээээ…смеиииииральда? — то ли спросила, то ли сообщила девица. — Эсмеральда! — приосанившись, повторила она. То есть он. Сама уже запуталась. Смутившийся было Серый легко выкрутился — По матери цыганка я.

— Ой, а погадай мне! — восторженно завопила я, подсаживаясь поближе. Я смачно плюнула на ладонь, вытерла её, к ужасу присутствующих, прямо о юбку новоиспечённой Эсмеральды и протянула ей ладонью вверх.

Серый брезгливо ткнул в неё пальцем:

— А позолотить ручку? Не, мы за бесплатно гадать не обучены.

Я сунула халтурщику мелкую монетку, валявшуюся в кармане — намедни подобрала на дороге. Удивлённая «гадалка» рассеянно покрутила её в пальцах и уткнулась в руку. Подозреваю, что в моей пригоршне Серый прятал улыбку, а то и сдерживал подступающий хохот.

— Чего знать желаешь, яхонтовая моя? — пропищал он невесть откуда взявшимся цыганским говорком.

Я изо всех сил старалась превратить хищную усмешку в смущённую улыбку:

— Ой, погадай красавица, — вздохнула я, — есть в моей деревне один мальчишка… Жить без него не могу!

Я по возможности неровно задышала и занялась любованием новеньких кожаных сапожек, выпрошенных по случаю ярмарки из маминых закромов вместо поджимающих ноги старых. Вопреки её уверенности «нечего каждый день таскать, ещё сгодятся при случае», вожделенную обувку я получила.

— Так что за мальчишка? — заинтересовалась Эсмеральда.

Я заговорщицки понизила голос, хотя попутчицы нас и так не слушали — щебетали о предстоящем веселии и фантазировали на тему богатых красавцев, кои должны были свататься к ним после поездки толпами.

— Тощий. Вредный. Сивый. Удавила бы, кабы на меня первую не подумали б. Да вот, чувствую, дружба наша во что-то иное превращается. Как увижу его — сердечко в груди так и стучит, так и колотится! Кажется, сейчас выпорхнет!

Эсмеральда занервничала. Я начала опасаться, что Серый выдаст себя раньше времени, не дав насладиться чудесной придумкой. Он крепко вцепился мне в руку и подался вперёд, испытующе заглядывая в глаза, которые я, в свою очередь, прятала, боясь расхохотаться.

— Но вот беда одна моё сердце гложет, — продолжила я.

— Ну? — поторопила меня недогадалка.

— Заметила я в нём страсть пагубную, — я как можно натуральнее всхлипнула и сделала вид, что утираю слёзы. — Взялся он носить одежду женскую. Как думаешь, красавица, это лечится?

Попутчицы долго косились на заливисто хохочущую парочку. Сперва с улыбкой, потом с опасением и, наконец, со стойким желанием придушить. Я утёрла теперь уже натуральные слёзы и подчёркнуто громко произнесла:

— Спасибо Эсмеральдушка, утешила ты меня. Кабы не твой совет, век бы мучилась!

— Это я ей старый цыганский рецепт от чирьев дала, — мстительно объяснила «Эсмеральда» ничего не понимающим девушкам.

— Ох, молодёжь… — одобрительно хмыкнул задремавший на козлах[vi] Нафаня.

До Малого Торжка, как и планировалось, добрались, когда солнце аккуратно складывало в котомку последние лучи. У ворот в тени увесистой яблони дремал охранник. Плоды часто и гулко стукались об землю, но пока облетали удачливого сторожевого. Однако выглядел он так измученно, будто одним его уже хорошенько припечатало аккурат перед нашим приездом. Немудрено: такой зной стоит, а он в доспехах, как в самоваре. Охранник вполне имел право стребовать с нас денежку за въезд — в столице торговцы в дни больших ярмарок платили пошлину, и эту традицию всё пытался ввести у себя местный городничий, но то ли кивнувший ему Нафаня показался ленивому молодцу смутно знакомым, то ли он посчитал, что на серьёзных торговок мы не тянем. Вставать не стал, а только махнул подёрнутым ржой копьём в сторону входа. Дескать, проезжайте, а меня не беспокойте всякой мелочью.

Я бывала в городе с родителями и примерно помнила, как он выглядел. Однако непонятная деревенскому жителю суета поражала каждый раз. В столь позднее время полагается, отряхнув руки от дневных забот, усесться на крылечке, сжевать пряник, если удастся стащить его из закромов, и подумать о проведённом в праведных делах дне: о напуганных курах, об удачном бегстве от соседской собаки, о том, что (слава богам!), дома так и не узнали, кто развёл костёр в опасной близости к сараю и чуть было не устроил пожар, иногда ещё о работе какой вспомнить и похвалить себя за своевременное от неё бегство.

В Торжке же уклад иной. Если днём кто и занимался всяческими архиважными и архинужными делами, то делал это неспешно и лениво. По-настоящему город просыпался только к вечеру, когда уставшие селяне обычно плетутся домой. Возможно, дело в несусветной жаре, изматывающей горожан последнюю седмицу. А возможно предприимчивые жители Малого Торжка давно перестали днями гнуть спины в огородах, смекнув, что с частенько останавливающихся здесь торговцев можно содрать куда более внушительную сумму, а то и самим сбагрить им по дешёвке плоды какого ремесла для дальнейшей реализации в Городище, куда, собственно, путешественники и стремились от самой границы с Морусией. Растущие, как грибы, забегаловки, корчмы и постоялые дворы неизменно приносили доход. Торжковчане приловчились жить на деньги, спускаемые тут путешественниками. Ещё немного и город превратится во вторую столицу.

Морусия, торговала с Пригорией, то есть, с нами, уже многие годы. Таможенные пошлины, хоть и дрались на каждом шагу, с лихвой компенсировались шмыгающими туда-сюда через границу ушлыми и нечистыми на руку мужичками с обозами. Оба государства давным-давно перестали ловить нарушителей — свободный обмен товарами приносил куда больше пользы, чем налоги казне. Ввозные пошлины ежегодно уменьшались и дело шло вовсе к их отмене. Что, конечно, никак не влияло на груженые под завязку телеги, владельцы которых клятвенно заверяли пограничников, дескать, два десятка пудов отборных груш они везут тёще на компот. Посему торговый путь, мимо нашей деревни ведущий в Городище через Малый Торжок — своего рода главный торговый центр государства — непрестанно кишел народом. Завтрашняя ярмарка должна была стать первой крупной этой осенью. Изголодавшиеся за лето по праздникам селяне жаждали хлеба и зрелищ, а точнее, сахарных кренделей и скоморохов. Предприимчивые купцы не брезговали остановкой в Торжке, традиционно избавляясь здесь от доброй трети товаров, включая подпортившиеся в дороге. А деревенские с радостью традицию поддерживали, съезжаясь в Торжок в огромном количестве.

— Ну, чего стали, как вкопанные? — поторопил нас Нафаня, скоро распрягая утомлённую Иголку. — Сбирайте свои манатки и марш на постоялый двор. А у меня, ить, дела ещё есть. Тут ужо и без меня управитесь.

Путницы тяжело вздохнули. Конечно, голова строго-настрого наказал Нафане не спускать с нас глаз, помогать на ярмарке и всячески обеспечивать комфорт, но опытный старик здраво рассудил, что от всех бед нас всё равно не уберечь, а ежели девки в рассвете сил не способны без родительской опеки несколько дней провести, то грош им цена. Тем более, в «Весёлой вдове» у него уже давно был облюбованный столик, за которым дедок начинал похрапывать после первой же кружки ядрёного кваса, просыпаясь лишь для того, чтобы оную повторить. Столь нахальное отлынивание старика от обязанностей ничуть нас не разочаровало. Серьёзная Стася тут же взяла командование в свои руки. Только Серый… Гм, Эсмеральда испуганно озиралась, явно не понимая, что делать.

— Евфросиньюшка, — позвала она тоненьким голоском, — можно с тобой в сторонке поговорить?

Я подошла к Серому, стараясь находиться в поле зрения Стаси. Она — не дед Нафаня. Стоит на миг исчезнуть, вполне может отрядить поисковый отряд. По крайней мере, сегодня. Завтра уже не до меня станет.

— Фрось, — Серый с явным облегчением говорил своим настоящим голосом, — я тут кой-какую мелочь не учёл. Девчонки говорили, вы обычно одну комнату на всех берёте для ночёвки.

— А тебя, что ли, не пригласили? — не поняла я.

— Меня-то как раз пригласили. И даже милостиво предложили подвезти обратно (я уж потом через лесок перебегу и ещё раньше вас дома буду). Тут проблема несколько иного характера.

Я недоумённо огляделась. Неужто нашу каверзу раскрыли? То есть, конечно, каверзу Серого. Я — то к его затее отношения не имею. Хотя, чего уж там мелочиться? По ушам всё одно оба получим. Однако проблем пока не обнаружилось.

— Ну это… — Серый нервно дёргал рукой и подмигивал, становясь похожим на говорящего варёного рака. Я не понимала. — Вы же небось не в тулупах спать будете? — наконец разродился он. — А я, знаешь ли, человек нервный. И заржать могу!

— Милдруг! Да ты, никак, застеснялся?! — моему веселью не было предела. — Значит, как за зады девок щипать на Купалу — это мы можем, а тут вдруг краснеет!

— Ну так это… на Купалу же…

— Да не робей. Придёшь, когда все уже лягут и дело с концом. Скажешь, мол, папеньке портянки отнесла и вернулась — жить без вас, подруженьки, не могу! Как маленький, честное слово!

Я до сих пор уверена, что «Весёлая вдова» — лучший из гостиных дворов во всём свете. И не только потому, что узнавшая нас Агриппина радостно бросилась обнимать и целовать каждую. Странное дело, в одной деревне жили многие годы и разве что вежливо раскланивались. А теперь, увидевшись в городе, искренне рады родному лицу и с удовольствием беседуем, хотя, сказать честно, и не о чем.

Не было такого, чтоб соседи недолюбливали Агриппину, однако, после смерти мужа стали относиться к ней с некоторым опасением. Кто плевал через плечо, чтобы Недоля[vii] не перешла, кто просто сторонился. Конечно, не обижали. И сплетничали у колодца с удовольствием и семенами моркови рады были обменяться. Но всякий, кто заговаривал с ней, смотрел сочувственно, вздыхал тяжко, рано или поздно припоминал почившего мужа и начинал жалеть женщину. И это сочувствие больше расстраивало, раздражало, а под конец уже и смешило весёлую вдову. Не сказать, что она желала мужу смерти. Но и заламывающей руки в бессильных рыданиях её никто не видел. А Агриппина хотела жить, а не существовать как продолжение, бледная тень покойного. Возможно поэтому она и взялась искать счастья наново. Теперь её, конечно, не осуждали. Дома ставили в пример нерадивым дочерям, старались лишний раз заскочить в трактир. Ну и цена для бывших соседей, ясное дело, была пониже, способствуя добропорядочным отношениям.

— Ну заходите, деточки, заходите! — Агриппина пыталась обнять нас всех разом, приветливо кивая Нафане на вход, как бы сообщая, что его законное место пустует, а брага долго простаивать не будет.

Женщиной она была чудесной. Нет, не красавицей. А именно чудесной. Очень высокая, с большими руками и ногами, с собранными на затылке и туго перевязанными волосами — чтоб ни один не упал в тарелку с ароматным ягнёнком, которого, по слухам, она готовила так, что сам городничий не брезговал захаживать в «Весёлую вдову». Агриппина была по-хозяйски суетливая, радостная, непрестанно заговаривающая о то с одним, то с другим посетителем:

— Как жена, Пахомыч? Что, Ваня, передумал завязывать? Гля, Трофим! Сколько лет, сколько зим! Марья Ивановна! Ну конечно заходите, ваши любимые уже в печи. Сию минуту подадут!

Как в этом удивительном заведении сочетались черты замшелого кабака и дорогой трапезной, уму непостижимо. Однако в небольшой, но очень удачно и тесно заставленной столиками зале заядлые пьянчужки, способные разве что ткнуть пальцем в кружку, соседствовали со строгими хозяюшками, заглянувшими посплетничать за любимым яблочным пирогом. Столики разного размера удачно отделялись друг от друга где углом где цветастой занавеской, и каждый мог с полным правом сказать, мол, отдельные апартаменты предоставили. Как большому человеку. Деревянный чисто вымытый пол сильно потемнел от времени, но стены, видимо, недавно подновили: огороженные от толкущихся посетителей, подсыхали яркие (а краски-то недешёвые нынче!) картинки.

— Что уставились, красавицы? — заметила наш интерес хозяюшка. — Это Тихон, муж мой нахудожничал. Торговец он, конечно, никакой, зато картинки малюет знатные. Дай, думаю, к делу его приставлю. Всё ж и ему развлечение и мне веселее работать. Да и народу вроде нравится. Что, нравятся картинки, Остап?

Остап, посапывающий под ближайшим к художествам столиком, последовательно испуганно поднял голову, стукнулся о столешницу, икнул, вытянул вверх большой палец и снова рухнул, так и не успев опустить руку.

— Вот пьянчуга, — прицокнула языком Агриппина, — говорила же девкам не наливать ему больше. Сам потом не вспомнит ни сколько выхлебал, ни сколько денег спустил, а с меня потом жёнка его спрашивать будет. Сейчас, девоньки, сейчас вернусь, милые.

Агриппина всплеснула руками и бросилась расталкивать не умеющего пить мужика.

— Странные вкусы у хозяев, — заметил Серый, рассматривая изображения.

Удивиться и правда было чему: в чистом и светлом заведении меньше всего ожидаешь увидеть на стене сцену охоты за полуволком-получеловеком. Криво написанный, скорее, со свиным рылом, чем с волчьей мордой, оборотень, вяло убегал от толпы селян, вооруженных преимущественно граблями. Как жаждущие расправы горожане собирались изничтожать зверя с их помощью, знал только художник, который «так видел». На вытянутых руках зверь торжественно нёс младенца, как праздничный каравай — на полотенце. Собирался ли он надкусить ребёнка или, напротив, спрятать от неадекватных деревенщин подальше, также было неясно.

Я неопределённо кивнула:

— Оригинальное, конечно, видение, но всё ж старые сказки напоминает. Лучше пусть страшные картинки малюют, чем делают вид, что историй об упырях, леших и водяных вовсе не было.

— Но это же бред чистой воды! — возмутился Серый.

— Слушай, Эсмеральда, — я произнесла подставное имя друга таким тоном, что стало ясно, ещё долго он от него не отделается, — я же не смеюсь над тем, что твоя тётка трижды колодец посолонь обходит, прежде чем воды набрать. Вот и ты не смейся. Мне бабушка все эти истории рассказывала, и я хочу их запомнить. Не суди за то. На меня и так дома, как на полоумную смотрят.

— А как на тебя ещё смотреть, когда ты половину обеда домовому оставляешь, — ухмыльнулся Серый, — я не пойму, ты старичка до лопнувшего пуза довести решила или просто достать?

Я пнула Серого в коленку. Тот тихонько заскулил, но, молодец, из образа не вышел.

— Да пошёл ты, — обиделась я.

Довольная Агриппина уже снова неслась к нам, норовя обнять всех по второму кругу. Любаве и Стасе не повезло — они стояли ближе и угодили в капкан рук, видимо, до самого момента расставания с хозяйкой дома.

— Ну, девоньки, чего стоим кого хороним? Идёмте-идёмте, не стесняйтесь. Расселять вас буду. — Агриппина увлекла сцапанных девушек за собой. Избежавшие крепких объятий последовали на второй этаж добровольно.

У лесенки весь перемазанный краской корпел местный творец — муж Агриппины, по совместительству неудачливый торговец, сомнительно талантливый художник, но однозначно влюблённый по уши в жену мужчина.

— Тихон, не сиди сиднем, поздоровайся, — скомандовала Агриппина, выпуская пленниц из объятий и звонко припечатывая поцелуем макушку сидящего на корточках Тихона.

Казалось, худосочный, испуганно озирающийся мужичок взвизгнет и спрячется в чулане, но, стоило Тихону увидеть жену, как он преобразился: узкие плечи расправились, став чуть менее узкими, глаза заблестели уверенностью, даже руки, никак, стали крупнее. Тихон поднялся, суетливо, как и его благоверная, отряхиваясь от краски, на деле только размазывая её по рубашке.

— Девоньки! Никак из Выселок пожаловали? — голос у Тихона оказался на удивление громким и уверенным. Даже название деревеньки он произносил так, будто она была огромным важным городом. Чуть ли не крепостью на пути к столице. Мужчина склонился в неглубоком поклоне, чем окончательно покорил наши сердца. — Вы проходите, располагайтесь. Душенька моя, ты девочек расселишь? Я бы пока на кухне присмотрел.

— Рисуй, свет очей моих! — Агриппина нежно положила ладонь на плечо мужу и на долю показалось, что Тихон не выдержит тяжести длани. Но он выдержал, лишь слегка покачнулся. — Уж очень хорошо у тебя этот… клыкастый выходит.

Агриппина ещё раз чмокнула мужа в щёку — тот слегка зарделся, но остался доволен, — и повела нас дальше. Обернувшись, я увидела, как Тихон проводил жену затуманенным взглядом, а потом скептически уставился на дело рук своих. «Клыкастый? — пробормотал он. — Значит, будет мавка, раз цветы не получаются…».

Большая общая комната находилась в самом конце второго этажа. Полагалось пройти мимо ряда крепких деревянных дверей, комнаты за которыми, знамо дело, стоили куда как больше двух серебрушек с человека. Был ещё и третий этаж. Почти чердак. Туда рачительные хозяева сбрасывали всякий хлам, который и не нужен вроде больше, но и выкинуть рука не поднимается. Там же размещались три совсем уж крошечные комнатушки, где кроме кроватей не было ничего. Об их назначении весёлая вдова предпочла умолчать, заявив, мол, рано нам ещё о таком думать. Пока мы дошли до общей комнаты, по случаю ярмарки уже не пустовавшей, хозяйка успела рассказать обо всех встреченных на пути. Страшно представить, что творится в голове у женщины, которая помнит, что «этот, седой, вчера расплачивался одной мелочью, будто на паперти собирал. И не оттого что беден, а оттого что скуп. Вот тот храпит так, что спасу нет, от него всегда соседей отселять приходится. Поэтому ему достаётся самая дальняя комнатка. Вот к этой худой измождённой женщине можно подойти, если заболит что. Она вчера заявила, что врачевать умеет, травки всякие знает и готова помочь за мелкую монетку, мол, теперь её ремесло мало кому надо». Удивительно, но, рассказывая о постоянных или временных жильцах, Агриппина ни о ком не сказала худого. По-дружески схохмить — это да. Но искренняя радость и добрый нрав делали хозяйку главной ценностью заведения. Будь я купцом, обязательно останавливалась именно здесь, даже если в городе можно найти ночёвку дешевле. Зато в «Весёлой вдове» кажется, что и не уезжал из дома, а просто куча дальних родственников вдруг собралась в гости. И, я уверена, не будь здесь Агриппины, эти «родственники» поубивали бы друг друга к исходу первого дня. Возможно, именно поэтому «Вдова» всегда была полна народу, хотя до женитьбы Тихона сюда захаживали разве что пропустить рюмку-другую.

Наконец, Агриппина сочла свою работу выполненной. Девушки были поселены и предостережены от частых городских соблазнов, соседям строго-настрого запрещено нас обижать, а к юркому пареньку с бегающими глазами Агриппина обратилась с напоминанием о некоем уговоре, запрещающем ему руки свои загребущие распускать под её крышей. Паренёк спрятал их за спиной и склонился в подобострастном поклоне:

— Матушка, кормилица, неужто плохо обо мне подумала? Да я ж ни за что, — парень замотал головой из стороны в сторону так активно, что давно немытые вихры захлестали по лицу, — в вашем доме ни медяка не пропадёт! Агриппина погрозила ему пальцем, подмигнула нам и ушла раздавать команды на кухне.

Соседей оказалось много. Большинство потеряло интерес к новым обитателям комнаты, стоило хозяйке выйти за порог. Однако пара ярко накрашенных с невероятно бледной кожей тощих девиц смотрели на нас неодобрительно и, пожалуй, немного жалостливо. Они шептались о своём, так высоко попискивая, что, говори они в полный голос, всё равно ничего было бы не разобрать. Однако недвусмысленные взгляды в нашу сторону, хихиканье и жестикуляция, призванная изобразить дородных баб, не оставляли простора для фантазии. В углу сидела пятёрка мужиков простецкого вида, наперебой рассказывающих истории о некоем начальнике, с утра до ночи требующим от них работы в полную силу. Судя по всему, начальник у ребят был тот ещё весельчак, потому что хохотали они куда чаще, чем говорили. Давешний паренёк всё время пытался встрять в разговор, но на него внимания обращали не больше, чем на назойливую муху. Наконец, в углу почивала семья из шести человек: очень толстая женщина в разных чулках обложилась пятью детишками, как подушками, а столь же внушительный размерами муж сидел у лежака, то прикемаривая, то просыпаясь и легонько хлестая себя по щекам. В руках у него был холщовый мешочек, в котором недвусмысленно позвякивали монетки. Каждый раз, просыпаясь, мужик проверял наличие мешочка в руках, находил взглядом паренька с бегающими глазами и снова закрывал глаза.

Вот теперь я перетрухнула. Бегать без родительского присмотра по родной деревне, где все кусты наперечёт знаешь, а через встречные кочки перемахиваешь не глядя — это одно. А сейчас мы оказались в чужом незнакомом городе. Дурные девки. Без мам и пап, без иногда вредных, но всё одно бдительно следящих за нами соседей, без деда Нафани, который забыл о вверенной ему молодёжи, стоило переступить порог корчмы и даже без радушной Агриппины, которая оставалась последним приветом от родного дома. Без защиты. Я посмотрела на подруг в надежде, что хоть одна сейчас скажет что-нибудь ободряющее, но увидела ту же растерянность в лицах. Даже серьёзная и самостоятельная Стася не знала, что теперь делать. Заранее обговорённые дела закончились, а соображать на ходу ни одна из нас не умела. Меньше всего хотелось смотреть на Серого — наверняка начнёт дразниться за пустой испуг. Но он не стал ни ловить мой взгляд, ни говорить. Лучший друг сжал мою ладонь и от сердца отлегло. Пожалуй, с ним не так уж и страшно.

Летом темнеет долго. Кажется, можно успеть прожить целую жизнь, если вечером выйти на прогулку. Время, когда убрали почти весь урожай — совсем другое. Темнеет резко, точно уставшая от руководства брата-Дня Ночь укрыла землю плащом и спрятала подальше от докучливого родственничка. Вот вроде едва вещи разложили, а уже темень за окном. Заряна и Люба спешно готовились ко сну. Видимо, Любава всё-таки убедила попутчицу, что нужно выспаться, чтобы выглядеть завтра красивыми. Стася в который раз перебирала-пересчитывала бусинки в шкатулке. Заряна, зевая, последний раз дёрнула подругу за руку:

— Да-а-а-а-ашь примерить?..

— Конечно, спи, — Стася погладила неугомонную по голове и Заряна, довольная, уснула.

Серый всё ещё не вернулся. Он в облике болтушки-Эсмеральды совсем немного посидел с нами с вечера и убежал под предлогом «папеньке портянки отнести». Должно быть, времени прошло чуть, и парень просто решил не возвращаться, пока девки не лягут спать, чтобы ненароком не выдать себя. Умом я это понимала, но всё равно тревожилась. А ну как найдёт на свою… голову приключений? А ну как в беду угодит? И, главное, а ну как без меня?!

Едва дождавшись, пока размеренный храп возвестит о беспробудном сне попутчиц, я, пригибаясь, как воришка, юркнула за плотную занавеску, призванную изображать входную дверь. В темноте коридор показался совершенно незнакомым, под ноги, как назло, всё время попадали самые скрипучие доски, а дважды я и вовсе по ошибке чуть не вломилась в чужие комнаты. Из заставленного столиками зала пробивался тусклый свет. Эх, вот я дурёха! Агриппина наверняка начнёт выяснять, куда это я на ночь глядя собралась. А утром, того гляди, наябедничает деду Нафане или, хуже, Любаве! Я невольно передёрнулась, предчувствуя… даже не трепку. Много страшнее — подробные расспросы, к кому бегала, что делала и как меня угораздило. И если на первый вопрос я ещё могла ответить хотя бы самой себе, то два оставшихся мучали мою буйную головушку уже давненько.

Вот не думала, что уже так поздно. На первом этаже никого не было. Узкий высокий столик, за которым Агриппина разливала пиво, закрывал от посторонних глаз дверь в отдельную хозяйкину комнатушку — самое место в тишине и спокойствии разобрать накопившиеся бумаги да перечесть выручку. На столике обнаружилась керосиновая лампа. Именно она и распространяла ровный свет. Нижнюю её часть обвивали хитрые узоры и надписи. Дорогая небось. Дома такой роскоши днём с огнём не сыщешь. Странно видеть подобную ценность в трактире, пусть и не в самом дешёвом. Владельца лампы не было видно, и я решила, её попросту забыли погасить. Никто ведь не обидится, если я одолжу светильник ненадолго, а потом поставлю на место и даже потушу? Но стоило подойти ближе, как небольшая дверца каморки шумно распахнулась. Я юркнула вниз и в ужасе сжалась, пытаясь соответствовать своим размером и видом бесплотной тени.

— Ещё раз свой поганый нос в мой трактир сунешь, без него же и останешься! Ну как узнает кто? — прошипел женский голос, в котором я к огромному удивлению распознала Агриппину.

От прежней доброжелательной хозяйки не осталось и следа. Признаться, даже мне захотелось поскорее вернуться в комнату и спрятаться под одеяло. Причём лучше, если это будет моя комната в родительском доме. Второй голос был мужским. Собеседник Агриппины даже не пытался говорить шёпотом (а может, и не умел) и та постоянно на него шикала.

— Неблагодарная баба! Где бы, интересно, твоя забегаловка была, не отгони я от неё в том году Лиховида с его шайкой? Ты мне благодарна должна быть! В ножки кланяться!

— Да тихо ты! Всех постояльцев мне перебудишь!

— Одно твоё слово, и тихо уже не надо будет, — глубокомысленно сообщил мужчина.

— Тс-с-с-с! У меня муж.

— Боишься, застукает? Так это дело мы быстро уладим. Только скажи, красавица! Мало ли какой случай может прервать жизнь невезучего мужичка. Первого, говорят, медведь загрыз? Горе-то какое! Может, на второго в подворотне грабитель нападёт?

— Ты удивишься, насколько мой нынешний муженёк везуч.

— Так и мы люди непростые! У меня знаешь сколько нужных знакомых! Да и если ночью Тихона кто подушкой придушит, на возлюбленную супругу точно думать не станут. Или всё-таки грабитель в подворотне?

— Соболезную тому грабителю. Иди, любовничек, — перестав шептать, спокойно произнесла Агриппина.

Судя по дальнейшему звуку, на стол полетела тяжёлая монета. Тень пошатнулась, как и моё самообладание. Если собеседники приметят лишние уши, мне несдобровать. Мамочки! Кажется, я только что слышала, как хозяйка дома заказала кому-то угробить собственного мужа. Ещё и деньгу сразу бросила. Ну правильно, хозяйство прибыльное, мужик хилый… Странно, что его жена сама подушкой ночью не придушила, как убивец советовал. Видать, руки марать не охота. Во что же я опять влезла? Не было бы счастья, да несчастье помогло. А если заговорщики меня схватят, да и прикопают под ближайшим кустом? А то и вовсе в отхожую яму кинут — всё одно оттуда воняет, как от дохлятины. А если я не первая в этой яме окажусь?!

Рисуя страшные картины будущего, я отвлеклась и перестала дышать. Когда вспомнила, что без воздуха жить тяжеловато, в комнатушке за столиком скрылась Агриппина, а за её собеседником необъятных, как оказалось, размеров, укутанном в тёмный плащ (как и полагается убивцам!), захлопнулась входная дверь. Лампу унесли и зала погрузилась в такую темноту, что хоть глаз выколи. Я наконец снова начала дышать и на четвереньках поползла к выходу.

Серый, скотина, грыз яблоки за углом.

— А что? Ну люблю я яблоки. Чего сразу драться-то?

Я, только что норовившая открутить другу голову, кинулась к нему на шею.

— Я тебя искала, — ревела я, — а там эти…убивать собираются… и голову оторвать… Потому что в я-а-а-а-аме уто-о-о-о-опят!

Если бы Серый не дружил со мной вот уже три лета, он бы ни слова не разобрал. Собственно, вообще мало кто что-то разобрал бы в моих завываниях.

— Я так понимаю, что утопят тебя, голову открутят мне, причём, по всей вероятности, ты, а убивать собираются кого-то третьего. Собираются или уже убили? — деловито осведомился парень.

— Собираются, — всхлипнула я.

— Кого?

Я утерла сопли рукавом рубахи друга:

— Ти…Тихона.

— Это который муж хозяйки? — я кивнула. — Кто убивец?

— Я видела… слышала, Агриппина с кем-то сговаривалась. Второго не разглядела. Высокий очень. Большой. Мужик какой-то.

— Тебя не заметили? — взволнованный голос.

— К-к-кажется нет, — я потихоньку переводила дыхание, осознавая, что, вроде как, беда и правда миновала. По крайней мере, меня. Чего не скажешь о ничего не подозревающем Тихоне. Бедный-бедный влюблённый художник! Как же он был слеп! Как не приметил, что пригрел на груди змеюку подколодную?! Я снова всхлипнула, но попыталась взять себя в руки, как только заметила жалость на лице Серого. Ненавижу ныть. Ненавижу жалость. Я сильная и независимая, пятерых кошек мне на печь! Я снова заревела…

— А ты тут давно стоишь? Никого не видел?

Серый пожал плечами.

— Это же тебе не дома. Тут город. Постоянно кто-то шастает. Половина — убийцы и душегубы. Эй, да ладно! Я же пошутил! Ну не реви, пожалуйста.

Я изо всех сил старалась успокоиться, но никак не могла сообразить, что надо сделать. Решила начать с простого — выяснить, что я сделать не смогу. Я точно не смогу унять истерические слёзы еще какое-то время. Ладно. Уже что-то. По крайней мере, мне есть, в чью рубашку их прятать. Ещё я точно не смогу сделать вид, что невольно подслушанного разговора не было. Такое как страшный сон поутру из памяти не истирается. И я точно не смогу простить себе, если бедного и ничего не подозревающего Тихона прирежут в тёмной подворотне.

Я живо представила себе картину: Тихон, перемазанный краской с очередного шедевра, идёт ночью по улице. Как он там оказался в поздний час, я пока не решила. В одной руке у него кисти, в другой… Ну, скажем, ночной горшок. Он идёт его опорожнять. Ему дорогу преграждает огромная тень, мужчина останавливается, щурится в тусклом звёздном свете. В руке тени вспыхивает холодная сталь. Несчастный пытается убежать, но, оборачиваясь, видит лишь торжествующую улыбку необъёмной жены. Жизнь любящего мужчины предательски забирает объект его любви. Нет, мне больше нравится по-другому: Тихон швыряет в обидчика ночной горшок, наподдаёт по самому чувствительному месту ногой, кисточкой ударяет в лицо врагу — краска тому жжёт глаза (а она жжёт?) — Тихон разворачивается и бежит, а за его спиной — взрыв, способный похоронить вражескую армию, но скромно ограничивающийся наёмным убийцей. Я удовлетворённо вздохнула, не замечая, что перестала плакать.

— Мы должны его спасти, — тихо произнесла я.

— Думал, ты уже не предложишь, — улыбнулся постоянный участник моих каверз.

Серый, успевший сменить маскировочный наряд прекрасной Эсмеральды на привычные старые штаны, схватил меня за руку и потащил во внутренний двор таверны.

— Я тут всё облазил. Вышибала давно ушёл, остальные работники заняты на кухне, сейчас и вовсе по домам разошлись. Заходи, кто хошь, — бери, что хошь. И, главное, очень удачный обзор.

Новоявленный лазутчик поставил ногу на край бочки для воды, оттолкнулся от пары брёвен в стене и завис, придерживаясь за оконную раму и заглядывая в щель между неплотно закрытыми по случаю жары ставнями.

— Агриппина твоя сидит в каморке. Ну той, что за пивным столом. Вроде пока никого не убивает. Бумажки какие-то смотрит. Счета, может? — сообщил он, спустившись.

— Ага, счета. От убийц. За жизнь мужа, — хмыкнула я. — Я теперь ей ни в жизнь не поверю. Подозрительная она!

— Подозрительно обаятельная? Фроська, окстись! Добрейшая женщина, явно ничего плохого не замышляет. Может, ты просто переволновалась?

— Я?! — зашипела я на друга. — Ты сейчас меня во вранье обвинил?

— Нет, если бы я говорил, что ты врёшь, я бы сделал это так: Фроська, врёшь ты всё!

Я бросила на Серого хмурый взгляд. В носу противно щипало, а кулаки чесались дать мерзавцу в лоб. Ещё неизвестно, какое из двух желаний — зарыдать, как девчонке, или полезть в драку, как подобает, — победило бы. Однако из-за моей нерасторопности может погибнуть ни в чём неповинный человек (хороший человек!). Я процедила сквозь зубы «без тебя разберусь» и удалилась с гордо поднятой головой. Серый, естественно, бросился следом. Снёс по дороге почти пустую бочку для воды, выругался, но догнал:

— Эй! Ты чего такая обидчивая? — моё желание обидеться сразу выросло вдвое. Я молча показала Серому язык и двинулась дальше, не произнося ни слова, что вообще-то было крайне тяжело, потому что речь в духе обвинения в недостаточном доверии так и крутилась на языке. Однако Серого я знала не первый год и точно помнила, что именно краткий миг моего молчания доводит его до белого каления. Меня, собственно, тоже. Но его — сильнее. Поэтому я плотно сомкнула губы и пообещала себе не заговаривать ещё как минимум четыре части. Или хотя бы одну. Не утерпела:

— Это я обидчивая? Да, я обидчивая! Потому что, пока ты тут в остроумии упражняешься, там, может, человека жизни лишают. А кто будет виноват в том, что бедного Тихона убьют? Ты?! Как бы не так! Это я — ненужный свидетель. Это моя ответственность! Это меня потом будет совесть мучить!

— Тебе не кажется, что для ситуации, когда убивать будут Тихона, ты слишком много жалеешь себя?

Невозмутимый голос Серого заставил меня замолчать. На этот раз ненамеренно. Конечно, он был прав. Сукин сын. Ой! То есть, нехороший человек. Он достаточно разобрался в тонкостях моей двинутой на всю голову натуры, чтобы говорить в глаза чистейшую правду. Да ещё и ту, которую я сама предпочла бы от себя скрыть.

— А ты… Ты… Ты не можешь мне просто поверить! — неуклюже закончила я разговор и убежала.

Вот далось мне это доверие? Чего, спрашивается, устроила скандал на пустом месте. Отшутилась бы и дело с концом. Нет же, обиделась, убежала, повела себя… как баба. Ну кто так делает? Точно не я. И теперь я, одна, как дура, сидела на лестнице, ведущей к хозяйской спальне и бесстыже клевала носом. Периодические волны ненависти к Серому подстёгивали и будили, но почти сразу сон накатывал с новой силой. Убийцы так и не появились. Даже Агриппина предпочла заночевать в каморке на первом этаже (наверняка чтобы не смотреть мужу в глаза перед его неминуемой гибелью). Пару раз я слышала, как по двору бегают собаки, но ни отряда наёмников с ножами в зубах, ни коварных служанок с отравленным вином, ни даже бледной жены с подушкой, готовой опуститься на чужое лицо. Может, я и правда слишком впечатлительная?

С Серым было бы сторожить веселее. Очередной сокрушительный зевок заставил зажмуриться от удовольствия. Когда я, вдоволь похрустев челюстью, захлопнула её, моему вновь открывшемуся взору предстала здоровенная псина, как ни в чём ни бывало поднимающаяся по лестнице. Крупных собак я, конечно, и прежде видела, но визг с трудом подавила: в полумраке было не разобрать не только намерения животного, но и его размеры, от неожиданности казавшиеся слишком уж внушительными.

Я быстренько прикинула, могут ли собаки считаться убийцами. За игривую служанку псина точно не сойдёт, открыть дверь, чтобы перегрызть горло спящему, вряд ли способна. Да и как её такому научишь? Псина — не человек, гадить исподтишка не умеет. Собака остановилась в паре шагов от меня и деловито принюхалась. Я, на всякий случай, заставила себя вспомнить, что очень люблю собак. И вообще они добрые и не кусачие. Если не делать резких движений. Попытавшись отползти подальше в тень, я, естественно, опрокинула огарок принесённой с собой свечи.

— Пёся… — неуверенно обратилась я к заинтересовавшемуся моей скромной персоной животному, — хороший пёся…

Дрожащий голос выдавал стойкую неуверенность в том, что пёся действительно хороший. Собственно, собака подтверждала тоже скулить и вилять хвостом не спешила и вообще смотрела как-то настороженно, да и двигалась преимущественно перебежками, прячась в тени. Зверь медленно, неуверенно, подошёл ко мне и… (я зажмурилась, готовая в любой момент завизжать) ткнулся холодным носом в мой! Хорошенько обнюхал, легонько прихватил рукав зубами и внаглую уложил голову мне на колени, прикрывшись моей же рукой. Сердце пропустило удар, выждало несколько мигов и снова забилось. Я смирилась с необычным соседом, который, к тому же, грел мне ноги, и вскоре, как ни пыталась устоять, уснула.

В предъярморочной суматохе никто не сообразил, что меня не было в общей комнате. Девушки шустро прихорашивались, пытаясь как можно больше освежить свой вид, используя для этого как можно меньше средств и времени. Я же просто протёрла глаза и размяла, наконец, затёкшую спину. Ночного сторожа рядом не оказалось. Наверняка убежал, чтобы поспеть к утренней раздаче харчей. Судя по звукам из хозяйской комнаты, Тихон пока был жив. А также зол, потому что суматоха внизу разбудила свободного художника раньше срока. Я заметалась вверх-вниз по лестнице. Если я брошу Тихона без присмотра, его могут убить в любой момент. Если не появлюсь перед Любавой, несдобровать уже мне. Вот где был нужен Серый. Но после ссоры в карауле осталась я одна.

— Ну чего носишься? — послышался знакомый голос. — К сестре иди.

— Серый?

— Да здесь я, — друг свесил лохматую голову с неприметной балки под потолком. — Лазутчик из тебя никакой.

— Ты что, всё это время тут сидел?

— Ну… — Серый замялся, — не всё время. Я по двору походил, искал чего подозрительного есть. Даже вздремнул маленько. Не было ночью никого, всё тихо.

— Так я же тебя прогнала. То есть, сама прогналась… Мы поссорились же?

— Фроська, — Серый нетерпеливо махнул головой, став похожим на давешнего взъерошенного пса, — ты и правда считаешь, что я так плохо к тебе отношусь, что брошу после мелкой ссоры?

— Получается, ты мне поверил?

— Вот ещё! — заявил гад. — я уверен, что ты слишком впечатлительная и неправильно поняла невинный разговор.

Я шумно выдохнула, а он невозмутимо продолжил:

— Но это не значит, что я не проведу ночь в бодрствовании и поиске несуществующих убийц просто для того, чтобы тебе было спокойнее.

Ну вот и что с ним делать? Поблагодарить? Или при случае дать в нос?

— Вольно тебе рассуждать, сидя под потолком. Вот спустишься — поговорим, — заявила я.

Серый пожал плечами, продолжая висеть вниз головой. Получилось забавно.

— Догони сперва. Бегаешь ты отвратно.

Я попыталась в прыжке поймать обидчика за чуб, но промахнулась и ушиблась плечом.

— Иди уже, воительница. Женихи заждались, — засмеялся Серый.

Я пнула балку, на которой сидела смена караула. Пнула легонько, чтобы не ушибить ещё и ногу.

— Смотри там никого лучше меня не найди! — крикнул Серый вслед. Я засмеялась. Кого уж лучше? Дурак.

Любава активно размазывала по щекам подозрительную смесь свекольного цвета. Щёки становились равномерно пунцовыми, но красавице казалось, что всё недостаточно. Благоразумная Стася, конечно, могла бы её остановить, но была занята успокаиванием Заряны, вопящей, что замуж в город она ни за что не пойдёт и вообще жить с родителями останется.

— Да тебя ещё не зовёт никто, — терпеливо повторяла Стася подруге, — и насильно никто не погонит. Уймись!

— Я слишком молода и красива! Я не готова закончить свою жизнь вот так!

Я согласно хмыкнула. Заряна на удивление точно выразила идею замужества. Стася вроде поумнее будет. Странно, что не она первой спохватилась.

— А ты чего хмыкаешь? — взвилась заметившая меня сестра. — Ты вообще где была?

— Как где? Туточки, — невозмутимо соврала я, — Заряна замуж боится, Стася её успокаивает и обещает, что они вдвоём помрут старыми девами, а ты щёки какой-то свёклой мажешь. Дыры ещё не протёрла?

Любава смерила меня внимательным взглядом. Видно, вспоминала, правда я была рядом всё утро или ловко провела доверчивую сестру. Не вспомнила, но по-отечески погрозила пальцем, чтоб я, значит, не расслаблялась.

Всю дорогу до рынка мои попутчицы поочерёдно нервничали, приходили в восторг от предвкушения, рыдали и наводили марафет на и без того размалёванных, как у скоморохов, лицах. Мне подумалось, что, будь я безумным искателем приключений, то есть, женихом, я бы этих разукрашенных девиц обходила за версту. Но проверить бесстрашие местных парней не удалось.

Не успели мы дойти до выделенного городскими властями клочка земли на центральной площади, как утренний туман, уже давно больше напоминавший лёгкую морось, превратился в настоящий ливень. Первые редкие капли размером с горошину, ловко затекавшие за шиворот, стащили за собой с неба нескончаемые нити, холоднющие, как лягушки, прыгающие по ногам, заглядывающие в сапоги, радостно обнимающие за плечи… Я было вжала голову, пряча шею, но мокрые волосы, мазнувшие по спине, дали понять, что от дождя не спастись. Лица будущих невест ненадолго превратились в нечто среднее между мухомором и болотной жабой, но вскоре окончательно отмылись, выпустив на волю настоящую, весьма приглядную, внешность деревенских красавиц. Вот только любоваться ими было особо некому. Конечно, упрямые торговцы, большинство из которых уже застолбили лучшие места на площади, никуда не собирались уходить. Из закромов самых опытных появлялись навесы, огромные плащи и просто куски ткани, какой не жалко. Как грибы, вырастали палатки, спасающие драгоценную утварь. Ушлый старичок с длиннющей кипельно-белой бородой бегал от одного лотка к другому, предлагая на продажу хитрую ткань, по которой вода скатывалась, как по гусю. Торговля шла бойко и, если дождь не прекратится весь день, обещала к вечеру озолотить его. Любава вовсю торговалась за кусок волшебной ткани. За тряпку старичок заломил такую цену, что, продай Любка все разом пирожки вместе с кузовком, не откупилась бы. Поэтому врождённая бережливость (если речь не шла о новом сарафане) не позволяла ей сходу опустошить кошель.

— Три золотых? Дедушка, одумайтесь! Этой тряпке в солнечную погоду красная цена два медяка!

— Так ведь, до солнца-то, кхе-кхе, нынче как до океяна… — посмеивался старичок, прекрасно понимающий, что конкурентов у него нет и, если не эта девица, так другой торговец, пожалевший товар, купит навес, — дорога ложка к обеду. А до ентого обеда да без моей ложки ваши пирожки — хитрец потянул носом над кузовком с ароматной выпечкой — не доживут. Купи у дедушки, а то жить не на что старику! — закончил он неожиданно жалостливым тонким голосочком.

Старичок отчетливо звякнул изрядно потяжелевшим за утро кошельком, но профессионально несчастный взгляд ни на секунду не изменился, а голос не сфальшивил.

— Дедушка, ну три золотых! Ну где ж это видано?! — хныкала Любава.

На том беды не закончились. Даже если товары не смоет дождём, продавать их пока некому. Количество торговцев на площади росло, а вот покупатели мокнуть не торопились. Избалованные обилием товаров горожане не желали вылезать из тёплых домов. И мне это было не на руку. Я надеялась затеряться в толпе и весь день вместе с Серым сторожить Тихона, который, кстати, улыбаясь, шёл прямо к нам.

— Здравствуйте, красавицы! — поприветствовал нас художник. — А я вот, думаю, дай прогуляюсь, раз уж проснулся. Погодка — красота!

Мы удивлённо взглянули в небо, с которого всё так же равномерно лило. Тучи обосновались аккурат над площадью, зацепившись за крыши домов, и не собирались никуда уходить.

— Что такие хмурые, красавицы? — веселился Тихон. — Али дождик не любите? Освежает же! Ух, как хорошо!

— Хорошо было бы, кабы мы в сухости и тепле на этот дождик смотрели, — заметила хмурая Стася.

— Ой, так вы мокнете? — обрадовался Тихон. Многозначительный взгляд трёх красавиц на выданье подтвердил его догадку.

— А вот прикупят сейчас у меня навес, да и перестанут, — подмигнул старичок торговец Любаве, уверенный, что дурочка у него сейчас весь тюк скупит.

Тихон аж всплеснул руками от негодования:

— Да что ж вы делаете, красавицы?! Какой покупать?! Я вам сейчас, мигом, навес сам обустрою. Что ж я, разве девочек без подмоги брошу?!

Белобородый, приобретя небывалую прыть, попытался перекричать и оттеснить Тихона, почуяв ускользающую добычу, но вертлявый художник, приговаривая «сейчас, девоньки, я токмо до дома и обратно. Как же я сразу не подумал-то?!», растворился в струях дождя. Продавец злобно плюнул ему вслед, повернулся к нам, плюнул ещё раз и гордо удалился разводить следующего покупателя.

Я помчалась за Тихоном, бросив сестре, что один он навес не дотащит и старшим надо помогать. Нагнала почти сразу. Творческий человек, он притормаживал у каждой приметной тётки, для каждой находя похвалу, говоря что приятное, заставляя зардеться бабищу даже самой пугающей внешности. Томно свисающие ветви деревьев, прячущиеся под крышами мокрые птицы и облезлые коты также подвергались тщательному осмотру и восхищению.

- Ну что за день! — восхищался мужичок. — Вот глянь, все злые, мокрые… А теперь наверх посмотри.

Я послушно задрала голову, прищурила глаза, чтобы брызги меньше хлестали. Серое небо тянуло вниз мокрые тонкие руки, умывая уставшую от жары землю, прибивая висящую в воздухе пыль. Я вдохнула запах мокрого дерева мостовой, улыбнулась щекочущим лицо каплям.

— И правда красота, — призналась я.

— Вот! — Тихон обрадовался, — Это ведь как посмотреть. Ежели голову никогда не поднимать, то окромя грязной лужи и не увидишь ничего. Каждому надо иногда поднять глаза к небу.

Тихий мужичок с первого взгляда не показался мне мудрым старцем. Как, впрочем, и со второго. Но теперь ясно, почему Агриппина вышла за него замуж. Человек, видевший мир настолько прекрасным, насколько, кажется, сам мир себя не воспринимает, заслуживает искренней любви. И как ему теперь сказать, что любимая женщина мечтает сжить его со свету? Даже если удастся уберечь Тихона от гибели, сможет ли он смотреть вокруг с той же детской восторженностью, что сейчас? Или озлобится, потеряв веру в людей?

— Едва успел, — виновато сообщил присоединившийся к нам Серый.

— А, малец! — обрадовался Тихон, — вовремя подошёл. Поможешь нам навес нести. А то мне одному неудобно, а девку негоже нагружать. А ты, умница, командовать будешь. Без твоей помощи никак.

— Конечно, дядька Тихон, — с готовностью согласился мальчишка.

— Дядька Тихон?!

— А что? Ты меня надолго сторожить оставила, ну я и познакомился с хорошим человеком поближе. Весёлый он, интересный. Ты знала, что красный цвет не один на свете? Их, оказывается, аж тринадцать бывает! Черемной, багрец, мясной, кумашный… Эээ…

— Боканный, — подсказал Тихон.

— Стоп, — прервала я закадычных друзей, — я тебя по делу оставляла, а ты тут лясы точил оказывается?

— Одно другому не мешает! Я так Тихону и сказал, мол, убить тебя кто-то хочет. Кто-то неизвестный, — Серый особо подчеркнул последнее, дескать, не надо пока человеку про жену рассказывать.

— Ой дура-а-ак… — протянула я.

— Не обижай мальца, — вступился Тихон, — он же как лучше хочет. Да и втроём веселее будет душегубов искать, а?

Нет, я сдаюсь. Эти мальчишки, в каком бы возрасте они ни были, категорически не умеют быть серьёзными.

__________________________________________________________

[i] Праздник урожая в конце сентября (вересеня).

[ii] Лада — богиня люби и красоты у славян. Крест Лады — женский оберег. Делал свою обладательницу более мудрой, красивой и любимой. Очень многозначительный подарок, не правда ли?

[iii] И да, эти приметы действительно работают. Кстати, «толкли мак», значит, что большое скопление комаров кружило на одном месте.

[iv] 0,71 метра.

[v] Кстати, да. И у богов вымаливали и домового просили. И помогало.

[vi] Передняя часть экипажа, на которой сидит кучер. Он же передок телеги, где примостился Нафаня.

[vii] Доля и Недоля, как несложно догадаться, символизируют хорошую и плохую участь. Обычно представлялись в виде красавицы и уродливой женщины. Иногда считалось, что они прядут нить жизни человека, влияют на его судьбу, спорят за будущее.

Часть десятая. Кровь проливающая

Глава 10

По-волчьи выть

Надея примчался задолго до рассвета и упоённо взирал на то, как мы изволим почивать. На самом деле, почивала одна я, давно забыв обо всех лесных опасностях и переложив охрану себя, любимой, на мужа. А иначе зачем выходить за монстра? Серый сидел, прислонившись спиной к стволу, с прикрытыми глазами, сложенными на груди руками и всю ночь следил за обстановкой. Если бы я была хорошей женой, я бы давно предложила ему сменить караул, чтобы волк тоже мог поспать. Но я замужем не первый год и прекрасно зналю, что, даже улёгшись под одеяло, Серый всё равно не доверит лагерь мне и не уснёт. А бодрствовать двоим не имеет смысла. По крайней мере, когда рядом есть третий.

Несостоявшийся грабитель непрестанно шмыгал носом, вертелся и пыхтел, всеми силами выказывая желание до гробовой доски беречь наш покой. Больше мешал, конечно. Но старания надо учитывать.

Пожитков у мужичка оказалось ещё меньше, чем награбленных ценностей. С собой он притащил две пары совершенно безразмерных штанов, как оказалось позже, украденных у купающихся в реке достопочтенных купцов, чьё желание находиться обнажёнными в обществе друг друга я никоим образом не осуждаю. Надею, упёршего портки, я не осуждаю тоже, тем более, что тряпки были явно дорогущие — от хозяев не убудет. Правда настолько уродливые и огромные, что ни носить их ни продать не представлялось возможным. А выкинуть просто жалко. Ещё Надея принёс кое-какую еду, среди которой обнаружился огромный и донельзя чёрствый крендель, торжественно врученный нам на завтрак. Я обрадовалась ему, как родному: вид мяса до сих пор вызывал тошноту, остатки сыра попахивали вчерашним содержимым желудка, а кашу я уже видеть не могла. Ничего более свежего и приятного на вкус пока прикупить не удалось. Надо признать, непредвиденная остановка в Малом Торжке меня больше радовала, чем беспокоила. Хоть поедим и поспим нормально, а охотники… Да не сыщут они нас за день в большом городе. Серый, напротив, беспокоился всё больше, явно не желая казать носу из спасительного леса. Да и вообще чувствовал себя обманутым и побеждённым: шутка ли? Злой и страшный оборотень не унюхал провонявшего дымом мужичка. Я тихонько посмеивалась над оным фактом, но, признаться, уверенность в непобедимости мужа слегка пошатнулась. И эта мысль обещала вскоре начать зудеть куда сильнее.

— А в Торжке ваши друзья живут, да? А они мне работу подыщут, да? А ничего, что я не слишком аккуратный, нет?

Заставить Надею замолчать оказалось непосильной задачей. Из-за давно опостылевшей кочевой жизни за возможность вернуться в город он хватался, как за последний пирожок в лотке. Неудачливый разбойник пытался принести хоть немного пользы, советуя и постоянно путая наиболее короткие тропки с наименее проходимыми, помогая мне перелезть через каждый мало-мальски неудобный сучок и боясь потерять спасителей из виду даже на долечку.

— Ой, а где же?… — испуганно озирался Надея в поисках Серого.

— Да здесь я, — донёсся из кустов недовольный голос.

— Вы, главное, не отставайте!

Надея успокаивался ненадолго, чтобы вскоре снова начать расспросы.

Мы старались болтать поменьше, только чтобы поддержать разговор. Незачем случайному попутчику вдаваться в подробности чужой жизни. Не то что бы мы считали, что Надея побежит искать наших преследователей в попытке выручить монетку… Хотя нет, Серый именно так и считал. Но всё равно предпочёл рискнуть и проводить бестолкового, помочь хоть мало устроиться. И на что надеялся, непонятно.

— Так, говоришь, разбойников в лесах развелось? — я попыталась увести разговор из опасного русла вопросов про семьи и друзей.

— Как собак! Особенно в последние годы, — с готовностью поддержал Надея, — всяко легче, чем по-честному работать. А народ нынче такой…

— А ты что же? — намеренно равнодушно поинтересовался Серый, — если разбойничать легче, что у тебя не заладилось? Неужто настолько с добычей не везёт?

Надея внимательно рассматривал носки сапог, сбивающие бусинки росы с папоротников:

— Не везёт, — вздохнул он, — ну как можно у стариков последние деньги отобрать? Они, может, ту муку на продажу со всей деревни собирали по горсточке. Или девки толпой едут. Весёлые! Песни поют, радуются… Неужто я в них… стрелой? Пусть им.

— Жалеешь народ, стало быть? — заключил Серый.

Надея обиделся, приосанился.

— Как жалею? Нет, не приучены мы жалеть. Всем есть надобно. И нам, разбойному люду, тоже. Просто не везёт мне на прохожих.

— А если повезёт, — возмутилась я, — то и пристрелить не жалко?

Душегуб вконец смутился. Серый заржал:

— Ничего-ничего, сейчас на найдём тебе какую беззащитную старушку, отберёшь у неё кошель и враз повеселеешь!

— Нет, ну старушек-то зачем? Ладно купец какой…

— Так ты ещё выбирать будешь?

— А чего вы… Говорили, работу честную найти поможете, а сами на грех подбиваете…

— Значит, всё-таки на грех? — удовлетворённо заключил Серый, — ты уж определись, тебя от разбойного ремесла коробит или просто с добычей не везёт.

Надея фыркнул и ушёл вперёд, показывая, что вовсе и не с нами идёт, а просто в одну сторону. Впрочем, вскоре притормозил, вернулся. Вид у него был покаянный. Как ни стыдно было признавать, что не ту дорожку выбрал, оступился, а приходится.

Мужчины… И почему они всякий раз пытаются казаться хуже, чем они есть?

Волк внутри мужа нервничал. Чем ближе к городу мы подходили, тем больше запахов гуляло в лесу. Зверю не нравилось, что унюхать те из них, что таили опасность, становилось сложнее. Кто поручится, стоит ли на ближайшей поляне отряд наёмников или просто купцы заехали передохнуть, экономят на постоялом дворе?

Солнце давно означило полдень, и шаловливо выглядывающие из-за веток лучи становились всё рыжее, припекали по-особому, нехотя отдавая последнее на сегодня тепло. Вроде и печёт ещё, а кожей чувствуешь, скоро придётся накинуть на плечи плащ. Ноги отзывались приятной усталостью, обещавшей завтра вновь стать тупой болью. Я с наслаждением потянулась, твёрдо решив, сегодня я молодец — шла весь день и ни разу не пожаловалась. Поэтому на стоянке не буду делать решительно ничего. Пусть Надея откупается за нашу доброту: собирает хворост, готовит вечерять. Он вроде и не притомился вовсе, вон как бойко скачет через корни выворотней. Надея без умолку болтал.

— И зачем мы взяли его с собой?! — сетовал Серый, — хорошо же шли, своей дорогой. Нет, понадобилось пожалеть дурака. Только отвлекает своей вонью.

Я тактично умолчала, что взять Надею под крыло было, в общем-то, идеей мужа. Стоило узнать название деревни, из которой вёл род незадачливый грабитель, моим первым порывом было бежать в противоположную сторону и не оглядываться. Поразмыслив, я, конечно, убедила себя, что поступаем мы правильно и сам мужичок не имеет никакого отношения к трагедии, случившейся в Доедах. Судя по его рассказам, он и знать о ней не знает. А и хорошо бы не узнал. Спокойнее проживёт. Мужичок-то тот ещё оболтус, навряд соберётся в родные края, хоть и считает искренне, что через месяц-два обязательно разбогатеет и торжественно вернётся домой. Пусть ему.

Я успокаивающе погладила мужа по плечу:

— Не волнуйся так. Места уже прохожие, тут что ни вечер на какой-нибудь полянке селяне ночуют. Ты просто отвык от такого количества людей, — лес загудел одинокими деревьями, — запахов, — поправилась я. — В город придём, успокоишься.

— Или начну волноваться ещё больше. Ты права, отвык я от людей, — я кашлянула, — то есть, от всех, кроме тебя, любимая!

Я было хотела стукнуть подхалима, но Серый остановился, принюхиваясь, приложил палец к губам. Я послушно замерла — оборотень почуял кого-то нехорошего.

— Эй! — радостно завопил впереди Надея, — да там, никак, лагерь разбит! Можно к костерку попроситься!

И повернул к ближайшей поляне, с треском ломая ветки. Не бывать ему хорошим грабителем.

— Эй, люди добрые…ой…

С той же скоростью, что и к поляне, мужик летел обратно, даже не сообразив развернуться лицом в сторону побега. Запутался ступнями в папоротнике и с обиженным ахом рухнул на землю.

Кусты, из которых он только что выбежал, зловеще распахнули ветвистую пасть.

— Ба, кто тут? — насмешливо подал голос явивший себя здоровенный изрисованный рубцами тать. Кость, от которой он отгрызал последние волоконца мяса, вполне могла размерами сойти за булаву. — Никак это наш растяпа сыскался?

— Что, растяпа, попутал лес? Опять тебя учить, где кому ходить разрешается?

Второй выглянувший был ничуть не приятнее собрата. Дубинка, небрежно закинутая на плечо, дополняла образ.

— Отступай к лесу, — прошипел Серый, прикрывая меня спиной. Мужики не заметили нас пока только благодаря упавшему, приковавшему к себе всё внимание.

— А ну-тка… — начал бугай с костью, наклоняясь к дрожащему от страха Надее, — оп-па! Да у нас сегодня развлекуха!

Я грязно выругалась. К лесу отступить, разумеется, не успела и теперь видела лишь шевелившиеся на затылке мужа волосы. Кто другой решил бы, что это признак испуга. Но я знала, Серый готовится зубами прогрызать нам дорогу через поляну. Не завидую я двум мужикам, оказавшемся у него на пути.

Впрочем, мужиков было уже шестеро.

— Что тут у вас? — нескладно поинтересовались новоприбывшие, обеспокоенные долгим отсутствием друзей. — Ты погляди кака краля! — видимо, я тоже не осталась без внимания.

Вперёд вышел выглядящий наименее опасным в компании. Разбойник был самым молодым (я бы даже сказала, красивым. Но не скажу: узнает муж — убьёт), да ещё и ногу подволакивал при ходьбе, однако здоровенные попутчики, самый мелкий из которых был вдвое крупнее хромоногого, торопливо расступались.

— Значит, расклад такой, — начал он неожиданно приятным бархатистым голосом, — кошели и оружие на землю, бабу нам. Сами можете проваливать.

Пятеро соратников разочарованно загудели, пряча кто за спину, кто за пояс приготовленные к веселью ножи.

— Лиховид, — подал голос Надея, — тут дело такое… Давай мы с глазу на глаз всё решим…

Названный Лиховидом брезгливо опустил взгляд.

— Тебе, шавка, слова не давали. Молился бы всем богам, чтоб я на тебя внимания не обратил. Говорили тебе к Торжку не соваться?

— Так куда мне… — зачастил Надея, — я ж что? Ничего ж я! Я просто мимо шёл… Нам бы в город…

— Этому отрежьте язык, — решил Лиховид, — надоел.

Два наиболее расторопных бугая с готовностью подхватили Надею. Мужичок забился в руках, завопил, заставляя рассевшихся по деревьям птиц встрепенуться от испуга. Один из державших, играясь, схватил нашего спутника за язык. Надея, не будь дурак, укусил, за что тут же схлопотал кулаком в живот и от боли согнулся пополам. Лиховид кинул на соратников гадливый взгляд, но останавливать развлечение не стал.

— А бабу? — кровожадно осведомился похожий на жабу урод с глазами навыкате.

— А бабу — мне, — решил главарь, — сначала.

Шайка похабно заржала. Мне стало нехорошо. Два крупных придурка для Серого — сомнительные враги. Шестеро вооружённых разбойников и Надея, который ещё неизвестно, кому рискнёт помогать, — уже не очень хороший расклад.

Серый начал драку первым. Кто поумнее, конечно, дождался бы, пока нападёт противник, оценил бы его силу, прикинул приёмы… Но Серый просто бросился в драку. Поскуливающий, свернувшийся калачиком от ужаса Надея пока не помогал ни своим, ни чужим (хотя ещё неизвестно, кто для него свой), а оборотень уже сломал руку одному разбойнику и хорошенько приложил второго. Главарь Лиховид покамест стоял в стороне, прикидывая, стоит ли напасть или дождаться, пока грязную работу сделают за него. А может, просто ценил свои три неповреждённые конечности выше жизни помощников. Народу в шайку нового набрать можно, а ногу наново не приставишь. Я схватила вылетевший из руки рухнувшего разбойника меч и с визгом размахивала им из стороны в сторону, больше рискуя нанести травмы себе, чем нападавшим. Серый учил меня бою на мечах, да наука, как обычно, пошла не в прок. Благо, ко мне пока никто и не лез — что может сделать дурная девка?

А дурных девок недооценивать не след.

Пару раз Серого успели зацепить. Левую руку он старался беречь, зато правой без всякого оружия лупил почище булавы. Глаза блестели мёртвым золотом, а проявившиеся когти то тут, то там оставляли рваные кровавые борозды. Но трое наёмников всё-таки взяли оборотня в кольцо и потихоньку теснили в сторону главаря, расслаблено прислонившемуся к дереву. Лиховид грыз травинку и любовался на алое закатное солнце с таким невинным видом, будто оказался здесь совершенно случайно. Разбойник со сломанной рукой, прекратив баюкать обвисшую кисть и, видимо, вспомнив, что он убийца и душегуб, осторожно подкрадывался к Серому, прячась за более везучими спинами. Здоровую руку с дубиной он заносил для удара, когда я полоснула его поперёк спины мечом. Не успела удивиться удачному удару, разбойник избавился от помехи, впечатав меня в ствол ближайшей берёзы. Я осела, хватая ртом воздух и уже почти слыша треск черепа мужа…

Но Надея выбрал-таки нашу сторону. Избитого и напуганного, его так и бросили без присмотра. Не пытаясь встать, Надея на четвереньках подобрался к раненому мной мерзавцу и воткнул нож ему в колено. Разбойник пошатнулся и упал аккурат на остриё, чтобы послужить периной для следующего рухнувшего — Серый успел обзавестись выпавшей из чьего-то колчана стрелой и незамедлительно воспользовался новообретённым оружием.

Решив, что дальше медлить негоже, Лиховид и соизволил вступить в бой. Сразу стало понятно, что главарём его выбрали не за воловьи глаза и смоляные кудри. Разбойник шагнул вперёд, кивая паре подчинённых, мол, сам разберусь. Разбойники подобострастно отступили: один продолжал жать Серого со спины — волк следил за ним краем глаза, понимая, что без дозволения Лиховида смертельного удара ему не нанесут, но от подножки нападающий не удержится. Оставшийся пока без повреждений пока решил переключиться на более сговорчивую добычу. Я едва успела упереться ногами в два бездыханных тела, крест-накрест возвышающихся посреди полянки, и выдернуть прижатый ими при падении меч.

— Не тронь! — завопил Надея, кидаясь наперерез жаждущему общения со мной мужику. Жаль, не добежал. Улетевший от первого удара Серого головорез недолго пролежал без сознания. Ровно столько, чтобы помешать пробегавшему мимо Надее. Тот пошатнулся, упал на ещё не до конца пришедшего в себя врага.

Парочка подобралась что надо: трусливо визжащий Надея и ошалевший, с выкаченными глазами и мало что понимающий разбойник, уже пожалевший, что не остался в бессознательном состоянии до конца схватки. В общем, силы примерно равные. Чего не скажешь обо мне и моём нападавшем. Улыбающийся щербатым ртом мужик с остервенелым видом размахивал так и не выпущенной из левой руки здоровенной костью. Надо сказать, пугала она даже больше, чем мясницкий нож в правой.

А Серому приходилось всё хуже. Нарочито расслабленно двигающийся Лиховид наносил самые скупые удары. Ни зрелищной «бабочки», ни мелькающих перед лицом клинков. Шаг со здоровой правой ноги, бросок, удар. Стоило Серому увернуться, второй нападающий теснил его со спины, не давая передышки. Лиховид же без замаха и предупреждения бил снова: не с противником сражался, а играл со свиньёй на убой.

Серый держался. Но я видела, что каждый прыжок даётся ему всё тяжелее. Левую руку он прижимал к телу и старался не шевелить ей вовсе, в нескольких местах на рубашке алели порезы, испарина на лбу усиливалась, а глаза из золотых нет-нет, да на долю становились белёсыми, почти незрячими. Стоило ему превратиться в волка, и у врагов не было бы ни единого шанса. Но Серый медлил, позволяя загонять себя.

А меня, тем временем тоже прижали. Описав по поляне пару кругов, я так и не сумела ни убежать, ни утомить врага. Надея упрямо боролся с пришибленным разбойником. Помощи ждать неоткуда. Убьёт? Или что похуже?

— Куды ж ты, милка! Не боись, иди сюды, — глумился щербатый, приманивая меня пальцем.

— Я, дяденька, с незнакомыми никуда не хожу, — заявила я, стараясь потянуть время, — мама не велела.

Оперлась на меч, как старушка на клюку, и, тяжело дыша, добавила:

— Да и рожа у вас какая-то разбойная. Уж не хотите ли вы меня, дяденька, обидеть?

— А вот это ты верно подметила. Хочу.

— Так вам тогда мой муж горло перегрызёт! — заявила я.

— Прежде мы твоему мужу кишки выпустим и сожрать заставим!

У меня аж глаза пеленой заволокло. Глубоко внутри забурлила лютая ненависть, какой у женщины отродясь быть не должно. Тяжёлый меч больше мешал, я хотела отбросить его в сторону, но тело не слушалось и двигалось само по себе, набирая скорость. Ошалевший от наглости беззащитной жертвы разбойник остановился, не зная, что делать. Медленно, грузно, неуверенно направил на меня спасительную кость, позабыв про нож во второй руке. А мне того и надо. Куда бабе драться со здоровенным мужиком? Мы его хитростью! Я резко остановилась, кинулась в ноги противнику, сбивая его. Наверное, мужик и правда не хотел меня убивать. Уж очень медленным и испуганным он был. Но я его убить хотела, ой, как хотела! И ничуть не сомневалась в том, что смогу. Я оказалась верхом на враге в один миг. До упора вонзая меч в жирное пузо, я наклонилась к самому лицу щербатого:

— Я сама тебе кишки выпущу.

Я провернула меч в теле одновременно с предсмертной судорогой прижатого коленями тела. В нос ударила едкая вонь. Рукам было горячо и липко. Я поспешила отбежать подальше от трупа, медленно вдыхая прохладный вечерний воздух, успокаивая желудок, и наткнулась на ошалевший взгляд Надеи. Его противник тоже был посрамлён — отползал в сторону деревьев, признав поражение. Одухотворённый, но и сам едва живой, Надея вяло кидал в его сторону ветки, демонстрируя превосходство победителя. Наш помощник сморгнул, попытался подняться на ноги. Бой ещё был не закончен.

Серый стойко держался, уворачиваясь сразу от двух мечей. Сам он давно был безоружен, и только волчья ловкость и выносливость помогали не напороться на один из них. Лиховид терял терпение: расслабленный, неторопливо двигающийся главарь превратился в бешеного, визжащего сумасшедшего. Жажда всегда сводит с ума. Крови ли, чужого ли богатства. Раньше или позже, но сожрёт, проглотит того, кто слаб. А эти люди поддались ей давным-давно. Гнили заживо и не ведали, что не они жрут. Их.

Мужчины рубились из последних сил, но никак не могли справиться с тощим, ловким, по-звериному быстрым противником.

Надея запустил камнем в живучего разбойника.

Я с мечом наперевес бросилась к мужу.

Серый подхватил оружие хлестнул рукоятью одного врага, проламывая голову, и наотмашь резанул повреждённую ногу Лиховида.

Бандит молча осел на землю.

Но не зря Лиховида боялись на десятки вёрст окрест. Я оказалась слишком близко, да ещё и меч отдала. Кто бы упустил такую возможность?! Бандит нежно обнял меня сзади, кольнул остриём меча у пояса.

— Крепкий ты малый, не ожидал, — обратился он к Серому, — но у каждого есть слабости, верно? Муж, говоришь… Это вот она твоя жена? Хороша.

Я хмыкнула, услышав несвоевременную похвалу. Скажи мне кто таковы слова зим пять назад, быть может, зарделась, смутилась бы. Я наугад пнула нахала в колено. Промахнулась, но в ответ ощутимо получила кулаком под рёбра. Таковы сладкие речи у этих мужиков. Лиховид деловито ощупывал доступные свободной руке выпуклости. А я только видела, как глаза Серого медленно возвращают себе утраченную в изнуряющей битве желтизну.

— Меч-то положи, — заботливо проговорил разбойник, — не хотелось бы такой лакомый кусочек порезать. Молодец. А теперь чуть назад отойди.

Серый отошёл назад. Человек бы нипочём не успел с такого расстояния броситься на врага. Для волка это был один прыжок.

— А ты, — обратился Лиховид к Надее, — возьми-ка у костра верёвку.

Что именно хотел разбойник сделать с верёвкой, мы так и не узнали. Серый успел раньше. Уже в прыжке лицо начало менять очертания. На шее врага сомкнулись ещё человеческие зубы, но через миг кожу пропороли волчьи клыки. Разбойник попытался вдохнуть, но в горле бурлила кровь. Умер Лиховид даже раньше, чем понял, что начал задыхаться.

Серый разомкнул зубы, рукавом утёр кровь со всё ещё человеческого лица, больше её размазав. Осмотрел поляну. Поднял меч, пересёк бывший лагерь разбойников и быстро воткнул лезвие в спину последнего, почти скрывшегося в лесу. Кажется, возле Малого Торжка стало на одну разбойную шайку меньше.

В лагере бандитов было, чем поживиться. Но, признаться, брать что-то из их вещей оказалось противно. Мужчины выкопали яму и стащили в неё все шесть тел, забросав землёй и ветками. Вряд ли эти люди достойны праведного погребения, но бросать их посреди леса на корм зверью негоже. Мы молча спустились к звенящему неподалёку ручью. Каждый хотел смыть с себя память о страшной драке сильнее, чем кровь.

Надея дрожал всем телом. Бандит из него и правда получился бы никудышный. А Серый был спокоен, хоть и молчалив.

Я остервенело тёрла ладони, но мстилось, сильнее растираю страшную чёрную жуть по рукам. Плеснула пригоршню ледяной воды в лицо и попыталась заплакать. Я пережила страшное. Мужа чуть не убили. Меня чуть не убили. На моих газах оборвались шесть жизней, а ведь каждая могла ещё принести кому-то пользу.

Бесьи дети!

Я ни чуточки не жалела!

Серый, как всегда, подошёл бесшумно. Он как-то умудрился помыться в крохотном холодном ручейке, и липнущая к рукам рубашка наверняка сильно холодила. Или он дрожал по другой причине?

— Как ты?

Муж обнял меня и сжал трясущиеся руки в своих — всегда горячих и надёжных. Никогда ещё он не казался таким большим и сильным. Впервые я осознала: рядом с ним безопасно. Что бы ни случилось, какие бы гадости не подбрасывала на нашу дорогу Недоля, он сумеет меня защитить, отстоять у любых невзгод. Я подняла на Серого совершенно сухие глаза.

— Я должна жалеть?

— Нет, — твёрдо ответил муж.

— Я убила, — я постаралась найти в себе хоть каплю сострадания, но так и не смогла, — я даже не задумалась. Убила, уверенная, что так было надо.

— Так было надо, — Серый взял моё лицо в ладони, — Я не жалею о своём поступке, и ты тоже не должна. У нас не было выбора и даже если бы был, я всё равно предпочёл бы избавить мир от этих людей.

Холодок пробежал по телу. Серый, сам того не желая, произнёс именно то, что так боялась высказать я. Мне было стыдно лишь за то, что я не испытывала ни малейшей жалости к шестерым мёртвым ублюдкам. Ничего, переживу. Земле полегчает, если подобные им существа не станут её топтать. Я искренне надеюсь, что, если не мы, так кто другой помог бы Маране прибрать Лиховида с его шайкой к рукам. И пусть мне тёмными ночами станут сниться кошмары с мёртвыми глазами. Я не жалею. Я бы поступила так снова.

— Замёрзла? Достать плащ?

Я покачала головой. Вроде не так уж и холодно.

— Почему ты не перекинулся целиком?

— Не успевал.

— Врёшь.

— Вру. Но если бы я начал обращаться, у них была бы доля времени на тебя. А доля — это очень долго.

— А так тебя чуть не убили. Они бы ничего и сообразить не успели. Смотрели бы с разинутыми ртами.

— Может быть. Но рисковать тобой я не намерен. Чего раздумывать о былом? Что угодно могло случиться. Меня могли убить во время превращения. Или один из них выжил бы и бросился всем вокруг рассказывать про оборотня близ Торжка…

— Да кто бы ему поверил?!

— Ты удивишься…

— Но Надея тоже всё видел! Или ты намерен теперь и его прикопать? — я взглянула на оттирающего с рукавов брызги крови мужичка. Вид у него такой, что ясно: в жизни больше не сунется в лес и уж точно не возьмёт в руки оружия. А ведь, в отличие от нас, он никого не убил. Не бывать Надее истинным сыном своей деревни. И слава всем Богам за это! — Откуда ты знаешь, что Надея не станет всем рассказывать про оборотня?

Серый испытующе посмотрел на перепуганного мужичка. Будто и правда раздумывал, не избавиться ли разом от пары проблем.

— Я не знаю. Я надеюсь.

Часть одиннадцатая. Интригу раскрывающая

Глава 11

Волк в городе

Дождь продолжал выстукивать на деревянной мостовой затейливую мелодию. Пока несли навес до наших продрогших торговок, пока ставили его, непрестанно споря, чья сторона выше и как лучше натягивать, продрогли до нитки. Любава с подружками, довольные, тут же спрятались от непогоды, хотя и промокли меньше других: говорливая хохотушка-Заряна успела подружиться с удалыми соседями по лоткам. Два рослых любопытных парня с радостью приняли трёх красавиц под свой полог, до нашего возвращения.

Когда я, едва удерживаясь на заботливо подставленном Тихоном скользком бочонке, изо всех сил тянула на себя дерюжку, один из новых знакомых наших торговок выскочил из укрытия прямо под дождь — помогать. Положившая на него глаз Заряна негодующе обернулась, но второй парень с лёгкостью переключил на себя её внимание, довольный, что ему больше улыбок достанется.

— Девица, куда ж ты такую тяжесть таскаешь? — возмутился крепкий малый, отбирая у меня невесомую ткань. Ему даже на бочонок становиться не пришлось — Давай подсоблю, а ты мне лучше покамест о себе расскажи: откуда будешь? Торговать али покупать приехала? Есть ли, кому косу расплести?

Я покраснела и заозиралась в поисках Любавы. Видать, нам подсобить вышла и где-то тут крутится. Быть не может, чтобы городской щеголь выскочил мокнуть, чтобы со мной парой словечек перекинуться. Но Любава стояла где и прежде, а за сплошной стеной дождя, небось, и вовсе сестру не видела. Это ж что мне говорить теперь полагается? Я зашаталась, чуть не соскользнув. Молодец выручил — прихватил меня за попу, чтоб не упала, и тут же смутился, убрал руку. Но довольную гримасу оставил.

— Спасибо, милдруг, мы и сами справимся! — бойко затараторил Серый-Эсмеральда. В привычных мужских портах, но бабском платке, он не походил ни на себя, ни на выдуманную попутчицу. Непонятно даже, девка или парень. Я тоже в штанах была, но во мне хоть коса девицу выдавала. Новый знакомый окинул Серого удивлённым взглядом, не умея понять, надо ли сказать что лестное али турнуть, чтоб не мешал. — Иди-иди!

Друг всё грубее отталкивал конкурента, втискиваясь между нами.

Знакомец прищурился, вглядываясь в лицо напоминающего взъерошенного воробья человека:

— Вот сейчас с красавицей поворкуем и пойдём, так, красавица? Может, кваску? В «Весёлой вдове» квасок добрый!

Серый прикрылся от меня платком и повернулся к напористому парню. Я отчётливо услышала звук щёлкнувших зубов:

— Иди сказал! Без тебя квасу выпьем!

Парень удивлённо моргнул, отдёргивая голову, хмыкнул и вернулся к девкам с не такой внушительной охраной.

— Вот и что б ты без меня делала, — широко улыбнулся Серый, поворачиваясь ко мне.

«Замуж бы давно вышла», — хмуро подумала я. Но улыбнулась в ответ:

— И правда!

— Я со своей стороны закрепил уже. Давай помогу.

Торговля шла вяло, а Любавин кузовок с пирожками уже опустел на треть: за хорошей беседой выпечка уходила, как за себя бросали. Предусмотрительная Стася ворчала на проглотов и советовала Любе продавать остатки вдвое дороже, чтобы не с пустыми руками ехать домой. Любава легкомысленно отмахивалась и знай жевала очередную булку, усиленно хлопая ресницами. Донельзя увлечённые разговором, девушки так и не заметили снующего туда-сюда Серого. Тот, хоть и завернулся в платок, якобы от дождя, по самый нос, всё равно на Эсмеральду походил весьма отдалённо. Но приметившим заинтересованных парней девкам было не слишком интересно, кто в этот момент о них заботится. Только угрюмая Стася, получившая меньше внимания, чем остальные, иногда подозрительно всматривалась в лицо моей «подружки». Явно что-то приметила, погрозила пальцем, но вслух ничего не сказала.

— А теперь, помощники, пойдёмте я вас чаем напою, — Тихон заговорщицки подмигнул, — а то чего вам тут стоять-мёрзнуть, верно я говорю?

Мы с Серым закивали. Тратить драгоценное время свободы на площади с сестрой мне не хотелось ни капельки. А бросать Тихона на произвол судьбы — тем паче. Эка удачно сложилось!

Серый облегчённо снял платок с головы, став больше обычного похожим на лохматого щенка:

— Ох и тяжела ваша женская доля. Неужто вы добровольно на себя все эти тряпки наматываете?

— Неа, — я радостно болтала ногами, сидя на громоздкой скамье в «Весёлой вдове» и запивая промозглую сырость травяным чаем. Готовил Тихон, как оказалось, отменно. Хоть и посмеивался, мол, чай и яичницу испортить невозможно, — чтобы вам нравиться. А вот ты зачем в женские тряпки наряжаешься, ещё подумать надо.

Серый обиженно насупился. Он уже не раз пожалел, что затеял шутку с переодеванием, а не взялся просто уговорить деда Нафаню прихватить с собой лишнего. Рвать на себе волосы и искать мальчишку тётка наверняка не бросилась — уже убегал из дому на день-два, привыкли. Но влетит ему по возвращении точно. А теперь ещё и я смеяться буду. А я буду, да ещё как!

Сама я как раз была одета привычно — по-мальчишечьи. Любава не стала меня наряжать — своих забот хватило. Так что я с удовольствием натянула старую небелёного льна просторную рубашку и штаны. Успевшая отрасти коса, правда, мешалась и норовила зацепиться за всё подряд, но, обрежь я её, совсем бы за парня считали. Такой вольности родичи не позволят. Впрочем, Серый нет-нет, да напоминал мне, что я всё-таки девушка, приобнимая за талию при каждой возможности. Да ещё и вслух удивлялся её наличию. Вот и сейчас с удовольствием избавившись от опостылевшего бабского платка, он взгромоздился рядом и привалился к подруге плечом, наверняка метя урвать кусок пирога, который я, в свою очередь, стащила у Любавы. Пирога я, конечно, ему не дала. Но и Серый не торопился уходить.

— Молодо-зелоно! — Тихон посмеивался, нацеживая очередную порцию чая и доливая себе в кружку немного из поясной фляги. — Так и что, как вам город наш?

— Красивый. Но очень шумный, — честно ответила я, — только вам бы сейчас не о городе, а о собственном животе волноваться надобно.

— А что ж это, — обратился Тихон к Серому, — невеста твоя всегда такая серьёзная али токмо по праздникам?

— Это она ещё сегодня добрая! Я ему не невеста! — завопили мы хором.

— Ничего, подождите годок-другой. Я помню, Агриппину-то как впервые приметил, так сразу и решил — женюсь. Да токмо она ж у меня вон какая красавица! Не на всякого глянет. А я… — Тихон с грустным смешком повёл сверху вниз кружкой с горячим чаем, — я так, ничего интересного.

Серый подался вперёд с жадным любопытством:

— И как же вы её завоевали?

— Да как-как… Она на постоялом дворе, вот навроде нашего, токмо похуже, комнатушку снимала. Дешёвенькая, окно аккурат на выгребные ямы выходило. Я там денно и нощно штаны просиживал, чтобы, значится, хоть глазком её увидать…

— Подглядывали что ли? — побрезговала я.

— А что уж и нельзя? — обиделся Серый и покраснел. Я на всякий случай пихнула друга в бок, а то подозрительный он какой-то.

— Что ты! — ужаснулся Тихон. — Как можно? За такой женщиной! Богиней! Я б и подумать не мог! Ан вот всё одно сидел под окнами. Потом, бывало, к утру домой иду. Сюда, стало быть, — Тихон кивнул на пустой в ранний час зал харчевни, — люди оборачиваются, носы воротють… А вонь, доложу я вам, от меня шла та ещё… Так моей Агриппинке однажды это дело опостылело. Выглянула в окно: хорош, говорит, охальничать! Ты либо вечерять иди, либо проваливай отсюда и больше не возвращайся. Ну я, конечно, пошёл, значит, ужинать. А от самого дух такой, аж глаза щиплет. Жёнушка слова мне про то не сказала. Ну я сразу и понял — любовь. Это я уже потом узнал, что она запахи-то не шибко чует.

Я захохотала, перечеркнув всю романтику истории, и тут же закрыла рот ладонями — мужчины смотрели на меня обиженно. И правда, что ж это я не оценила красоты рассказа о провонявшем задком стеснительном мужике и взятой им на измор бабы. Но глядя, какие счастливые теперь Тихон и Агриппина, невольно думаешь, что и правда рожаницы пошутили, на роду написали такую странную встречу.

Вот только Агриппина, видать, по-иному судьбу свою видела. Никак, и правда весёлая вдова. Медведь ли первого мужа её загрыз али сама подсобила? Вот сейчас сживёт со свету второго дурачка, да останется полноправной хозяйкой постоялого двора.

Я потянула Серого за рукав.

— Чего?

— Чего-чего? Думать надо, как Тихона спасать!

— А мы чем заняты?

— А мы его сторожим. Со дня на день домой поедем и с кем он тогда останется?

— О чём шепчетесь? — полюбопытствовал мужичок.

Серый возьми да и скажи:

— Да мы вот думаем, что скоро домой ехать придётся, а вас кто тогда сторожить будет? — я предупредительно зашикала на друга, но того было уже не остановить. — Надо решать, как вас спасать. Идеи есть?

Я заскулила от безысходности. Ну какой взрослый мужик поверит в подобную ерунду? Да ещё детям! Но Тихон горячо согласно закивал, включаясь в игру.

— А ну как мы их на живца, а?

Блеск в глазах Серого заставил меня пожалеть о заваренной каше.

— А может, стражников позовём? — наивно предложила я.

— Тю! Когда это городская стража куда вовремя приходила? — отмахнулся Серый.

— Вот-вот, — Тихон поддерживал сумасшедшую идею, — стражу попробуй ещё убеди. А монету-две вперёд уплатить придётся. За беспокойство, стало быть. Ничего, мы и сами за себя постоять сумеем, правда же?

Серый утвердительно закивал:

— Да и вообще, мы же не знаем, кто именно дядьку Тихона убить хочет. Не можем же мы стражу на всех подряд натравливать?

— Как это не знаем?! — возмутилась я, но поймав умоляющий взгляд друга, поправилась, — ну да, не знаем. Мало ли, кому вы помешали…

Ох, Тихон-Тихон…

К вечеру дождь так и не прекратился. Маленько поутих, но продолжал навязчиво стучать в двери, как дворовый пёс, просящийся в дом. Желающих погреться в гостеприимном зале «Весёлой вдовы» стало столько, что Агриппина велела девкам-подавальщицам сваливать снедь на три составленных в центре комнаты стола — ешь, сколько влезет — и брать с каждого оговорённую заранее денежку за ужин. Новое развлечение пришлось по вкусу и завсегдатаям и гостям. Народу становилось не протолкнуться. Даже нас, испуганных с круглыми глазами деревенских девок, хозяйка вывела к шумной толпе. Попеняла маленько заснувшему на лавке в обнимку с пустой кружкой деду Нафане и оставила самих по себе, наказав быть поскромнее. Дескать, у неё в харчевне ничего худого случится не может, но мало ли за кого нас могут принять привыкшие к свободным нравам горожане.

Конечно. «Ничего худого случиться не может». Я волком глядела в спину Агриппины. Она аккуратно, но неотвратимо расталкивала гостей, здоровалась с приятельницами, хохотала в ответ на лестные замечания посетителей. Главное, не упустить её из виду. За Тихоном следил Серый. Ну как следил? Перекидывались в карты за дальним столиком. Тихон оторвался от игры, встретился глазами с женой, радостно помахал ей. Агриппина в ответ послала мужу воздушный поцелуй. Огреть бы её скалкой! Нет, пока народу много, Агриппина ничего мужу не сделает. Хоть он и вышел сегодня, вопреки обыкновению, из комнаты, стараясь намозолить глаза всем, кому можно, но вряд ли жена возьмётся его убивать при стольких соглядатаях.

Я недовольно покосилась на точащих лясы Любаву, Заряну и Стасю. Ишь, какие беззаботные. И невдомёк им, что мимо ходит самый настоящий убивец. Почти все посетители выглядели мирно. Рядом с нами расположилась большая семья с радостно галдящими детишками, чуть поодаль две кумушки обсуждали последние сплетни, шмыгая раскрасневшимися носиками. Были, конечно, и менее приятные гости. Наш сосед по коридору — парень с бегающими глазами норовил к кому-нибудь подсесть и завести беседу. Руки его меленько дрожали, а сам он непрестанно оглядывался, да так ловко, что никак не удавалось разглядеть его лица. Однако ж каждый раз находил глазами Агриппину, тяжело вздыхал и отходил к другому столику. Ой не зря он её побаивается, как есть не зря! От последних собеседников парню пришлось катиться кубарем, извиняясь, кланяясь и заискивающе повторяя «не признал, простите великодушно». Видать, кому-то важному помешал отужинать. Хотя на важных компания из трёх сутулых плохонько одетых мужичков никак не походила. Видать, деревенские дурачки выпить зашли. Вот только кружки перед ними полупустые, да и за закусью не спешат, хоть и заплатили за вход как все. Да какие из них деревенские? На каждом сапоги начищенные выглядывают из-под плохоньких плащей. Разве от непогоды в дешёвую дерюгу укутались?

Хоыйтлоь заалл ила был ныйаалбилатло доый оыйтлокаалзаал, для ещё оыйдныйоыйгоый ваалжныйоыйгоый гоыйстлоя млаестлооый ныйаалшлоыйсь: с ныйоыйгила шумланыйоый раалспаалхныйув дверь, прилавлекааля всеоыйбщее вныйиламлааалныйилае, воыйшёл гоыйроыйдныйичий. Я его раньше не встречала, но при виде мощной фигуры невольно поёжилась. Видать, просквозило.

— Лагодум-то наш сегодня ишь как вырядился, — заметил косоглазый за соседним столиком, — и непогодь ему не страшна.

— Что ему непогодь, — ответил сосед, — городничего везде пускают, везде привечают. Он и промокнуть не успеет, как его обогреют да обсушат.

— Ох и обогрела бы я его! — хихикнула девка-подавальщица, покачивая кувшинами с медовухой. — милости просим, батюшка! Извольте присесть!

Свободных столиков давно уже не было, но девка быстренько шикнула на косоглазого с приятелем и тех как ветром сдуло. Лагодум подчёркнуто медленно, нехотя, прошёл к столику, брезгливо протёр его белоснежным платочком и водрузил своё тело на стул.

— А что, девка, хозяюшка, никак, слишком занята, чтобы гостя поприветствовать? — лениво заметил он.

— Как есть занята, — залепетала разносчица, — сегодня не присела даже, так и мечется, так и мечется…

— Так пусть метнётся сюда и подаст мне лучшей медовухи. Хотя, знаешь что, — городничий деловито осмотрел полную народа залу, — пусть-ка выкатит бочонок пива. Всех угощаю!

Народ радостно загалдел, толкаясь и сбивая друг друга с ног, каждый норовил первыми приложиться к бесплатной благодати, пока более расторопные не расхватали.

Полутрезвые мужики пооборачивали скамейки, чуть не затоптали сунувшуюся было за выпивкой Заряну, кто-то больно задел меня локтем. Когда толпа, с трудом поделив последние капли пойла, схлынула, я осознала, что Агрипина, только что раздававшая указания у кухонных дверей, исчезла. Я вскочила, буркнула сестре, что до задка, и метнулась искать Тихона.

Но Тихон пропал.

За дальним столиком, уткнувшись носом с рассыпанные карты спал Серый. Один. Спал?

Я бросилась к другу, тряся его за плечо.

— Ай! Больно! — заныл Серый, потирая лоб, с зарождавшейся здоровенной шишкой.

— Где? — судорожно выдохнула я.

Серый выругался.

— Меня по толчее ткнули носом в стол. Ой я дурак… Они же Тихона увели! Прямо под руки и потащили, как пьяного! Как же я так?!

Я быстро обняла друга, шепнула:

— Слава Богам, не прирезали, чтоб не мешал! Куда повели? Встать сможешь?

Парень кивнул и сморщился от боли. До выхода он опирался на моё плечо. Хорошо приложили. Умеючи. Серый вдохнул вечерней свежести и сразу перестал осоловело хлопать глазами.

— Фроська, ты вот что, — начал друг, — возвращайся-ка ты внутрь. Приведи вышибалу, мужиков кто покрепче, скажи, мол, драка.

— Вот ещё! А ты тут один как будто всех спасёшь.

— Фроська, там не один…

Спор прервали звуки из внутреннего двора. На воздухе Серый быстро отжил, до угла почти бежал. Калитка оказалась незапертой, лишь слегка прикрытой. В поздний час живность успели разогнать по хлевам, работникам во внутреннем дворе делать нечего. Чем не место для жестокой драки? Догадку подтвердил звук удара и тихое злое «да тащи, тащи». Вот тут я и остолбенела. Серый был прав, крепкие мужики бы тут не помешали. В следующий раз обязательно послушаюсь. Если он будет, этот следующий раз. Потому как трое опытных наёмников уже разглядели любопытных отроков. Взору предстала та сама троица в дорогих сапогах и плохоньких плащах. Понятно, почему они старались в них укутаться — отменно заточенные кривые ножи, у всех троих одинаковые, слишком приметны. А наёмникам взгляды со всех сторон ни к чему. Тихон, мешком лежащий у их ног, пошевелился. Ещё живой! Видать, просто вдарили хорошенько, чтобы прирезать без лишнего шума.

Я набрала воздух завизжать, но горло перехватило. Сейчас и нас убьют! Один из наёмников шагнул вперёд, сверкая белозубой улыбкой. А Серый… мой Серый! Бросился ему навстречу. Я в ужасе закрыла лицо ладонями. Вот дура! Орать надо было, звать подмогу, поднимать шум. А я так и замерла. Не знаю, задел ли Серый улыбчивого татя. Но больше троица на нас не обращала внимания. Как и мы на них. Потому что бесформенный мешок, бывший Тихоном, приобретал странные очертания.

Не прошло и части, из кучи рваного тряпья поднялся волк.

— Не смотри! — оказавшийся рядом Серый развернул меня, прижал лицом к груди. Да вот только уши мне не заткнул. Чавканье и хруст я не забуду никогда. Так папа курицу потрошит. Очень большую и злую курицу.

— Пошли отсюда. Без нас управятся.

Серый не без усилий увёл меня в комнату. А потом всю ночь не отходил, гладил по голове, держал за руку. Только раз отлучился. Порылся в сумках отсутствующих соседей, выудил какие-то тряпки, вынес и тут же вернулся. Я сквозь сон слышала, как он шёпотом рассказывает Любаве удивительную байку, призванную объяснить его появление: про тётку и гостинцы, которые ей срочно было необходимо привезти с ярмарки. Любава с подругами сделали вид, что поверили и только многозначительно хихикали.

А ко вторым петухам мы услышали женские крики. Сначала испуганные, но быстро переросшие в ругательства. Мы с Серым, спавшие урывками, первыми ринулись к окну. Из харчевни выбегал сам городничий. За ним неслась Агриппина в разорванном платье, встрёпанная и с наливающимся синяком на пол-лица. Она потрясала сковородой на длинной ручке и что есть мочи вопила:

— Люди добрые! Вы посмотрите! Да где ж это видано, к честной женщине приставать! Дай плюну в зенки бесстыжие!

Вот оно что! А я, дурёха, напридумывала страстей про Агриппину! Она, небось, сама знать не знала, как от неугодного воздыхателя избавиться. Видать, решил охальник, что Тихона этой ночью в живых не стало. Раньше всё лисом вился, а теперь решил ястребом добычу скогтить. Вот только наши выселокские бабы тоже не лыком шиты. Сразу видно, умеет весёлая вдова за себя постоять — Лагодум за спину-то неспроста держится. Прилетело в отместку за поставленный синяк.

Окна наполнялись любопытными лицами. И без того выглядящий побитым (ай да Агриппина!) Лагодум вовсе перепугался:

— Да кому ты нужна! Старая самовлюблённая баба! Я тебе жизнь предлагал устроить!

— Устроить?! Люди-и-и! Этот паскудник заявил, что мужа моего убить пытался!

— Ничего я не заявлял! Не слушайте сумасшедшую бабу! Надо она мне больно! — тут же нашёлся отвергнутый ухажёр.

— Вон пошёл, мерзавец! Ещё приставал ко мне! Чтоб ноги твоей в моём дворе не было!

— Не больно-то и надо! Дура-баба, счастья своего не видишь!

Все следующие дни Агриппина и Тихон не отходили друг от друга, как молодожёны. Провожая, счастливая семья благодарила нас и божилась, что не откажут ни в какой просьбе. Попутчицы по перегону всё недоумевали, чем мы успели заслужить такую любовь хозяев.

Городничего так и не взялись судить. Целая улица видела его позор, но никто не решился подтвердить, что он избил (гм…пытался избить) приглянувшуюся женщину. Наёмников, которые могли бы указать на заказчика, тоже не нашли. Впрочем, история быстро забылась.

Городничего той же осенью загрызли волки.

Часть двенадцатая. Врагов и друзей разделяющая

Глава 12

Волк и волчонок

Малый Торжок вырос. Называть его малым язык не поворачивался. В прошлый раз я ездила сюда на ярмарку, на осенний перегон баб. Ох, точно. Помню, по возвращении Петька, не умевший найти себе места в отсутствии тайной (видимо, только для него) любви, со слезами бросился Стасе в ноги и тут же, при всей деревне позвал замуж. Помню, как и Стася, зардевшаяся, смущённая, кинулась на шею к подруженьке Заряне, не зная, как себя вести. Они поженились в тот же год, а покуда и я доросла до замужества, успели народить двоих красавцев (в отца) чернобровых (в мать) ребятишек. Заряна тетешкалась с ними, как со своими, и всё отказывалась выпускать из рук. Мать всё ставила мне разумную пару в пример. Интересно, как они сейчас?

— Жена! Ты, чать, уснула? Али померла?

Серый неуважительно попинывал меня в бок. Я только пригрелась на солнышке, довольная, что во время привала все дела удалось свалить на Надею. Мужичок напевал под нос похабную песенку и помешивал кашу опалённым в костре сучком. Опять привкус гари будет.

— Не дождёшься, — отрезала я и встала, опираясь на заботливо подставленную руку, — как твои… царапины?

Последнее слово я презрительно выделила — так муж называл полученные в недавней драке раны, категорически отказываясь превращаться в волка для их более скорого заживления.

— На месте, что им сделается, — отмахнулся Серый.

Я тяжело вздохнула, понимая, что не смогу переубедить упрямца. Дал бы хоть перевязку сменить — руку вон как разнесло.

— От Надеи избавимся и займёмся, — угадал Серый мои мысли, — не хочу мужика ещё больше пугать. И так насмотрелся страстей — ночами от кошмаров просыпается.

Я глубокомысленно, копируя взгляд мужа, покосилась на бывшего разбойника.

— Избавимся — значит отведём в Торжок, — поспешно поправился Серый.

Город с нашей полянки просматривался хорошо — с холма виднелись теснящиеся на равнине здания. Малый Торжок, как диковинное животное, выкидывал щупальца посадов всё дальше с каждым годом. Словно грелся на солнце, растопырив пальцы, как я только что. Я невольно занервничала. В город было страшно приезжать даже деревенской девчонкой, что уж говорить о дикарке, второе лето живущей в глухом лесу. Надея неправильно истолковал пристальный взгляд:

— Не извольте беспокоиться! Чуть поторопимся и к вечеру дойдём.

Дойдём, куда ж мы денемся. А вот что нас ждёт там? Может, я перепугаюсь, завернусь в плащ и запричитаю как блаженная. А может, того хуже — мне понравится в Торжке, и я не захочу уезжать.

— Тудыть твою растудыть! — Надея дул на ошпаренный кашей палец и мало не плакал, обиженно демонстрируя ожог. Ну что за дитё малое?!

— Иди сюда, горе луковое, — у меня ещё оставались при себе кое-какие травки и мази. Шелковица бы помогла, да её пришлось бросить при побеге — не успела настояться. Ничего, и зверобой сойдёт.

Надея бережно придерживал смоченную настоем тряпочку, точно ему в лютом бою руку отсекли, а я приживила:

— Чаровница!

Я только рукой махнула. Придумал тоже. Но на Серого искоса глянула: оценил ли, какая ему жена досталась? Муж ехидно хмыкнул и поудобнее прижал повреждённое плечо, мол, даже не смотри в мою сторону. Ничего. Вот бестолочь нашу пристроим, я тебе покажу, где раки зимуют!

Каша оказалась ужасной. С кусками головешек, пересоленая донельзя. Не будь это наш последний привал, решила бы, что Надея так себя оберегает от работы на следующем. Но и это можно пережить. К ночи я уже буду лежать на мягкой перине. Ну, может, не на перине, а на простой кровати. Собственно, брошенная в углу у печи дерюжка тоже сойдёт — всяко лучше, чем почивать на муравейнике. Я потом весь день кусачих тварей из волос вылавливала. А ещё наедимся вдоволь. Денег нам и сейчас хватает, а в городе можно будет ещё и продать кое-что из запасов трав: нам они в пути всё одно ни к чему, а выкидывать жалко — дорогие. Да и Серый без дела сидеть не любит. Если, дай Боги, задержимся, наверняка опять наймётся к какому лавочнику. Крышу починить или забор подправить всегда надо, а руки у моего мужа, хоть и ленивые, но золотые. То есть, рука. Вторая того и гляди отвалится, коли и дальше упрямится станет и не дастся лечиться. Серый с радостной улыбкой выходил из леса:

— Во, глянь, чего нашёл, — в подставленную пригоршню покатились алые налитые ягоды, — там земляники видимо-невидимо! В городе такую, небось, не сыщешь.

Но я готова была попытаться.

К вечеру мы в Торжок не успели. Не успели и к ночи, несмотря на то, что с приходом темноты зашагали куда резвее. Давно сменив густо поросший орешником и оттого ещё менее проходимый лес на дорогу, мы шли легко. Однако накопленная за предыдущие дни усталость давала о себе знать. Я то и дело вздыхала, что на лошадях путешествовать куда как быстрее. Серый глухо порыкивал: уже не раз объяснял, стоит ему хоть чуть начать обращаться, как скотина чувствует волчий дух и начинает испуганно метаться. А поскольку обращаться Серый начинал во время каждой нашей перебранки (хоть клыки да выпустит), найти столь невозмутимых лошадей не представлялось возможным. Я в очередной раз вздохнула и попробовала переместить ногу в сапоге поудобнее, чтобы не тревожить свежую мозоль. На какие только жертвы не пойдёшь ради любви!

До Малого Торжка мы добрались далеко за полночь. Главные ворота давно заперли. Конечно, стоило в них побарабанить достаточно долго, нам бы открыл какой-нибудь сонный и злой стражник. В конце концов, он имел полное право стрясти в нас плату за вход, да небось ещё и двойную за несвоевременную побудку бдительного стража. А поскольку ночью за его честностью никто не следил, деньги вполне могли отправиться прямиком за пазуху. И нам не жаль лишней монеты. Но всё это при условии, что стражник попадётся привычный и немолодой. Как правило, только что принятая на службу молодёжь бывает не в меру ответственной. Мужик вполне мог начать дотошно выяснять, кто мы, откуда и зачем едем, почему выглядим как седмицу по лесам шлявшиеся, а то и записать приметы в особый свиток при поясе (развелось грамотных!). А без пристального досмотра мы вполне могли обойтись.

— По солнцу, по солнцу забирайте, — шептал Надея, пообещавший найти менее приметный вход. Что ж, кому как ни разбойникам знать тайные лазы.

Пройти пришлось не меньше версты, но оболтус оказался прав — в воротах и правда виднелась аккуратная деревянная дверка, заботливо прикрытая кустом смородины, явно прикопанным здесь недавно и оттого выглядящим печально-пожухлым посреди цветущего разнотравья. О том, откуда бы вообще взяться смородине мало не в чистом поле с наружной стороны стены, горе-пограничники не задумывались. Наверняка, выкопали на ближайшем огороде да так и прикопали, не полив и не порыхлив землю. Дверку, тем не менее, прикрыли.

— У меня складывается впечатление, — заметил Серый, — что стражники прекрасно знают про эти воротца и всячески прячут их от начальства.

— А начальство наверняка и следит не шибко бдительно, потому как и само в доле, — поддержала я.

Надея закивал:

— Как есть! Стражники и прячут. Им с этих ворот тоже лишняя медечка капает. С главных-то вся плата в казну должна идти, а тут и себе на кружку-другую выручить можно. Я, когда в Торжке пытался обосноваться, на этих воротцах день стоял. Да как-то не задалось…

— За руку поймали?

— Не. Сам дурак: ворота настежь и давай народ пускать. А деньги-то брать за вход и не догадался! Ну меня в шею и погнали.

— И правильно сделали! — донеслось с той стороны двери.

Я испуганно ойкнула.

— Мил человек, — начал Надея, — мы люди простые. Нам бы в город, а стражников тревожить неохота…

— Ничего не знаю. Я тут просто мимо иду, — ответила дверь.

— Мы же не тати какие, — Надея не терял надежды.

— Три медьки за каждого, — сократил разговор Серый.

Дверь задумалась:

— Десять!

— Две.

— Семь!

— Дверь выломаю.

— Она дубовая. Шесть!

— Какая она дубовая? В пальцах рассыпается, — Серый для верности колупнул дерево пальцем.

— Пять и одну сверху на новую дверь!

Надея сосредоточенно позагибал пальцы и возмущённо выдал:

— Это же всё равно семь!

— Шесть, бестолочь, — поправил Серый.

— Ишь, умные сыскались. Ладно. Пять медек с каждого и не медькой меньше!

— Ну тогда мы к главным воротам. Всяко дешевле выйдет.

Серый не двинулся с места — так и стоял, привалившись спиной к стене и любуясь на бледные звёзды. Результата ожидал. А дверь уже поспешно открывалась. Нашему вниманию предстала маленькая сгорбленная, но очень живенькая старушка. Она то натягивала платок по самый нос, то быстро из-под него выглядывала, осматривая нас. Короткие, но очень аккуратные, хоть и полностью седые, косицы шаловливо торчали из-под убора. Завершал образ маленький, но очень грозный топорик за поясом.

— Чего стоите? — сварливо поторопила нас стражница, — три медьки с носа и живее, живее мне тут! Неча толпиться.

— Бабушка, — охнула я, — это ж как вы тут?

— А что, бабушка уже и денежку лишнюю заработать не моги? Что встали, как вкопанные!

Старушка, хоть и поторапливала нас, упрямо стояла в дверях, всем своим видом демонстрируя, что бесплатно никого не пропустит. Даже сухонькую ладошку на топорик положила для вящей убедительности.

Серый молча скривил губы в улыбке, Надея выдал что-то очень неприличное, выражая мысли по поводу. Муж вручил бабушке аж целую серебрушку, после чего грозная воительница, наконец, ушла из прохода, пуская нас в Малый Торжок. Монету, впрочем, недоверчиво попробовала на зуб.

Внутри, чуть в стороне от ворот, укутавшись в старенькое одеяло, спал мужичок. Возле него аккуратно в рядок стояли глиняная крынка, в каких я в детстве носила в поле молоко, луковица с кусочком сала на тряпице и надкусанная с разных сторон краюха хлеба.

— Вот, внучку принесла, — смущённо призналась старушка, завоевав моё окончательное восхищение, — притомился, милый. Так я за него туточки стою. Кому ночью-то в город надо? Разве что совсем пропащим, а с них и взять нечего.

— Надея обиженно закашлялся.

Старушка пристально осмотрела его с ног до головы, но поправляться не стала, твёрдо решив окрестить нас «пропащими».

— Ну мы пойдём? — я зачем-то спросила разрешения и всё боялась, что бабушка обидится, неправильно расценив мою невольную постоянную улыбку.

— Идите, идите, — разрешила стражница, не оборачиваясь на нас и умилённо рассматривая сопящего внучка.

Надея робко барабанил пальцами в двери харчевни «Весёлая вдова». Задвинутый на ночь засов никто не торопился открывать. И не мудрено: после первых петухов кому вдруг может понадобиться проситься на постой? Да и едва слышное царапанье двери могло разве что мышей со столов спугнуть. Хотя мыши — твари наглые. Пожалуй, и они бы не испугались. С каких это пор тут вообще засовы держат?

— Дай-ка я, — я оттеснила Надею плечом и забарабанила уже по-хорошему. — Хозяева! Отворяйте!

Куда там! Харчевня огромная, а Агриппина с Тихоном всегда спали под самым чердаком. Я, конечно, надеялась, что хозяйка по своему обыкновению сидит до поздней ночи в каморке у кухни и разбирает накопившиеся документы да расписки. Но то ли привычки за столько лет у Агриппины сменились, то ли время было уж очень позднее. Словом, до утра мне мягкой постели не видать. Я было повернулась к мужу пожаловаться, но углядела лишь мелькнувший в паре саженей силуэт — Серый перемахнул через забор во внутренний дворик. Из-за забора донёсся очень узнаваемый рык. Перепуганный Надея задрожал всем телом.

— Собак пугает, — смущенно объяснила я мужичку. Благо, Надея не знал, что любая ценящая свою жизнь собака при приближении оборотня забьётся в будку и не станет носа казать.

А помогло!

Одно из верхних окошек почти сразу засветилось. В проёме показалась озабоченная физиономия Тихона. Кто другой бы не разглядел гостей в полной темноте, а и разглядев вряд ли бы узнал, чать не один год с нашей встречи прошёл. Но старый привычный волк только потянул носом и расплылся в улыбке:

— Гости дорогие! Сколько лет-сколько зим?!

— Кто там? — рядом с Тихоном в окно высунулась заспанная Агриппина в необъятной ночной рубашке и совершенно очаровательном чепце. Опасно перегнувшись через подоконник, она подслеповато щурилась в темноту, но увидела только две тёмные фигуры.

Тихон придержал за талию чуть не выпавшую из окна жену, не без труда втянул её обратно, что-то шепнул, указывая на нас. Агриппина аж подпрыгнула:

— Фроська! Никак, правда ты?!

— Я! Впустите переночевать?

— Да что ж мы, в самом-то деле?! Тут такие гости, а мы их на улице держим! Тихон, отворяй двери. Я сей же час буду!

Хозяева шумно завозились, попутно роняя мебель. Слышно было, как Тихон чуть не кубарем сбегает по ступенькам. Наверняка всех постояльцев перебудили. Надеюсь, люд у них не шибко любопытный сегодня. Когда Тихон спустился, наконец, на первый этаж и с широкой улыбкой открыл, Серый как раз подходил ко входу. Уже с яблоком. Успел же стащить! Надкусил, поморщился «фу, кислое» и выбросил, брезгливо вытерев руки о штаны.

— А где же?.. — заозирался Тихон. — Вот ты где!

— Дядька Тихон! — Серый в свою очередь заключил оборотня в объятия.

— А я уж думал, не свидимся боле! А Макошь вона как судьбу поворотилаi!

— Как же мы могли вас не навестить, дядька Тихон, — я получила свою долю объятий.

— А это кто с вами? — Тихон подозрительно потянул носом на нового знакомого. Надея испуганно спрятался за меня.

— А это приятель наш. Вот в городе его устроить хотим, — великодушно объяснил Серый, — но сначала нам бы выспаться, поесть…

Тихон всплеснул руками, недовольный собственной нерасторопностью:

— И правда! Проходите, гостями дорогими будете.

В большом зале нас ждала Агриппина. Уже прибранная, в свежем переднике и с неизменным аккуратным пучком на голове. А я готова была поручиться, что из окна она выглядывала простоволосая. На то, что женщину подняли среди ночи, указывал только торчащий из-под платья подол ночной рубашки. Агриппина несла картошку. Самую настоящую варёную картошку, посыпанную свежим укропчиком и с кусочком масла сверху. Боги, как же я соскучилась по картошкеii! А мой желудок тут же шумно возвестил, что и по еде в принципе. Хозяюшка захохотала:

— Ну, дорогие мои, давайте к столу скорее! Уж не серчайте, картошка едва тёплая — с ужина осталась. Сейчас соберу, что ещё есть на кухне. Кушайте, кушайте! Небось устали? Откуда ж вы такие замученные среди ночи?

— И то, — согласился с женой старый волк, — в ногах правды нет. Садитесь. И я с вами авось чего вкусного перехвачу, а то супруга не даёт кусочки таскать. Тебя, мил человек, как звать-то?

Надея представился, смущённо комкая рубашку. Видать догадался, кому мы работника думаем оставить, и заранее волновался — добрые ли люди?

— Хорошее имя, — только и кивнул Тихон.

Агриппина вернулась со всей снедью, какую можно найти на кухне в поздний час у хорошей хозяйки. В крепких руках уместился и кувшин с мёдом, и остатки пирогов, и солёные огурчики, и шмат сала, и домашние колбаски…

Я смущённо икнула, отодвигая заботливо положенную поближе колбасу:

— Спасибо, я как-то к мясному теперь не очень…

— Я тоже мясо не люблю, — отказался Надея.

— А я с удовольствием, — выручил нас Серый.

— Так какими судьбами вы к нам? — Агриппина, перестав, наконец, суетиться, присела рядом и подперла кулачком подбородок. Прямо заботливая бабушка потчует любимого внучка. — Я в том году мамку твою видала. Она сказывала, вы уехали к родичам мужа жить.

Да, мама всегда умела сказки сочинять. Чего стоит тот случай, когда она бабку Бояну убедила, что голова по ночам ходит её редьку топтать. Старуха седмицу ночевала под калиновыми кустами и божилась, что лично непотребство видела. Дескать, он ещё и трепака танцевал на еёйных грядках. По осени вредная бабка ходила к голове, предъявляла загубленную редьку (она у неё никогда не росла особо) и требовала возместить убыток. Говорят, ещё и драку чуть не затеяла. Деда Нафаню всё просили угомонить сварливую жену, но тот только посмеивался: «тебе надо, сам и успокаивай, а мне с ней ещё жить!». Да… А нечего было про Любаву дурные слухи распускать. Не на ту семью напала!

Я украдкой шмыгнула носом. Вот бы сейчас с ними за столом сидеть. Папа бы уминал за обе щёки куски повкуснее, с круглыми честными глазами убеждая жену, что ему «такие сами попадаются!». Любава бы крутилась юлой. Вечно её где-то ждали. А мама… Мама бы зорко следила, чтобы до конца застолья никто не убёг. Она всегда считала, что негоже семье в разное время вечерять. Любила, чтобы вместе собирались. Соберёмся ли ещё? И найдётся ли за столом местечко для человека, из-за которого я оставила родной дом?

— …так что теперь на месте не сидим. Решили мир посмотреть, — донёсся до меня голос мужа. Серый, оказывается, успел наплести хозяевам привычную полуправду про наше путешествие. Никому-то он не верит на этом свете. Разве что мне иногда. — А теперь, если позволите, я бы уложил жену спать, а то ещё немного, и она свалится прямо под стол.

— Ничего подобного! Я бодра-а-а-а… — зевнула я.

Серый без разговоров перекинул меня через плечо и понёс в указываемую Агриппиной комнату. Сейчас соберусь с силами и как отвешу ему затрещину. Вот сейчас. Сейчас… А, ладно. Высплюсь и тогда отвешу.

Утром кажется, что, пока не открыл глаза, все заботы и проблемы тебя не трогают. Им не забраться под спасительное одеяло. Они поджидают, на поверхности воды, в которую ты только что нырнул. Стоит вынырнуть, набросятся с новой силой, и не вспомнишь чудного ощущения сладостного неведения.

Я так встречала уже много-много дней. А это утро, хоть и началось в отдельной комнате и мягкой постели, казалось тяжелее предыдущих.

Никогда не знаешь, какое из воспоминаний станет последним. Если бы я чаяла, что однажды утром просыпаюсь в родном доме в последний раз, запомнила бы каждый миг, впитала бы в себя, не давая ускользнуть. Кто поручится, вдруг удастся вспомнить, нарисовать тот день заново? Ну как он снова станет реальным? Ну как я смогу прожить его ещё раз и пересилить судьбу? Ну как снова смогу вернуться?

Воспоминания были такими живыми. Я въяве видела, как вот в этом углу пряталась, стерегла Тихона от злобных убийц. А тут бегала озабоченная Любава, сообразившая, наконец, что родители признали её взрослой — отпустили на ярмарку почти без присмотра. Ничего не изменилось. Ни хозяева «Весёлой вдовы», ни обеденная комната. Только мы. Только я… Вот за этим столиком мы сидели с девушками вечером перед отъездом из Торжка. А сегодня за ним же муж (ужас какой! Как я замужем-то оказалась?!) с утра пораньше хлещет медовуху на пару с Тихоном.

Увидела Серого и звонкая струна в душе сорвалась. Сразу легко стало, грустные мысли в ужасе попрятались по углам, испугавшись злого волка. Теперь долго не выглянут.

Я неспешно подошла, с удовольствием ловя на себе восхищённый взгляд мужа. Ещё бы! Выспалась, отмылась, причесалась толком. И в кои-то веки можно не в штанах ходить, а в юбке. Настоящая женщина. Я чмокнула Серого в щёку и уселась рядом. Тихон, едва пожелав доброго уутра, сразу притащил третью кружку. А чем я, в самом деле, хуже мужиков?

В кувшине, правда, оказалась вовсе не медовуха, а всего лишь крепкий настой шиповника. По мне, так даже вкуснее. Особенно, если заесть ароматными оладушками, которые несла Агриппина. Да и силы восстановит.

— Надея ваш — тот ещё жук! Всю кухню мне перевернул, пока полку привешивал, — засмеялась она, — девки от него все поголовно в восторге! Грозится ещё квас какой-то хитрый затеять.

Серый, показательно лениво, поинтересовался:

— Мешается? Прогнать что ль?

— Не-е-е, — Агриппина крепким бедром сдвинула с дороги зазевавшегося посетителя и плюхнула тарелку с оладушками на стол. Я сунула в рот сразу две, — парень, наперво видать, смышлёный. Затюканный токмо. А так старается. Сразу приметил, где что починить пора. Больше покамест сломал. Ну не беда. Дело наживное! У меня муж человек, хе-хе, творческий. Ему тяжелее кисточки в руках ничего держать не надобно.

Агриппина почесала мужа за ухом, а Тихон даже не попытался возразить:

— Меня жёнушка вообще к делам не пускает. Ещё, говорит, сломаешь себе что. Кто нам потом картинки малевать станет? Больно надо они ей, картинки мои. А что руки не из того места, так я и сам то про себя знаю.

— Умница моя!

— Не жена — золото!

Парочка вдохновлённо зацеловалась, и я даже как-то смутилась, что мы с Серым не столь явно выражаем свои чувства. Повернулась к мужу, чтобы посетовать, а он уже сидит с вытянутыми в трубочку губами и ожиданием в глазах. Пришлось дать ему обещанную с вечера затрещину. Ну и, знамо дело, поцеловать.

— Так берите Надею в работники, — сделал вывод довольный Серый, — коль он вам по душе. Мы его обещали в городе пристроить, а он, сами видите, какая бестолочь. Один пропадёт. А вы ему хоть родную семью замените.

— И о родне ему лишний раз лучше не напоминайте. Некуда ему возвращаться, да только сам он об этом не знает. Последняя надежда у деревни он, — вздохнула я.

Тихон с Агрипиной понимающе переглянулись:

— Ну, раз последняя надежда, надо брать, — решила весёлая вдова, — нам как раз лишние руки не помешают.

— Да? — удивлённо переспросил Тихон.

— Да, — уверенно кивнула супруга.

— Да, — подтвердил старый оборотень, — эй, Надея, хочешь у нас работником остаться?

Мужичок подпрыгнул от радости, попутно уронив связку чеснока, которую полагалось повесить на стенку. Бечева от удара лопнула, головки рассыпались по полу. Неуклюжий малый наступил на одну из них, упал, попытался подняться, неудачно ухватившись за стену, и сорвал ещё две связки. Испуганно поднял взгляд на Агриппину, рассудив, что хозяйка тут же и передумает.

А она знай хохочет:

— Ну точно наш малый! Оставайся, работничек. Пропадёшь ведь иначе! Да не подбирай, всё одно сейчас на закусь расхватают. Иди лучше оладьи есть — вон тощий какой!

Агриппина была не просто замечательной женщиной, а самой чудесной на свете! По крайней мере, я была в этом уверена, когда она специально для нас растопила баню. Мужчин погнали париться первыми, пока самый жар. Я бы в только что натопленной берёзовыми поленцами комнатушке долго не усидела, а всё одно завидно. Зато после, когда чуть выстудится, самое то. Можно будет вдоволь погреться на скамьях, устланных листьями малины и чабрецом. А уж сосновый дух от деревянного сруба я и сейчас чуяла.

Мужчины с радостными воплями носились от бани к запруде с ледяной водой и обратно, брызгались, отфыркивались и радовались, как мальчишки. Я только и успевала что беспокоиться за порезанную руку мужа. А ему хоть бы хны — уже и перевязь снял. Мужики… Мы не то. Мы женщины взрослые умные и степенные. Подобным образом себя вести негоже.

— Как напаримся, тоже сиганём в водичку разок, — подзадорила Агриппина.

— Ещё бы! — я уж решила, что одна здесь дитё малое.

Меня совсем разморило на горячей скамейке, когда Агриппина грозно перекинула берёзовый веник из руки в руку.

— Ну-тка, дочка, поворотись!

Мне стало боязно. Тут невелика разница попарит или выпорет. И я как-то сразу вспомнила, что не извинилась перед прекрасной женщиной за давешнюю обиду. Я на всякий случай отодвинулась к дальнему углу, но долго не просидела — жар от камней шёл невыносимый.

— Агриппина, — робко начала я.

— Чегось?

— Я тут вдруг поняла, что не извинилась за один давний проступок.

— Ась? — Агриппина хлестала себя веником и, кажется, вовсе не интересовалась моей повинной. Брызги и листья летели во все стороны, тело так и наливалось живительной силой.

Я сняла с ноги прилипший листок, переложила на скамейку, аккуратно расправила.

— Я когда в прошлый раз у вас гостила, невольно подслушала разговор с городничим…

— Тьху на него! — веско заявила женщина.

О покойниках, конечно, либо хорошо, либо ничего. Но тут грех не согласиться:

— Тьху-то оно тьху, — подтвердила я, — но я тогда не весь разговор поняла и решила…

— Ну чего, не томи? — ага, всё-таки заинтересовалась!

— Ну… что вы с ним в сговоре и хотите Тихона убить…

— Чего-о-о-о?!! — взревела любящая жена. Веник в её руке взметнулся палицей. Вот сейчас огреет дурёху хорошенько и правильно сделает.

— Я потом поняла, что вы не при чём, — перепугалась я, — но Тихона мы два дня охраняли… А в ночь, когда его наёмники попытались зарезать, я сообразила, что у вас просто ухажёр был без меры настойчивый.

Агриппина огрела себя со всей силы веником и залилась грудным смехом:

— Тихона? Охранять?! Милая, да он сам кого хочешь сожрёт, ты не смотри, что выглядит мирным!

— Ну, в этом я тогда тоже убедилась.

— Ага, муж рассказал. Испугалась небось?

Я пожала плечами:

— Да не особо. Человек-то он хороший. Ну и что, что оборотень? Плеваться ему вслед теперь, что ли?

— Это ты, девка, умная, — одобрительно кивнула Агриппина, — эти оборотни, они подчас куда добрее людей. А уж по ночам какой защитник!

— Ну да, — осторожно согласилась я, — волк пострашнее собаки будет…

Агриппина посмотрела на меня, хлопая мокрыми ресницами, да как захохочет!

В Запруду мы всё-таки прыгнули. И отогревались потом ещё чуть не четверть суток, в чём нам сильно помогла припрятанная Агриппиной медовуха — не чета тем, что подают обычным гостям. С мужьями, как они не просили, не поделились.

Старый оборотень не обращался уже очень давно. Когда у тебя семья, меньше всего хочется рисковать счастливой жизнью. Особенно чужой. Слишком многие поплатились за их тайну. Поэтому он ушёл из стаи. Поэтому многие годы жил как человек, не позволяя инстинктам взять над собой верх. Да, сладкая ночь порой манит лунной дорожкой, просит вырваться за границы города, умчаться в лес и кататься в прелых листьях, пугать робких мышат. Но под боком доверчиво сопит жена. Человеческая женщина, которую он любит больше всего на свете и ради которой сам готов оставаться человеком. Благодаря которой он им остаётся. Конечно, она знает. Глупо было бы ей не сказать. И она любит его, несмотря ни на что. Любила бы, даже если бы пришлось, как сородичам, скрываться по норам и пещерам. Но он тоже любит. И хочет устроить ей жизнь, о которой может мечтать человеческая женщина.

Он дал себе волю лишь однажды. И долго молил богов, чтобы мальчишка-оборотень оказался не настолько молод и глуп, чтобы выдать старика. Но волчонок был понятливым — выжил и вырос в сильного зверя. Приятно посмотреть. Сейчас наверняка и сам способен унюхать сородича, может, даже в человеческой форме. Но теперь он поумнел и ищет мирной жизни, а не приключений. У него ведь тоже есть жена.

— Она так от тебя и не отказалась, — заметил Тихон, наполняя две кружки пряным вином. Пахнет почти как ночной лес.

Серый усмехнулся, принимая кружку:

— Иногда мне кажется, что она ладит с волком лучше, чем я.

Тихон пригубил вино, но так и не сделал глоток. Глубоко вздохнул — так человек успокаивался бы, но волк вынюхивал, не подслушивает ли кто.

— От кого вы бежите? — наконец спросил он.

— Понял, да? — Серый ухмыльнулся углом рта и осушил кружку до дна.

— Я тоже был молодым. И был даже глупее, чем ты сейчас. Кто на вас охотится? — Серый печально посмотрел на дно опустевшей тары, но Тихон не торопился наполнять её вновь, не получив ответа. — От нас они ничего не узнают, не бойся.

Молодой волк ухмыльнулся. Конечно, собрат не выдаст его. Но и знать лишнего ему не надо. Для собственного блага. И для блага его жены.

— Есть тут один…

— Так уж и один?

— Сумасшедший — один. Но он очень убедителен и каждый раз находит тех, кто ему верит. Или, по крайней мере, желает убедиться. Ты не хочешь знать его имени, — твёрдо закончил он.

— Его имя мне ничего не даст. Но его запах может позволить помочь вам.

Тихон задумчиво рассматривал вино цвета чужой крови.

— Это не твоя битва. У тебя счастливая жизнь и ты не должен её менять.

— Ты благородный волк, — старый оборотень вдруг показался на удивление уставшим. От добродушного весёлого Тихона не осталось и следа. Серый видел лишь обессилевшего мужчину, который не готов положить жизнь за других, — твой отец гордился бы тобой.

Серый не ответил. Он очень сомневался в сказанном, но тоже хотел бы верить.

— Я могу тебе помочь хоть чем-то?

— Вы уже помогли нам. Впустили нас в свой дом, накормили, дали отдохнуть.

— И забрали эту бестолочь, — намекнул хозяин трактира на нового работничка. — Пожалел?

— Пожалел. Пропащая душа. Кто-то должен был его вырвать из лап у Недоли.

— Ну, разбойник из него и правда был некудышный, — засмеялся старик, наполняя кружку гостя во второй раз.

В соседнем дворе испуганно завыла собака. Она чувствовала, что что-то не так, но всё не могла понять причины своего беспокойства. Непонятный страх заставлял её прятать хвост в будке. В ответ послышалась ругань разбуженного хозяина, плеск ночного горшка, раз уж всё одно проснулся. Эта ночь была полна невнятной тревоги, но никто не знал, откуда она взялась. Грешили на перемену погоды.

Небо который день было чистое и звёздное. Едва приметный ветерок ленился качать деревья и лишь робко шелестел листьями. Он тоже волновался.

Тихон был умён и понимал, что эти ночные посиделки — не просто разговор двух оборотней, соскучившихся по сородичам. И Серый знал, что старый волк давно раскусил его и просто не торопит с главным вопросом.

— Катакомбы в Городище целы? — наконец спросил Серый.

— С чего ты взял, что я знаю?

— Но ты ведь знаешь, — уверенные серые глаза встретились с хитрыми зелёными, почти мальчишескими, но окружёнными глубокими морщинами.

— Входы завалили как могли. Мало кто найдёт. Если не знает, где искать. Люди стараются не замечать того, что их пугает.

— А зелье?

— Я не могу сказать точно. Его мог забрать кто угодно.

— Невелика ценность, — хмыкнул Серый.

— Но ты же за ним идёшь через полмира. С чего ты взял, что нет другого такого дурака? — Тихон выловил из своего вина неуклюжего комара. Подумав, не стал давить. Аккуратно ссадил на край стола. — Юные оборотни не способны себя контролировать. А семью хотят все. И волки в том числе. Если у кого-то родится волчонок, нет другого способа сдержать его силы.

— Раньше как-то без зелья обходились, — недовольно заметил Серый, — меня им поили только один раз. И оно действовало недолго.

Тихон засмеялся тявкающим смехом старика:

— Ты всё-таки ещё совсем волчонок. Это зелье только помогало держать вас в узде. Вы, молодые, вечно рвётесь познать всё и сразу. Детей иначе не воспитаешь. Так вы, никак, решили завести волчонка? Не слишком ли… неподходящее время?

Серый замотал головой. Нет, его жена не была беременна. И ему не нужно с помощью давно позабытого рецепта оборотней воспитывать собственного ребёнка. У него совсем другой план. Опасный до глупости. Но столь же притягательный.

— Сколько нужно выпить взрослому волку?

Тихон закашлялся от неожиданности. А он-то считал, что Серый поумнел. Он подошёл к открытому окну, вдохнул ночной дурманящий запах травы.

— Это глупость, — сказал он не оборачиваясь.

— Я знаю.

— Кто защитит её?

— Я сумею позаботиться о безопасности жены, — Серый был спокоен и не собирался отступать. Главное Тихон уже подтвердил: зелье осталось. Хорошо бы выяснить детали, но и без них уже стоит рискнуть.

— Много, — нельзя сказать, что Тихону не приходила в голову подобная идея. Разом избавиться от сладких, но таких тягостных инстинктов. Перестать слышать перешёптывания постояльцев этажом ниже, не чуять сладкого запаха разлагающейся в подвале мыши… Стать почти человеком. Не видеть цветов, недоступных окружающим. Не быть больше частью давно забытого волшебного мира. — Я бы не хотел такого для себя.

— Но я хочу, — Серый умоляюще смотрел на матёрого волка, который знает куда больше, чем говорит, — я хочу этого для неё. Она заслуживает счастливую жизнь! Жизнь, в которой не надо будет убегать от охотников. Жизнь, которую она сможет провести рядом с семьёй, не боясь, что страшный злой волк загрызёт кого-нибудь к утру.

Молодые волки всегда упрямы. Впрочем, как и старые. Отговорить Серого от глупой затеи невозможно. Слишком долго он лелеял мечту о волшебном напитке, разом избавляющем от проблем. Если бы всё было так просто… Тихон решительно отвернулся от окна, быстро подошёл к столу и отпил большой глоток вина прямо из бутылки.

— Зелье есть. Я видел его. Не поручусь, что хватит. Не поручусь даже, что оно всё ещё там есть. Кто-то из прежней стаи мог вернуться домой и забрать его. Но ты можешь попытаться.

Глупый молодой волк.

Через седмицу Надея совсем освоился в «Весёлой вдове». Он уже не ронял испуганно тарелки при виде Агриппины, не переворачивал вверх дном кухню в попытке помочь кухаркам. Ещё ни в одном месте он не чувствовал себя так спокойно. И даже начинал надеяться, что гостиный двор может стать для него вторым домом. Агриппина с Тихоном были добры к нему и всё норовили хорошенько накормить, умилённо любуясь, как новый постоялец уплетает сахарные булочки.

Сегодня Надея колол дрова и почти не промахивался мимо поленец. Солнце нещадно палило спину, но бывший грабитель дал себе зарок уйти со двора не раньше, чем закончит работу. Успеть, правда, он должен был ещё пополудни, но вредные чурки так и норовили выскользнуть из рук. Пришлось задержаться.

Опытные горожане не томили себя работой на солнцепёке, предпочитая проводить урочное время в тени трактиров, потягивая ледяной напиток. Надея и сам бы с удовольствием последовал их примеру, тем более, что квас, который он приготовил собственноручно, доказывая радушным хозяевам, мол, не зря работника взяли, удался на славу. Главное, чтобы вон та компания уставших мужиков не приговорила все запасы.

А компания была заметная. На татей не сильно похожи, уж больно смело среди бела дня по городу вышагивают. Однако под крышей явно давно не ночевали: пыльные, одежда в пятнах, в волосах ветки. «Охотники», — догадался Надея. Небось ходили дичь искать, как раз сезон поспел. С самострелами. А быть может, и на кабана. Вона топоры у всех какие. Только мечи им зачем? От разбойников, не иначе.

— Эй, мужик, — обратился к Надее приземистый заросший щетиной охотник с хмурым взглядом дикого быка, — не знаешь, хозяйка у «Вдовы» прежняя? Всё тем же пойлом народ травит?

Спутники охотника бросили хмурый взгляд на трактир, но без разрешения главного с места не двинулись.

— Как же травит?! — возмутился Надея, — лучший квас в городе! А медовуха так с ног и валит. Вы заходите, заходите. Ещё и откушаете чего.

— А ты кто таков будешь? — набычившись, поинтересовался щетинистый.

— Работник я новый. Вот седмицу как наняли.

— Рожа у тебя что-то бандитская, — заметил ещё один мужик из толпы. Хоть и измаранный золой донельзя, видно, что писаный красавец — широкоплечий, голубоглазый. Такому девкам побрякушки продавать, а не по лесам шастать, — ты нашу Агриппину не обижаешь?

— Как можно?! Она меня приняла как родного! Встречаются добрые люди на свете. Кабы не они с Тихоном да не Серый с Фроськой, совсем бы пропал…

Главный мужик не изменился в лице. Никто со стороны даже не заметил, чтобы он дёрнулся. Только красавчик потянул его за рукав, но «бычок» лишь досадливо махнул головой.

— Хм… — неспешно протянул он, — Фроська и Серый. Никак это о наших старых друзьях ты говоришь? Там ещё мужик такой… низёхонький…

— Да нет, — засмеялся Надея, — наоборот, высокий и худой. Видать, вы не о том.

— Ну как низёхонький? Вот такой где-то, средний, — мужик отмерил ладонью воздух много выше своей головы, — волосы ещё будто седые. И баба тёмненькая така и глазищи огромные, карие.

— Ну точно, они, — обрадовался Надея, — они седмицу как уехали, по пути было с мужиком из Безречья.

— Вот же не свезло, — расстроился охотник, — почитай, три года с ними не виделись, а всё не встретимся! Может, нагоним ещё? Не говорили, куда путь держат?

Надея покачал головой:

— Не. Они путешествуют, вы же знаете.

— Конечно-конечно. Фроська всегда любила путешествовать, — закивал мужик.

— Ну так кто их знает, куда они теперь? До Безречья точно, а там ищи-свищи.

— Ну, не судьба видать, — равнодушно махнул рукой быкоподобный, — ничего, свидимся ещё. Пойдёмте-ка, ребята, квасу покамест хлебнём. Квас, говоришь, у вас шибко хороший?

Надея смотрел на удаляющиеся спины и искренне сожалел, что не смог помочь хорошим людям.

— Эй, мужики! Надеюсь, вы найдёте своих друзей!

— Ты даже не представляешь, насколько глупое чувство надежда, — ответил Гринька.

_____________________________________________________

i По некоторым версиям, именно Макошь заведовала колесом судьбы и пряла нити жизни по своему усмотрению.

ii Да, автор в курсе, что картошка на Руси появилась только к концу XVIII века благодаря небезызвестному Петру Великому. Но, в конце концов, какое ещё блюдо способно вызвать в наших сердцах подобную бурю эмоций?! Впрочем, если вы дотошный историк, считайте, что Агриппина вынесла блины. И тоже вкусные. И вообще, это не Русь вовсе, а выдуманная реальность на тему. Вот.

Часть тринадцатая. Волшебная

Глава 13

Многое случилось пять лет назад

Солнце ещё не показало умытое лицо, но разглядеть дорогу уже можно было без труда. Крохотные капли висели в воздухе, замерев в ожидании Хоорсаi, зорко следящего за порядком и готового загнать шаловливых ребятишек в снежные оковы до весны. Но пока ещё не ударили первые морозы — самое время собирать хрупкие опята, аппетитные маслёнки, кто знает, быть может, и белый гриб попадётся. Утренний туман лежал в низинах клоками мокрого льна. Того и гляди выскочит из лесу злая ведьма в ступе, пойдёт скручивать его в свёртки да припрятывать в закрома для зелий. А углядит мальчишку и девчонку, вприпрыжку несущихся к лесу, ещё и их ухватит. Да сожрёт — не подавится.

— Поймай сначала! — закричал Серый в ответ на очередное обещание его поколотить.

Я кинулась за парнем, подгоняемая пружинящей под ногами землёй. А он и не думал убегать — раскрыл руки мне на встречу. Я, с разбегу не успев остановиться, и друга сбила с ног, и сама упала, а он знай хохочет:

— Ну всё, всё! Грозная какая! Словила.

— Дурак, — я уже давно сделала этот вывод и сейчас только подтвердила, — земля же сырая. Смотри как изварзались оба.

— А ты хотела из леса в белёной рубашке вернуться? — беззаботно махнул рукой друг. — Всё одно, пока грибов наберём, с ног до головы уделаемся.

И то правда.

Серый закинул руки за голову, любуясь медленно светлеющим небом.

— Вставай, — буркнула я, — земля холодная.

— Заботишься? — скосил на меня глаз парень.

— Вот ещё. Сам заболеешь — потом меня заразишь. А у меня мама, знаешь, какая суровая, когда простуду лечит!

Серый мечтательно закрыл глаза:

— Ещё как знаю. В том году чихнул у вас, так она меня месяц малиной кормила. Прия-а-а-атно.

Я фыркнула. Ничего и не приятно. Возится с нами как с детьми малыми, дескать, без её заботы помрём тут все.

— Цени мать рОдную! — Серый поучительно поднял палец вверх. — Она у тебя умная, красивая и заботливая!

— Подлизываешься?

— А то!

— Так её рядом нет.

— Я, от греха подальше, всегда про неё только хорошее говорю, — Серый приподнялся на локтях, осмотрелся вокруг, задержав подозрительный взгляд на неприметном холмике, и, повысив голос, повторил ещё раз, — только хорошее! И говорю, и думаю!

Вот послали же рожаницы такого дурака в друзья!

— Ну пошли уже, — поторопила я его, подавляя зевоту, — а то все грибы без нас соберут.

— Кто? Тут, окромя нас, ненормальных не видно, — Серый хитро прищурился, отвернулся и снова с равнодушным видом уставился в небо, — и вообще, я оттягиваю неизбежность.

— Какую-такую неизбежность? — опешила я.

— А ты не боишься в лес идти?

— С чего вдруг? — я против воли вспомнила жуткую метель прошлой зимы, но с Серым и правда было не страшно.

— Ну как же, — противный мальчишка нарочно растягивал слова, — а вдруг там волки. Или оборотни.

Вот же вредный какой! Всё-таки напомнил, как я перепугалась, увидев обращающегося Тихона. Да любой бы перепугался! Кроме этого смельчака, конечно. Наверняка притворялся.

— Все уважающие себя оборотни, — с умным видом заявила я, — в такую рань дома сны досматривают.

— А вдруг один потащился в лес? — съехидничал друг.

— Ну тогда мы с ним познакомимся, поделимся грибами и вежливо попрощаемся.

— На тебя больше похоже «выпотрошим корзинку бедного оборотня, ещё и поколотим», — задумчиво заметил Серый, — нет, ты что, правда не боишься?

Я пожала плечами:

— Боюсь, конечно. Оборотень же. Ну как сожрёт? Но с тем же успехом мне соседка поленцем по голове даст. Или корова насмерть забодает. И такие случаи в Выселках бывали, а загрызенных волками покамест нет. А все мои знакомые оборотни — люди хорошие.

Серый резко сел и уставился на меня:

— Все твои знакомые?

— Ну это я так, для красного словца. Я о том, что Тихон человек, ну, то есть, волк… как правильно? В общем, он хороший. И от того, что он ночью в кого-то превращается, он хуже не становится. Мне, конечно, очень жалко тех троих, которых он… ну, ты понимаешь. Но они ведь его убить хотели. Так что, я думаю, от этого он злодеем не стал. Правда?

Серый смотрел на меня с восхищением. Будто истину великую открыла и ему задарма рассказала. Подался вперёд, но потом в лице переменился:

— Погоди. Ты, видно, не всё уразумела. Он ведь оборотень. Не человек — страшный зверь. И женат на Агриппине. Слабой и беззащитной.

— Это Рипка-то наша беззащитная? — хмыкнула я. — Ты, чай, забыл, как она того городничего приставучего уделала?

Серый глубоко вздохнул, недовольный моей беззаботностью.

— И всё равно. Она человек. А муж её — оборотень. Неужто не понимаешь? Как она живёт-то с ним? Вот ты бы так смогла?

Друг пытливо на меня уставился, а я всё никак не могла взять в толк, чего он такой озабоченный вдруг стал. Ну оборотень. Ну так и что? Не в порося же превращается. Да и то, ежели по совести, не страшно. Не так впечатляюще разве что. Я пожала плечами:

— Агриппина живёт. И выглядит счастливой. Значит, не так всё и плохо.

— Ну как ты так спокойно можешь?! Он ведь волк, соображаешь? Ты понятия не имеешь, о чём он думает! Хочет ли он ей горло перегрызть или…

— Или обнять и ватрушкой накормить? — подсказала я.

— Вот ведь дура наивная, — взвился Серый, — это же его суть! Он ведь, может, и хочет её поцеловать, а природа требует зубами вцепиться. Ему всё время себя держать в руках надо. А если однажды он не справится, сорвётся? Что тогда?

Я надула губы, обидевшись:

— Сам дурак. Я так считаю, если он её любит, то уж точно зла жене не сделает, будь он хоть волком хоть медведем. А если дурак, вон как тот же городничий, так и без когтей руку на женщину поднимет. Вот только, — я хихикнула, вспоминая боевую хозяйку трактира, — не всякая женщина терпеть станет.

— А если он случайно у всех на виду обратится?

— Будет, чем соседей стращать.

— По ночам в лес убегать станет?

— Главное, чтобы в лес, а не к другой бабе.

— Будет охотиться.

— И возвращаться с добычей — тоже дело полезное. Нынче шкуры дороги.

— А если цапнет во время перебранки?

— По носу получит.

Серый набрал в грудь ещё воздуха, нахмурил брови… но расплылся в улыбке и обнял меня.

— Фроська, ты чудо! Почему все не могут думать так же, как и ты?!

Мне бы ответить что умное, дескать, и я не лыком шита, но, как всегда бывает, в голову спросонья не шло ничего путного. Я только покрепче прижалась к другу, ёжась от поднявшегося ветра и уткнулась лбом в окрепшее, почти мужское, плечо. И кто придумал ходить по грибы ни свет ни заря? Я и не заметила, как начала дремать.

Ветер по-дружески потрепал макушки берёз, пробежался вокруг поля, потоптав увядшие травы, оберегая босые пятки, прокатился по стерне и спрятался в последнем несжатой ржаной полосе — Велесовой бородеii. Не так давно мы всей деревней ходили вязать последний сноп. Жив ещё этот обряд. Надолго ли? Маму признали самой ловкой и крепкой, чтобы сплесни косицуiii.

Бабка Бояна только зубами скрипела: зажинщицей которое лето была Любаваiv. Даже Заряну первой в поле не пускали — рука у неё, может, и лёгкая, а ловкости недостаёт. А тут ещё и матери нашей такая честь. Никак старуха смириться не могла, что ей за всю жизнь ни разу не довелось срезать ни первый сноп (никогда она красавицей да любимицей деревни не была), ни последний (Боги детей не дали). Вот и оставалось только плеваться в спины, да пенять, мол не так всё делаете, как деды учили. А коли и не так, ну и что с того? Зато никто в урочный день с соседом не ругался, у всех дело спорилось — дело-то путное! И косицу из колосьев сплели, и алой нитью перевязали, чтобы жито было красное, цветы да монеты привесили и даже старый лапоть дед Нафаня притащил. Мало подобных верований осталось в деревне, но Велесову бороду вязали каждый год. Быть может, потому не было случая, чтобы голодали?

— Смотри, — Серый указал на клоки тумана, успевшие слиться в белёсое озеро за нашими спинами. Мне, сонной, оно помстилось живым.

Велесова борода дрожала, трещала, исполняя диковинную песню. И озеро шевелилось, приближаясь к полю, вытягивалась в тонкую полоску дороги, пока та не уткнулась аккурат в ржаную косицу. А из косицы, разбрасывая жаркие искры, выглянул седобородый старец. Дедушкоv был махонький, с ладонь разве, да, стоило ему показаться, начал расти. Только что был ростом с крепкого мужика, а тут, погляди-ка, почти великан в три сажени!

Я прижалась к Серому, боясь шелохнуться, спугнуть волшебство, а и себя выдать опасалась, озлить полевого духа.

— Вот же… — чуть не выругался мальчишка, но я поспешно закрыла ему рот ладонью. Не хватало ещё бранным словом прогнать Полевикаvi. Ну как и урожай с собой заберёт?

Хоть и сидели мы на окраине поля, у самой дороги, старика рассмотреть могли. Да как иначе? Тот уже сравнялся ростом с небольшое деревце. Я даже могла видеть рожки на голове и аккуратный хвостик, кокетливо выглядывающий из-под длинной, до пят, рубахи. В том месте, где хвостик касался стерни, падали искры-маленькие солнышки. Полевик поднёс пальцы ко рту и задорно свистнул — в ушах загудело! И снова ветер покатился по полю, разнося тихий звонкий смех. А смех становился громче, разноголосее. Огоньки покатились по полю, разрастаясь, становясь ярче, оживая. И вот уже дюжина, не меньше, тонких, прозрачных, девушек плясали по полю, не боясь исколоть ноги. Волосы лучами переливались, призывая солнце полюбоваться на танец полудницvii. Взмахнёт одна белым рукавом, поманит подружек и запляшут весёлым хороводом, приветствуя утро.

Довольный полевик вразвалочку ходил между девицами, зорко следил, все ли на месте, нет ли какой лишней плясуньи, польстившейся перетанцевать полудниц и выманить богатое приданное. Да и кого сейчас в поле встретишь? Урожай убран и до следующего года можно отдыхать, спать, как медведь в берлоге. Разве пару раз за зиму выглянуть, запорошить снегом овраги да ямы, чтобы невдалый путник провалился, и то шутки ради. А весёлым полуночницам-полудницам нечего делать на земле в холода. Пора им на покой, греться в скупых лучах Хоорса, пока не сменит его на небе молодой сильный Ярилоviii, не выпустит из-под замка баловниц. И снова будут носиться по полю весёлые девы, подкрадываться и бить сзади рукоятью серпа задержавшихся в жару у межи работников, станут играть с детьми, заводить на край поля — ищи, молодая мать, пугайся! И ловить путников, пытать загадками вместе с сестрицами-полуночницами. Понравится молодец — отпустят, а могут и защекотать насмерть, а то и к себе в услужение утащить — развлекай.

Белая борода цепляла клочья тумана, тянущиеся за дедушкой тропкой, плела хитрый узор. А полевик знай любовался на внучек, посмеивался в усы. Пусть им, чего бы не поплясать в последние тёплые деньки?

Солнце показалось над землёй, узрело сонными глазами приветствующих его красавиц. А старик-полевой тряхнул бородой и точно молока пролил — нарисовал туманную тропку, уходящую по солнечным лучам, как по лесенке, на небо, в покои, где до поры полудницам почивать. Шаловливые девы знай отплясывали, по земле, по тропке из тумана, им-то, духам невесомым, всё едино. Тонкие фигуры одна за одной двигались по дорожке вверх, в объятия к тёплому Богу, взявшемуся оберегать их до весны. А дедушка-полевик грустно смотрел вслед внучкам, прощаясь на долгий срок. Холодно ему будет здесь зимой одному, скучно. Благо, есть божья борода. В убежище всяко теплее будет. Да и приятнее — позаботились люди, не забыли старика. Надо будет и на будущий год их урожай от ветров да града поберечь…

Я заворожённо глядела, как хозяин полей последний раз перед зимой осматривает владения, как поправляет несжатые колосья. Серый держал меня за руку и сам боялся вздохнуть. В Выселках осталось мало поверий. Почти никто не крутит для младенцев куколок-куваток, что берегут детский сон, гонят крикушix, не вышивает одёжу оберегами рода-племени и девку в мужском платье не погонят вилами со двора. Но в Полевика ещё верили. И он каждый год платил нам добром за добро.

Перестанут люди одаривать полевого духа, и обидится, уйдёт старик, а то и вовсе сгинет, не найдя нового пристанища. Долго ли ещё проживёт поверье?

Мы с Серым зевнули, стряхивая утреннюю дремоту, молча вытащили нехитрую снедь, два варёных яйца и по куску хлеба с сыром, и аккуратно положили на краю поля.

___________________________________________

i Бог олицетворённого солнца.

ii Пучок последних несжатых колосьев, оставленных в поле. Для чего это нужно, достаточно правдиво написано дальше. Если хотите более точных сведений, читайте Рыбакова Б.А. Он поумнее автора будет.

iii Понятно, что Велесову бороду заплетать должен не абы кто, а обязательно самая ловкая, крепкая, трудолюбивая и обязательно рожавшая женщина.

iv Срезать первый сноп, как и заплести последний, великая честь. Здесь выбирали нерожавшую девушку. Ловкую, красивую… В общем, эдакую Любаву.

v Скажите, как его зовут? По-ле-вик! Он же Дедушко. Считалось, что именно он в Велесовой бороде зимует.

vi А вы не знали? Раньше считалось, что нецензурная брань, тот самый мат, защищает от нечисти. И слова эти были сакральными, чуть ли не заклинанием от всякого зла. А вы их попусту переводите.

vii Полудницы и полуночницы — духи, которых изображают прекрасными девами. Персонифицированное изображение пограничного времени. И описанные далее их действия имеют под собой мифологическую основу. То есть, не из пальца высосаны. По крайней мере, не все.

viii Ярило/Ярила. Некоторые исследователи его даже богом не считали, другие же, напротив, приписывали великое множество функций. Здесь Ярило — образ весеннего, тёплого солнца. И он же символ умирающего и вновь возрождающегося бога.

ix Детские болезни, крики, капризы. Куватки должны были охранять младенца, перетягивая на себя внимание злых сил.

Часть четырнадцатая. Про вредную жену рассказывающая

Глава 14

В дороге и палка товарищ

— Боги, у меня жена — зануда, — в ужасе пролаял Серый.

- Именно так. И я буду продолжать ныть. И тащиться нога за ногу! И тебя пилить, — добавила я подумав.

Волк клацнул зубами, но из-за умоляющего взгляда угроза получилась не очень убедительной. Он бы меня, может, ещё сожрать пригрозил. Но мы оба знали, что от такой сварливой бабы, как я, у него как минимум будет несварение.

А настроение у меня и правда было хуже некуда. В Малом Торжке мы провели всего пару дней, а я-то уж размечталась целую седмицу питаться блинцами Агриппины и париться в баньке. Не тут-то было! Стоило понадеяться на прекрасное утро, как радостный муж прибежал сообщить, что нашёл нам попутчика до самых Бабенок. И там всего-то чуть раньше с телеги слезть, по лесам поплутать, да пару петель по торговым дорогам нарезать, путаясь в мелких деревеньках, в избытке разбросанных у столицы. А у меня ещё прежние мозоли не зажили. Конечно, я была зла!

Справедливости ради надо заметить, что попутчик оказался мужиком хорошим. Весёлый и говорливый, он готов был травить байки без устали. И про хитрого пушного зверя, которого его сын ездил промышлять в Морусию, да так там и осел, женившись, и про торговлю в Малом Торжке, которая идёт всё бойчее с каждым годом. И про тёщу его, которая («хотите побожусь?) что ни ночь вылетает в печную трубу на старой ивовой метле и плюёт на соседские огороды. И про кума, что по пьяни отплясывал с анчуткой[i] до зари. И особенно про странные слухи, ходящие среди бывавших в Городище купцов.

— Я в столицу нонче ни ногой, — веско заявил Деян, — вы сами-то в Городище бывали, нет? Вот и не ходите, — велел торговец, не дожидаясь ответа, — я человек не суеверный. Бабки много сказок сказывали. Их слушать, так и за порог выйти не моги. Так бы наш брат и вовсе с голодухи помер. Но в Городище иной раз такого насмотришься, что и поверишь в глупые россказни.

— Чего же вы насмотрелись такого страшного? — удивилась я. Столица была большой и шумной. Самой мне так и не довелось её посетить, но от людей слышала, мол, народу… видимо-невидимо. Торжок, тем паче наша деревня, рядом не стояли. Сказывали, что найти знакомца, не условившись заранее о встрече, лучше и не пытаться. А поскольку затеряться в толпе проще некуда (собственно, потому мы с мужем туда и направлялись), всякого разбойного люда там хватает. Особенно в последние годы.

Деян выглядел мужиком крепким. Не боялся один с полной телегой добра, а обратно с ярмарки так и с тугим кошелём ехать. Что ему разбойники, если он сам косая сажень в плечах? Но торговец заговорщицки понизил голос и зыркнул исподлобья, как есть мальчишка страшную сказку затеял:

— Лет десять назад это было. Ездил я на ярмарку в Городище со старшим братом. Он мужик хоть куда — кулаком поленца переламывал. Не чета мне, квёлому. Я, знаете, в семье самый меньшой уродился, болел всё детство. Благо, мать выходила, да братья в обиду слабенького не давали, — я оценила внушительное тулово «меньшого» и мысленно порадовалась, что с его братьями нам делить нечего. — Приехали мы, значит, в город. Думаем, надо засветло по холодку на лотке разложиться. Потом народ сыщется, станет по жаре пылить да браниться, устраиваясь. Кому ж эдакая торговля в радость? О то ж! Ну так перекладываю я, стало быть, капусту. А капуста в тот год добрая уродилась! Каждая с две моих головы, не меньше. Мамка такие щи из неё творила, век не забудешь. Знаете, ежели морковочки туда да лучку покрошить…

Прикинув размеры головы рассказчика, я позавидовала урожаю. Если кочаны были хоть в половину описанного размера, год и правда был хорошим.

— Так что там с ярмаркой? — прервала я сладкие грёзы купца.

Деян с явным сожалением отвлёкся от воспоминаний о материных щах:

— Да, щи, в общем, хороши были. А ярмарка… Что там с ней? А, ну перекладываю я капустку, а один кочан выпал да покатился. Я за ним — негоже разбрасываться, пусть и много выросло, — поднимаю, глядь… а передо мной волк!

— Волк?

— Самый что ни на есть!

— Собака небось, — лениво зевнул Серый. Он устроился у нагретого солнцем борта телеги, да ещё и узелок с моей одёжой под голову подложил. Будто для того я рубаху вышивала. Ну ладно, Любава мне рубаху вышивала. Но я её, между прочим, берегу!

— Да какая собака! — обиделся Деян. — Ты, друг, никак думаешь, я собаку с волком спутаю?

— Так темно же было, — пожал плечами Серый, — у страха глаза велики.

Деян подбоченился, оскорблённо уставившись на недоверчивого слушателя.

— Это я-то испугался? Да какого-то волка? Ну-тка, гляди сюда. Нет-нет, ты сюда гляди.

Сказочник неловко повернулся в телеге, заставив и без того замученную лишним весом лошадь недовольно захрапеть — она-то надеялась по пути с ярмарки вздохнуть спокойно, сторговали почти всё, что брали из дому. Деян даже собственную шапку умудрился продать за бесценок бродяжке. Купец согнул руку в кулаке, натягивая ноский льняной рукав. Побагровел маленько, напрягся изо всех сил… Рукав треснул, выпуская на волю крепкую мышцу.

— А? — торжествующе воскликнул Деян. — А?!

— Ну дурак. Рубаху порвал, — заключил Серый, — что мамка дома скажет?

Торговец переменился в лице, серьёзно задумавшись. Складка на его лбу отображала то ли желание высадить без меры язвительного попутчика с телеги, а то и тумаков навешать, то ли искреннее беспокойство за реакцию матери. Складка разгладилась, Деян хлопнул себя по лбу и взялся аккуратно стягивать края ткани:

— И то правда. Мамка спасибо не скажет. Хорошую рубаху мне справила, а я, дурак такой, похвалиться захотел.

— Давайте я заштопаю, — вежливо предложила я. Шила я криво и косо, но иголка с ниткой, как у всякой бабы, при себе имелась. Правда служила для зашивания дырок в боках после неудачной охоты мужа.

Пока Деян тормозил тяжко вздыхающую лошадку, менял рубашку и бережно вручал мне порванную, пока Серый ехидничал, что жена я хоть куда: полузнакомому мужику рубашки штопаю, а он месяц в рваной ходит (ни слова же раньше про неё не говорил!), нашедший благодарных слушателей рассказчик не умолкал:

— Так волк-то был не простой! Шутка ли, среди города да мимо домов с собаками пробрался, никто и не заметил. Сразу видать, зверь неглупый. Уже боязно. И тут вижу, ударился зверь об землю, плюнул через плечо, обернулся трижды вокруг себя… И перекинулся добрым молодцем!

Я сцедила улыбку в кулак. Даже если Деян и правда видел оборотня, трактовка его превращения оказалась весьма вольной. Круглые глаза Серого тому подтверждение. Он даже поплевал через плечо, решив, видимо, что некие тайны волчьего сообщества от него ускользнули, но изменений не обнаружил.

— И тут ветер как дунет, видать, учуял меня нелюдь. Углядел, что я туточки у самого уголышка притаился. Зырк! Сверкнул глазами и был таков!

Деян замолчал, ожидая, видимо, восторженной реакции. Я постаралась сделать испуганное лицо:

— Ужас какой! Неужто эти двоедушники ещё и летать умеют?!

Серый зарылся лицом в узелок с тряпками, чтобы не захохотать в голос. Молча показал мне большой палец, продолжая сотрясаться всем телом.

— Может и умеют, — с авторитетным видом заметил Деян, — но я так думаю, что под землю он провалился. Наверняка сила нечистая его учуяла и в Навь утащила, к себе, значится.

— Смелый вы какой, — распиналась я, — я бы увидела оборотня, наверняка тут от страха бы и…

— Расплакалась? — подсказал наивный мужик.

— Ну или расплакалась бы.

— С этими нелюдями шутки плохи, — кивнул попутчик, — это я тогда слабым да трусливым мальчишкой был. Ныне бы увидел, сей же час оглоблей бы приложил! Ух, попадись они мне!

— Не сомневаюсь, — серьёзно согласился Серый, — бить их надо, иродов. А то развелось.

— Но в Городище я с тех пор не езжу, — закончил рассказ Деян, — и вам не советую. В Торжке оно поспокойнее.

Я улыбнулась, вспомнив весёлого Деяна. Долго же я благодаря его байкам буду мужу напоминать, как ему полагается через плечо плевать и под землю проваливаться. Быстро согнала улыбку с лица — я же сегодня недовольная жена.

- Хочешь, чтобы я шла молча? Забери сумку, — я протянула Серому поклажу. Не дело это, хрупкой женщине тяжести таскать.

Серый хромал на переднюю лапу, качался от любого мало-мальски сильного порыва ветра и вообще выглядел замученным и больным. Но подлечиться несколько дней в Торжке или хотя бы уменьшить длину дневного перехода отказывался. Приходилось вдалбливать мысль об отдыхе более грубыми методами.

- Как?! Волк с сумками? Ты их сверху, как на лошадь, навьючишь или в зубах нести?

- В зубах так в зубах, — согласилась я, — не все мужу масленица. Или мы можем устроить привал. Заодно и руку твою осмотрю.

- Никаких привалов. Нам ещё идти и идти. Ну зачем, зачем я на ней женился?! — воззвал зверь к безмолвствующим небесам, — Ах да, вспомнил! Ты же моим мнением и не поинтересовалась.

От возмущения я целых три сажени молчала. Краткая передышка для мужа, которого я решила довести до белого каления.

— Насколько я помню, ты передо мной на коленях ползал, умоляя стать твоей женой!

- Между прочим, — заметил Серый, — я стоял на коленях у умирающей и беззащитной девы. Меня никто не предупредил, что по выздоровлении она станет неугомонной и вредной бабой. И вообще, это уже после было.

- Но ведь на коленях! На коленях же! — восторжествовала я.

По дороге от Бабенок к Безречью шёл волк с навьюченными на него сумками. Волк постоянно обеспокоенно оглядывался, клацал зубами, рычал и иногда огрызался вполне по-человечески. Но лечиться всё равно отказывался. Следом медленно, демонстративно волоча ноги и спотыкаясь шла молодая женщина. Крохотный узелок, вкусно пахнущий ватрушками, она несла сама (столь ценную поклажу мужу кто ж доверит!), но с таким видом, будто весил он как грехи всего мира. Да, не каждый прохожий подобную картину воспримет спокойно. Если издалека волка ещё можно принять за собаку (хотя какой деревенский житель их среди бела дня спутает?), то его умение говорить человеческим языком никого не оставит равнодушным. Превращаться Серому я пока запретила. На волке полученные раны заживут куда как быстрее, а поскольку от лечения в человеческой форме он увиливал всеми возможными способами, выбора у нас не было. Ничего, подзатянутся шрамы, остальное и травками долечим. Идти через лес, прячась от прохожих, я отказалась. Ну как муж свалится и не встанет? Я же его не доволоку до помощи. На тракте как-то спокойнее. А волк, если что, и в кусты нырнуть может.

— Я устала, — ныла я, — почему мы не отдохнули ещё немного в Торжке? Руку бы твою не тревожили. Никто за нами не охотится. Кому мы нужны на другом конце страны?

— Следы хорошенько запутаем и можно будет передохнуть, — решил муж, — а на ночлег у озера. Тут скоро Синь должно быть.

На ночлег у озера! Опять комаров кормить. В «Весёлой вдове» в каждой комнате от кровопийц герань стояла. И постели мягкие. Справедливости ради, спать на наваленных поверх горячего кострища веток было не менее удобно. Даже, пожалуй, приятнее. Особенно, когда под боком большой пушистый и тёплый волк. А вот живность и правда донимала. Особенно блохи, в огромном количестве с этого самого волка скачущие. Но я злилась на мужа за скорый отъезд из Малого Торжка и за отказ лечиться. Знаю, что на нём все увечья заживают как на собаке. Ну так и он мне муж, а не пёс дворовый. Поэтому изображать вредную сварливую жену было особенно приятно. В конце концов, станет ценить меня в хорошие дни. Когда до озера осталось рукой подать, даже я почувствовала запах воды. Стемнело уже почти полностью и мало что удавалось разобрать, но чёрная гладь, выглядывающая из-за деревьев, так и манила таинственностью. Где-то в камышах вопили на разные голоса лягушки — куда без них! А в идеально ровном блюдце отражались первые робкие и бледные звёзды. Серый не выдержал — первым побежал к озеру, распугивая квакающий хор, наклонился полакать воды.

— Фу! — возмущённо возопила я. — Она же грязная! Я потом с тобой целоваться не буду!

Муж возмущённо посмотрел на меня, стряхнул сумки на берегу и залез в озеро уже целиком, с удовольствием выполаскивая дневную пыль из шерсти. И, конечно, отряхиваться полез рядом со мной.

— Куда же ты, душа моя?! — взывал он, — не убегай! Обними суженого!

— Иди отряхивайся в другом месте, суженый! Я же сейчас с ног до головы мокрая буду-у-у-у!

Конечно, вредная псина улучила момент. Довольный расплатой за целый день причитаний Серый растянулся на берегу. Я отплёвывалась от грязной воды и шерсти, попутно продумывая план мести. Долго думать не пришлось.

— Ну уж нет, теперь обращайся в человека, — потребовала я перед ужином, — я тебя знаю — ты волком втрое больше съешь, а ватрушки я и сама люблю.

Серый вздохнул, но послушался. Тем более, что ватрушки Агриппины он и сам оценил, а инстинкты волка не давали ими наслаждаться, отвлекая на копошащихся неподалёку зайцев.

— А раз ты теперь человек, дай-ка заодно осмотрю твои раны, — торжествующе заявила я.

Серый убеждал меня, что полностью здоров, что ран не видно, да и были они лишь царапинками. Но я была непреклонна. «Царапинки» и правда основательно зажили. Человек бы так разве что за месяц оправился, а Серый за считанные дни пришёл в себя. Но зверобоем я их натирала с превеликим усердием. Оборотень морщился и сопел, всем своим видом показывая, что мужчины, может, и не плачут, но волкам позволено куда больше. Мазь я специально выбрала такую, какая уму-разуму учит. Почти все ненужные лекарства я продала в Торжке. Во «Вдове» как раз прижилась травница, искренне порадовавшаяся, что можно хоть с кем поговорить о редких настойках. А уж когда выяснилось, что у меня их можно ещё и купить, расцеловала в обе щёки. Дорогие мази и хрупкие склянки так и осели у этой щедрой женщины, но зверобой я приберегла как раз на случай вроде сегодняшнего. Из вредности. Сейчас бы ещё крапивой по заду! А что? Тоже вещь целебная. Имеет магические свойства, успокаивает и улучшает взаимопонимание в семье. Да и просто чтобы неповадно было в драку ввязываться. Но не стеганула. Жалко. Мой всё-таки.

— Ну чего ты рычишь? Чего? — я с удовольствием делала вид, что причины праведного негодования мужа не понимаю, — ну щиплет немного. Так это полезно! Значит, выздоравливаешь!

— Я уже здоровый! — скулил Серый.

— Значит, не щиплет, — резонно заявила я и плюхнула-таки ему пониже спины пригоршню вонючей дряни. Сама бы такой нипочём лечиться не стала.

Серый тихонько заскулил и снова помчался к озеру. Сказать ему, что после воды сильнее щипать будет? А, нет. Сам поймёт.

___________________________________________________

[i] Злой дух вроде мелкого беса. Говорят, танцует хорошо.

Часть пятнадцатая. Замужеством пугающая

Глава 15

Три года назад

Уж замуж невтерпёж

— А что, детенько, ты замуж за Серого не собираешься? — огорошила меня мама вопросом.

— Ты что?! Фу! — возмутилась я. — Он же друг мне!

— Так и что что друг? А ежели он, к примеру, свататься захочет?

— Перехочет!

Мама только пожала плечами:

— Ну мало ли…

Папа прищёлкнул вишнёвую косточку и ловко запустил её в открытое окошко:

— Ерунда всё это. Не может девка с парнем дружить.

— С чего это не может? — удивилась мама. — Ещё как может! Вот Умил, например. Ещё бабки наши живы были, как мы с ним дружили.

Папа потянулся, загрёб ещё пригоршню вишен из припрятанного женой и благополучно найденного мужем лукошка и отсел чуть дальше от окна — чтобы сложнее косточки кидать было:

— Это тот, который, как напьётся, сопли по крыльцу возит, мол счастье своё упустил — замуж тебя отдал? Тьфу! — папа выразил своё мнение о старинном друге жены, заодно выплюнув целых пять косточек. И все метко.

— Ты ягод-то на компот оставь.

— Да я чуть, — отмахнулся Мирослав Фёдорович, — а этому твоему «другу» как-нибудь морду набью. Чтоб неповадно было.

Мама тут же встрепенулась:

— Не тронь болезного!

— Ну или уши пообрываю, — более миролюбиво согласился мужчина, — все вы, бабы, шибко сердобольные. Жалеете сирых и убогих, потом спасу от них нет. А влюблённых друзей привечаете — страх! У каждой по одному найдётся.

— У меня четверо! — гордо заметила с печки Любава.

— Во-во. Про запас держите. Главная забава у вас, баб, такая.

— Неправда! — хором возмутили мы с мамой.

Любава тактично промолчала.

Петухи за окном шумно боролись за главенство. Все прекрасно понимали, что в который раз победит чёрный любимец Глаши. Но каждое утро соседские предпринимали новые попытки. Не теряют надежды. В былые времена чёрный петух долго бы не прожил. Угодил бы в жертву одному из Богов. Ныне красавец цыганского окраса с ярким, кровавым гребешком, был Богам без надобности, и петух только присматривал за жёнами, не забывая иногда доказывать, что именно он самая бойкая птица в деревне. Будь я помладше, сама б, наверное, остерегалась крепкого клюва да глаз навыкате. Но теперь я взрослая и степенная. Семнадцать зим по снеженюi минёт. Надо делать вид, что и ум прорезался.

Я проснулась и сразу наткнулась взглядом на огромного упитанного паука на стене. Недолго думая, с размаху пришлёпнула его нащупанным под кроватью сапогом. Паук не успел возмутиться. Добропорядочная женщина вынесла бы тварь божью на улицу и отпустила на волю. Но тварь может вернуться, да ещё и родственников привести. Поэтому я лучше буду кровожадной злыдней, лицезреющей живописное пятно на подошве. Натянув сапог на ногу, я крепко задумалась.

Я тут прохлаждаюсь в кровати, а деревенские вовсю работают: пора заполнять вычищенные и высушенные за лето амбары хлебом да мёдом, перебирать от гнильцы последние снопы овса да пшеницы, проверять, не притаились ли где на зиму жадные до чужого добра мыши. Дел хватало и сейчас, когда урожай убран. Странно, что меня до сих пор не поднял зычный мамин голос. Не то что бы я не тороплюсь совершить какое-нибудь общественно-полезное деяние. Если тихонько вылезти в окно, можно сделать вид, что проснулась уже давненько и… ну, например, пошла кур покормить. А заодно можно к другу в гости заглянуть. Серый — пташка ранняя, наверняка всё указанное тёткой на день успел закончить и теперь ловко прикидывается, что шибко занят. Я огляделась, вспоминая, куда с вечера кинула удобные старенькие порты, и замерла. Уж не вчера ли мама пригрозила штаны выкинуть, чтобы я, как приличная девка, прыгнула уже в понёвуii? Фух. Либо пошутила, либо не успела выполнить угрозу — порты висели там, где я оставила, — на оконной раме. А уж почему я повесила их именно туда, того сама не знаю. Видать, не голова у меня, а решето.

За дверью завозились. Я узнала мамины шаги. Хитрая женщина и ходит так же: тихонько, короткими перебежками. Вот сзади подкрадётся и ка-а-а-ак… Я, словно маленькая, нырнула под одеяло, подтянув ногу в сапоге к груди, и запоздало сообразила, что штаны стоило на всякий случай припрятать. Мама заглянула в щёлочку, тихонько прошагала по скрипучим половицам (и как она это делает?!), на цыпочках пересекая комнату. Я негодующе засопела, сообразив, что вчерашняя угроза была не пустой. Женщина вздрогнула, сообразив — попалась, и кинулась к окну. Не допущу кощунства! Вскочила, схватила штаны, прижала к себе, как самое дорогое к жизни: не отдам, хоть режьте! Не стану, как девка, юбки таскать!

— Всё бери — штаны не трожь! — завопила я.

Мама тоже неробкого десятка — принялась выдёргивать из рук последнюю отраду.

— Девкам мужицкие порты носить негоже! — убеждала Настасья Гавриловна, — Тебя уже женихи чураются!

— Пущай чураются! Чтоб неповадно было! — чуть не плакала я.

Спор прекратил звонкий треск ткани. Хорошая ткань. Сносу не было. Я с ужасом уставилась на левую штанину.

— Вот и чудненько, — сразу подобрела мама, — вот и ладненько. Я тебе присмотрела кой-чего поприличнее. Выбирай, одевайся и выходи. У нас сегодня праздник.

Мама поцеловала меня в лоб и тихонько прикрыла за собой дверь, не забыв втащить в комнату ворох юбок и сарафанов. Наверняка у Любавы отобрала. Сестра небось причитает и заламывает руки — красоваться стало нечем. Или смекнула свою выгоду и требует новых тряпок.

— А что за праздник? — запоздало сообразила я.

— Смотрины у нас!

— К Любке опять сватаются?

Странно, раньше меня в подобные затеи не втягивали, позволяя шляться где ни попадя и не мозолить глаза несвойственным приличной девке видом.

Любава каждую осень выбирала достойных два-три ухажёра, отсеивая менее удачливых или откладывая их на будущий год. Тройке счастливчиков надобно выполнить необходимые хозяйственные работы, дабы доказать, руки растут из нужного места. Также женихи обязывались одарить Любаву, дескать, не будет она с ними бедствовать. И, конечно, традиционно поразгадывать загадки красавицы-невесты. Поскольку пока ни одного ухажёра, который бы и правда был мил сестре, не встретилось, последнее задание проваливали все. А ответов на вопросы, как выяснилось недавно, Любка не знала и сама. Впрочем, обижаться на улыбчивую красавицу никто не мог, да и угощение, коим заканчивалось каждое неудачное сватовство, поднимало настроение парням, многие из которых приезжали из соседних, а то и из дальних деревень больше из любопытства. После перегона баб даже городские стали захаживать. Те, правда, больше по угощению доки, чем по домашним хлопотам. Но мама, тем не менее, ежегодно оставалась с подправленным забором, перебранной свёклой и подновлённой крышей, так что не протестовала. Вот и повелось, что сватовство у Любки каждый год, а жениха толкового пока ни одного.

— К тебе сватаются, серденько!

Мольба о покупке новых портов застряла в горле.

— З-з-зачем?

— Как зачем? Вон дылда какая вымахала! Семнадцатую зиму, почитай, у нас с отцом на шее. Пора и на шею мужа пересесть, — рассмеялась мама.

— Так Любава же старшая, — нашлась и тут же повеселела я, — негоже меня сватать, покуда её со двора не свели!

Мама только рукой махнула.

— То когда было? Ныне времена другие. Никто и не смотрит первой али осьмой она замуж выскочила. А женихов Любава себе всегда найдёт. Токмо, чувствую, выбирать до старости будет.

Вот обрадовали ни свет ни заря! Шутками тут и не пахнет. Кажется, мама и правда собралась выдавать меня замуж. Ох, а я-то, дура, и не подумала, с чего это она вчера ввечеру разговор о женитьбе затеяла?

Женщина продолжала расхваливать затею:

— Ну, Гринька, ясное дело, первым пришёл. Вы с ним сколько лет дружны были! Что-то я его у нас, кстати, давненько не видала. Ну да, и ладно. Главное, нынче явился. Сын головы! Ого-го какой жених станет! Двое из Пограничья к родственникам погостить приехали. И к нам заглянут. Я их бабке тебя ух как нахваливала! Даже Васька, Петров сын, собирался. Ну это который с мельницы. Ты его, небось, и не знаешь. А тоже зайти грозился. Статный мужик.

Мамины глаза мечтательно затуманились.

— Мам, я не хочу замуж, — осторожно протянула я.

— Ну так замуж тебя пока никто и не гонит, — всплеснула она руками, — так, смотрины. Ну и пусть Васька кривоват малость. Зато дом, дом у него какой! Давно пора тебе с хорошим мужиком дружбу завести.

— У меня Серый есть.

— Так я ж не на пустом месте спрашивала. Мы с отцом думали, дело к свадьбе и идёт. И не тревожили вас. А раз ты говоришь, вы просто дружите, то что бы и мужа не присмотреть? И вообще, ежели хочешь моё мнение…

— Настасья Гавриловна! Ежели вы хотите моё мнение, хотя вы его, конечно, не хотите, я замуж вовсе не пойду! Никогда!

— Да кто ж тебя спрашивает, несмышлёная? — искренне удивилась мама. — Пока себя покажешь, познакомишься, одуматься успеешь. Народ на смотрины соберётся, поглядит, как невеста у печи ловка, чисто ли в доме, хороша ли собой. Сестра вчера прибралась, с остальным сама крутись как хошь. Ну и не робей, выбирай, кто люб. А там и до свадебки недалеко.

Аж дыхание перехватило! Бабушка такие сказки сказывала. Девицу-красавицу неволят, родители-изуверы со свету сжить пытаются… то есть, тьфу, замуж выдать. А, всё одно. Хотя, с «красавицей» я, наверное, всё-таки хватила лишку.

— Замуж не пойду! — завопила я, для убедительности запустив в окно сапогом. А что ещё я мола сделать?

Мама не спорила. Погрозила напоследок: «Девка, не дури!» и вышла из комнаты. А она умела выходить из комнаты так, что я понимала: проигран и бой и война.

Снаружи отчётливо звякнула щеколда.

Всё, что можно было разбить, было разбито. Всё, что можно было раскидать, раскидано. Я угрюмо восседала на куче тряпья и задумчиво созерцала свою левую босую ступню, начиная жалеть, что швырнула сапог в окно. Юбку так и не надела. Не на ту напали! Поэтому моё праведное негодование гасилось забавным видом рубашки, едва прикрывающей срамное место.

Хоть чему бы порадоваться…

Сначала в открытое окно заглянул мой сапог. Пока я прикидывала, смог ли он добраться сюда самостоятельно, следом просунулась голова. У головы оказались любопытные серые глаза, шея, руки и другие, достаточно привлекательные части. Серый спрыгнул с подоконника и тихонько присвистнул, глядя на меня. Я даже не удосужилась прикрыть голые ноги.

— А я знаю, кого замуж выдать хотят! — подмигнул мне гость.

Я молча запустила в него скомканной юбкой. Серый расправил ее, деловито осмотрел и заявил:

— Не совсем твой цвет. Тебе б что-нибудь поярче. И пооткровеннее. может, порежем ее тут и тут?

— Не смешно, — буркнула я.

— Смешно! — запротестовал Серый. — Ты свое лицо видела?

Друг попытался изобразить хмурую, злобную, надутую девку. Я не выдержала и расхохоталась. Парень плюхнулся рядом на юбки и с удовольствием растянулся. Недовольно заворчал, встал, осмотрел ложе ещё раз и стащил меня за ноги с юбной кучи, бурча «разлягутся тут всякие, нормальному человеку сесть негде!».

— А меня к тебе не пускают, — пожаловался приятель, устраиваясь в одежде, как в норе, — всё утро ломлюсь. Один раз даже Настасья Гавриловна помои на меня выплеснула. А вроде раньше привечала… Заявила, мол, друзьям тут делать нечего — сегодня только женихов смотрим. Там, кстати, очередь собирается из желающих на тебя полюбоваться. Видная ты девка, — добавил он, многозначительно пытаясь заглянуть под рубаху, но, получив пинка, стал вести себя скромнее, — я ведь тоже к тебе посвататься пытался, — довольная ухмылка, — Настасья Гавриловна, правда, в меня после этого топором запустила (да так метко! на ладонь правее бы и все… вот кто б тебя тогда доводил?). Но, думаю, это она полюбовно, по-семейному. Нет, ну какая женщина! Жаль, твой папа меня опередил и на ней я жениться уже не смогу. Придётся на тебе. Хоть какая отрада.

— Я те дам! — пригрозила я.

— Ну, не без этого, — ухмыльнулся парень.

— А вот согласись она, что бы ты делал?

— Замуж? Ну, жили бы с ней у меня. Комнатка небольшая, но удобная.

Я отвесила другу затрещину. Понятно, почему среди моих потенциальных женихов нет Серого. И, главное, сама же ляпнула, мол, только друг он мне!

— Вот дурень! Если бы она тебя ко мне свататься пустила?

Серый передёрнулся:

— Да что она, изверг какой? Шутки должна понимать. Мне такого счастья и с приплатой не надо. Хотя, это смотря какая приплата. А невесту, вообще-то, и в омут можно. Ежели, конечно, потонет…

Серый как-то очень задумчиво на меня посмотрел. Нет, всё-таки хорошо, что у него на меня никаких видов.

— Ну чего надулась? Замуж шибко захотелось? Бежать, говорю, бум али не бум? — спросил, наконец, Серый.

— Так ты меня спасать собрался? — опешила я.

— Тьфу-тьфу! — Серый постучал по дощатому полу, а потом, видимо, для большей надёжности, себе по лбу, — тебя?! придумала! Женихов спасать. Они ж, бедные, не знают, какое сокровище им прочат. А мама-то тебя как расписала! Заслушался! Думал сначала, она о Любаве. Худенькая, как тростиночка (это, стало быть, намекает, что ешь немного), волос тёмный (дескать, на мыле сэкономите), ручки нежные (то бишь, по дому ничего сделать не заставишь), голос сладкий (скандалить будет — заслушаешься!) и, главное, характер — золотой! — серый уже катался по полу от смеха, — поко-о-о-орный! Ой, не могу! Может, не стоило тогда так же хохотать? Потому, наверное, Настасья Гавриловна в меня топором и запустила.

Икая от смеха, Серый отполз за кучу из юбок, прячась от гнева подруги. Мама в него топором, может, и не попала. Наверняка даже и не целилась. Так, припугнула, чтоб сватовству не мешал. Но от меня вполне может и прилететь.

— Ну всё-всё, молчу! Злая ты! Замужество на тебя неправильно действует! Ай!

Я потёрла ушибленную о непробиваемый лоб ладонь:

— Нет, я всё-таки тебя поколочу!

Не успела я изложить угрозу, как Серый первым скрутил меня так, чтобы я её точно не привела в действие, — носом в пол.

— Меня обижать не надо, — рассуждал он, — я здоровьем слаб и умом обижен. Меня вчера бешеная белка укусила.

— Бешеная корова тебя укусила, — пробурчала я доскам, — от тебя бешенством и заразилась.

— Такую догадливую замуж отдавать не хочется, — захохотал парень, — одевайся и пошли. Я под окно лестницу притащил.

Серый отпустил меня и сам на всякий случай передвинулся поближе к окну. Правильно. А то б прибила гада.

— Не могу, — промямлила я.

— Не можешь? Фрось, не пугай меня! Свобода никак надоела?

— Ой дура-а-а-ак… — вздохнула я, — одеваться я не могу.

Я уныло кивнула на одинокую штанину в углу — всё, что осталось от портков. Серый довольно осклабился и с поклоном подал одну из юбок. Выбрал специально самую дурацкую — с кружевными подъюбниками, оборочками да бантиками. Любкина любимая.

Мы посоревновались в умении строить недовольные рожицы. Победила дружба — Серый силой запихнул упрямицу в юбку. Довольно осмотрел получившуюся картину, героически сдержав очередной приступ хохота. Юбка оказалась набекрень, задом наперёд, да ещё и наизнанку. Недруг пожал плечами, вздохнул "не хуже, чем обычно", вручил второй сапог и вылез в окно.

— Долго ты там копаться будешь? — послышался недовольный шёпот, который вполне можно было услышать на другом конце дома.

Тоже мне, шутник. Не так это просто — я в который раз пыталась перекинуть ногу через подоконник. Юбки, видимо, придумали специально для того, чтобы избежать казусов со сбежавшими из окон невестами. С третьей попытки раму я всё-таки оседлала, выругалась, пожелав Серому на досуге ещё разок переодеться в красотку-Эсмеральду, дабы оценить все преимущества подобного наряда для бегства, и демонстративно повернулась к окну спиной.

Ой зря…

За годы нашего знакомства ростом Серый стал повыше. В плечах пошире и руками покрепче. А вот ума так и не набрался.

Он, недолго думая, подхватил меня под мышки и потащил наружу. После недолгих, но громких препираний, с лестницы мы навернулись оба.

Уже восседая верхом на спине друга и прикидывая, а не пнуть ли его, как лошадку, каблуками в бока, я заметила толпу моих женихов во главе с Гринькой, ошалело наблюдающих за происходящим. И, хотя выражение их лиц доставило мне истинное удовольствие, вопль бывшего приятеля "Куда?! Держи-и-и-и!!" заставил запаниковать.

Серый же, будучи сообразительным малым, завопил в ответ:

— Невесты падают! Лови-и-и! — и прописал мне смачного пинка, благодаря которому я благополучно сбила с ног всю ораву. Поскольку зубы и ногти я тоже пустила в ход, решив, что живой не дамся, парням оставалось только уворачиться, защищая глаза, да грязно ругаться. А ещё в женихи набивались. Тьфу! Правда, я и сама не без крепкого словца летела и, по-моему, именно этим напугала большую часть гостей.

Серый безошибочно найдя в куче копошащихся рук мою, выдернул подругу и, неприлично придерживая за талию, припустил через огороды к лесу. Ох и поколочу я его! Если убежим.

Часть шестнадцатая. Сцену ревности обещающая

Глава 16

На чужой каравай

Первым делом утром я завизжала. Точнее, в унисон ответила на визг тощего бледного паренька, катающегося по земле и придерживающего окровавленную ногу. Волк сидел тут же. С довольным видом вылавливал из лапы блоху и терпеливо ждал, когда незваный гость, наконец, уймётся и уберётся восвояси.

Я отдышалась, набрала в грудь побольше воздуха и снова завизжала. Теперь уже матом. Потрясённый подобным количеством зрителей паренёк вскочил на обе ноги, словно и не был покусан, и умчался вдоль озера, оставив нам память о тощих незагорелых ногах и удочку.

Я, дождавшись, пока муж примет человеческий облик, испытующе заглянула ему в глаза и собралась сказать, как перепугалась. Но вместо этого заехала кулаком в живот.

— М-м-мать… — прохрипел Серый, согнувшись, — твоя хорошая женщина. Жена, ты, никак, озверела? Давно ли?

Я возмущённо указала на алеющую лужицу у кострища. Совершенно невинные круглые глаза мужа подтвердили, чьих это лап дело.

— А я что? Я ничего… — неуверенно начал Серый.

— Я совсем дура по-твоему?

Серый тактично промолчал, но очень многозначительно ухмыльнулся. За что поплатился ещё одной оплеухой. Правда, от этой увернулся, предугадав дальнейшие попытки мужевредительства.

— Я ничего дурного не делал, — оправдывался оборотень, — просто вежливо объяснил рыбачку, что обворовывать спящих нехорошо. Умник нашёлся. Решил помимо рыбёшки ещё чего ценного прихватить.

Я отвесила мужу поклон.

— Спасибо, любимый! Защитник! Душегубчик ты мой ненаглядный!

Серый поразмышлял, обидеться за «душегубчика» или принять благодарность за чистую монету. Не решил, поэтому просто показал мне язык и с достоинством удалился, напрочь игнорируя обещания подсыпать ему в кашу льняного семени и подложить на лежак ёжика.

Теперь на доброе сегодняшнее утро не тянуло. Хоть я и не испытывала ни малейшего сочувствия к падким до чужих вещей проходимцам, перед пареньком было стыдно. Зная Серого, он вполне мог взревновать и устроить драку на пустом месте, решив, что рыбачок слишком близко ко мне подошёл. А тот, может, помощь хотел предложить.

В год, что мы провели в Ельниках, ко мне частенько захаживал тамошний мельник. Мужик был охочий до разговоров. Рассказывал, что, став вдовцом, растерял последних друзей, как оказалось, больше ценящих внимание его жены, чем его самого. А поскольку всем известно, что мельник водится с нечистой силой, заводить с ним близкую дружбу и раньше никто особо не спешил. Вот и жил мужик, хоть и нестарый ещё, да весёлый, бобылём. А я что? Мне нечистая сила не страшна, сама с такой вожусь, а Ладислав вечно приходил то с медовым пряником, то со свежей булкой. Знамо дело, мельники безбедно живут. А мне и чаю ему заварить не жалко и разговор поддержать. Тем более, что иных друзей у меня тоже не случилось, а Серый частенько уходил в леса на день-два, проверяя, не ищет ли нас кто. Именно благодаря тёплым рассказам мельника о покойной жене-травнице я и сама взялась готовить хитрые снадобья. Бабушка мне много чего про тайные свойства растений говорила, да что-то никак у меня не выходило эти свойства к делу приспособить. А тут наново взглянула: найду цветок ароматный, сразу в дом тащу, обнюхиваю, раздумываю, где пригодиться может. И снадобья да мази выходили как по волшебству.

Мужу не нравился чужой запах в доме, но ворчал он больше для порядка. Да и сообразительный мельник лишний раз глаза ему не мозолил. И всё бы ничего, если бы Ладислав однажды не перебрал самогона и не завалился к нам среди ночи, заявив, что Серый обязан ему меня уступить. Пьяного мужика кто же не видал? Оно и страшного ничего, вытолкала бы за порог и вся недолга. К утру, небось, сам бы о подвиге не вспомнил. Но случился в ту ночь Серый дома. Как ни просила я не обижать глупого, как ни уговаривала мужа, а по шее он ему дал. Мельник был мужиком не самым слабым в деревне и очень удивился, когда огрёб от худого болезненного на вид парня, но, к его чести, обиду не затаил. Извинился и был таков. Больше в гости ко мне Ладислав не заходил. Только пряники иногда передавал. Зато с Серым, как назло, сдружился. Что ни вечер, сидели за деревянным столиком под липами да баб обсуждали. И всё-то у них выходило, что это мы дуры, а не они ревнивцы.

Правду сказать, в добрые намерения сегодняшнего воришки я не верила. Да и куснул его муж больше для порядка, легонько. Но алые бусы укоризненно выглядывали из травы, лишний раз напоминая, сколько нехорошего мы натворили по дороге, спасая собственные жизни. Изменится ли что, если мы осядем на новом месте или так и станем приносить несчастья всем встречным-поперечным?

— А что вообще мы будем делать в Городище? — задала я мужу давно интересующий меня вопрос.

Отдохнувший и подлечившийся Серый бойко вышагивал по дороге, уже почти перестав принюхиваться к ветру — сразу видать, сильнее себя почувствовал. Защитник. Летняя сухая дорога запылила сапоги, окрасив почти в такой же цвет, что и волосы мужа. Оборотень сбился с шага, подняв недовольное облачко с колеи, а я задорно прыгнула в кучку мелкого песка, создавая для него друзей.

— Не ужились в лесной глуши, затеряемся в шумном городе, — уверенно повторил он брошенную когда-то фразу.

Я терпеливо вздохнула, всматриваясь в дрожащую от жары дорогу. Она упиралась в самый край земли и мне подумалось, что блуждать по лесу волчьими тропами всё-таки лучше. Там под каждым деревом можно присесть, поваляться в тени, и не видать тебя. А тут иди вперёд, стирая пятки, не отдохнуть спокойно.

— Я помню. Но что конкретно мы будем там делать? — не унималась я.

Вот ведь мужики! Не понимают, что бабам не дано сходу в омут с головой. Нам нужно всё наперёд знать и заранее решить, что за омут, насколько грязный да холодный. Ну или хотя бы, где на ночлег остаться, а где в трактире кружку кваса выпить. Хотя не на это ли подписывалась, убегая из дома с оборотнем? Не сама ли выбрала путь без конца и края? Не сама ли предпочла не знать, где буду завтра, вместо тёплого дома, который, кажется, вечность стоял на своём месте и ещё столько же простоит?

Сероволосый сосредоточенно принюхивался к приближающемуся селению. Нос морщился, как от горького лекарства, а руки сами собой прижимались к телу, точно зверь припал к земле.

Некого винить. Я его выбрала. И ни на мгновение об этом не пожалела.

— Муж! А у тебя в Городище семья или друзья остались?

— Никого, — сухо мотнул головой Серый.

— А как город выглядит? Какие ремёсла там? А жильё сложно найти? У нас деньги-то кой-какие есть, но в столице же всё втридорога…

Серый обнял меня за талию, приблизил губы к уху и нежно шепнул:

— Вообще-то я собирался продать тебя в рабство и безбедно жить до появления следующей супруги.

Вот вечно он сам на оплеуху напросится!

К вечеру на пути показалось Безречье. Деревенька была немаленькая и я очень удивилась, когда она внезапно вынырнула сразу за поворотом. О её приближении нас не предупредила ни более глубокая колея, ни обычные дорожные потери: битый горшок на обочине или сломанная ось. Поселение вынырнуло навстречу из глубин леса, встретив звонким собачьим лаем. Псица лениво вылизывалась в тени у самых ворот, а три пухлых лопоухих щенка носились вокруг, охотясь за выискивающей вечернее тепло мошкарой. Завидев нас, малыши кинулись навстречу, грозя, если не сожрать, то заоблизывать до полусмерти. Степенная мать принюхалась и заметно напряглась, не узнавая запах незнакомцев, а тем паче беспокоясь из-за странного сероглазого мужчины. Но оборотень был в благостном настроении и пах исключительно человеком. Разве что опытный собрат мог унюхать волка. Дворовая собака так и не поняла причин своего беспокойства, но, на всякий случай, рыкнула на малышей, уже вовсю подставляющих пузики для ласки.

Помимо собак у ворот никто в Безречье нами не заинтересовался. Чем ближе к столице, тем равнодушнее люди и тем незаметнее можно стать в их безымянной толпе. Радоваться этому или пугаться?

Поскольку, по большому счёту, всем жителям деревни было глубоко плевать на путников и, я не сомневалась, они забудут наши лица через день, таиться мы не стали. Вошли под видом скромной семейной пары: изверг-муж и послушная жена. Я, конечно, предлагала Серому более правдоподобную маскировку, например, грозной женщины и мужа-подкаблучника, но он заявил, что не сможет войти в роль, потому что и так целыми днями из нее не выходит.

На ночлег нас не без скрипа пустила местная ведунья с такой бандитской физиономией, что, будь я жителем Безречья, предпочла бы скончаться от насморка, чем отдать себя ей на заклание. На дом травницы не без смешка указали морщинистые, как печёные яблоки, старушки, усевшиеся бдеть на нагретой за день лавочке. Пройти мимо них незамеченными всё одно бы не получилось, старухи скорее приметят невежливых прохожих, чем радостно здоровающихся путешественников. Ежели пара самая обычная, то про них и рассказывать нечего, а значит, можно вскоре выбросить из головы. Одна из бабулек широко улыбнулась редкими зубами и честно призналась, что народ в Безречье до денег жадный и за бесплатно на ночлег никто не пустит. Зато знахарка живёт безбедно и больше охоча до развлечений, чем до заработка, так что к ней можно и попроситься.

— Думается мне, она вам не откажет, — прошамкала бабка и ехидно захихикала, шушукаясь с подружками. Те согласно закивали.

Дом травницы и правда выделялся на фоне соседей: в целых три этажа, подновлённый свежей морилкой, с расписанными дорогущей красной краской окнами. Хозяйка такого дома не обеднеет, пустив пару путников.

— На ночлег говорите? А кто таковы будете? — грозно вопросила она, перекрывая вход массивной грудью.

Я открыла рот ответить, но тётка прервала меня повелительным жестом:

— Пущай мужик говорит.

— Из Бабенок мы. Идём в Городище, родственников навестить, — почти не соврал Серый. Придумывать более запутанную историю рискованно: единственная дорога из Безречья вела как раз в столицу, а с противоположной стороны мы, собственно, пришли сами.

— Неча там делать, — веско заявила тётка и, сплюнув на тропинку, глянула с таким угрожающим видом, что стало страшно ей перечить.

— Как скажете, — буркнула я и потянула мужа за рукав — искать более гостеприимный дом. Или хотя бы дом, готовый продать гостеприимство за несколько монет.

Мы даже повернулись уйти, но ведунья углядела в наших спинах нечто, ей одной известное, и велела:

— Заходите. Ужином накормлю, а дальше посмотрим.

Женщина была неопределённых лет и таких внушительных размеров, что я опасалась, как бы она не придавила меня, проходя мимо. Вдобавок, я заметила, что на моего мужа она смотрит с таким нездоровым интересом, что не по себе становилось даже тощей облезлой кошке, шкерящейся под лавкой.

Ведунью звали Баженой. Желанная, значит. Боязно за мужика, возжелавшего сию красавицу. Нет, женщина, если подумать, и правда красивая. И фигуристая, и крепкая, и волосы пышные, хоть и заплетённые в тугую косицу, обёрнутую вокруг головы. Но в каждом движении её, в каждом слове была такая властность, что хотелось спрятаться под лавку к кошке.

Зато Серого она обласкала: усадила за чистый стол, выставила сочный кусок мяса, несказанно обрадовавшись, когда я отказалась, поделилась рыбным пирогом, щедро навалила в мису пареной репы, не поленилась залезть в погреб за творогом и даже пива принесла.

Сделав вид, что тощую уставшую бабу и вовсе не заметила, Бажена уселась между мной и мужем, притиснув Серого к стенке. Серый захрипел, но смолчал.

— А что, милый, у вас с сестрицей дела в столице неотложные? — с придыханием спросила она.

— С женой, — с трудом вдохнул воздуха мужчина, — и мы очень торопимся. Завтра с самого утра дальше пойдём.

— Прямо с рассветом! — влезла я в разговор.

Ведунья покрутила головой, дескать, не может рассмотреть, кто это голос подал. Конечно, не может! Меня за её грудью и не видать!

— Ох, как нехорошо, что вы торопитесь! — посетовала она, ненароком коснувшись бедра собеседника.

— Да-да, очень торопимся! — бойко закивал Серый.

Но Бажена перед трудностями не робела. Тяжко вздохнув, она потянулась поправить тарелку Серого, попутно приобняв мужчину. Закончив ненужное действо, доверительно взяла его за руку и сообщила:

— А у меня-то и мужика в доме нет. Вон, даже стол починить некому.

Женщина ухватилась крепкой ладонью за столешницу и дёрнула вверх. Стол затрещал, но выдержал. Бажена поднатужилась. Стол печально хрустнул — крайняя доска отошла.

— И вот по всему дому так! То одно, то другое сломается. Мужской руки нам не хватает! — женщина провела ладонью по рельефной фигуре, демонстрируя, где именно ей этой руки не хватает, — а кровать так и разваливается на глазах, — закончила она с намёком.

«Немудрено, что она у тебя разваливается, если ты каждого мужика так привечаешь», — злобно подумала я, но вслух тактично закашлялась, перетягивая внимание:

— Кхе-кхе, уважаемая, вы тут, стало быть, ведуньей? И как? Хватает ли работы?

Бажена недовольно отвлеклась, княжеским движением поправила толстую косу и с высоты своего самомнения ответствовала:

— Хватает, деточка. Ко мне со всех окрестных деревень ходят.

«Ну ещё бы!», — ухмыльнулась я.

Серый, довольный краткой передышкой, за обе щёки уплетал творог и делал мне рукой знаки, чтобы я и дальше занимала хозяйку разговором. Ничего, я лучше голодная посижу, чем у меня на глазах мужа охмурять станут. Лучше бы и правда монетку за ночлег заплатили, чем такое «гостеприимство»!

— А дом у вас красивый какой, — восхитилась я, — большой! Как вы одна с ним управляетесь?

— Дом мне от мужа достался. Он мужик работящий был, безбедно жили.

— А где сам муж? — невинно поинтересовалась я.

— Помер, — Бажена зловеще наклонилась к уху соперницы, — во сне задохнулся. Глупая смерть.

— И правда, — я судорожно сглотнула, пожалев покойного. Даже если жена и не сама его порешила, с такой жизнь всё одно не сахар.

— А хочешь, я тебе комнаты покажу? — расплылась в улыбке Бажена.

Я отрицательно замотала головой, но тётка уже встала и подняла меня за шкирку. Я умоляюще посмотрела на Серого, но тот только пожал плечами и ещё раз приложился к кружке с пивом.

— Ты глянь, какие сени у меня просторные! — Бажена под ручку вывела меня в холодное и обвела рукой увешанные травами стены. Я невольно залюбовалась — не каждое растение в наших краях найти можно, а уж правильно сготовить… Мак, мяту и борвинок я узнала сразу. А вот хитрые жёлтые листочки с красной окоёмкой и травку цвета аметиста рассматривала с интересом. Кабы не мой Ельницкий знакомец, я бы про такие и не слыхала, но он про редкие травки, что жена покупала на больших ярмарках, говорил. А тут на тебе — висят, засушенные в доме сельской ведуньи. В богатом, кстати, доме. И живёт Бажена явно хорошо. Я по опыту знала, что, хоть помощь травниц и ценят, как до дела дойдёт, лишний раз стараются к ним не обращаться. Травница из Торжка едва концы с концами сводила: во всём городе пациентов днём с огнём не сыщешь. А тут деревенька. И довольная жизнью тётка.

А травы-то все на одно лицо. Фиалка, лаванда, гвоздика, маргаритка…

Все они используются в приворотных зельях.

Так вот почему у бедной травницы отбою нет от заказчиков! Вот откуда взялся богатый муж! И вот почему она так рьяно кормит моего мужа ужином, от которого отказалась я.

Я обернулась слишком поздно. Дверь в дом была аккуратно прикрыта и, конечно, заперта. Вот же хитрая тварь! Один раз меня заперли внутри дома, а теперь, стало быть, оставили снаружи, пока благоверного зельями опаивают. Не бывать этому!

Я для порядка поколотила в дверь, но ответа, конечно, не дождалась. Выбежала на улицу. Вечер обжог лицо прохладой, на голую шею радостно накинулись комары. Я обежала двор и подпрыгнула, заглядывая в окошко. Серый всё ещё сидел за столом, а вокруг змеёй вилась Бажена. Что ж, непоправимого покамест не произошло. Залезть в дом и вырвать обидчице косу я вполне успею. Ох, а я-то ещё недовольна была, что у меня муж-ревнивец.

К счастью, неподалёку обнаружилась бочка с водой. Не без труда обернув и опорожнив (пересохшая земля радостно вздохнула, напиваясь), я подкатила её к окну.

— Куда это ты руки тянешь, подруженька? — поинтересовалась я у Бажены, и правда тянувшей руки куда не следует.

Серый наблюдал за происходящим осоловелыми глазами и расплылся и пьяной улыбке, завидев меня:

— Жё-о-о-онушка! Ты ж моя люби-и-и-имая! Где ты пряталась? Я соскучился.

На миг моя голова пропала из окна, но тут же вернулась на место — я плеснула мужу в лицо остатками холодной воды:

— А ты внимательнее следи за мной, дурень!

— Ну вы же де-е-евочки. Я же не знаю, о чём вы там секретничаете…

К разуму мужа взывать бесполезно: если он и был, сейчас крепко спит. Я поднатужилась и перевалилась через подоконник. Тут же вскочила и, грозно насупившись, направилась к разлучнице. Злость так и клокотала под сердцем, вырываясь из горла злобным рычанием:

— Ты что это удумала, нехорошая ты женщина? Да я тебе сейчас личико-то распишу!

Бажена, видимо, приметив во мне грозность, не уступающую своей, испуганно отходила к стенке.

— Милая, я же ничего плохого! Для вас старалась! Чтобы муж тебя любил и на сторону не смотрел!

— Странные у вас методы какие-то, — я ухватила со стола увесистую миску, раскидав по полу большую часть репы, — я тебе сейчас…

— Ну всё, всё, — заголосила травница, заслоняя лицо руками, — сдаюсь!

Серого привели в чувство пара оплеух и холодная вода. Бажена едко комментировала из угла, но не мешала, полностью признав поражение. Да и зелье, справедливости ради, на Серого не шибко подействовало. Человека, может, опоить можно, но зверя не обманешь. В качестве извинения ведунья предложила нам ночлег. Соглашаться не хотелось, — я всё ещё ждала подлости — но вряд ли бы нас среди ночи впустил в дом кто-нибудь ещё. Хотя лучше бы уж в лесу остались.

Ночью я несколько раз просыпалась и шипела Серому на ухо о страшных муках и жутких (слегка дополненных моим живым воображением) божественных наказаниях за измену. Серый в ответ сопел, лягался и умолял дать ему выспаться, клятвенно обещая, что никогда ни к одной женщине, включая меня, не прикоснётся. Угроза была серьёзная и я притихла, на всякий случай привязав его поясом к кровати и продолжая запугивать уже шёпотом.

К утру я была дёрганая и невыспавшаяся, зато довольная: с испугу скрутила Серого таким мудрёным способом, что в самое важное место поутру он отлучиться без посторонней помощи не сумел. Я, даже проснувшись и отсмеявшись, освободить его не смогла — пояс пришлось резать. Хорошо, хоть не свой взяла.

Дом травницы мы покидали второпях: Бажена возжелала угостить Серого напоследок «лечебным отварчиком», от которого, как и от хитрой физиономии хозяйки, за версту несло любистоком. Корни петрушки недвусмысленно выглядывали из кармана передника.

Пока я искала по дому ненавязчиво припрятанные ведуньей штаны мужа, Серый успешно заговаривал ей зубы и в этот раз ничего съестного не брал. Но когда Бажена нависла над ним с кочергой в одной руке (видимо, для ускорения действия зелья), отваром в другой и необъятной грудью посередине, пришлось спасаться бегством. Серый в ужасе придерживал порты, без утраченного пояса сваливающиеся с него на каждом шагу.

Ведунья поедала глазами быстро удаляющуюся филейную часть моего муженька.

Часть семнадцатая. Дружбу категорически прекращающая

Глава 17

Дружба до поры

Картошечка[i] была вкусная. С корочкой, ароматная, обжигающая и пачкающая пальцы золой. Именно такая, какую я люблю. Последнюю я отняла у Серого с боем, но есть уже не хотелось, поэтому я всё мяла её в руках. Друг не выдержал, наклонился и откусил кусок, чуть не отхватив мне пальцы. Я оскорблённо сгрызла оставшуюся половину и поплотнее запахнулась в одеяло — осенние вечера становились всё холоднее. Одеяло, как и картошку, заранее притащил Серый. Побег он хорошенько продумал, как только его турнула из дома Настасья Гавриловна. Вкусный ужин и тёплая одежда ждали припрятанными под колючими малиновыми кустами за огородами.

Я, конечно, повинилась, что холодный приём ждал Серого по моей глупости. Видимо, заботливая мама решила, что парень будет только мешать сватовству, да ещё и на драку с другими ребятами нарваться может. А он может, да. Я и сама его частенько поколотить собираюсь. Но поскольку добрых слов мой друг, как всем известно, не понимает, женщине пришлось перейти к более решительным мерам. Серый только рукой махнул и заявил, что, вообще-то и сам здорово её за утро достал и драку действительно пытался затеять, а топором она вообще не в него метила — в дровни кинула, просто он мимо пробегал.

Мы устроились у самой лесной опушки, на холме. Отсюда как на ладони были и сами Выселки и расходящиеся от них дороги: в одну сторону через Проходки к Пограничью, в другую к Малому Торжку. Тропка, бывшая когда-то дорогой до Ельников, совсем заросла и едва угадывалась, мы как раз на ней сидели. Вот и я так же сидела на распутье, не зная, что дальше делать — вернуться домой, повиниться? Понадеяться убедить маму, что дурное дело она затеяла? Она меня любит и наверняка поймёт. Вот только… Возраст и правда немалый, надо жизнь обустраивать. Не вечно же с Серым по лесам бегать. Но когда срок взрослеть пришёл, оказалось, что я понятия не имею, чего хочу. Быть может, правильнее дать кому-то решить за меня. Маме. Одному из присватавшихся женихов. Богам. Или слепой судьбе. Лишь бы не самой. Самой — страшно. Потому что тогда самой и ответ держать.

Вот сейчас бы в омут с головой, чтобы никто не заставлял взрослеть. Стану вечно юной русалкой и поселюсь в саженке вместе с болотником. Бегать босыми ногами по ручейку, несколько вёсен назад зазвеневшему от саженки к лесу. Через него меня сегодня романтично переносил Серый. Надо было видеть, как он прыгал по камням на мелководье, с упрямством пьяного великана путаясь в моей же юбке, но с рук не спускал: дескать, вода холодная, а мне ещё детей рожать.

В окнах домов потихоньку загорались огоньки. Сейчас самое время растопить печку, чтобы не мёрзнуть ночь, да сготовить что-нибудь вкусное, посидеть с кружкой сбитня, прощаясь с медленно гаснущим днём. Любава наверняка хозяйничает, заменив меня, непутёвую, у печи. А мама (и это доставляло несказанное удовольствие!) оправдывается перед несостоявшимися женихами, которых сама в дом и зазвала.

Из горьких дум меня вырвала наглая попытка Серого, до этого сосредоточенно разминавшего мою ступню, бросить сие благородное занятие. Меня такой расклад, ясно, не устроил, и я в меру своего дружелюбия пнула приятеля. Ошалевший Серый в долгу не остался и сноровисто свернул из меня голубец, используя одеяло вместо капустного листа. Я, конечно, убеждала его, что я мирная, любимая, добрая, хорошая и обижать меня ни в коем случае нельзя, но Серый не верил.

— Изверг!

— Скандалистка!

— Дурак!

— Змеюка!

— Свин!

— Как же я тебя люблю, Фроська.

— А-то! Я себя тоже люблю, — подтвердила я, — а ещё люблю мёд, вяленое мясо, белок…Они рыженькие такие, милые…

— И меня бесить, — подвёл итог Серый.

Я довольно закивала. Друг поплотнее обернул меня одеялом, притянул к себе и как-то слишком рьяно поцеловал.

Меня это не сильно удивило. На Купальскую ночь мало кто друг с дружкой не миловался. Серый, правда, всё больше девок пугал: они венок в воду с замиранием сердца бросают, гадают, принесёт ли год суженого, а тут страшное чудище из камышей ломится, «не бывать тебе замужем, пока в жертву колбасы не принесёшь!». Всех девок в округе мало не до умалишения довёл. Они, бедные, так и носились к саженке кто с мясом, кто со сластями. А Серый, бессовестная морда, брал. И чавкал. Меня тоже тогда перепугал — по полю гонялся, привязав на голову шишки навроде рогов. Деревенские бабки потом месяц сплетничали, мол, анчутки посев вытоптать хотели. Мы, естественно, слухи опровергать не спешили — чего старушек развлечения лишать? По-хорошему, спасибо сказать надобно за благое дело. За благодарностями, впрочем, мы тоже не спешили.

— Лучший способ заставить девку замолчать — это поцелуй, — заявил Серый, оторвавшись от моего лица.

Я задумчиво облизнулась:

— Мужиков, между прочим, ловят на том же!

— Ловят, — обрадовался Серый, — и ради такого я готов болтать без умолку!

— Да ты и так болтаешь без умолку.

— А что ещё мне остаётся делать? Ты же меня не целуешь!

Серый смущённо замолчал. Наверняка обдумывал новую пакость. А я думала о своём. С какими глазами завтра возвращаться домой: с виноватыми или обиженными? В нашей семье, как и в каждой, конечно, ссорились. Но сегодня что-то изменилось. Это была не шутливая перебранка, не обида из-за невыполотой редиски. Мама пыталась наладить мою жизнь, а я… А я явно сделала что-то не то, но никак не могла взять в толк, в какой момент ошиблась.

— Фрось, а замуж за меня пойдёшь? — огорошил Серый.

Подобных шуток парень раньше не затевал, и я не сразу сообразила, что подвоха в вопросе и не было. И поступила единственно возможным образом: упала на землю и притворилась мёртвой.

— Ну Фрось! Ты спишь что ли?

— Именно так. Спокойной ночи.

— Ну Фроська! Ну выходи за меня замуж. Чего тебе стоит?

Ещё один сыскался! Мало вас на мою голову!

— Утром хоть за чёрта лысого, а сейчас и королевича взашей, — отмахнулась я.

— Фроська, — обиделся Серый, — ты что всей серьёзности вопроса не понимаешь? Люблю я тебя, мать!

— Ну мать так мать, — пробормотала я, — это ты уже с папкой договаривайся.

— Я тебя сейчас придушу!

— Ой, хватит твоих шуток, — в моё сердце вдруг закралось сомнение, — или это была не шутка?

Серый, уже начавший сомневаться в сообразительности выбранной невесты, расплылся в радостной улыбке:

— Не шутка.

Где-то над нашими головами от неожиданности скончалась белка. Парень ещё делал робкие попытки заключить в объятия воздух в том месте, где я только что сидела, а я уже дала стрекача подальше от этого ненормального.

Уйти к деревне было бы куда как умнее, но там мама. И ещё толпа несостоявшихся женихов. Тут-то хоть один. Одного я худо-бедно отважу. Но бродить ночью по лесу тоже затея не из хороших, и поняла я это довольно скоро. Села на засохший выворотень и задумалась.

Я собиралась разреветься, как и положено бабе в сложной ситуации. Но предательское сердце стучало вовсе не испуганно и даже не обиженно. Честно говоря, радостно. Но не могу же я в этом так сразу признаться!

Серый не самый плохой жених. Даже привлекательный, если подумать. А уж в сравнении с пришедшими на смотрины так и вовсе красавец. С возрастом его тощая долговязая фигура приобрела странное изящество и даже Любава иной раз засматривалась на моего приятеля. И ещё у него глаза красивые. Говорят, что серые, почти как волосы. Иногда так и бывает. Но я почти всегда видела их золотыми. Глупость. Не бывает у людей таких глаз. У зверей разве. А ещё улыбка. Да, улыбка у него хорошая. Когда он улыбается, тени испуганно прячутся по углам и ничего плохого в этом мире произойти не может.

Но каков наглец, а? Столько времени за нос меня водил, как дурочку несмышлёную. Хоть бы намекнул, что ему нравлюсь, хоть словом бы обмолвился! Так нет же, молчок! Чурбан неотёсанный. Вот теперь пускай на этой берёзе женится.

Ушла я, на всякий случай, недалеко. Позволяя Серому видеть яркую юбку, мелькающую между деревьями. И он, не дурак, терпеливо ждал, давая подруге время успокоиться. Когда ждать надоело, он, бесшумно прошагав по опавшим листьям, подошёл и протянул руку.

Помедлив, я протянула свою в ответ.

— Я же тебя другом считала, сволочь! Мы ж вместе на сеновале ночевали!

— Ой не скажу, о чём я на том сеновале думал, — довольно хмыкнул приятель, — скажи, любимая, а мои страстные поцелуи тебя ни на какие мысли не наводили? Это ж только полная дура не заметит таких явных знаков внимания.

— Ах, я ещё и дура?! Предатель! Подлюка! Изверг!

— Изверг уже был, не повторяйся.

В общем, к утру мы твёрдо решили пожениться.

____________________________________________

[i] Да, картошечка. Смиритесь уже.

Часть восемнадцатая. Задающая слишком много вопросов

Глава 18

Каких-то три дня назад

Серый оторвался от моих губ и ещё раз по-щенячьи наивно округлил глаза. В первые пару лет супружества это давало результат — я умилялась и безропотно соглашалась с решением мужа. Но теперь я дама опытная. Я облизнулась, посмаковала и заявила:

— Ну, навык не потерял. Но я всё равно с тобой пойду.

— Вредную бабу и оборотень не исправит. Отсиделась бы. Отдохнула. А я быстренько по Городищу пробегусь, узнаю, что да как.

Я с невозмутимым лицом встала, перемешала в котелке условно съедобные грибочки, что мы успели набрать по дороге, неспешно вернулась и повторила мужу слёзную речь о том, что я скончаюсь от беспокойства, не буду ни есть ни пить, стану совсем тощая и некрасивая (особо трагичный момент!), и, в заключение, что без его защиты меня тут же найдут, схватят и убьют. Для убедительности даже слезу пустила. Перепуганный муж бросился меня обнимать, гладить по голове и убеждать, что ни за что без защиты не оставит.

— Сколько лет женаты, а думает, что меня переспорить можно, — хмыкнула я. Как дитё малое, честное слово!

Серый смотрел жёлтыми волчьими глазами, полными тоски и безысходности. Интересно, а голодные оборотни питаются жёнами? Я, если что, вредная и жёсткая. Ну, по меньшей мере, вредная.

— Меня есть нельзя — я несвежая и старая.

— Тут ты, пожалуй, права, — согласился муж, — ещё несварение заработаю.

В устах Серого моё же замечание прозвучало оскорбительно, и я, на всякий случай, возмутилась.

— А что? — удивился муж, — Мясо, которому пошёл третий десяток… Я бы рисковать не стал.

Я плюнула и с важным видом удалилась пробовать грибы. Потом передумала и первую ложку скормила мужу. Не то что бы его состояние убедило меня в качестве варева, но, если бы я не присоединилась к сомнительному ужину сразу, присоединяться стало бы уже не к чему. Как гласит старая пословица, когда живёшь с волком, или ты ешь быстро или не ешь вообще.

Вскоре нам пришлось переругиваться из соседних кустиков.

Когда совсем неприличные звуки стихли, муж снова попробовал воззвать к моему отсутствующему благоразумию:

— Фрось, отсиделась бы ты за городом? Ищут-то двоих. Один я не такой приметный.

— Ага, то есть, ты считаешь, что на нас в любой момент могут напасть охотники, и предлагаешь разделиться? Это чтобы они проще нас словили?

— Жена! Ты же умная женщина и понимаешь, что ищут меня, а не тебя. А город я знаю, схоронюсь, если что.

— Ох, утешил! И я должна отпустить тебя на верную смерть, даже не попытавшись составить компанию? Отсиживаться в кустах… то есть, в деревнях, пока на моего мужа охоту объявили? А если тебя зарежут и освежуют, а я даже не буду знать, можно мне снова замуж или нет? И не надо там рычать! Раньше меня ты из этих кустов всё равно не выйдешь — я меньше съела.

— Да я и не рычал… — смутился Серый, — и вообще я за тебя боюсь. Вдруг нас уже ждут в Городище?

— Я за тебя тоже боюсь, — отрезала я, — поэтому давай бояться вместе, а не по отдельности. И вообще у меня муж — оборотень. Что мне после этого десяток ненормальных изуверов?

Серый вздохнул. Мне показалось, облегчённо. Наверное, действие грибочков заканчивалось.

— Значит, вместе?

— А то!

К середине ночи из кустов мы всё-таки вылезли. Я худо-бедно сварила травок, искренне надеясь, что ничего не перепутала в темноте и не плюхнула в котелок слабительного.

Всё-таки пронесло. Во всех смыслах.

Поутру меня бесцеремонно растолкали палкой.

Сухонькая, но бойкая старушка, ехидно хихикая, тыкала мне в бок клюкой, приговаривая, мол, хорошие нынче грибочки уродились. На земле рядом с ней стояла внушительная корзина, до половины заполненная грибами, не чета тем, что мы рискнули съесть вечор. И где только нашла? Серый, наверняка унюхавший любительницу утренних прогулок за версту, успел встать и даже обыскать мою сумку, выудив из неё заначку — последние, уже слегка попахивающие, но всё ещё вкусные ватрушки, заботливо упакованные Агриппиной. Унюхал всё-таки, волчья морда. Даже ворох вонючих лечебных травок не помешал. А я-то надеялась их в одно лицо приговорить.

— А вы смелее, смелее, бабушка! — ехидничал муж. — Её, если поутру не пнёшь хорошенько, не добудишься.

— Милок, а она вообще того, живая, — засомневалась старушка, игнорируя попытки отмахнуться от неё. Маленькие чёрные глазки, светящиеся на фоне аккуратно затянутой косынки, смотрели по-девичьи хитро.

— Не знаю, — протянул Серый, — ну, ежели померла, поесть ей можно не оставлять. Не желаете ли к столу, бабушка?

Я села и слепо вытянула руку в сторону мужа:

— Отдай булку.

Серый сделал большие глаза и принялся усиленно чавкать. Пришлось отбирать. Я критически обнюхала ватрушку, покосилась на мужа, с удовольствием уплетающего вторую (рисковый мужик!). На всякий случай, сковырнула и бросила подальше скисший творог — птицы склюют. У них желудки покрепче наших. Гостья умилённо взирала на беснующуюся молодёжь, чинно сложив руки на рукояти палочки.

— Прямо как мы с дедом в молодости! Милые бранятся — только тешатся.

Милые немного смутились.

— Бабушка, не откажетесь с нами откушать? — вежливо предложила я, в уме подсчитывая количество оставшихся ватрушек.

— А что, и не откажусь.

Неожиданно бойко для своего почтенного возраста старушка подсела к нам. Из-под идеально чистой (это для похода в лес-то!) юбки выглянули латаные-перелатанные мужские порты. Так-то вправду удобнее. Хитро подмигнув, грибничиха выудила из корзинки флягу с ароматнейшей наливкой.

— А что, в лесу пригубить — милое дело, — пояснила она нашим ошалевшим лицам, — эдак и грибки собирать веселее. А что с утра пораньше не след такого пить, так это я для здоровьица. Роса поутру холодная. Простыть недолго. Вам бы, молодёжь, тоже не помешало. В лесу ж, небось, околели за ночь. Угощайтесь, никакого вреда, сплошь одна польза!

Мы «пользы» тоже маленько пригубили (наливочка и впрямь оказалась наивкуснейшей), хоть Серый и принюхивался подозрительно. Увлекаться не стали — день обещал быть длинным.

— Вот, — я выложила из закромов остатки снеди, — угощайтесь… эм… бабушка.

Назвалась наша гостья без воодушевления и весьма уверенно это пояснила:

— Да хоть Догадой меня зовите. Всё одно вряд ли ещё свидимся. А мне ваши имена ни к чему. Меньше знаешь — крепче спишь, так ведь? Вы, молодёжь, наверняка до Городища, — решила для себя старушка.

Мы не стали ни соглашаться, ни отрицать. Да грибничиха и не требовала. Она с удовольствием лакомилась ватрушками, в свою очередь, угостив нас собственным печевом. Затейлевые жареные кусочки теста совсем не походили на привычные деревенские пироги, но были невероятно вкусными. Старушка вытерла пальцы об аккуратно сложенную в той же корзине тряпицу и бросила как бы случайно:

— Я бы вот, ежели до столицы шла, в окрестных деревнях не останавливалась. Так бы и шла и шла до самого города.

— Что так? — поддержала я разговор.

Гостья пожала плечами, словно говоря о чём-то, совершенно её не волнующем:

— Спасу никакого нет. Как с десяток лет назад из города неугодных погнали, так теперь успокоиться не могут. Всё снуют, ищут. Близ Городища хорошему человеку из приезжих и вовсе не устроиться. Оно, конечно, указа никто не подписывал. Но местным известно, что городничий знать желает о каждом необычном жильце. Известное дело, кто о нужном человеке ему донесёт, без пары серебрушек не уходит. Столица, конечно, город большой. Капканов не понаставишь, да и всех прохожих не остановишь, не досмотришь. Но я бы вовсе в те края не совалась. Нынче чем дальше от столицы, тем спокойнее.

Серый нехорошо засверкал глазами. Как раз десять лет назад ему самому пришлось бежать из Городища и рассказывать о событии, разлучившем мальчишку с семьёй, он не любил. А теперь оказывается, что в столице всё ещё неспокойно. А нам точно туда надо?

Гостья точно сказку несмышлёным детям сказывала:

— Из Безречья вот, например, прошлой ночью гонца отправили. Есть там одна… Бойкая баба. Нужных людей привечает. Видать, пара прохожих ей чем-то не угодила, так она своего человека мигом до столицы отрядила. Так, мол, и так. Идут. Подозрительные. Описала ж ещё так подробно — не перепутаешь! — Догада заговорщицки подмигнула, а Серый напрягся, — тот гонец вчера поутру в наши Малые Деды заезжал, по дороге водички попросить. Болтун, каких поискать! Я ж бабка не жадная. Водички болезному вынесла. Даже отварчика из ревеня для здоровьица плеснула.

Я прыснула. И младенцу известно, что сделавший глоток отвара из корня ревеня будет весь день прятаться по кустам, как мы с Серым намедни.

— А сегодня, стало быть, за грибами решили прогуляться? — протянул оценивший сообразительность старушки Серый, — да аккурат по рощице вдоль дороги? Что ж вглубь леса не пошли?

— А на кой мне? — всплеснула руками гостья, — туточки в рощице местечко хоженое да приметное. Людей хороших встретить можно, будет с кем лясы поточить. А хорошим людям, где ж им ещё заночевать, как не здесь? Ежели день от Безречья пешком идти, аккурат сюда к ночи и дойдёшь. Ежели, конечно, умный и в деревни соваться не станешь. Вот я и пошла глянуть, много ли нынче умных.

Серый призадумался. Добрую женщину, кажется, послали сами Боги. Теперь мы точно знали, что, как бы далеко от дома не ушли, от неприятностей не спрячешься. И моя надежда на то, что на скромных путников никто не обратит внимания, рухнула в одночасье. Что ж, зато, кажется, наши постоянные преследователи уступили место новым неприятностям. Быть может, они чуть менее серьёзные?

— Да ещё ходили тут недавно по окрестностям, искали кого-то, — старушка, как прочитав наши мысли, продолжала сетовать на жизнь, хитро сверкая глазками-бусинками, — рожи бандитские, топоры вострые. Точно не от нашего городничего. Тех умельцев я в лицо знаю. А эти всё искали таких: «муж да жена, тощие, на вид нездоровые и глазами зыркають».

Мы с Серым переглянулись и нашли друг друга полностью соответствующими описанию. Значит, по деревням нам не отсидеться. О постояльцах тут же донесут городничему и неизвестно, чем встреча с ним обернётся. И это при условии, что личные преследователи не найдут нас раньше. Там как раз известно, чем дело кончится. Ложной надежды на этот счёт я не питала. Мы оказались в очень нехороших тисках. Можно, конечно, повернуть в леса и попробовать пробиться к восточной границе страны. Быть может, это самое правильное решение. Но Серый упрямился и тащил нас в Городище. Дорога в столицу, хоть и не заказана, но оказалась куда более опасной, чем представлялось раньше.

Я кинула тревожно обернулась к мужу. Поймёт ли? Зная, что в Городище нас ждёт не спасение от старых преследователей, а, разве что, приобретение новых, я вдруг очень захотела выбрать другую дорогу. Серый, конечно, меня понял. Но отрицательно покачал головой. Далась ему эта столица? Если он говорит правду и в Городище не осталось ни родных ни друзей, зачем же туда так стремиться?

— А что, бабушка, — поинтересовался он, — слухи-то о «неугодных» есть? Появлялся кто?

Догада залилась почти детским смехом:

— Что ты, милый! Нам разве кто скажет? Может, и находили их. А может и нет. Слухов много, а толку… Этих молодцев сыскать непросто. А кто сыскал, уже навряд расскажет. Но городничий строгий. Ни людей, ни денег не жалеет.

— И чего он так окрысился? — удивилась я.

— А кто его знает, — беспечно махнула рукой собеседница, — мир слухами полнится. Иные говорят, зависть взяла — силу чужую почуял. Другие верят, что он и правда горожан от нечисти поганой защищает. Может, и вовсе мстит за что. Сам Любор говорит, в двоедушников вовсе верить не след, сказки это всё. Уму-разуму нас учит. А я вот что скажу. Кабы не оборотни, бесчестья бы наша семья хлебнула. Дочка моя, красивая девка, по молодости да глупости с подружками загуляла допоздна. Ну и нарвалась на лихого человека. Уж не скажу, на кого, но ходил тогда в городе один известный плут. Закон ему был не писан. Там бы он её и… Да подоспела подмога. Девку непутёвую отбили, домой привели. Потом, говорят, и плуту тому отплатили за всех обиженных. Я век волкам благодарна буду, да долг отдать нечем. Разве доброму человеку помогу иногда.

Старушка широко искренне улыбнулась.

Я слушала, открыв рот. Община? Городничий, выслеживающий двоедушников? Либо бабка совсем с глузду двинулась, либо Серый рассказал мне очень малую часть своего детства.

Наша спасительница вдруг всхлипнула, расцеловала Серого и меня в щёки:

— Идите, детоньки. Благослови вас Велес Господин Путей[i]! — и резво потопала к дороге. Светлый платок нет-нет да мелькал между деревьями.

Я повернула к мужу ошеломлённое лицо:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Серый покаянно опустил голову, глубоко вздохнул:

— Ты права. Последнюю ватрушку действительно урвал я.

Иногда мне кажется, что я совсем его не знаю. Я уверена, он любит меня, так же, как уверена, что отдам за него собственную жизнь. И как бы тяжело не было сбивать сапоги на очередной неизвестной дороге, устало плестись сквозь липкий кисель жаркого дня под палящим солнцем или напряжённо ожидать нападения врага из-за каждого поворота, я бы не изменила ни одного своего решения.

Я хочу, чтобы он был счастлив. И если ради этого мне придётся стать чуточку грустнее самой, что ж, так тому и быть.

Но иногда мне кажется, что я отдаю свою жизнь незнакомому человеку. Я доверяю мужу. И знаю, что он расскажет мне всё, что мне нужно знать. Но теперь этого слишком мало.

Надоело по крупинкам собирать историю его жизни. Надоело гадать, что он чувствует, выслушивать очередную шутку в ответ на прямой вопрос.

Любимец в большой семье, вынужденный покинуть дом.

Кем были его родные? Почему новый городничий охотится на таких, как он? Что заставило их бежать? Где его мать? Что случилось с отцом?

Мальчишка, рождённый волчонком, скрывающий вторую личину, селится у тётки в отдалённой деревне.

Как он стал оборотнем? Много ли таких, как он? Есть ли причины их бояться?

Взрослый мужчина, никогда не собиравшийся возвращаться домой рвётся в родной город, наплевав на доносчиков, преследователей и боги знают какие ещё опасности.

Что его так манит туда?

А он снова смеётся.

Пора мне самой узнать, за какого зверя достало безрассудства выскочить замуж.

Эта дорога отличалась от любой, по которой мне доводилось шагать раньше. Широкая, вымощенная крупными камнями, хоженая и невероятно грязная. Я то и дело брезгливо обходила подозрительные кучки-лужицы и клочья гниющего тряпья, старалась не порезаться о черепки, некогда бывшие посудой, да неудачно обронённые с возов, перешагивала ручейки просыпанных круп. Эта дорога повидала немало ног. Каждое утро столица заглатывает свежих путешественников, торговцев, нищих и бродящих артистов, срыгивая купцов с отяжелевшими кошелями, разорившихся ремесленников, обокраденных зевак и разочаровавшихся в шумном городе романтиков (поток последних, впрочем, не иссякал ни на въезде, ни на выезде). С многими из них мы успели сегодня столкнуться на широкой колее. Торговцы, спешащие сбыть товар по самым высоким ценам, окидывали нас профессиональным оценивающим взглядом и оставались довольны: переодевшись в чистое и омывшись ледяной водой из родника, мы стали похожи не на измождённых жизнью беглецов, а на скромную чету зажиточных деревенских жителей, желающих прицениться в торговых рядах. Причесав вечно растрёпанные волосы и переодевшись в свежую рубашку, Серый был точно легкомысленный крестьянин, готовый потратить все накопленные деньги на прихоти любимой жены, на которую с переплетённой косой и в яркой понёве я стала походить чуть больше, чем на кикимору. Любой про нас скажет, видно, что недалеко идут — чистенькие, свеженькие, уставшими не выглядят. Значит, и запомнят не так хорошо — подобных пар в Городище пруд пруди.

Хоть бы на два денёчка затеряться да отдохнуть, а там будет видно.

Семья навроде нас с мужем-балагуром и скромной, постоянно краснеющей женой, составила компанию на несколько вёрст, распрощавшись только встретив знакомых. Они тоже шли пешком, ведя в поводу маленькую изящную лошадку, явно в жизни не видевшую ни кнута, ни упряжи. Лошадка стригла светлыми ушками и подозрительно косилась на Серого, но тот держал себя в руках, не обращался ни на миг, и волком не пахнул.

— Нынче Городище не то… — вздыхал попутчик, — вот, помню, мальцом с мамкой тут жил, так воля вольная была! Ни воров, ни охраны. И ворота не запирали никогда. Все знали, что в Городище спокойно. Было кому за порядком следить. Теперь совсем не то. И оружные все, и запуганные. На въезде каждого завалящего нищего досмотрят, в рот заглянут. Я даже к жене переехал за город. Не дело это, когда за вольными людьми, как за убивцами какими следят.

— Не дело, — согласился Серый, — только народ пугают. Сами, небось, толком не знают, что ищут.

Парень всплеснул руками:

— Так и я о том! Ходят зыркают страшно, каждую суму проверят. Лошадку нашу в прошлый раз перепугали.

— Перепугали, — возмутилась девушка, поглаживая ушки животного, — она у нас к чужим непривычная, дёрнулась от кого-то, так охранники её битый час держали, тыкали носом в заходящих. Переволновалась, бедная. Даже сумы на обратном пути вести не могла.

— Ага, — рассмеялся балагур, — зачем, спрашивается, скотину с собой вели? И сумки я сам тащил и проехаться на ней нельзя — жена жалеет. Но охранники лютуют, это правда. Мзду дерут со всех — человека ли, зверя. За скотинку нашу отдельную медьку платить пришлось. И то едва убедили, что она не на продажу, а то б целую серебрушку стрясли. Шутка ли! При мне нищего не пускали, потому что у него, видите ли, зубы гнилые! Правду говорю, прямо так ему зубы и смотрели и всё думали, пустить — не пустить. Бедный мужик уже и сам был не рад. Эй, да это, никак, дядька мой? Эй! Дядька! Ну, бывайте. Пойдём мы с родичем.

Поддерживая беседу, муж измудрился выведать и кой-чего полезного:

— В Городище и правда ищут оборотней. Народ стараются лишний раз не пугать, но не шибко выходит. Многие помнят времена, когда волки ходили по улицам и всех это устраивало, но сейчас это принято считать байками.

— Так уж и устраивало? — удивилась я, — вам разве не полагалось прятаться в ночи и грозно рычать?

Серый искренне удивился:

— С чего бы? Волки старались особо никому глаза не мозолить, не пугать лишний раз. Ходили в человечьем обличье, жили как люди. Но все прекрасно знали, что мы рядом. И город содержали в чистоте.

— Убирали?

— Убирали, — подтвердил муж, — ворьё и жульё. Кто ж откажется от бесплатной охраны, которая из личного интереса избавляет город от всякого сброда. В лицо нас знать не знали, но никто волков по ночам не шугался. И тогдашний городничий ничего не имел против. До поры. А новый оказался не так умён.

Купившись на внезапную откровенность мужа, я поинтересовалась:

— Так это новый городничий вас выдворил из города? За что? Как?

Серый напрягся, но глаз не озолотил — держал себя в руках.

— За красивые глаза и чрезмерную любовь к нам горожанок, — хихикнул он, — одно могу сказать точно, стражники понятия не имеют, как узнать оборотня.

— Да вы и сами-то друг друга не узнаёте, — припомнила я историю с Тихоном.

— В человеческой форме — нет. Разве что очень старый и опытный оборотень унюхает собрата. И то это будет, скорее, как посторонний запах на теле. Кто знает, может я не сам оборотень, а просто столкнулся с одним на улице? Или шапка у меня волчьего меха. Я Тихона и не мог унюхать. Слишком мал и глуп был. А вот от меня волчатиной несло. Не так просто себя контролировать, когда такая видная девка рядом, перекинулся да провонял, — Серый игриво обнял меня за талию. — Ни собаки, ни другие животные оборотня, пока он человек, не унюхают. Но стражники, похоже, этого не знают. Иначе зачем бедную лошадку носом во всех подряд тыкали?

— И ещё в рот заглядывали, — припомнила я.

— Клыки надеялись усмотреть, — муж презрительно скривился, — ещё бы на сросшиеся брови бросались.

Я припомнила старые легенды:

— Бабушка говорила, оборотень в зеркале волком отражается.

— Не замечал, — усмехнулся Серый.

— Так вас, получается, вообще в толпе не углядеть.

— Не углядеть. Разве что разозлить сильно, чтобы обратился. Но это только на молодых и неопытных сработает. Поэтому детей всегда в узде держали, особыми… средствами…

Серый запнулся.

— Что за средства такие? Тебя, никак, ребёнком на цепи держали?

— На цепи? А тоже метод. Надо запомнить, — съехидничал муж, — нет, способы были мирные. Чтобы волчата и себе не повредили и другим. Не волнуйся. Меня в толпе не распознают. Но и ты будь осторожна. Мало ли, чего в голову дурням взбредёт. Ты сильно не волнуйся и внимания к себе не привлекай. Досматривать будут, не дёргайся. Ничего они не найдут.

Слабое утешение. Будь моя воля, в столицу я бы вовсе не совалась, как советовала утренняя знакомая.

— А нам очень-очень нужно в Городище?

— Очень-очень.

— Зачем?

Серый вздохнул.

— Фрось, ты бы хотела вернуться домой?

Я оторопела. Конечно, хотела бы. Но он знает, что это невозможно.

— Я тоже все эти годы хотел вернуться. Но у меня не было такой возможности. Оборотней слишком рьяно искали. Народ жалуется, что досмотры стали слишком частыми? Так вот, сейчас всё намного лучше, чем десять лет назад. Просто тогда никто не смел и пикнуть, а сейчас возмущаются на каждом углу. Знаешь, сколько людей поплатились жизнями за то, что поначалу укрывали у себя оборотней? С тех пор в городе и не найти друзей волкам. Никого попросту не осталось. А теперь поиски стали больше шумными, чем действенными. Они отгоняют убежавших из города волков, как охотник, загоняющий зверя шумом. Кое-кто захотел избавить Городище от оборотней. Убить всех не получилось. Многие разбежались. А этот шум — всего лишь сообщение, что нам здесь не рады.

— Но, если тебя здесь так не хотят видеть, зачем пытаться? — в отчаянии я повысила голос, и проезжавший мимо купец заинтересованно на нас покосился. Семейная сцена не возымела продолжения и любопытный снова подхлестнул лошадь.

— Потому что я хочу домой, — подождав, пока купец достаточно удалится, просто закончил Серый. — Я хочу знать, остался ли здесь хоть кто-то. Хочу знать, что стало с домом. Хочу получить ответы.

— Я тоже хочу получить ответы, — буркнула я, — но ты меня ими не балуешь.

Серый обнял меня. Приятно. Но идти мешает. Хотя, можно и потерпеть. Вот всегда он так. Стоит хорошенько разозлиться, накрутить себя для скандала, как он говорит что-нибудь эдакое… или делает… и я вовсе забываю, что только что голыми руками придушить хитреца хотела. И глаза эти его честные! Так бы и покусала.

— Я закончу здесь, и мы отправимся туда, куда ты скажешь. Обещаю. И я отвечу на все твои вопросы. Как только найду ответы на свои.

Я стукнула Серого, подтверждая, что, вообще-то, не согласна с его действиями, но всё равно буду рядом. В конце концов, я тоже надеялась получить в столице кое-какие ответы. И, если муж не захочет мне их дать, я найду того, кто будет посговорчивей.

Дорога, обжигающая нагретыми за день камнями даже сквозь сапоги, разрослась в массивную площадку, на которой толпились недовольные. Ворота были всего одни, хоть и огромные, но охранников у них и десятка бы не набралось. А проверяли и назначали мзду за въезд каждому. Тут тебе не Торжок, где, хоть денежку и имеют права содрать, особо не усердствуют. В столицу идёшь на ярмарку за покупками — медька с человека. Едешь торговать — серебрушка. К родственникам в гости и собираешься задержаться? Ищешь работу или новый дом? Тут досмотр особый, подробный. Может, и не пустят вовсе. А может сдерут такую плату за въезд, что дешевле вернуться в родные края — в городе, дескать, и так дармоедов хватает. Все, понятно, божились, что за покупками.

Тут же, подставив лицо заходящему солнцу стоял хмурый загорелый мужик с мечом за поясом. Мечи были у всех охранников. Но этот явственно намекал, что обычно в ножнах не задерживается. Мужик стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди и вовсе не глядя в толпу страждущих. Но Серый, углядев его, оттеснил меня плечом, словно пробиваясь ближе ко входу, за что тут же получил локтем в бок от шумного торгаша:

— Слепой никак? Очередь тут! Всем в город надо!

Серый как можно более вежливо извинился и со мной под руку отошёл в конец очереди. Подальше от внимательного воина.

Ясное дело, до захода солнца строгим охранникам не удалось проверить и впустить всю толпу. Мы также остались по эту сторону. Кто-то из сторожей намекнул, дескать, если кому срочно нужно в город, он может остаться поработать ещё немного. За дополнительную, само собой, денежку. Серый, быть может, и сумел бы с ним договориться и, пожертвовав содержимым кошеля, прошмыгнуть в город перед ночью, но я не удержалась и выдала охранникам целый ворох советов, куда им стоит засунуть вырученную за день мзду. Толпа, вынужденная ночевать под открытым небом, бурно поддержала предложение. Ничего, поутру пройдём. Если конечно, мстительные мужики вообще нас пропустят после дерзких речей.

— Ворота закрываются! — громогласно объявил толстячок, видимо, бывший главным.

Толпа, успевшая не сильно поредеть, возмущённо загудела.

— Как это закрываются? — взвилась толстая рябая баба, потрясая кудахчащим мешком, — а курей я куда дену?

— Мне давай, — с готовностью протянул руку молодой охранник с только начавшими пробиваться усиками, — я у себя на кухне подержу.

Баба протянула мешок, но тут же отдёрнула, среагировав на хохот шутников.

— Так а курей мне? Как же куры? — растерянно спрашивала тётка в закрывающиеся ворота.

— На завтрак съешь, — посоветовали смыкающиеся створки.

— Ай, яхонтовая, давай к нам! Спасём мы твоих птичек!

В толпе замелькали цыганские юбки. Табор сноровисто натягивал над телегами дерюжки, а детишки огораживали что-то навроде насеста, подзывая расстроенную бабу. Хозяйка кур опасалась, как принято считать, нечистых на руку знакомцев и не шла. Однако птиц деть быть некуда и, спустя время, она великодушно позволила им, наконец, выбраться из темницы. Правда, и сама устроилась рядом — ну как товару приделают дополнительную пару ног?

Цыгане оказались развесёлой компанией и, поскольку так же, как и мы (ну ладно, я), послали охранников и их тонкими намёками на оплату дополнительного рабочего времени подальше, быстро нашли с нами общий язык. Вынужденные соседи, правда, в большинстве опасалась приближаться к табору: известно, что с цыганами нужен глаз да глаз. Могут и кошелёк вытащить и проклясть, сказав недоброе слово. Поэтому люди, хоть и поддерживали беседу, всё одно тайком плевали через плечо и творили отвращающие знаки. Цыган, по-моему, это откровенно веселило: зыркнуть на опасливых селян исподлобья или резко податься вперёд, разрушая невидимую границу, было для них развлечением.

Мы же с мужем, знающие, что самые опасные люди обычно прячутся под невинными личинами, с удовольствием ответили на приглашение цыган и подсели к костерку.

Лачи, мать семейства разыграла целое представление, в ходе которого всё-таки заманила народ посмелее да повеселее в круг, и свою душещипательную историю поведала. Дескать, семья их едва сводит концы с концами. О тяжёлом положении веско свидетельствовали позвякивающие на крепких смуглых запястьях золотые браслеты. Дочери-близняшки, Мача и Муча, пустились в пляс, пока их старший брат демонстрировал чудеса ловкости рук, одновременно умудряясь показывать фокусы и обчищать карманы зазевавшихся простаков. Все трое, по словам матери, шугаются людей и не по годам стеснительны. Вопреки собственной скромности, близняшки успели перенести округлые седалища в шёлковых юбках поближе к Серому и вовсю предлагали ему "узнать судьбу по ладони. По этой мужественной, прекрасной ладони". Их брат также не терял времени даром — успел вручить мне невесть откуда взявшуюся розу. Правда, сообразив, что от нас пожертвований на благо весёлого семейства не дождёшься, близняшки плавно утанцевали к менее жадным собеседникам, а роза была ненавязчиво обменяна на видавшую лучшие деньки ромашку и бережно спрятана за пазуху предыдущим владельцем. Троица маленьких шустрых цыганят, разместив и вдоволь потискав куриц рябой торговки (баба испуганно хваталась за грудь и раз шесть успела пересчитать птиц, загибая толстые пальцы), деловито обошла восседавших у костра невольных соседей, поклянчив у каждого монетку больше из интереса, чем из необходимости. Многие брезгливо морщились, кто-то привычно делал вид, что не замечает детишек. Но от костра не отходили — вечер всё отчётливее дышал прохладой.

— Дяденька, дайте денежку, — клянчили откормленные детишки жалостливыми голосками, — мы сиротки, кушать нечего!

— Какие ж из вас сиротки, — хохотал куда более опытный нищий, намного привычнее, чем перепуганные селяне реагировавший на привычки табора, — мамка-то вона сидит. Вы б лучше руку али ногу подвязали — калекам нынче хорошо подают.

Поучая подрастающее поколение, старик ловко демонстрировал культю, из которой, как по волшебству, вырастала и снова пряталась целёхонькая ладонь. Детишки восторженно охали, перенимая науку. Закончив ежевечерний ритуал, они с писком бросились к столу из заляпанной грубой ткани, на которую народ выложил из бережно перевязанных сумок что кому не жалко. Стол получился не слишком богатым — многие предпочитали ужинать маленькими группками, закрывая спинами от чужих взоров пироги и сыр — не ровен час сглазят.

— Ай, золотыя, не стесняйся! — привычно зазывала народ Лачи, — стол один на всех! Кто рядом откушает — век друзьями будет!

Серый, как и я, ничуть не брезговал и с удовольствием уплетал предложенное. Остальные почему-то не торопились. Стеснялись, наверное.

Свёкр Лачи согласно похрапывал из повозки после каждой фразы невестки и за всё время нашего знакомства подал голос дважды: "чаю не попьёшь — где силы возьмёшь?" с вечера и "стоять, резвыя!" утром, запрягая лошадей. Зато муж не отходил от неё ни на шаг, следя влюблёнными глазами за каждым движением жены. Лачи отмахивалась от лестного внимания, ворчала, дескать, пройти не даёшь, под ногами путаешься, но, стоило ей в очередной раз поймать на себе мужнин взгляд, двигалась величавее и плечи расправляла с особой грацией. Вот ведь идеальный муж: смотрит восхищённо, слова лишнего не скажет, где посадили, там и сидит, куда поставили, оттуда ни ногой.

— Завтра торговать станем, всем друзьям по монетке скинем, пива на сдачу нальём! Подходи плясать, дорогие! Жизнь у всех одна, нечего кичиться!

Почему старшая цыганка упорно убеждала народ, что в городе они по торговым делам, я так и не поняла. Видимо, мзда у ворот в связи с этим уменьшалась или рассеянность на ярмарках нынче оплачивается пустыми кошелями (младшенькие жадненько потёрли ладошки, а близняшки улыбнулись с таким невинным видом, будто сама Леля[i] почтила нас своим присутствием. Только старший брат Арол нагло осклабился золотым зубом). А может, просто не хотели лишний раз пугать соседей по поляне, играли во взаимную честность, чтобы спокойнее жилось.

Вскоре почти весь лагерь, невзирая на разгулявшихся цыган, улёгся спасть — завтра с самого утра у ворот выстроится новая очередь и хорошо бы оказаться в её начале, пока охранники не слишком злые, придирчивые и уставшие. Да и вообще, своё добро стеречь надо. Нам с Серым стеречь особо нечего: пропадёт — не жалко, а засыпать мы привыкли много позднее, поэтому ещё долго вели беседы с цыганами. О нелёгкой жизни они, к счастью, нас не расспрашивали, то ли решив, что сами расскажем, если захотим, то ли вовсе не интересуясь. Собственная же история цыганской семьи изобиловала деталями, но менялась с такой скоростью, что уследить за ней было невозможно. Только что Лачи рассказывала, что ведёт свой род от мудрого барона, всю жизнь проведшего в степях, и вдруг оказывалась потомком княжны, которую соблазнил удалой черноглазый молодец. Арол и близняшки тоже имели свой взгляд на происхождение семьи, мало общего имеющий с материнским. Удалой молодец мнил себя потомком сказочных богатырей (судя по рассказам, как минимум четверых), а девочки убеждали, что семья явилась из западных царств, почти от самого моря, и обязательно как-нибудь отправится туда снова.

А ещё Лачи рассказывала сказки. Такие же как я, сидя на тёплых коленях, укутавшись в спасительное лоскутное одеяло, слышала от бабушки. О Богах и героях, о красавицах-царевнах, своей мудростью меняющих целые миры, о любви, способной победить страшных врагов и, конечно, об оборотнях.

Давно дело было, ой как давно. Ни одной ветхой старухи на свете не осталось, которая бы своими глазами видела, как то случилось. Но было. Было въяве и никто в том не усомнится.

Люди с Богами раньше мирно жили. Мать-Земля кормила и защищала, отец-Небо берёг и грел. И не было такого горя, что не ушло бы после молитвы пращурам.

Но люди жадны. Нет-нет да появлялись те, кому мало милости Всевышних, кто радел за себя больше, чем за общину, кто жаждал наживы. И жажда эта так сильна становилась, что любовь к Богам не могла её сдержать. И возрыдала тогда Мать Сыра Земля, и взмолилась к мужу своему: «Пресветлое небо! Муж любимый! Защити жену от людского зла! Не дай сгубить всё, что мы с тобой народили!». И понял отец-Небо, что там, где одной любви мало, должен родиться страх.

Накрыла ночь своим рукавом землю — попрятались люди по домам. Тяжко вздохнул ветер — повеяло холодом. Выпустил отец-Небо из золочёных дверей вьюгу раньше срока, погнал по деревням лютых волков. Кто посмелее, выходил из домов защищать слабых, дать отпор недругам. Но супротив Богов что человек сделает? Обглодали волки кости белые. Заголосили-завыли бабы, растеклись по бледным щекам горючие слёзы. Застилала глаза боль страшная. Да любимых из Нави не вернуть… Заскребли женщины пальцами груди, хотели вырвать сердца горячие, чтобы не бились ранеными пичугами в клетках. Да куда там? Ломались тонкие пальцы, рвались рубахи. И прокляли несчастные людскую жестокость. И поклялись стать вечным укором богам, что лишили их самого дорогого. Ничего не осталось у женщин, кроме боли лютой. И боль та срастила кости наново, вывернула шкуры, вырастила клыки вострые.

Обернулись женщины волчицами и вырвались из домов, помчались по лесам, призывая воем навсегда ушедших мужей.

По сей день бродят они рядом. Зорко следят за всяким встречным, чуют, кто дурное замыслит. Берегут людей от собственной участи. Да только охрана их дорого стоит — могут и сердце вырвать и крови испить. Былого счастья не вернуть. Теперь о чужом пекутся.

Говорят, некоторые из них сумели полюбить снова. И будто бы родившиеся волчата по своему желанию могут облик менять. Да о материнской участи не забывают: бродят рядом кто в волчьем обличье, кто в человечьем. И Боги помоги тем, кто встретится им на пути.

— Сказки это всё, — недовольно зевнул Серый.

А так ли это важно? Правдивы ли рассказанные истории, произошла ли хоть одна на самом деле… Каждая из них рисовала целый мир, переливающийся красками не хуже ярких юбок у костра. И была прекрасна уже этим одним. К утру, наслушавшись легенд и романсов под гитару, мы уже не хотели расставаться с весёлой семьёй. Друзьями мы, может, никогда и не станем, но точно будем яркими страницами в книгах жизни друг друга. А это уже немало.

________________________________________________________

[i] Красавица-дочь Лады, символ тепла, весны и девичьей любви.

[i] В числе прочего Велес ещё и дорогами заведовал.

Часть девятнадцатая. Настоящую трагедию обозначающая

Глава 19

Не было бы счастья

— Я те дам!

Новый глиняный горшочек разбился о стену на локоть выше моей головы. Очень надеюсь, туда мама и целилась.

— Ишь что удумал!

Следующий снаряд полетел в Серого.

— Замуж ей!

Ещё одна тарелка. Дорогая была посуда… Папа её из Торжка вёз, бережно укутав в собственную рубаху. Если мама не пожалела её расколотить, значит, серьёзно настроена.

— А больше никуда тебе не надо?!

Вчерашние щи с грохотом полетели на пол.

— А то я дорогу покажу!

Толстый рыжий кот, решивший обосноваться на печке по осенним холодам, оказавшийся в руках вопящей женщины, в ужасе сжался в комок. Комок полетел в окно.

— Ишь, женилка у него отросла!

В Серого полетела ещё одна чашка. А я-то думала, посуды в доме больше не осталось. Эдак и до праздничных тарелок добраться недолго.

— Да я тебя к дому на версту не подпущу!

Кажется, тарелки наконец-то закончились. Или просто мама притомилась. Мы с Серым стояли смирно, боясь издать лишний звук. Но держались за руки — немое подтверждение непоколебимого решения.

Нет, ну надо же! Как будто я сильно замуж рвусь. Она же эту песенку и затянула — я только подхватила да жениха в дом привела. Наименее неприятного. Как послушная дочь, из двух зол выбрала третье.

— Замуж ей?! Рано тебе ещё замуж!

Я опешила. Вчера, в том же самом теми же словами я убеждала Настасью Гавриловну, а та со мной не соглашалась. И вот женский норов в действии: сегодня она передумала, а меня считает неслухом.

— Мамочка, — осторожно начала я, — но ты сама меня замуж хотела…

Женщина, обессилевшая от крика, опустилась на скамейку.

— Ну что ж ты думала-то столько? Я же тебя спрашивала, люб-не люб тебе друг твой.

Мама махнула на нас рукой. Серый удивлённо уставился на меня, стискивая ладонь своей:

— Спрашивала? Так а ты что?

— А что я? — я захлопала ресницами, — конечно, сказала, что нет!

Друг, то есть жених, возмущённо засопел:

— То есть как это не люб?!

Я замялась. Ну вот как объяснить, что ещё вчера утром я на него и не смотрела как на мужчину? Друг и друг. А стоило задуматься, как всё в миг переменилось. И уже иначе смотрю в эти серые с искрами глаза, иначе за руку держу, целую…

— Да я тебя вообще терпеть не могу, — подтвердила я, — потому и замуж выйду. Чтобы жизнь испортить.

— Это любовь, — обречённо заключила мама, хватаясь за голову.

Серый, не менее меня удивлённый столь неожиданной сменой настроения, тихонько выпроводил «невесту» на улицу и остался наедине с Настасьей Гавриловной «обсудить любопытное предложение или погибнуть героем».

Я вышла за порог, а закрывающаяся дверь грубовато подтолкнула меня в спину. Ну и ладно. Ну и не очень-то хотелось. Тайны у них. Думают, мне больно любопытно. Я уверенно направилась к развесившей ветви липе, заглядывающей аккурат в окна кухни. Мне и снаружи всё прекрасно будет видно.

Ствол дерева боги специально создавали для баловства непослушных детей. Во времена, когда мы с Петькой и Гринькой были не разлей вода, частенько, оседлав нижние толстые ветки, устраивались здесь, жевали испечённые накануне пироги. Густая листва скрывала неслухов от посторонних глаз, и мы знай хохотали, когда недовольные праздным безделием чад родители бегали туда-сюда, пытаясь разыскать детей. Страшно вспомнить: когда я забиралась на эту липу в последний раз, у меня ещё были два друга. Теперь остался один, да и тот заявил, что не желает быть другом, а желает мужем. Я горестно вздохнула и схватилась за ветку. Путаясь в юбках, чудом поднялась на сажень и, к своему величайшему позору, оступилась и с воплем рухнула вниз. Да, видать, возраст уже не тот, чтобы по деревьям лазить.

Внизу обнаружилась нога. Я было подумала, что это моя нога, невесть как исчезнувшая с законного места и оказавшаяся у лица. Но нога всё-таки оказалась чужой.

— Я думал, за столько лет дури поубавится, — задумчиво протянул обладатель ноги.

Я не спеша поднялась, готовая гордо игнорировать протянутую руку (приучил Серый к хорошему!). Игнорировать, правда, оказалось нечего. Полным презрения взглядом, отработанном за долгие годы, я оглядела Гриньку. Да… Как говорится, нет врага злее, чем бывший друг. Пришёл, бугай. Звал его кто. Что вчера, что сегодня. А вышагивает как! Мнит себя хозяином деревни. Думает, раз сын головы, так ему всё позволено и девки теперь на шею вешаться станут. Нет уж, фигушки! Женишок выискался. Жаль, я не разглядела его обиженной физиономии, когда он понял, что «невеста» сбежала из дома в день смотрин и оставила всех с носом.

До сих пор злюсь на их глупый трусливый проступок. Казалось бы, детская шалость нас развела. Ну испугались мальчишки страшной тётки, ну бросили боевую подругу… Извинились бы на следующий день — я бы и думать о том забыла. Но мальчишки не извинились. И обида вросла, укоренилась в сердце. Глупость помстилась предательством, а уж кто с кем первым не поздоровался никто и не упомнит. Вот и пошла игра в молчанку. Были мы тогда детьми малыми, но Серый ведь не испугался тётки, хотя ему как раз, случись что, влетело бы больше всех — чать племянник, свои уши таскать не жалко. До победного конца стаскивал с той клятой яблони совершенно незнакомую девчонку.

Гринька оглядывал меня с таким выражением лица, с каким всегда говорят пакость.

— Ну здоровА…. - вальяжно заметил он, без зазрения совести оглядывая меня, — в смысле, здорОво.

— Здоровей видали, — огрызнулась я, уперев руки в бока, — чего надо?

Гринька даже для вида не смутился. Видимо, и не ждал более тёплого приёма.

— А что это ты сразу грубишь? Мало ли чего в жизни бывает. Авось, и я тебе ещё понадоблюсь.

— Разве что кур пугать. Или детей малых, — хмыкнула я. — Или говори, чего тебе надо или мотай отсюда. А то, гляди, и помочь могу!

Гринька ещё раз осмотрел меня с ног до головы. Видимо, пришёл к выводу, что угроза недостаточно серьёзная и вальяжно, как у себя дома, разлёгся под деревом. Сунул в рот травинку, глянул снизу-вверх и проговорил:

— Да ты присядь, отдохни. поговорим по-старому, по-дружески.

Я, конечно, дура. Это признаю не только я, но и мама с папой, и сестра, и даже Серый. Однако даже я понимаю, что бросаться с кулаками на Гриньку, по размерам напоминающего откормленного молодого бычка, абсолютно бессмысленно. Но этот гад… Он… сказать противно. Он приподнялся и ущипнул меня за ляжку! Ну а я по-простому заехала ему коленом в челюсть. От последовавшего воя с многострадальной липы посыпались листочки. Я уже собиралась, не дожидаясь сдачи, задать стрекача, но голос Гриньки был холоден и совершенно спокоен. Если, конечно, можно назвать спокойным мычание человека, придерживающего вывихнутую челюсть.

— Погоди, гадина. Ты у меня своё получишь. Из дома не вылезешь — сутками у печи стоять будешь.

— Ой, напугал! — рассмеялась я. — Будто тебя спрашивать стану!

— Станешь спрашивать, станешь. Ты поди мамку попытай, за кого она тебя продала.

Мне словно обухом по затылку дали. Пока только словно. Стань Гринька моим мужем, от него и взаправду дождаться можно.

— Ты что это? Ты что несёшь?

— А то и несу, что есть. Сговорила она тебя. Вчера ввечеру. За сотню золотых выкупа. Дорого ты мне обошлась, бестия.

Я зашевелила негнущимися ногами, силясь идти к дому. Упала, не почувствовав боли, поднялась и побежала. Перед глазами плыло, точно это мне сейчас по лицу ударили. Воздуха не хватало, казалось, сердце остановилось, и я в панике хваталась за грудь, чтобы услышать его бешеный стук…

Я наткнулась на чью-то грудь. Серый непонимающе смотрел на меня. Я обняла его да так и повисла, хватаясь за шею и утыкаясь носом в плечо. Хотелось заплакать, но почему-то не получалось. Серый бы ещё долго так стоял, поглаживая меня по спине, но я отстранилась первой — всё-таки любимые подмышки пахнут ничуть не лучше любых других.

— Фрось…

Что Серый позвал меня по имени, я поняла очень нескоро. К тому времени я уже лежала на своей кровати с мокрой тряпкой на лбу. Вспомнив, как этой же тряпкой гоняла мух, брезгливо стряхнула её с лица.

Серый обнаружился близёхонько. Сидел на полу с запрокинутой головой и уже тихонько похрапывал. Из соседней комнаты доносились ленивые переругивания. Первым делом, я ладонью прикрыла Серому нос и рот. Он последний раз недовольно всхрапнул и открыл один глаз.

— Ты как обращаешься с будущим мужем, женщина?! — возмущённо возопил друг. То есть, жених. То есть, теперь уже не знаю кто.

Я в ужасе повалилась на кровать. Муж. Теперь же ещё и с ним разбираться. Может, травануть после свадьбы и концы в воду?

— Что-то много вас нынче по мою душу, — буркнула я.

— Не понял? У тебя мужей что ль пруд пруди — выбирать устала? Ты смотри, многомужие у нас не в чести! А вот о многожёнстве надо ещё подумать.

— Размечтался. Тебя мама моя куда послала? Далеко али близко?

Серый непонимающе уставился на меня:

— Ну… Вообще-то, близёхонько. До Пограничья.

Я заподозрила, что приложилась головой, падая с липы. С каких это пор у нас посылают в Пограничье?

— Там у твоей мамы тётка. Она просила её на свадьбу привезти, чтобы все родственники собрались. Как у людей.

Тётка в Пограничье у нас и правда была. Дородная шумная баба. Была она некрасива, но кругла, крепка и очень уверена в себе. Всякий мужик сворачивал на неё шею и одобрительно причмокивал. Однако ж до сих пор тётка ни с кем об руку не ходила, сватам, коих было немало, неизменно отказывала. Так и осталась перестарком, но ничуть из-за этого не беспокоилась. Прошлой зимой, когда у приличной деревенской бабы дел немного и на седмицу уехать из дому не грех, Перегуда приезжала к нам. Бойкая женщина очаровала всех деревенских холостяков, в том числе и Серого, который всякий раз подавал ей ручку и открывал двери. Правда, маме моей он двери тоже открывал, как и мне и любой другой девке в деревне. Но Перегуде понравился. Она, помнится, перед отъездом подозвала меня к себе и наказала: следи за парнем, а то укрАдуть! Я тогда отшутилась, кому он, дескать, нужен?

Но с чего бы маме так сразу посылать Серого за родственницей? Ещё ни сватов не засылали, ни свадьбу не обговаривали. Ой, дурак!

— И ты купился? — всплеснула я руками. Я поддалась внезапному порыву: а может, без свадьбы обойдёмся? Убежим и ищи-свищи.

— Без свадьбы никак нельзя. Я тогда не смогу с чистой совестью исполнять супружеский долг. Придётся с грязной.

Ох, не то плакать, не то смеяться. Тётка в Пограничье? Лихо мама выдворила дурачка из дома. Странно, что не погнала сразу, пока я тут в забытьи лежала. Я не смогла и слова вставить в проникновенную речь Серого, а тот уже заливался соловьём:

— За седмицу, если нигде не задерживаться, туда-обратно обернусь. Всех родственников соберём. От меня, уж не обессудь, только тётка Глаша будет. Зато каких она пирогов богатых состряпает! А рубаху, рубаху-то ты мне вышить успела? Признайся, на меня ж кроила?

Я, чуть не плача, слушала, как Серый рисует наше прекрасное будущее. Будущее, которому не суждено сбыться. Стоит мне открыть рот, и Даждьбог[i] весть, будет ли парень ещё когда-нибудь так счастлив, как сейчас. Его глаза лучились солнцем, а из моих не удержалась, потекла вода.

Я ударила кулаком по стене, выругалась, потирая ушибленную руку, решила больше так не делать и заключила:

— Дурак ты, Серый. Мама тебя просто спровадила подальше, а замуж меня уже за Гриньку сговорила.

За окном давно стемнело и в открытые ставни то и дело заглядывал любопытный холодный ветерок. Но Настасья Гавриловна не закрывала их. Ёжилась, куталась в старый материн шерстяной платок, щурилась и упрямо вышивала выбеленное полотенце. Иногда всхлипывала. Вчера она совершила огромную глупость и теперь понятия не имела, что с ней делать.

Сказать по правде, она и не собиралась насильно гнать дочку замуж. Хотела привести парней на смотрины, чтобы Фроська перестала дичиться. А то ж, окромя друга своего, других мужчин знать не знает. Серый-то неплох. Парень крепкий, хоть и тощий. Ленивый, правда, как и все мужики. Без хорошего пинка за работу не возьмётся. Зато как возьмётся — любое дело в руках спорится. Ну и пусть, что почти сирота без гроша за душой (от Глашки-то небось помощи на свадьбе не дождёшься!), зато Фроську бережёт. Они и сами не бедствуют, помогли бы молодым первое время. Но дочка заявила, мол, не люб он мне. А коль не люб, так почему бы на других не посмотреть? Но у младшенькой и тут всё не как у людей. Обозлилась да ну бежать. С тем же самым Серым. Ну мать и осерчала, чего уж тут. Такое дело хорошее устроила, а ей в ответ позор!

А тут ещё сын головы…

Настасья и думать не думала, что кто-то из пришедших вчера взаправду вздумает свататься. А гляди-тка, Гринька сыскался! Да с настоящими сватами, безо всяких смотрин. А они ж дружны раньше с дочкой были. Ну чем не жених?

Дверь тихонько скрипнула. На пороге показался Мирослав Фёдорович, подслеповато поискал в полумраке фигуру жены.

— Ну чего ты, — обратился он к кадушке на скамье, — спать пошли.

Настасья шмыгнула носом. Обознавшийся муж, проходя мимо печки, стянул старое одеяло с полатей, запеленал жену, как малого ребёнка, и закрыл окно.

— Чего мёрзнешь? Осень на дворе. Простыть хочешь?

— Я сейчас, — всхлипнула женщина, — работу закончу и спать.

— Плачешь никак? — догадался Мирослав. Ещё один всхлип стал ему ответом.

Мужчина испуганно заметался по комнате, не зная, как унять слёзы любимой. Жена поймала его за рукав, притянула к себе и зарыдала в голос, пряча лицо на мужниной груди:

— Ой, я дура-а-а-а!

— Да с кем не бывает, — отмахнулся Мирослав Фёдорович, — ну перебила посуды. Новую купим. Не беда.

Настасья вскинулась и прописала мужу оплеуху — понимай причины расстройства жены.

— Ай! А что тогда?

— Да я же Фроську сдуру просватала!

— Да, жалко парня, — искренне пособолезновал Мирослав, — но Серый — малый боевой. Ничего, справится.

— Да не за того! — воскликнула Настасья и снова разревелась.

— Как не за того? Они ж сами за благословением приходили.

Рыдания жены усилились, грозя перебудить весь дом. Мирослав присел рядом и крепко обнял суженую.

— За кого ты её?

— За Гри-и-и-иньку!

Мирослав Фёдорович сплюнул под ноги и тут же растёр, пока жена не заметила. А то влетит. Ещё раз.

— Ну, это ты дура.

Настасья от возмущения даже прекратила рыдать.

— Она ж его терпеть не может, — пояснил муж, — да и я, признаться, тоже. Давай мы её лучше за Серого? — с надеждой заглянул он в глаза жене, — с ним на щелбаны в карты — милое дело!

— Да я бы и рада. Всё дурья моя башка…

Настасья Гавриловна исподлобья глянула на мужа и тот, сообразив, бросился убеждать её в обратном:

— Да ты ж как лучше хотела. Любая баба дочку за сына головы сговорить попытается… Кто ж знал, что получится?

— Да не пыталась я! — возмутилась Настасья, — он сам со сватами явился. Ну кто, скажи мне, кто со сватами на первые смотрины приходит?

Муж ухмыльнулся, вспоминая, как в своё время перед смотринами невесты убеждал соперников, что им и идти-то никуда не надо. С нежностью посмотрел на немалый кулак и подытожил:

— Тот, кто очень хочет жениться.

— Я сдуру ляпнула, понимаешь? Со злости. Забирай, мол. Сами решайте. А он… Я же не знала, что он серьёзно. Спрашивает выкуп какой?

— А ты?

— А я и заявила, не меньше сотни…

— А он?

— А он кошель от пояса отвязал, на стол кинул и ушёл.

Мирослав нашёл взглядом мешочек на столе, с трудом поборов любопытство, остался сидеть с женой.

— Я потом подошла, глянула… А там и правда золото, — Настасья шумно высморкалась в передник, воровато глянула на мужа и тут же сняла испачканную тряпку, кинула на скамью.

— Сотня? — придирчиво уточнил муж. А то Гринька, чего доброго, сунул в мешок половину монет, а возвращать будут, спросит, мол, где остальные? Украли? С этого станется…

— Да не считала я! — с обидой воскликнула Настасья.

Мирослав призадумался. Да, это жена дурака сваляла. Гринька теперь, вроде как, полноправный жених. Сваты были. Выкуп отдал. А что невесту не увидел, так то и не требуется. Испокон веков с родителями сговаривались. Не нынче, конечно. Раньше. Не о таком зятьке мечтал Мирослав. Гринька тот только командовать горазд. Сам ни дров не наколет, ни даже отцу не поможет. По хозяйству толку от него никакого. Человеком тоже вырос не великим. Беда да и только. Мужчина топнул ногой, спугнув со скамьи вернувшегося домой кота:

— Да ну его, — в сердцах крикнул он, — сам дурак. Скажем, вперёд лошадей побежал да неправильно твои слова истолковал. Вернём деньги и все дела. Ты ж из них ничего не брала?

— Даже с места не трогала! — возмутилась Настасья.

— Ну вот. А не срастётся, не отдадим дочку и всё. Что у нас, времена дикие, чтобы сговор отменить нельзя было? То ж только сговор, а не свадьба.

Настасья схватилась за голову:

— Нам голова жизни не даст. Любимого сыночка обидели! Позор какой! Что люди скажут?!

Мирослав сплюнул на пол и даже растирать не стал:

— А то нам дело до их свар! Нихай думают, что хотят. Я дочку за этого хлыща не отдам. Я Серого в зятья хочу.

Настасья виновато зашмыгала носом. Муж подозрительно на неё покосился:

— Жена, что не так с Серым? Сознавайся.

— Ну… Фроська же меньше седмицы назад говорила, что он ей не люб. А тут сразу замуж…

— Так это дело недолгое. Молодые-горячие. Нас-то помнишь?

Мирослав игриво потискал женино бедро. Настасья малость успокоилась и положила голову ему на плечо:

— А я решила, что Фроське подумать надо. Чтобы он её точно не неволил.

— Та-а-а-к?

— Я его в Пограничье за Перегудой отправила. Якобы на свадьбу. А Фроська бы покамест поостыла и своим умом бы думать начала.

— Бабы, когда своим умом думают, только беды кликают, — в сердцах бросил Мирослав, — отстань от молодых. Хотят жениться — пусть женятся. От нас не убудет. Всё одно вместе постоянно бегают. Станут бегать с детишками. Невелика разница.

— Детишки — это хорошо, — мечтательно протянула жена.

— Хорошо? — переспросил муж многозначительно.

— Охальник, — отмахнулась Настасья, смеясь.

Но спать всё-таки пошла.

Часть двадцатая. Завораживающая

Глава 20

Вчера

Городище

Умные люди ложатся спать с заходом солнца, а стоит ему показать край обтёртого влажным туманом лица, тут же встают. Дома мы так и делали. Потом, прячась по лесам от неугомонных преследователей, приучились спать урывками, проваливаясь в небытие при любой возможности прикрыть глаза, и так же быстро вскакивая, продолжая бежать днём и ночью, как только слышали выбивающийся из лесной песни звук.

В цыганском лагере мы выспались. Боги, как давно я не чувствовала себя такой отдохнувшей! Наверное, не так много времени прошло с тех пор как мы, утомлённые сказками и песнями весёлой Лачи, залезли, наконец, под шерстяное одеяло. Но это одеяло оказалось сухим. Оно не прижималась поутру к нам мокрыми от тумана щеками. И нам не нужно было тащить его на себе десятки вёрст, чтобы развернуть к ночи. И от этого утро казалось настолько добрым, насколько это вообще возможно в нашей жизни. А когда-то я мечтала об огромном доме, курах, которые сами поутру найдут, что поесть и вы йдут погулять, завтраке из свежей малины, которую прямо в постель мне принесёт любимый муж… Как же глупа я была. Сухое тёплое одеяло — вот оно настоящее счастье.

Серый, кажется, полностью разделял мою радость. Он не вскочил, по обыкновению, затемно, не бросился обнюхивать окрестности, не торопил меня продолжить путь, пока след не нашёл кто недобрый. Он сквозь сон притянул меня к себе и мирно сопел, по-щенячьи подрагивая ножкой. А может, и правда когда-нибудь наше путешествие закончится? Будет и дом, будут и куры. И, кто знает, вдруг просыпаться станем уже не от треска случайной ветки, внушающего страх, а от топота маленьких ног.

Но ноги нашлись и здесь. Не то что бы сильно маленькие, но топотали исправно. Близняшки Мача и Муча с грохотом, никак не вязавшимся с их изящными танцами, пробежались по лагерю, молотя ладонями по телегам, в которых табор и мы, как почётные гости, уютно устроились на ночь. Привычные к шуму мужчины только выругались и повернулись на другой бок — досыпать. Зато ответственная Лачи сразу вскочила и принялась суетливо собирать на стол, чтобы, не дай боги, семья не осталась на целый день голодной. Кто знает, что сегодня Доля с Недолей в напёрстки наиграют? Быть может, до вечера и не успеется ничего съестного перехватить. Троица младшеньких, проснувшихся первыми, бегом примчалась, завидев материну юбку. В пригоршнях они гордо несли добытое за утро добро: кто просто цветов набрал, у кого и монетки поблескивали, но больше всего было ягод, где спелых, где зеленоватых — куда там разбирать, когда следом бегут понесшие столь серьёзный убыток торговцы. Да разве за ребятнёй угонишься? Все сокровища пошли в дело: монетки Лачи пересчитала и бережно ссыпала в поясную суму из хорошо выделанной свиной кожи, украшенной затейливой вышивкой — я позавидовала такой красоте. Ягоды ссыпали на дерюжку-стол, прямо так, горкой — бери, кому любо. А цветы уже вплетали в волосы близняшки. И до чего хороши они были что с васильками в смоляных косах, что без них — заглядение!

Я обеспокоенно посматривала на очередь у высоких стен — все торопились войти в Городище. Нам, заспавшимся, кажется, и сегодня не судьба попасть за ворота. Толпа всё прирастала, а охранники, как и вчера, не торопились, строго досматривали каждого. Я поделилась опасениями с цыганкой, но та лишь хитро посверкивала глазами:

— Ты кушай, красавица! Боги дадут, день хороший станет! К чему спешить?

Спешить и правда уже некуда: в отличие от нас, весь остальной оставшийся по эту сторону люд поднялся с первыми лучами солнца. Уж они-то точно сегодня уснут в постелях городских постоялых дворов, а не на земле. Но бежать, сломя голову, сейчас, надеясь обойти длиннющую очередь, глупо. И мы с Серым, положившись на случай, махнули рукой и присоединились к завтраку. Муж щедро выложил из сумы оставшуюся снедь, ничего, свежей закупим.

— Хорошие вы люди, — одобрительно кивнула Лачи, поблагодарив, и отправилась будить мужчин.

Впервые мы увидели её мужа во всей…гм… красе. Во вчерашней полутьме мало что разобрали, да и не хотелось отвлекаться от весёлой рассказчицы, поэтому на Бахти никто внимания не обратил. Да и, будь он мужчиной одиноким, я бы и сейчас особо его не отметила. Но рядом с женой смотрелись они, как со старинных рисунков. Бахти тощий, почти как Серый, но на голову ниже. Рядом с округлой, крепкой и высокой женой смотрелся, скорее, как сын, нежели муж. Да и лицо его было совсем молодым, вопреки умудрённым опытом глазам супруги. Лачи по-хозяйски обнимала его, грозя переломить случайным движением, а муж лишь с восхищением смотрел на неё и помалкивал. Боялся, что ли?

Подчистую сметя со стола остатки былой роскоши, цыгане сноровисто собрали оставшиеся на поляне вещички. Даже проверять не стали, не забыли ли чего — легко ушло, легко придёт. Лачи махнула нам рукой на повозку, мол, залезайте, усадила детишек править лошадьми, а сама, покачивая бёдрами и завораживая шелестом цветастых юбок неспешно пошла в толпу. Муж подобострастно семенил следом, с трудом пробиваясь там, где только что с лёгкостью проходила жена. Сын и близняшки широко улыбались и привычно забалтывали недовольных, предлагая кому погадать, а самым шумным и дать по шее. Я, не веря своим глазам, наблюдала за чудесным действом: очередь, только что готовая начать драку за лишнюю пядь места ближе к воротам, расступалась, восхищённая движениями цыганки. Вот уже на сажень вокруг никто не стоял — все любовались чуть поодаль, боясь рассеять видение. Лачи, не оборачиваясь, повелительно махнула мужу рукой. С трудом пробившись через чужие локти, он выскочил в круг к жене и уселся на землю, подобрав под себя ноги и вытаращив влюблённые глаза. А Лачи, не обращая внимания ни на кого, принялась танцевать. Для одного мужа, легко ступая по нагревающимся не то солнцем, не то жарким танцем камням, звеня браслетами, заставляя забывать, что мы смотрим на немолодую цыганку, и позволяя видеть лишь прекрасную изящную женщину. Ох, долго же дочкам-близняшкам учиться, чтобы хоть чуть приблизиться к умению матери. Потом пришла музыка. Арол едва слышно перебирал струны гитары, больше дополняя танец, чем привлекая внимание к себе. А толпа наблюдала, как во сне. И ни один не сказал слова, когда Лачи, вся её семья и телеги, в которых, затаив дыхание, боясь испортить миг, под навесами сидели мы, величаво вошли в ворота первыми. Мача и Муча кокетливо надели на охранников веночки из цветов, улыбнулись, запуская смуглые ладошки в карманы растяп. А те и рады вниманию красавиц. Заменят пропажу — не обидятся.

— Хорошие вы люди, — повторила Лачи, улыбаясь. — а хороших людей что ж лишний раз досматривать?

Серый, всё это время обеспокоенно следящий за охранниками, был доволен. Ни один и не подумал остановить и допросить нас. Да что уж там? Под навесы вообще никто не заглянул. А ну как мы там свору волков везём? Тоже мне, охраннички. Ничего, нам же спокойнее.

На ближайшем перекрёстке, приподняв занавесившую возок тряпку, заглянула раскрасневшаяся Лачи:

— Куда вы дальше, залатые? Подвезти? Али с нами останетесь?

Я бы осталась. Весёлый табор запал в душу. Люди, живущие столь ненавистной мне кочевой жизнью, были по-настоящему счастливы и, кажется, мне было, чему у них поучиться. Но Серый остался непреклонен:

— Спасибо вам за всё. Но нам, пожалуй, пора своей дорогой.

— Как знаете, — улыбнулась женщина, придерживая лошадь, чтобы мы могли сойти.

— Спасибо, — поблагодарила я в свою очередь, обнимая цыганку.

Лачи захохотала и вернула мне мой кошель, перекочевавший к ней за миг объятия. Погрозила пальцем, чтобы я была осмотрительнее. А я-то думала, мешочек с деньгами надёжно упрятан за пазуху. Такая женщина в большом городе не пропадёт, не чета мне.

— Береги себя, красавица, — наказала она.

— Я сам её буду беречь, — серьёзно кивнул Серый, сжимая ладонь жены.

Лачи покачала головой. Помстилось, — неодобрительно. Но больше ничего не сказала. Поймала за руку одну из близняшек, уже примерившуюся улизнуть в лавку с шелками, и двинулась прочь.

— Надолго мы тут? — я попыталась выведать у мужа подробности его затеи под видом заботы. — Устал небось? Может, найдём, у кого поселиться? Наверняка старушки на окраине рады будут сдать комнату…

— Никаких комнат у старушек, — отрезал муж, — идём на постоялый двор.

— Там же втридорога сдерут! — возмутилась я. — у местных дешевле, если задержимся.

— Ничего, не разоримся. И мы ненадолго. Старушки слишком о многом сплетничают. А на постоялом дворе тихих семейных пар, приехавших на ярмарку, пруд пруди.

Муж подивился моей непонятливости. Вроде бы взрослая женщина, своим умом должна бы дойти до простой истины — где старушки, там тайнам не бывать. А я мысленно потирала ручки: сумела ведь выведать, что дела мужа много времени не займут. Негусто, но хоть что-то о его таинственных планах.

— И что же, никого верного здесь нет? Даже не разведаем, что к чему в городе?

— Нет, — ответил муж сразу на оба вопроса.

Значит, встречаться ни с кем он не собирается. А если Серый не ищет в Городище человека, значит, должен искать место.

— А где ты раньше жил? — наугад спросила я.

— От любопытства кошка сдохла, — съехидничал муж. — Вот уберёмся отсюда подальше, всё расскажу.

Попался!

— И даже не покажешь свой старый дом?

— Нет.

Кажется, кто-то начинает слишком беспокоиться. Муж старался не показывать виду, но я привычно отмечала, как он принюхивается на каждом шагу, как едва сдерживается, чтобы не изменить уши с человеческих на более чуткие волчьи, как отшучивается и немногословно бурчит, стоит мне начать задавать правильные вопросы.

— Постоялый двор, — твёрдо решил Серый. — Идём туда.

Муж увлёк меня в торговые ряды. Я задержала дыхание — как в воду нырять. Ух, сколько шума и толкотни. Румяный толстячок впихивал пироги мало не сразу в рот прохожим, огромный мужик с бандитской рожей сверкал перстнями на пальцах, предлагая купить сразу десяток за серебрушку (из смолы они, что ли, налеплены?), с другой стороны бранились за место две тётки, потрясая здоровенными рыбинами, как дубинками.

Я уставилась под ноги, боясь упасть — затопчут, и, прижимая к груди кошель с деньгами, благодарно вспоминала науку цыганки Лачи. Когда я решила, что весь день мы так и будем слоняться по толчее, Серый, наконец, выдернул меня за руку, как пробку из бутылки с самогоном. Только сейчас стало ясно, до чего душно в толпе. И, если меня мутит от водоворота запахов и звуков, что сейчас происходит с бедным оборотнем?

Постоялый двор был ужасен. Не так уж много подобных заведений я успела за свою жизнь посетить. Проще говоря, только в одном и бывала. И с «Весёлой вдовой» местный дворик не шёл ни в какое сравнение. У него даже не было названия — над узким входным проёмом без двери и хоть какой занавески просто видела дощечка, сообщающая умеющим читать прохожим, что здесь можно поесть и снять комнату. Во избежание лишних расспросов дощечка сразу сообщала:

Комната — серебрушка за ночь

Еда — 10 медек с человека

Судя по толкотне и грязи у входа, заведение пользовалось популярностью. Десять медек за хороший обед — и правда справедливая цена, а в той же «Весёлой вдове» цена за комнату доходила до золотого. Неудивительно, что приезжающие на ярмарку редко обходили стороной «двор». Однако, по цене их ждало и качество. А зачем, спрашивается, стараться и содержать заведение в чистоте, если ни один, так другой посетитель всё одно заглянет? Конечно, когда за день туда-сюда проходит добрая сотня гостей, девки-прислужницы не всегда поспеют убрать разбитую плошку или скинуть объедки со стола. Под ногами весело хрустел слой обглоданных костей и… надеюсь, что просто грязи. Столы пестрели разноцветными разводами: которые бурые от кваса, иные белёсые — брага, встречались и алые — вино, продающееся здесь втридорога, но редко. Как я узнала позже, раз в день заведение всё-таки приводили в порядок. Когда постояльцы разбредались по комнатам, а смурной вышибала выкидывал последнего пьяницу, приходила ОНА. Старушку уборщицу боялись все, включая хозяина безымянного заведения и огромного вышибалу. Стоило ей, разозлившись, замахнуться кривой узловатой клюкой, как любой готов был схватиться за сердце и упасть замертво. Ну или просто очень испугаться. Словом, старушке на глаза никто старался не показываться. Даже Серый изрядно перехорел, столкнувшись с уборщицей, когда нас угораздило вернуться на постоялый двор позже положенного. Зато после ухода старушки заведение сверкало такой чистотой, какой, кажется, в господских банях не бывает. Потому посетители, которым повезло зайти в «Комнату-серебрушку» поутру, искренне считали, что это лучшее заведение в городе. Правда, возвращаясь вечером, мнение быстро меняли. Видать, всё-таки не в нерасторопных подавальщицах дело, а в неряшливых посетителях. Оценив труд старушки, я дала себе зарок, что за мной ей убирать не придётся.

Вопреки внешнему виду заведения, посетители были сплошь и рядом людьми чистенькими и аккуратными. Большинство столиков, как и предсказывал Серый, занимали похожие на нас пары. Некоторые с ребятишками и те, кому довелось оставить отпрысков дома, недовольно морщились — и здесь от детского визга не отдохнуть. Мелькали и торговцы, но явно неместные — одёжа дешёвая, чтоб не жалко в дорогу, и товары в мешках таскают с собой — ну как ноги приделают? Пока мы шли к постоялому двору, я успела насмотреться. Урождённые в Городище купцы совсем иные: суетливости в них не замечалось вовсе. Каждый двигался неторопливо и чувством собственного достоинства. Приходилось постараться, чтобы они обратили на тебя внимание. Ни один не станет пихать товар в лицо прохожим, как в рядах, через которые нам довелось пройти. Я даже заметила, как какая-то тётка с огромной корзиной звала-звала, да так и не дозвалась степенно поглаживающего животик продавца кухонной утвари. Он беседовал с соседом и всё недовольно зыркал на тётку: не видишь, мол, занят? Подождёшь. Я, хоть и не любила, чтобы товар без моего ведома лез в суму, не понимала и одновременно восхищалась тутошними лавочниками. Видать, не бедствуют.

Серый уверенно прошёл к высокому столику у прохода на кухню, где устроился, полагаю, хозяин заведения. Перекинулся с ним парой слов, поозирался, сообразив, что я, увлечённо крутящая головой, отстала. Когда я оказалась рядом с мужем, он уже успел выложить на стол горсть монет. Кучка медек и три серебряных. На ночь и день, никак? Хозяин, низенький мужичок с огромной бородой, заплетённой в три восхитительно пушистые косички с цветными бантиками, привычно смахнул монеты в бездонный карман фартука. Фартук довольно зазвенел — много нас таких, на ярмарку приехавших.

— Надолго к нам? — равнодушно поинтересовался бородач и, не дожидаясь ответа, скрылся на кухне.

Появился уже с двумя огромными кружками кваса. Следом семенила его маленькая копия — с двумя такими же растрёпанными косичками, в беленьком накрахмаленном передничке, смотревшемся как яркое солнышко в этой грязище, и огромными голубыми глазами. Происхождение косичек в бороде корчмаря сразу стало понятно. Девочка гордо несла в руках мису с сухарями. И это и есть обещанный за десять медек обед?! Поравнявшись с отцом, девочка оценила высоту столика, куда предстояло поставить угощение. В голубых глазах светилось приглушённое озорство и недетская серьёзность. Ясно, ей бы сейчас носиться со сверстниками по улице куда как веселее, но ответственное дело надобно закончить. Девочка поставила миску на стул, с заметным усилием пододвинула его к столу, забралась сама и, задыхаясь от гордости и тяжёлого труда, водрузила сухари на стол:

— Здравствуйте-приятного-аппетита-приходите-к-нам-ещё! — протараторила она, утирая передничком лоб.

Корчмарь погладил дочурку по голове и мало не прослезился от умиления.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Бородач мельком глянул на меня, явно недовольный, что его отвлекают от созерцания маленького чуда.

— Комната дальняя по коридору, — буркнул он, кивая на лестницу, — коль тот чернявый заявит, что никуда не уйдёт, гоните в шею.

Я хотела поинтересоваться, что это такого интересного некий чернявый может делать в оплаченной нами комнате, но Серый, не дав и рта раскрыть, вручил мне миску с сухарями, подхватил квас и выпихнул обратно на улицу.

Пожалуй, снаружи и правда устроиться лучше. Здесь стояли куда более свежие, видимо, недавно вырезанные скамеечки самого дешёвого дерева. Я присела и тут же поняла, что весь вечер буду занята выколупыванием заноз из самой ценной части тела. На соседней скамейке ворковала влюблённая парочка, уже прошедшая стадию скромности и стремящаяся к более близкому знакомству, но пока слегка стесняющаяся.

Серый захрустел сухарями, всем своим видом показывая, что жизнь хороша.

— И ты здесь жил?! — с ужасом спросила я.

— Ага, — подтвердил муж, — здорово, правда?

Я скептически осмотрела поток людей, льющийся мимо. Ковырнула носком сапога грязь под ногами. В грязи блеснула золотая монета. Я, не кичась, подняла и обтёрла её.

— Да, неплохо, — согласилась я, решая, стоит ли попробовать золотой на зуб или уступить сию честь кому-нибудь из продавцов сладостей.

Очень сомневаюсь, что я смогла бы тут жить. Кажется, я серьёзно ошибалась, мечтая перебраться из лесной глуши к людям — не так уж я их и люблю. Но то, что этот город не понравился мне, не значит, что он плохой. В конце концов, отсюда родом мой муж, а это уже много значит. Да и не видела я ещё ничего толком, чтобы судить.

— Покажи мне город, — попросила я.

Серый усиленно заработал челюстями, напихивая полный рот сухарей.

— Нет, — предупредила я его попытку сменить тему.

Серый сделал большие умоляющие глаза. Теперь полный рот сухарей не выручал, а мешал.

— Нет, — опровергла я невысказанные доводы.

Оборотень попытался сжевать и проглотить всё разом, чтобы поскорее воззвать к разуму жены. Поперхнулся, закашлялся. Я заботливо постучала по спине и подвела итог:

— Нет.

— Ну Фроська!

— Нет!

— Ну охотники…

— Нет.

— Я же волнуюсь!

— Нет. Я. Хочу. Увидеть. Город. Или ты думаешь, что приехавшая на ярмарку и запершаяся в комнате семья вызовет меньше подозрений?

Мы одновременно обернулись на воркующую парочку, которая, в отличие от нас, была совсем непроч запереться в комнате.

— Я твой муж и должен оберегать жену! — прибег Серый к последнему методу. — Я твоей маме обещал!

— Ну так оберегай, — обиделась я, — лично!

Серый вдруг легко согласился:

— Ладно. Сегодня я покажу тебе город. Потратим целый день и будем гулять, как обычная семейная пара. Но завтра ты не высунешь нос из комнаты и отпустишь меня закончить дела. Скажешься больной или ещё что-нибудь, но за порог — ни-ни.

Я с готовностью закивала. Главное, сегодня мужа разговорить, а завтра видно будет.

Серый отнёс наши скудные пожитки в комнату, попутно действительно дав пинка некоему чернявому молодцу нетрезвой наружности. Молодец грязно ругался, возмущался и вопил, что только вчера заплатил серебрушку за эту комнату. Проходившие мимо разносчицы подтвердили, что серебрушку молодец и правда заплатил. Одну. Месяц назад. Но с тех пор исправно ходит ночевать на постоялый двор, каждый раз уверяя, что расстался с монетой именно сегодня. Серый великодушно кинул хозяину мелкую монету, чтобы тот налил пьянчужке похмелиться. Чернявый остался доволен и больше на комнату не претендовал. Сдаётся мне, это не первая кружка браги, полученная им таким способом.

Я чувствовала себя разбитой и уставшей, несмотря на то, что впервые за долгое время выспалась и не тащила ворох поклажи. Но прогулка удалась на славу. Серый с огромными радостными глазами водил меня тропами своего детства и от его воспоминаний город оживал, раскрывался красками, пока ещё робко и пугливо, не зная, друг я или враг, показывал свою душу.

Я выросла в деревне. Да и Серый большую часть детства провёл в нашей глуши. Мне и в голову не приходило, сколько всего интересного можно учудить в большом городе. Как можно забираться на крыши высоченных домов и оттуда, таясь, прячась от строгих родителей, лить на прохожих воду маленькими ведёрками. Я, конечно, видела, как в городах опорожняют ведёрки прямо на улицах. Но это были отнюдь не ведёрки с водой. И прохожие, на миг ошарашенные, не улыбались и не хохотали, довольные, что теперь идти по душным улочкам прохладнее. Я не знала, что, если выйти из дому достаточно поздно, когда никого не остаётся на улицах, можно носиться по огромной базарной площади, где днём не протолкнуться, и шумно, невпопад вопить песни, играть в салочки и залезать на высокий постамент, откуда говорят речи взрослые, представляя себя городничим. И улочки, казавшиеся грязными тупиками, внезапно сворачивали, открывая невидимый глазу проход, пропуская в заросший цветами и оплетённый зеленью заброшенный сад, куда человеку и заглядывать не след, только анчуткам да кикиморам. Или, за неимением в шумном городе другой столь же непритязательной нечисти, оборотням.

Серый рассказал очень много. Больше, чем я сама могла бы спросить. Как прошло его детство, где он играл с друзьями и как они, испуганно вереща, разбегались от строгих взрослых. Не узнала я лишь одного — зачем он вернулся в Городище. Только ли из-за желания разбудить старые воспоминания?

Мы изучали заброшенные дома, узкие проходы, куда никто больше не заглядывал. В столице, где за каждую сажень места знающий торговец отвалит мешок золота, особенно странно увидеть пустынные дворы-призраки, заваленные старыми коробами, досками, ветками и прочим мусором. Иногда Серый бесцельно ходил по этим развалам, поддевая ногой то один, то другой кусок деревяшки. Но ничего не говорил. Наверное, там жили его друзья когда-то. Наверное, никто не захотел селиться там, где раньше жили оборотни. Наверное, ему просто было грустно. А потом он улыбался, хватал меня за руку и вёл дальше: покупать сахарные леденцы, примерять цветастые бусы, от покупки которых, в отличие от леденцов, я отказывалась — куда носить-то? Перед зайцами хвастаться?

И в этом был весь мой муж. Проведя с ним рука об руку целый день… Да что уж там! Полжизни проведя с ним рука об руку, я так ничего и не выяснила. Говорить он мастер. А вот рассказывать ничего так и не стал. Ничего же, сам напросился. Я тоже не лыком шита.

Часть двадцать первая. Главу не называющая

Глава следующая

Берест

Берест был старым опытным воином. Настолько старым, чтобы помнить, как в Городище хозяйничали оборотни, как они выгнали из столицы каждого захудалого карманника, и настолько опытным, чтобы не мешать городничему, когда тот решил истребить волков. Любор тоже не был дураком. И, наверное, спустя время, поостыв, смекнул бы выгоду. Волки ведь и денег за службу не просили и родные места караулили почище любого кметя. И горожане спокойны, довольны.

Но Любор — нет. Никто ведь не был уверен, что его отца убили именно оборотни. Да и, если по совести, туда ему и дорога. Прежний городничий больше был охоч до пива и крепких бабских задов, чем до дел государственных. Помри он своей смертью, никто горевать бы не стал. Разве вздохнули бы с облегчением. Сын, супротив отца, вырос головастым. С отрочества разобрал, на каком свитке закорючку стоит поставить, а какой гонцу засунуть в… обратно в суму, в общем. Но вот угораздило — отца Любор любил. Да и кого ещё ему любить? Не девку-служанку же, которую по пьяни старый развратник затащил в опочивальню? Баба понесла, а прежний городничий почему-то велел отправить её в отдалённую деревню к родне только после того, как взял сына на руки. А та и рада откупиться нагулянным ребёнком от ненужных ласк. Поговаривают, ещё денежку себе выторговала.

Берест хмыкнул в усы. Попадись прежний городничий ему в тёмном переулке, он бы и сам вдоволь накормил его железом. И так всем ясно было, что мальчишка лучше справится с должностью.

Если бы он только не любил так сильно отца…

Мерзавец подгадил городу в последний раз — нарвался на волков. Небось опять приставал к какой девке, как не раз бывало, за то и поплатился. Как свинья жил, так и помер. Тёмной ночью кто ж увидит-узнает? Но добрые люди нашлись. Донесли юнцу, как умер его папаша.

Кабы у Береста было поболе времени, кабы был у сироты ещё хоть кто-то в целом мире, кого он мог любить, может, старый воин и сумел бы его успокоить. Но Любор скрепил сердце раньше.

Он и правда стал хорошим правителем. Сначала Городище росло и богатело, торговцы съезжались из соседних государств и ни один не возвращался домой обиженным.

Если бы только не волки…

Ни один год Любор заслуживал доверие кметей. Ни один год ходил с ними в поля и проливал пот и кровь на тренировках. В конце концов, ему доверились и воины, и миряне. Доверились настолько, что, когда он заявил, мол, волки держат нас в страхе и должны быть убиты, многие поддались. Чужая сила всегда манит и внушает страх. Свора собак загрызёт одного волка, как бы силён он ни был. Берест был достаточно мудр, чтобы не останавливать мальчишку, испившего, наконец, крови. Но и не соглашался с его решением. Он, конечно, убивал оборотней. Кто-то успел пустить и ему кровь, других старый вояка исхитрился насадить на меч. Но не со зла. И даже не из боязни нарушить приказ. А лишь надеясь, что, накормив глодающую кости месть, Любор образумится и станет больше радеть о городе. Но не срослось. Опьянённый властью, юнец решил, что слишком многие успели сбежать. У волков тоже оставались друзья. Раньше…

Едва завершив бойню, городничий открыл охоту. Добрая половина казны уходит с тех пор на доносчиков. На входе в город охранники ищут оборотней, а не убийц и воров. Среди тех, кто ещё помнит волков, большинство, от греха подальше, заявляет, мол всё бабкины сказки. А кто не помнит, тот в то даже верит. Но лишняя монета никого ещё не оставляла равнодушным, так что при малейшем подозрении с докладом к тому же Бересту — доверенное всё ж таки лицо — бегут и те, и другие. Любора это устраивает. Теперь он в силах не только перебить оставшихся волков, но и предать их забвению, заставить людей поверить, что они не предают бывших защитников, а лишь передают из уст в уста досужие сплетни. Вот и вышло, что Городище не бедствует, но больше и не процветает.

Берест кивнул молодому стражнику с только начавшими пробиваться усами, чтобы он не мучил допросом старуху с подозрительно оттопыривающейся юбкой. Решила баба сэкономить на пошлине, припрятала мешок свёклы, а эти уже хвост ищут. Дурачьё… Хотя чего уж там? Именно Берест присоветовал некогда охранникам искать у въезжающих в город зубы да когти. Он-то прекрасно понимал, что оборотня так просто не узнать. Да вообще никак не узнать, если по правде. Но такие шумные проверки стали тревожным колоколом для волков. Ни один в здравом уме в Городище не сунется, а это значит, что и Любору спокойнее заживётся.

Сторожить ворота — занятие невесёлое. Берест вполне мог бы выхлопотать себе и более хлебное место мало не в княжеских палатах. Или хотя бы при дворе городничего. Звали. И не раз. Но хоть кто-то же должен действительно охранять ворота, а не искать мифических чудовищ? Молодёжь нынче больше обеспокоена подсчётом деньжат, вырученных за день. Нужно ведь ссыпать в карман ровно столько, чтобы и на вечернюю выпивку хватило и старый пень (Берест усмехнулся) не приметил и не доложил. А Берест между тем уже развернул сегодня двоих ловких воришек, успевших стащить пригоршню монет у горе-охранников, а вчера лично сдать в руки невозмутимому палачу разбойника, что не могли поймать аж с весны.

Стражники же с завидущими глазками строго досматривали разве что молодых фигуристых девок, а тех же вчерашних цыган, устроивших такой балаган с плясками, что и вражеское войско прошмыгнуло бы незамеченным, пропустили, ни слова не сказав. Срамота, да и только. Берест даже отошёл вздремнуть в тень, побрезговав разбираться с суматохой.

— Эй, уснул никак?

Берест медленно повернул голову на голос. Он и сразу услышал недовольного мужика, как бычок, нетерпеливо роющего землю пяткой. Просто группка охотников его не заинтересовала. Вояка окинул мужиков тяжёлым взглядом и собирался так же медленно отвернуться.

— Эти, — бычок кивнул на растяп-охранников, с пристрастием обыскивающих испуганную девку, — сказали, к городничему это через тебя.

Берест ухмыльнулся, показав пару выбитых лихой молодостью зубов. Мужики его веселили — пыльные, уставшие, с провалившимися от недосыпа глазами, но с таким уверенным видом, будто самого князя сопровождали в столицу. Видать, охранники отправили их к Бересту только чтобы полюбоваться, как тот пинком выпроводит просителей за ворота. Иначе с чего бы им кивать на старого воина? Он ведь, хоть и стар, а ноги переломать может любому шутнику.

— Дело у нас к нему, — смущённо выглянул из-за плеча «бычка» ясноглазый красавчик. К такому бегала в юности дочка Береста. До тех пор, пока молодая любовь не дала плоды. Стоило животу молодки обрисоваться, красавчик исчез так же быстро, как и появился. Так что этот, с льняными кудрями, старику особо не понравился. Он перевёл вопросительный взгляд на «бычка», бывшего, видимо, за главного.

— Дело, — коротко подтвердил тот.

Берест пригрелся на солнышке, которое сегодня не палило нещадно, а лишь слегка оглаживало больные плечи, щекотало лучами смуглую от многих походов кожу. Ему не хотелось говорить. Хотелось лежать, как старому верному псу, и не двигаться.

— Я могу отвести вас к городничему только за одним делом — подписать указ о казни, — медленно произнёс он глухим, скрежечущим голосом, — всё остальное придётся сказать мне.

Мужики переглянулись. Кто посмелее, «бычок» и «красавчик», остались стоять, остальные неуверенно переминались с ноги на ногу, готовые шагнуть назад. На них Берест решил вовсе не обращать внимания. Сброд. Слушают с широко открытыми глазами и верят каждому слову предводителя. Куда ж это он их завёл?

Мужик, сообразив наконец, что старик вовсе им не интересуется и, того гляди, правда даст пинка, воровато огляделся, потянулся к самому уху Береста (пришлось встать на цыпочки) и быстро глухо произнёс:

— Оборотень. Я точно знаю, что он идёт в Городище. Больше некуда.

Берест поморщился, когда его обдало несвежим дыханием охотника. Видать, давно мужики не ночевали под крышей с хорошей бадьёй горячей воды. Главный и вовсе походил на умалишённого, вращая глазами так, точно только что открыл великую тайну. Берест подозвал к себе одного из охранников. Толстячок сноровисто протолкался через охотников, подобострастно уставился на него снизу-вверх. Вояка, недолго думая, сгрёб толстячка за шкирку, запустил руку ему за пазуху и выудил изрядно потолстевший за утро мешочек с деньгами. Охранник, искренне считавший, что пополнял его незаметно, испуганно засучил ножками, готовый доказывать, что впервые видит кошель и вообще это наверняка он, Берест, обронил. Но воин лишь достал, не глядя, пару монет, а кошелёк так же ловко сунул обратно толстячку за пазуху. Ещё и поправил да заботливо похлопал — хорошо ли держится. Ноги охранника от испугу не удержали, тот осел на землю, вызвав взрыв хохота. Монеты Берест брезгливо кинул охотникам, спасибо, мол, за донос, дальше без вас разберёмся. Но «бычок» даже не пошевелился, когда серебряные кругляшки отскочили от его груди и со звоном покатились по камням. Впрочем, более предусмотрительные дружки мигом их подобрали.

— Мне нужен городничий, — упрямо повторил охотник.

— Неужто мало? — поднял бровь Берест. Он-то посчитал, что две серебрушки за столь расплывчатые сведения — более чем достаточно.

— Мне не нужны деньги. Мне нужна помощь.

Берест вздохнул. Он надеялся расплатиться с мужиками и турнуть дураков из города, чтобы не бередить старые раны Любора. В конце концов, уже лет пять как тот не находил ни одного настоящего оборотня и, если бы подождать ещё немного, кто знает, может, и вовсе бы позабыл про дурную месть. Берест даже почти уговорил городничего отменить награду за доносы, чтобы не растрачивать впустую казну. А тут эти… и послать нельзя. Тот же толстяк с радостью вечером доложит городничему о странных просителях. Берест задумчиво потёр пальцами застарелый шрам на шее. Борода, рассечённая им надвое, скрывала недовольно искривлённые губы.

— Пойдёшь со мной, — кивнул он «бычку», — остальные в харчевне подождут.

Мужик с льняными волосами попытался удержать друга. Видать, хотел увязаться следом. Но Бересту голубоглазый не нравился, поэтому он нетерпеливо мотнул головой. «Бычок» ускорил шаг, оставляя друзей у ворот.

— Меня Гринькой звать, — попытался начать мирный разговор охотник.

Берест оборвал его, равнодушно махнув рукой: всё равно, мол.

— Ты разве не знаешь, что оборотни — это сказки? — ехидно осведомился воин.

— А что ж вы за сказки деньги всем подряд платите? — усмехнулся охотник.

Берест недовольно процедил в ответ:

— Любит у нас городничий… сказочников.

- Значит, мне есть, что ему баять.

— С чего ты вообще взял, что знаешь, где искать волка? Что вообще видел именно волка? Баба не дала, так ты обозлился и оклеветать решил?

Охотник сбился с шага и медленно зло произнёс:

— Эта тварь испоганила мне всю жизнь. Я их выслеживаю уже четвёртый год. Сейчас я точно знаю, где искать, и не упущу добычу.

Старый воин только покачал головой. Всю жизнь направлять Любора, оберегать от неверных решений он не собирался. Лишь иногда подталкивал к нужному выбору. Но с оборотнями оступился. И до сих пор за то расплачивается. Эх, зарубить бы где-нибудь за углом этого дурака, чтобы неповадно было хороших людей тревожить. Да дружки пойдут выяснять, куда пропал. Берест навскидку прикинул количество врагов. Охотников немногим меньше десятка, а он уже не молод. Но за ним военный опыт, а у мужиков мечи мало не для красоты. Хотя двое-трое держались уверенно. Наверняка наёмники. Нет, убивать десять человек за одну сплетню он не собирался. Не сегодня. Тем более, что тогда сдадут свои же. Но есть и другие способы избавиться от незваных гостей.

Воин уверенно шагал через толпу, не сбавляя шага. Встречные местные сами убирались с пути и подобострастно кланялись, приезжие, глядя на них, тоже не перегораживали дорогу. Гриньку же никто не замечал. Ему приходилось идти очень быстро, семенить, как мелкой шавке при боевом коне, почти срываясь на бег, обходя и непрестанно сталкиваясь с недовольными горожанами. Ждать его старый воин, ясно, не собирался.

Бересту пришлось привести Гриньку к самому дружинному дому. Спроси кто, и правда к городничему идут. В полдень кто болен али отсыпается после ночной стражи устраивались внутри дома на скамьях, чтобы ненароком забредшая в город полудница не ударила в затылок серпом. Утренние тренировки давно завершились, молодёжь спешила выполнить все задания до вечера, чтобы сбежать по первому холодку к возлюбленным или, кто поближе живёт, к семьям.

В отличие от остального города, двор был пуст.

Берест открыл небольшую калитку в массивных бревенчатых воротах, впуская охотника внутрь, и, наконец, поторопил его смачным пинком под зад.

Гринька так и пропахал утоптанную целину коленями, окончательно изварзал и без того всю в пятнах рубашку. Попытался было вскочить, но старый воин оказался быстрее. Хорем перетёк с места на место, по привычке уворачиваясь от несуществующих скользящих ударов, походя ударил охотника в челюсть, опрокинув навзничь, незаметным движением прижал грудь сапогом. Меч вынимать не стал, пусть ему. Не так уж много успел навредить его городу глупый мужик. Берест чуть подался вперёд, опираясь руками о согнутое колено:

— Если ты, заморыш, просто решил заработать на слухах лишнюю монету, и думать забудь. Если ты и правда видел волка, забудь тем более. А если ты оказался таким дураком, что разозлил его, помоги тебе Боги. В любом случае, для своего же блага, забирай дружков и проваливайте из Городища. И лучше бы тебе самому поверить, что оборотней не существует.

Гринька задёргался, захрипел, попытался спихнуть с себя здоровенный сапог. Куда там! Только рубаха по швам затрещала. Берест и с места не двинулся, только сильнее прижал ногу. Чтоб неповадно было.

— Да пошёл ты, — выплюнул охотник срывающимся голосом. Глаза его наливались кровью, всё больше походя на глаза бешеного пса.

— Ты мне воду тут не мути, — пригрозил Берест, прикидывая, что будет, если охотник извернётся и укусит его, — не нужны нам тут больше оборотни. Хватило.

— Мне тоже.

На стороне Береста был многолетний опыт. Он стал хорошим воином и никогда не пропускал серьёзных ударов. Но гадёныш исхитрился достать походный нож и всадить в ступню врага. Берест закричал от неожиданности. Не дело воину голосить, как девке, но тут уж не до чести.

Гринька, хорошо понимавший, что в честном бою супротив воина ему лучше не становиться, на карачках отползал в сторону дружинного дома. Отползал не глядя назад, не упуская из виду зажимавшего рану и очень злого Береста. Отползал до тех пор, пока не уткнулся во что-то спиной.

Берест выругался.

Из дружинного дома выходил Любор.

Как назло, городничий именно сегодня решил проведать кметей. К кому он заходить-то мог? Почти все, небось, сейчас прохлаждаются за кружкой пива. Неужто озаботился раненым на охоте десятником? Так тот сам дурак, попытался у чужого пса гуся из зубов вырвать. Берест сам при том был. Но Вавула достаточно горд, чтобы травить байки, дескать волк цапнул. Правда, недостаточно, чтобы не врать. Видать, потому Любор и пошёл его проведать. Мало ли что за волки ходят окрест?

Городничий упёрся сапогом в спину испуганного охотника. Хотел было помочь ему подняться. Не стал. Нахмурил соболиные брови, приметив свежую кровь на камнях.

— Кто таков? — спросил он, обращаясь к Бересту, а не к Гриньке.

— Так… — Берест хмуро отряхивал запылившиеся порты, поняв, что попался, — сказочник.

Любор перевёл тёмный усталый взгляд на сидевшего на земле. Гринька поёжился. Он видел оборотня и знал, каким страшным зверем тот был. Но от глаз городничего веяло такой глухой тоской, какой ни у одного животного не встретишь. Это был взгляд человека, которому нечего терять. Не старый ещё красивый мужчина был мёртв внутри. У него осталось лишь одно желание, которое он кормит собственной душой и которое не даёт умереть ему. Если слухи не врут, этот человек ненавидит оборотней так же сильно, как и он, Гринька. Если же врут… Где наша не пропадала?!

Охотник перевернулся с зада на колени и как был, с колен зашептал, глядя прямо в эти страшные пустые глаза, отвечая им таким же взглядом:

— Оборотень. Я знаю, где искать. Мне нужна ваша помощь. Больше людей.

Тьма в глазах городничего хищно дёрнулась.

— Любые деньги, — глухо проговорил он, — где?

Гринька, не решаясь встать, ухватился за край плаща страшного человека:

— Мне не нужны деньги. Я. Хочу. Убить.

Любор расстегнул золочёную пряжку на плече, кинул плащ охотнику — прикройся, словно улицу тобой мели, подал руку, помогая подняться. Он не спрашивал, почему пришедший человек так ненавидит волков. Ему вполне хватало собственной ненависти.

— Распорядись, чтобы нам принесли выпить, — кивнул он Бересту, как бабе-служанке, — и впредь я предпочитаю сам решать, кого из доносчиков слушать, а кого лупить.

Берест не ответил. Дохромал до ближайшей скамьи, снял сапог, перевязал раненую ногу. Обвёл взглядом дружинный двор, вспоминая, как сначала сам, мальчишкой, утаптывал здесь землю на тренировках, потом гонял молодых. Медленно расстегнул ножны. Бережно положил меч на скамью.

И ушёл, не оглядываясь.

Часть двадцать вторая. К предыдущей главе возвращающая

Глава предыдущая

Сегодня

Я

Ночью Серый сбежал. Не насовсем, конечно. Как всякий ответственный муж, он оставил записку, мол, ушёл к другой жене, помни про обещание, из постоялого двора, а лучше и из комнаты, не выходи. Ушёл утром. Вернусь вечером.

Но он соврал. Ушёл он ещё ночью: до первых петухов я просыпалась и не застала его рядом, решила, в задке, и пугаться не стала. Оказывается, не там. Что ж, в таком случае, я тоже имею право соврать. Хоть муж и взял с меня вчера честное-пречестное (ха-ха!) слово, что я выполню свою часть уговора, мои слова вряд ли произвели на него впечатление. Иначе с чего бы в записке грозно сообщать, что, дабы у меня не возникло соблазна шляться по городу, кошель Серый у меня изымает, а хозяину харчевни за еду для меня сам выплатит нужную сумму. На честность бородача, кстати, я бы на его месте не рассчитывала. Как, собственно, и на мою.

Ну не мог же он всерьёз считать, что я останусь в этой крохотной комнатушке в косую сажень? Пауков мне, что ли, весь день гонять? Обо всём этом я рассуждала уже прогуливаясь по городу и во весь рот улыбаясь проходящим мимо неприятностям. Однако нарушить строгий запрет — полдела. А мне нужно организовать кое-что куда более важное.

Я не сомневалась, что в городе найдётся ни один человек, готовый поделиться со страждущей историями про оборотней, если ещё на подходе нашлось столько желающих пересказать слух-другой. Штука в том, как найти тех из них, кто не пойдёт доносить об излишне любопытной бабе городничему.

Пособирав сплетни по рынкам и торговым рядам, я узнала даже слишком много.

— Да чтоб тебе волк язык откусил! — вопила молодая женщина, недовольная гнилой морковкой, только что вручённой ей ушлой торговкой под видом свежего урожая. — Не могла она у тебя так вымахать! Я свою три месяца как высадила, а она вот такусенькая!

Торговка обижалась и в ответ желала покупательнице, чтобы у той над порогом волк лапу поднял:

— Так она потому у тебя и не растёт, что ты её рано посеяла! А меня судить не моги!

Про волков травил байки красочно разодетый парень, стоящий на небольшом возвышении в центре площади. По его версии он самолично перебил последнюю стаю, защищая прекрасных дев от кровожадных тварей.

Волков призывали в свидетели спорящие о весе диковинного полосатого фрукта два пунцовых мужика с глазами навыкате. Вруну, по их словам, зверь должен был откусить… что-то очень ценное.

Не похоже, чтобы тут боялись лишний раз упомянуть оборотней. По крайней мере, когда дело доходит до ссоры. А вот верил ли кто в то, что говорил? Тем не менее, стоило по дороге важно прошествовать стражникам, походя цепляя с лотков у пекарен самые поджаристые пирожки, непотребные разговоры тут же стихали.

Пробегав по городу целый день, успев несколько раз заблудиться и заводя ни к чему не обязывающие беседы с прохожими и торговцами, я так ничего и не добилась. Пересказывать сплетни все горазды, а чуть речь заходила о чём посерьёзнее, у любителей почесать языки каждый раз находились неотложные дела. Неужели муж был прав и мне действительно стоило сидеть на постоялом дворе и вязать носки, прикидываясь образцом послушания?

Я бы продолжила себя ругать, но живот заурчал, требуя более приземлённого — еды. А аппетитный запах из неаппетитно выглядящей харчевни очень некстати привлёк его, живота, внимание. Здравый смысл и отсутствие денег, конечно, меня не остановили. А кого бы остановили? Разве что какую взрослую умную женщину, но точно не меня.

Столкнулась на входе с крепким невежливым мужиком, по самый нос завёрнутым в плащ, выругалась, потирая ушибленное о грубияна плечо, и вошла внутрь. Нашёлся даже относительно свободный столик. За ним, уронив голову на стол, сидел печальный пьянчужка. Череда пустых кружек рядом с ним говорила, что сидит он тут не позже чем с полудня и, видимо, запивает горькое горе. Или, напротив, празднует. Но кружки были целые и носов разбитых ни у кого не наблюдалось, значит, этот суровый мужик всё-таки мирный. Меня такое соседство вполне устраивало, тем более, что иных свободных мест не наблюдалось. Желающих занять пустующее, кстати, тоже. Но это меня не смутило.

В отличие от суетливого, но всё-таки достаточно уютного двора, где остановились мы с Серым, этот выглядел сараем, спешно перестроенным для алчущей еды толпы. Вид посетители имели преимущественно грозный и строгий — лишнего слова никто не ляпнет. Видать, за это харчевня и ценилась. Никто не бросал любопытных взглядов на соседа, не заводил бесед, не высматривал знакомцев. Сюда приходили по делам. Судя по меняющим объёмный кулёк на звенящий мешочек мужикам, упрямо делающим вид, что они не за одним столиком сидят, по важным. А за подобную обстановку можно простить и заляпанные бурыми пятнами (надеюсь, всё-таки соусом) стены, и грязный пол, и щели между досками, в которые частенько подглядывал сквозняк. Словом, мне заведение понравилось.

Я дожидалась хмурую тётку с подносами, призванную исполнительностью и доброжелательностью привлекать клиентов. Получалось у неё не очень. Внаглую шмыгающие под ногами и по ногам упитанные крысята хороших впечатлений не прибавляли. Впрочем, крыса — тоже мясо. А запах с кухни, вопреки всему, оставался столь манящим, что казалось, негостеприимная тётка и разносчики чумы здесь только для поддержания настроения. Я докричалась до разносчицы, игнорирующей посетителей с таким величием, что аж дёргать её стыдно, с трудом. Тётка, сшибая всех с ног, нехотя, как оказывая величайшую честь, принесла грибочки в сметане. Вопреки всему вкус блюда, выглядящего под стать заведению, оказался столь прекрасен, что даже разносчицу наделил некой долей привлекательности.

Развлекаясь тем, что посылала служанку уже за третьей кружкой воды, я раздумывала о неизбежности наступления момента расплаты. Денег в карманах всё ещё не было, хоть я и лелеяла мысль, что к концу трапезы они по волшебству сами появятся. Сосед-пьянчужка рядом вдруг вскинулся, явив миру обиженное, заспанное и уставшее, но всё-таки очень мужественное лицо, и заорал: — Почему мы в дерьме, спрашиваешь? Да потому что с городничими нам не везёт!

И тут же рухнул обратно на стол. Я поняла, что пора и честь знать: хоть видела лицо соседа какой-то миг, успела узнать в нём давешнего охранника ворот. Того самого, стоявшего чуть поодаль, от которого, хоть и не хотел то признавать, предпочёл спрятаться Серый. Охранник был безоружен и пьян в стельку, но испещрённое шрамами лицо и крепкие загорелые руки говорили, что, вздумай он начать драку, противнику несдобровать. Вряд ли он сейчас в состоянии заподозрить меня в связи с оборотнями и на мужа я его не выведу… Но к чему рисковать? Я приподнялась со скамьи, когда воин поймал меня за рукав:

— А я говорил, что от оборотней сплошь польза? Говорил. А ты мне не верил! — доверительно сообщил он мне.

Я прокляла собственный длинный нос уже очень давно. Сейчас я только в очередной раз мысленно себя выругала. Но (где наша не пропадала?) села. Сочувственно покивала. Вроде как и слушаю, но и интереса не проявляю лишнего — просто вежливо поддакиваю.

Мужик, завидев, наконец, благодарного слушателя, оживился. Ему, верно, очень хотелось выговориться, но рядом никто не садился. Не мудрено — такой и пришибёт невзначай.

— Только дурак на волков бы пошёл! Они нас охраняли, понимаешь? Да ни…ик…чего ты не понимаешь! Эй! Девка! Ещё вина! Да покрепче, а то тащишь свой компот!

Подавальщица окинула стражника презрительным взглядом. Решив, что он ещё вполне способен заплатить за каждую выпитую, а то и за пару лишних, кружек, шлёпнула на стол ещё одну. Я для храбрости опорожнила её наполовину. Благо, мужик этого даже не заметил, укачивая в руках невидимого младенца:

— Вот такусенький был! Вот такая кроха! Как родной…

Гм, а брага ничего. Вкусно. Видать, мужик не простой охранник. Иначе не стал бы напиваться чем-то столь дорогим. Но бежать, поняв, что завела знакомство не с тем человеком, поздно.

- Городничий бзыря[i] был. Туда ему и дорога. Сожрали волки? Да пожалуйста! Сынок же подрастал — хороший малый. Город бы вот здесь держал! — мужик показал мне кулак, а потом, одумавшись, постучал им по крепкой груди. — Но дурак же! Дурак! Ой, дура-а-а-ак…

Охранник снова уронил голову на стол. Я чуть подождала. Потом ещё немного. Когда стал различим богатырский храп, решилась продолжить. Ох, и пожалею я об этом:

— А почему дурак?

— Сам ты дурак! — ударил воин кулаком по столу. — Поблагодарил бы, что от родственничка избавили. Может, папашка его и правду ту девку… того. Плюнуть бы ему на могилу… Помешался… Вконец Любор помешался…

Я часто испуганно моргала, стараясь выровнять дыхание и не выдать волнения. Сами боги послали мне говорливого пьяницу. Он рассказал о жизни оборотней в Городище куда больше, чем я за годы смогла выведать у мужа. Что у трезвого на уме, как говорится…

— И что дальше? — тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.

— Перебили их всех! — гаркнул мужик на всю харчевню, будто на миг протрезвев. Выпрямился во весь рост, грозно осмотрел присутствующих и медленно, чётко и уверенно закончил: мы сами всех оборотней перебили. Защитников! Да идите вы…

На пол с грохотом упала первая кружка. Соседние столики чувствительно заволновались: буянящий воин никому не был нужен, но успокоить его вышибалы не решались. Широкоплечие и белозубые парни вообще предпочли незаметно улизнуть на улицу, как только сидевший рядом со мной поднял голову в первый раз. Ой, зря я его разговорила. Ой, зря…

Кажется, пора делать ноги. Я чудом услышала, как стоящая по другую сторону зала разносчица, указывая на нас с нарывавшимся на драку мужиком, шепнула фигуре в тёмном неприметном углу: «про волков». Наверняка, просто жаловалась на шумного посетителя. Девку за его широкой спиной вообще не должно быть видно. Но это пришло мне в голову уже после. А сейчас я решала, как бежать.

Мысленно подобрала полы юбки (сегодня решила переодеться в удобные штаны, а ведь девичий наряд уместно добавил бы долю трагизма) и, в поддержку зарождающейся суматохи, что есть сил завопила:

— Люди-и-и-и! Во-о-о-олк! — и шагнула в ближайшее окно.

Кабы несчастное животное взаправду по случайности оказалось в корчме, оно бы предпочло забиться под стол и не вылезать оттуда по возможности подольше. Харчевня стала похожа на огромный муравейник, на который кто-то сдуру… эм… вылил водички. Вопли, визги и ругательства смешались в сплошной гул. Кто под шумок расквасил нос недругу, кто просто радостно махал кулаками — отводил душу. Из окон, дверей и, по-моему, даже из трубы, лезли люди.

Впрочем, задержаться, дабы заплатить за обед, не подумал ни один, так что совесть моя слегка успокоилась. Да и хмурая тётка с корчмарём на руках давала стрекача в первых рядах. Так что, если бы у кого и возникло желание расплатиться, ему бы пришлось сначала разогнаться до скорости испуганного крота. Я же, стоя на другой стороне площади, невинно вопрошала у прохожих, а что такое случилось. Трое сообщили по секрету, что в харчевню зашла ведьма и превратила повара в борова; двое радостно подтвердили слух о чумной крысе, а один руку давал на отсечение, что сам, лично, видел, как из очага выпрыгнул злой дух и уволок служанку в огонь. То обстоятельство, что служанка в этот момент с визгом пробегала мимо, ничуть не разубедило свидетеля.

С чувством выполненного долга я свернула на соседнюю улочку и сорвала с подвернувшегося дерева пару слив в качестве десерта. Навстречу с профессиональным желанием нести в массы добро и справедливость двигались охранники. Двигались они, особенно не спеша и, скорее, для вида, но на меня смотрели строго. Тот из них, что выглядел менее заспанным, преградил дорогу, и, деловито почесав потную шею тупым ножом, начал:

— Слыш, юнец!

Второй, только что продрав глаза, ткнул его локтем в бок и гыкнул:

— Да это ж девка… то есть, это… баба. Ты давай уж того, повежливее, что ль, — и снова прикрыл глаза.

Первый удивлённо взглянул на то место, где у нормальной женщины должна быть грудь, философски пожал плечами и продолжил:

— Ты туды не ходи. А то там покамест месилово… Ти волк, ти крысы… Хрен разберёшь этих, — кивок в сторону площади, охваченной паникой. — Ты тута волка не видел? Не видела? ли… Не видели ли?

Я развела руками со всей искренностью:

— Помилуйте, соколики! Волк? Да посреди города? Это ж какой нормальный волк здесь ошиваться станет?

- Во и мы думаем…

Охранники симметрично почесали в затылках, справедливо полагая, что волку тут взяться и правда не откуда. Но любопытство победило в неравной битве с логикой и охранники, тяжело вздохнув, побрели дальше, громко рассуждая об обязательности наличия у бабы "ну этих…" и водя в воздухе руками на уровне груди.

Я, вполне довольная собой, отправилась дальше искать приключений на самую выдающуюся часть моего тела — голову.

И они, родимые, как всегда, не заставили себя ждать.

Стоило чуточку расслабиться и поверить во всеобщую доброжелательность, как некий "доброжелатель" огрел меня по голове. То ли голова оказалась чугунной, то ли удар слабоватым, но, как мне показалось, довольно скоро я очнулась. И вовремя: неслучайный прохожий уже за ногу волок жертву в сомнительный закоулок. Я прокашлялась, хорошенько пнула свободной ногой похитителя и поинтересовалась, какие у него на меня планы и насколько они законны по отношению к замужней женщине.

Не тратя времени даром, похититель попытался огреть добрую девицу (ну ладно-ладно — меня) ещё раз, но я оказалась проворнее. Желание продолжить бренное существование без ночных кошмаров заставило подскочить и громко сообщить преступнику, что нехорошего я о нём думаю. Боги, решив, видимо, извиниться за боль в начинающей тяжелеть голове, подсобили: ошарашенный моей живучестью мужик, запутавшись в полах плаща (знакомый, кстати, плащ), рухнул на землю, щедро удобренную дворнягами.

Хоть желание продемонстрировать обидчику скорость сверкания моих пяток было сильно, оскорблённая гордость требовала глумления над поверженным врагом. Надо хотя бы пнуть его разок-другой в качестве отмщения — голова быстро начинала болеть, а вроде бы ровные стены плыли волнами перед глазами.

Пару раз я все-таки опустила подвернувшуюся под руку кривую ссохшуюся доску (уж не ей ли сама получила?) на те части похитителя, которые были для него наиболее ценными. Плащ я, кстати, узнала. Мужик, с которым я столкнулась у входа в харчевню, оказался куда большим грубияном, чем казалось в начале нашего знакомства. Я попыталась пнуть его носком в живот, но он вскинул руки и медленно стянул с лица капюшон, чудом не спавший раньше.

Ну твою мать…

— Гринька?!

Гринька больше ревел, чем говорил, но "ненавиж-ж-ж-жу, тв-в-варь!" и "в-в-всех вас пер-р-р-ребью!" я разобрала.

— И тебя, и муженька твоего… — с ненавистью добавил человек, когда-то бывший моим другом.

Конечно, я замешкалась. А Гринька — нет. Он достал из-за отворота сапога нож.

О, я знала этот нож! И меньше всего хотела увидеть его снова.

Я никогда раньше так не бегала. Никогда мне не казалось, что вот-вот… сейчас… прямо сейчас клинок войдет под рёбра. Гнался ли за мной кто? Не обернулась ни разу. Я бежала, петляя заброшенными улочками, что накануне показывал муж. Лишь бы скорей. Лишь бы убежать. Я могу за себя постоять. Могу отбиться от грабителя или насильника. По крайней мере, одного. Но старый друг… Но нож… Но ЭТОТ нож… Казалось, стальной холод уже внутри, разливается по жилам, ещё миг — и упаду, заледенею и никогда не встану. Найти мужа и бежать. Скорее. Скорее! Лишь бы подальше, хоть куда. Подальше от этих зверей. Они — звери. Они, а не Серый.

________________________________________

[i] Бабник, бездельник и повеса. Нехороший, в общем, человек.

Часть двадцать третья. Волка в человека обращающая

Глава 21

Последний день

Гринька был доволен. Даже к лучшему, что Фроська убежала из дома в день смотрин. Никаких лишних слов, проклятий и упрёков. И мать очень вовремя разозлила. Та, кажется, готова была её хоть за лешего замуж отдать. Давно пора. А Гринька времени зря не терял. Он и так собирался этой осенью идти свататься, а тут как раз смотрины. Дорожка сама стелется. А сыну головы кто же откажет? За таким женихом девки в очередь выстраиваются и, если Настасья Гавриловна что соображает, должна это понимать. Он и сунул сразу мешок с выкупом. Сколько там было? Сотня золотых? Полторы? Кажется, столько он брал из дому, чтобы показать, мол, не бедствуем. Да весь мешок так и оставил. Ничего, папка новых заработает. Не обеднеет. Зато теперь он, считай, жених. Сговорили — это почти замуж выдали, всем известно. А Фроську и спрашивать нечего. Что дура-девка может дельного сказать? Вот женится Гринька, тогда заживёт иначе. Уж он-то ей покажет, где женино место в доме. И чтобы никаких больше гуляний с этим…

Гриньку передёрнуло от отвращения. Серого он терпеть не мог с давних пор и готов был хоть сейчас собрать парней, чтобы показать тощему выскочке, кто в деревне главный. Но это и подождать может. Вот съедется родня, друзья из соседних деревень на свадьбу, вот тогда можно. Чтобы наверняка. А чего там по пьяни учудили и кого в овраг скинули, кто вспомнит.

Гриньке не то чтобы была нужна жена. Но отец считал, что пора. Да и кому красивая баба когда мешала? Будет с Гриньки сапоги снимать да сбитнем потчевать. И много чего ещё будет делать, да.

Парень зябко потёр ладони. Осенние вечера стали по-настоящему холодными, но сегодня он домой не собирался. Один раз уже не уследил за будущей невестой и теперь решил быть предусмотрительнее. Он сидел на принесённом из дома стареньком тулупе. Кода-то он принадлежал его матери. Но теперь ей без надобности. Схоронился под малиновым кустом. Отсюда прекрасно видно, как в доме Фроськи одно за другим гаснут окошки. Надо, чтобы погасло последнее, на втором этаже, в её комнате. Тогда можно и самому на боковую. Но пока оно горит ровным светом и только обеспокоенные тени его иногда колыхают.

— Что ж тебе не спится, — недовольно проворчал Гринька, прикладываясь к маленькой фляге — для сугреву.

Парень спрятал ладони в рукава и задремал. Проснулся от лёгкого, почти незаметного скрежета по брёвнам. Не будь сегодня так холодно, спи Гринька чуть крепче, он бы и вовсе пропустил. Но сейчас услышал. И проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как из окна Фроськи… Как из окна ЕГО невесты вылезает Серый.

Этот сволочной, хитрый, бесчестный мерзавец вылезал из окна его невесты! Это что же такое делается? Решил, раз ему не достанется, так можно хоть первым косу расплести?! И Фроська хороша… Всё кичилась, ни с кем об руку не ходила. На! Парни к ней в окно как к себе домой лазают! И родители хороши… Неужто не знали? А ежели знали, потому её за Гриньку и сговорили? Сбыть с рук порченый товар поскорее?

Нет, так этого он не оставит. Драться не станет. Не стоит Серый того, чтобы с ним честно драться. Вот соберётся родня… Он подождёт. Пусть любовничек сначала уйдёт. А там и самому можно.

Ждал Гринька долго. Сначала никак не уходил, всё что-то вынюхивал этот охальник. Потом бледная лучина в кухне никак не гасла. Гринька видел у окна неясную тень, но всё никак не мог понять, правда ли кто-то сумерничает или всего лишь занавеска колышется. Проверять боязно. Нет, лучину бы не оставили. Сидит кто-то. Серого, однако же, не заметили. Хорошо следят за доченькой. Заходи, кто хошь! Ничего, сейчас зайдёт.

Наконец, в доме погасли все огни. Гринька поднялся, потёр затёкший зад и направился к Фроськиному окну. Лестница, по которой вчера дурёха вылезала, лежала здесь же. Видать, Серый убрал, спустившись. Гринька приставил её к окну и полез вверх — взять то, что ему причиталось теперь уже по праву. Почти.

Живот, что ли урчит?

Нет, не живот.

Гринька с замершим сердцем опустил взгляд. У лестницы стоял волк.

— Помогите! Волк! — почему-то шёпотом взмолился парень.

Но волк не внял его мольбам. Более того, он по-человечьи начал взбираться по лестнице. Гринька судорожно перебирал руками перекладины, хотя, малость протрезвев, понял, что затея, в общем-то, была не очень хорошая.

Волк не отставал.

Когда до окна оставалась какая-то пядь и Гринька уже чувствовал спасительное тепло комнаты, волк извернулся и прыгнул.

Гринька беззвучно рухнул вниз. Где-то вдалеке бухнула упавшая лестница.

Ишь. замуж они меня выдать решили. Да только спросить забыли. Я приготовилась всю ночь возмущенно плакать, но, как известно, в жизни как сказках не случается. Мы с Серым договорились утром ещё раз пойти на поклон к Настасье Гавриловне, подавив на жалость и напомнив, что я, как-никак, — её кровиночка. Если не поможет, по-простому украдём невесту. Тем более, невеста противиться не собирается. Да и Любава подсобит. Заглядывала тут. Сказала, мол, знает она того Гриньку. И скорее лично его в омуте притопит, чем меня за него замуж отдаст. Хоть и сын головы, а у самого головы на плечах нет и уже, видать, не будет. Завтра с нами к матери собирается. Вот уж не ожидала. После обсуждения столь продуманного плана, который, конечно, никак не мог сорваться, я, хоть и пообещала Серому не смыкать глаз и думать о нем, тут же мирно уснула. Выспаться всё равно не удалось: всю ночь на кухне о чём-то переговаривались родители. Небось, радовались, гостей на свадьбу обсуждали. Потом мстилось, кто-то ходит под окном. Переволновалась за день, вот и чудится всякое. Но толком отдохнуть так и не получилось.

А утром, не дожидаясь нас с Серым, учинили скандал: во дворе собралась чуть ли не вся деревня. Бабы голосили, соревнуясь в размерах луженых глоток, дети начинали хныкать, девки сыпали проклятиями, если не ошибаюсь, в мой адрес, а кое-где даже мелькали мужики с вилами. Предметом ожесточенных споров был Гринька — изрядно избитый и явно извалянный в грязи. Он смущенно прикрывал дырку на самом важном месте штанов и наивно пытался перекричать мою маму. Твердил что-то про волков и испуганно озирался.

— Срамотища-то какая! — взывала Настасья Гавриловна, всячески мешая Гриньке прикрыть дырку на штанах и со всех сторон демонстрируя её соседям. — Люди добрые! Вы гляньте! Это ж до чего мы дожили, если парни к девкам в дырявых портах в гости ходить стали! Да ещё ночью, грамотей, в окно к ней полез! Ни стыда ни совести! Бабы, да он мою девку осрамить хотел!

— Да в шею его!

— Под зад, прямо в дырку! — послышались одобрительные возгласы из толпы.

Пара мужичков, из тех, что явились с вилами, пытались робко подать голос и узнать, что там с волками, о которых лепетал испуганный Гринька, но жёны, возмущенные поведением моего, полагаю, теперь уже несостоявшегося женишка, их быстро затыкали.

— Говорю же вам, волк! — сипел Гринька. — Волк тут был! Во-о-олк! Я ж на защиту встать хотел!

— А защищать девку лучше всего с ней же под одеялом, — хихикнул кто-то из парней.

— Да какой волк, бабоньки? — не унималась мама, не позволяя толпе разволноваться (ну как и правда зверь в деревне?), — в окно бесстыдник полез — его собака и хватанул! А у страха-то глаза велики! Боська-Боська, иди сюда, хороший!

Общий деревенский любимец Боська, в пасть которого при любом раскладе не мог влезть откормленный Гринькин зад, радостно завилял хвостом, принюхался и… и у Гриньки на штанах стало две дырки. Боська отделался легкой затрещиной, после которой папа не поленился сбегать в дом за кусочком сала защитнику. А мама торжествующе указывала соседям теперь уже на две дырки: большую и поменьше. Мне даже показалось, что мама шпыняла Гриньку с большим удовольствием, как, собственно, и полагается будущей тёще. Однако речь вела совсем об ином:

— А ещё в женихи набивался, балахвост[i]! Чтоб ноги твоей в нашем доме не было!

На крыльцо с торжествующим видом поднялся папа. Кинул Гриньке звенящий мешочек. Тот дёрнулся поймать, но не удержал, только рассыпал. Монеты покатились, переливаясь блестящими боками. Люди алчно уставились на золотые кругляшки: хоть никто не бедствовал, а руки зачесались у каждого.

— Забирай свой выкуп, разиня. Лучше б ума нажил, чем денег у папки выклянчил, — презрительно заявил Мирослав.

Мама торжествующе обвела толпу взглядом и, плюнув Гриньке под ноги, удалилась. Напоследок бросила:

— О свадьбе и думать не моги. Ишь, грамотей нашёлся. Девку мне попортить хотел. Ничего, и без вас женихов пруд пруди.

— Во-во, всех потопила! — вякнул кто-то в толпе, но быстро умолк, не сумев вызвать одобрительных смешков.

Благодушное настроение разом нахлынуло на деревню. Кое-кто успел накрыть ногой монетку из рассыпанных, другие, воспользовавшись толкучкой, почесали давно зудящие кулаки, а бабкам ещё долго достанет, о чем судачить и чьи кости перемывать. Давно такого веселья не было.

Не успела я вспомнить, что подслушивать нехорошо, как цепкая рука Настасьи Гавриловны ухватила меня за ухо. Впервые за всю историю маминых скандалов вид у неё был встревоженный.

— Это не я! — на всякий случай заявила я, перебирая в памяти урезины и прикидывая, о какой из них мама могла узнать.

Но мать не спешила кричать. Она целеустремленно волокла меня за ухо на задний двор. Я невольно вспомнила судьбу петуха, которого намедни здесь же и прирезали. Остановились у сарая. Я увидела слёзы в маминых глазах и по-настоящему испугалась.

— Ну и что мне с вами делать? — мама с усилием улыбнулась и распахнула передо мной дверь.

В сарае сидел Серый. Всклокоченный, испуганный и… голый. Я покраснела и отвернулась.

— Ты у него одежду отобрала, что ли? — смущённо пошутила я.

— Ты не знала? — удивилась мама.

Ох и глупо я себя чувствовала. Жениха моего голым первой увидела моя же мать. Позорище… Но не такое, чтоб косы резать. Что-то иное куда сильнее тревожило женщину. Что же я упускаю?

— Прости, — пролепетал Серый.

— За что?! Что тут случилось-то?!

— Да оборотень он! — выпалила мама.

Серый забился в угол ещё сильнее. Мама, сжалившись, кинула ему какую-то одежду. Гм… Жаль. Я только начала привыкать к виду.

— И он сейчас уйдет, — произнесла женщина так, будто это я уходить собиралась.

А ведь и правда уйдёт. Смех смехом, но судачить о волке в деревне не перестанут. Перевернут каждую бочку, всякому в рот заглянут… И, рано или поздно, найдут Серого. И что тогда?

— Я знаю, — я провела ладонью по глазам и с удивлением обнаружила, что они даже не влажные.

— Он не вернется. — мама твёрдо смотрела на меня.

Я молчала.

— И ты хочешь пойти с ним, — не вопрос. Она знала, что хочу. Но как же…

— Он о тебе позаботится. Любит он тебя. И не обидит. Волки, они верные. Простите меня, если сможете.

Настасья Гавриловне достала из-за двери объёмную сумку и вручила мне. Ремешки, как назло, выскальзывали из неловких пальцев.

— Он тебя бросился от Гриньки защищать. Сказал, по рождению оборотень, но никогда не обращался вот так — от ненависти. Не соображал ничего и бросился. Я его здесь спрятала, пока Гринька за людьми убёг. Отвлекла деревенских, как могла. Вот, вещей вам собрала… — мама начинала плакать, — они ж все одно прознают. Уже сейчас, наверное, бегут. Идите, идите, пока не вздёрнули твоего милого.

Мама обняла меня так, словно навсегда прощалась. Или вправду навсегда?

— Я вашему счастью не мешаю. Только меня не забывай, — прошептала она на ухо.

— Мы вернемся… — неуверенно произнесла я, пока ещё не понимая, что и правда сейчас уйду из дома. Да не погулять по лесу, а в неизвестность, навстречу страшной судьбе.

Мама поцеловала меня, даже Серого обняла и ещё долго смотрела нам вслед.

— Не вернётесь, — сказала она мне в спину.

Не вернулись.

__________________________

[i] Потаскун, бездельник и врун

Часть двадцать четвёртая. Глава невыразимой боли

Глава 22

Тем временем

Любопытный, как новорождённый щенок, мальчишка опять выбрался из дома. Он был обижен: взрослые ушли с вечера на охоту, а его с собой не взяли — мал ещё. Оставили только старую няньку, успевшую на своём веку научить уму-разуму не одно поколение. Его отцу она тоже когда-то намыливала шею и теперь по праву гордилась, что вырос он в достойного мужа. Когда мальчик подрастёт, он будет как отец. Смелый, сильный, гордый. Высокий, статный, сероволосый. И станут невесты из такого же сильного рода, как его, смущённо отводить взор и краснеть при встрече. Каждая будет знать, коль возьмёт её за руку, случись что, — защитит, закроет грудью, не струсит. Но это будет потом. А сейчас он жался к стенкам, аккуратно переступал выученные скрипучие половицы, чтобы не потревожить чуткий сон старушки.

Старая нянька не шевелилась: она наблюдала из-под опущенных ресниц, как мальчишка в очередной раз уступает шаловливому детству и убегает из-под надзора. Пусть ему. Успеет ещё повзрослеть.

Мужчина с растрёпанными серыми волосами уверенно шагал по знакомым улицам. Ребёнком он не раз убегал из дома, знал наперечёт укромные уголки, спрятанные тенью раскидистой сирени. Сколько ночей он провёл, бегая здесь, невзирая на запреты родителей, не упомнишь. И ни разу старая нянька его не поймала. Когда-то очень давно, почти в другой жизни, он мечтал скорее повзрослеть. С ним ли было? Верил, что станет достойным своего отца, что придёт время и это он поведёт на ночную охоту стаю, строго наказывая малым детям вести себя хорошо. И старая нянька, наверняка та же самая, опять проспит неслухов. И вот он шёл. Повзрослевший. Возмужавший.

И ненавидящий себя больше, чем это вообще возможно. Он не стал похожим на отца. Разве что волосы, с первого взгляда казавшиеся седыми, да такая же серая волчья шерсть. Но он стал трусом. Не сумевшим защитить свой дом тогда. Вынужденный бежать и раз за разом подвергать любимую опасности сейчас. Серый сотни раз проклинал себя за то, что сделал несчастной жену. За то, что вместо уютного дома и выводка детишек она получила бесконечную дорогу и чужих врагов. И хотя бы раз в жизни он собирался поступить правильно.

Сероволосый мальчик, радостно подпрыгивая, — утёк из дома! — мчался к заветной двери. К незаметному стороннему взгляду лазу в земле. У любого десятилетнего мальчишки есть тайна. И тяжеленные дубовые створки охраняли эту. Конечно, про лаз знали родители. Да что там? Весь род знал. Как бы ещё стая бегала на охоту по ночам, безбоязненно разгуливала в волчьем обличье, где бы хранила вещи, которым не гоже находиться в домах добропорядочных горожан? Тайной было то, что Серый тоже сюда ходил. Один. Он был пока совсем волчонком. Ему не разрешали перекидываться без присмотра, дескать, накликаешь беду. В катакомбы его водил папа. И бессчётное количество ходов и поворотов никак не удавалось рассмотреть — мальчика неизменно приводили в единственную комнатушку прямо под домом и учили обращаться. А Серому было любопытно. Хотелось заглянуть за каждую дверь.

За многими хранились книги из тех, что не дело читать людям. Другие закрывали от сторонних глаз диковинные предметы, блестящие странным волшебным светом. Серый частенько перебирал безделушки, дивясь, что даже в подземельях они остаются тёплыми и словно светятся в темноте. Хотя, наверное, это всё волчье зрение. За третьими дверьми бывали клетки и цепи. Их редко использовали — процарапанные полосы на стенах успели запылиться. Но заглядывать в подобные комнаты мальчик не любил. В одном из таких помещений он как-то нашёл огромный горшок с зельем — для новорождённых щенят. Его тоже когда-то таким поили, чтобы не перекинулся ненароком на людях, пока маленький и не понимает. Сейчас уже нет. Он ведь почти взрослый. Ещё немного и побежит по этим коридорам прямиком в лес настоящим матёрым волком. А сегодня можно порезвиться без присмотра, поноситься по бесконечным коридорам, растянувшимся под городом, объединяющим дома всех оборотней Городища.

Мальчик потянул на себя тяжёлые створки.

Серый не поднял взгляда на свой старый дом. Зайти внутрь, стереть пыль со знакомых до боли полок, присесть в любимое кресло, где сворачивался клубочком у маминого живота… нельзя. Дом уже очень давно полуразрушен, а по сей день никто не позарился ни на место, ни на здание. Неужто помнят люди? Или просто зорко следят, не заглянет ли кто к родному очагу? А и незачем туда идти. Лазы в катакомбы из домов завалили в первую очередь. Он сам видел. Тогда. Если кто и сунулся за десяток лет в бывшее жилище волков, наверняка уже ответил перед сумасшедшим городничим. Нужен другой лаз. Тот, что не всякий сумеет отыскать. Вчера он высматривал такой. Они с женой мало не всё Городище обошли, и Серый всё отмечал приметные повороты. Кажется, Фроська так и не догадалась, что он искал. Пусть ей. Хоть раз в жизни он её убережёт. Люди уничтожили почти всё. По крайней мере, всё, что нашли.

Немало времени понадобилось, чтобы отыскать лаз. Мальчишкой именно здесь он пролезал в подземные ходы. Мужчина воровато огляделся, убеждаясь, что никто из горожан не заглядывает в тёмный проулок, быстро раскидал ветки и мусор, и потянул на себя ставшие за годы неподъёмными створки.

Створки отозвались и впустили его внутрь. Серый скользил по заброшенным, одиноким коридорам, протягивающим к нему костлявые пальцы факелов. Мало кому они были здесь нужны в прежние времена, а теперь и вовсе служат подставками для паутины.

Он помнил, как они бежали. Как сражался отец, как плакала мать, пытающаяся прикрыть собственным телом самое ценное, что было в её жизни. Он помнил пьянящий и ужасающий запах крови. Крови волков, которых он знал друзьями и родичами, и крови людей, которые не заслуживали жизни.

Его никогда не учили ненавидеть. Люди слабые и беззащитные, их нужно оберегать. Так учил отец. Когда-то Серый ему верил. Но теперь он знал больше: да, они слабые и беззащитные. А ещё трусливые, грязные, жадные… И это толкает их на ужасные поступки.

Волков оказалось слишком мало. Кто-то сумел бежать, спасая жизни жён и детей. Большинство осталось в этих коридорах. Их тени бы и по сей день блуждали в темноте, пугая воем из-под земли поздних прохожих. Но тела убрали. Лазы засыпали. Дома разрушили. А их имена предали забвению, сделали городской легендой, байкой, полуправдой, достаточно сильной, чтобы заработать монету за донос, но не настолько, чтобы повиниться. Люди позволили себе забыть злодеяния. Сделали их сказкой и перестали стыдиться. Не просто потеряли последнюю частицу магии, а уничтожили её, разорвали на части, сожрали. И теперь всё никак не могли понять, отчего в сердцах так пусто?

Серый готовился ненавидеть людей. Так же сильно, как его тётка возненавидела оборотней. Нет. Сильнее. Он готовился им мстить.

Если бы не эта беззащитная девчонка… Она не позволила ему провалиться в чёрную бездну злобы. Удержала. В день, когда он впервые увидел её, он понял, что должен стать защитником. Тем, кем не достало стать для собственной семьи. Сильным и смелым. Для неё одной. Хотя бы для неё. Для этой маленькой глупой девчонки, ставшей его новым миром. Она должна была знать его героем, а не трусом, каким он оказался.

Серый заглядывал за перекошенные двери, не узнавая. Люди разграбили почти всё. Есть ли надежда?

Тихон оказался прав. Зелье осталось на месте. Чудом уцелев во время облавы, хрупкий глиняный горшочек, накрепко закупоренный, лежал в тёмном пыльном углу среди мусора и черепков. Серый нашёл его по едва уловимому запаху. Оборотень бережно поднял находку, ощущая знакомый терпкий аромат. Никогда прежде он не был так рад его почуять. Теперь с его женой всё будет хорошо. Надо только убраться подальше из этого клятого города, начать новую жизнь и никогда больше не оглядываться назад. Будет у неё дом. Будут и дети. Всё будет. Теперь.

За миг до того, как Серый взбежал по земляным ступеням выхода, кто-то кубарем скатился на него сверху. Горшок с зельем, что мужчина укачивал в ладонях, как ребёнка, отлетел в сторону и разбился на мелкие осколки.

Часть двадцать пятая. Ту же самую главу рассказывающая

Глава та же самая

Сейчас

Я бежала. Неслась, обгоняя редкие порывы ветра, и боялась лишь одного: опоздать, найти Серого позже, чем его найдет кто-то другой. Тот, кто не станет гадать, кого в моем муже больше — волка или человека.

Я так и не выяснила, куда Серый собирался идти. Но, кажется, само сердце указывало путь. Что-то тонкое и неуловимое пробивалось сквозь сотни чужих и незнакомых запахов. Едва приметная нить вела меня к мужу, и я бежала. Ох, как я бежала…

Надо было все же смотреть по сторонам. Я с воплем провалилась в какой-то лаз в земле, пересчитала ребрами ступени и уткнулась носом в пол. Кажется, земляной — уж больно вонял сыростью и ещё чем-то неприятно гнилым.

Не успела я сообразить, где оказалась и почему подвал посреди города ещё не облюбовали ушлые торговцы, как чьи-то руки подхватили меня под мышки и попытались поставить на ноги. Я завизжала и забилась. Серому, а руки оказались его, кажется, прилетело по носу. Лучше бы на меня напал охотник. Муж оказался страшен в гневе. Он растерянно осмотрел пустые руки, огляделся по сторонам, увидел какие-то осколки в углу и взвыл так, как если бы я ему хвост отдавила. Никогда ещё муж не был настолько зол.

— Сказано же было не высовываться! — зарычал он, выпуская волчьи клыки. — Ну хоть раз трудно послушать?!

— А ты на это надеялся? — невинно поинтересовалась я, шаловливо трогая заострившиеся уши оборотня. Пушистые. Как у кошки.

Серый беспомощно вздохнул, успокаиваясь, снова загоняя гнев внутрь. Но глаза ярко светились в полумраке:

— Думал, вдруг ты решишь разнообразить наши отношения и хоть раз поведешь себя как взрослая умная женщина.

Я скептически хмыкнула. Серый махнул на меня рукой. Мы, как всегда, друг друга поняли.

— Это ж откуда ты примчалась такая напуганная и как меня нашла?

Я помялась и, перебрав в памяти все, произошедшее сегодня, начала с малого:

— Из харчевни. И ещё нам пора бежать из города.

— Это тебе корчмарь по секрету сообщил или ты пропустила ключевую часть истории?

Благо, Серый, привыкший к побегам, умел сначала собирать вещи, а уже потом выяснять, откуда взялся слух о погоне. Вот и сейчас, продолжая наставлять супругу, он быстрым шагом двигался по подземным коридорам. Но даже шёл он как-то зло, того и гляди развернётся и отвесит затрещину. Мне же оставалась лишь удивляться искусству неведомых строителей: лазы, по которым без труда могла пройти крупная лошадь, тянулись, видимо под всем Городищем, однако ни один из жителей явно не догадывался об их существовании. Или, если судить по пустынным захламлённым улочкам, как раз догадывались. Но спускаться вниз не рисковали.

Вот ведь мерзавец! Именно по этим улочкам меня вчера водил Серый! Уж не сюда ли вход искал? Видимо, он был завален, чтобы не залезали добрые люди. Или чтобы не вылезали злые.

Пол основательно утопан. То тут, то там виднелись пазы для факелов, чад на стенах выдавал светлое прошлое коридоров, а редкие деревянные двери, хоть и выглядели немолодыми, явно не раз подновлялись. Раньше это место кипело жизнью, но сейчас обитатели покинули родные стены — большинство дверей криво висело на петлях, иные перечеркивала паутина, а в пазах для факелов торчали обгорелые остовья.

Брошенные дома выглядят так жутко. Печально. Будто некогда полное жизни существо разлагается у всех на виду, но никому нет дела. В такие дома не каждый решится войти, как не каждый согласится подойти к постели умирающего. Но стоит заглянуть в язвенный проём двери, как нутром ощущаешь благодарный вздох. Дома умирают медленно и мучительно. И они благодарны за каждого гостя, за каждый взгляд, каждую доброю мысль.

Этот дом был именно таким. Он умирал.

Я потянула мужа за рукав:

— Ничего мне сказать не хочешь?

— А ты? — невозмутимо ответствовал муж. — Правду за правду?

— Я устроила переполох в харчевне, потому что нечем было платить за обед. Кстати, вкусный. Но это исключительно твоя вина, — как великую тайну сообщила я.

— Я шёл-шёл и нашел подкоп. Видимо, военный, — не моргнув глазом соврал Серый, — дай, думаю, погуляю.

— Подкоп?

— Ну да.

— Военный?

— Ага.

— Погуляю?

— А то!

— Дай, думаю, погуляю по предположительно подкопу к городу, укрепленному не хуже жилых домов, явно когда-то обитаемому и до сих пор никем не используемому?

— Неубедительно?

— Вообще ни разу.

Серый умоляюще посмотрел на меня, всю такую (с моей точки зрения) уверенную и строгую, а на самом деле напуганную и несчастную:

— Это мой дом.

Где-то в Городище у Серого должен быть дом, это понятно. Нас постоянно преследовали, и о том, чтобы жить в столице, не могло быть и речи. По крайней мере, муж меня в этом убеждал. И я верила. Теперь верю ещё больше, потому что погони погонями, а провести жизнь в катакомбах я не хочу.

Серый коснулся ладонью отсыревшей стены:

— Это не то чтобы прямо мой дом. Это ходы стаи. Они соединяют некоторые знания Городища. Волчьи дома. Мы жили людьми, как обычные горожане, наверху. А становясь волками, кто хорошо себя контролирует, мог и по улицам прогуляться, воришек погонять, кто похуже прятался под землёй, чтобы никому не навредить и себя не выдать. Знаешь, получалось. Насильно никого не держали — хочешь быть вольной птицей — улетай. В смысле, убегай. Но только родичей береги и не выдай. Мы никого не убивали. Ни людей, ни даже домашний скот. Здесь есть выход к лесу. Обычному человеку идти долго, а волку в самый раз. Раздолье! Многие поколения с местными был мир, мы когда-то от набегов и грабежей их защищали. Потом настали спокойные времена, разве что пьяница какой или воришка попадётся. Очень долго ни одной смерти человека не было на наших лапах. Пока…

Теперь я знала то, что Серый много лет считал позором своей семьи. О чем боялся рассказывать даже жене. Я знала о первой крови на лапах волка. Его отца.

Ратувог увидел девушку. Девушку, которая предпочла смерть позору. Волк, много лет оберегавший город, на этот раз опоздал. Девушка не просто была мертва. Она была растерзана. Так, как этого не сделал бы ни один зверь. А сделал человек. Человек, обещавший беречь Городище, но не сдержавший слова. Ратувог отомстил за безвинно погибшую. Тот, кто называл себя человеком, поплатился. Его кровь долго не могли отмыть с камней на мостовой, а воду из городского фонтана до сих пор не решаются пить, хоть и стараются не вспоминать, почему. Серый не осудил отца. И я не осудила. Осудили горожане.

У человека остался сын. И он захотел мести. Он долго подкармливал в сердцах людей ненависть к оборотням. И огонь разгорелся. Ужас и ненависть поселились в их душах. Обезумев, они бросились за волками. Что одна стая, несколько десятков волков, последних из огромного древнего рода, могла сделать против целого города. Я как наяву видела фигуры: волков, людей, женщин, которых пытались спасти израненные оборотни, детей, кричащих от ужаса.

Маленького волчонка, забившегося в угол от беспомощности, наблюдающего как медленно поднимается для удара топор, никогда прежде не знавший крови…

Серого спасла мать. Лишь женщина, спасающая дитя, способна на тот кровавый ужас, что она творила. Серый был ребенком, но он запомнил. Запомнил навсегда, как страшна женщина в страхе и как несчастна она в силе. Спустя время, она привела его в нашу деревню. Отдала сестре, давно отказавшейся иметь с семьёй что-то общее. Да и не было у неё с ними общего, как не было и силы волчьей.

Больше Серый не видел мать, но не винил ее. Он винил себя. За то, что не бежал достаточно быстро, за то, что оказался слаб и не сумел сам защитить себя, за то, что женщина убивала, спасая его. Его имя было таким же как у отца. В тот день Серый поклялся, что больше никто не назовет его Ратувогом.

Испугаться? Или заплакать? Я не знала, что должна чувствовать и не знала, что хотела. Ну зачем, зачем ты вернулся в это проклятое место? Неужели мало горя выпало на твою долю? Зачем рассказал все это, зачем сам помнил? Зачем появился в нашей деревне? Зачем полюбил меня?

— Что бы ни случилось… — хрипло проговорила я. Спина мужа вздрогнула. Он опустил плечи, готовясь услышать то, что услышать боялся, — что бы ни случилось, я не уйду.

Обещание я дала вовремя. Навстречу из темноты шагнул человек с арбалетом, тут же нашедшим цель. За ним ещё один, и еще. Бежать по прямому коридору назад было самоубийством.

— Ну вот и всё, — вполголоса проговорил Гринька.

Часть двадцать шестая. Смертью дышащая

Глава 26

Нож

Ну конечно, все они, мужики, такие! Сначала клянётся в любви до дубовых досок, а как до дела, выясняется, что все дубы в роще перевелись.

— Ты должна вернуться домой, — заявил Серый, глядя в сторону.

Молчал, главное, пока деревня из виду не скрылась. Шёл впереди, быстро, не оборачиваясь. Ох и обидно было мчаться за ним, будто это он, а не я семьёй жертвует. А он всё шёл и шёл. А потом взял и передумал жениться:

— Это слишком много. Ты не можешь идти со мной.

Я и слова проронить не могла. Именно сейчас, когда я решила, что готова с ним хоть на край света, что люблю, что не брошу, будь он хоть волком хоть тетеревом… Именно сейчас он решил, что одному ему лучше? Паскуда!

— Ты должна прожить счастливую, мирную, долгую жизнь. Не со мной. Со мной так не получится. Не теперь.

У Серого голос предательски дрогнул, но мой от обиды дрожал сильнее. Я размахнулась и дала ему пощёчину. Потом ещё одну. И ещё.

— Ты не имеешь права меня прогонять! Я всё бросила! Всё! Ради тебя! Ты не можешь меня прогнать сейчас!

— Только сейчас я и могу! — закричал оборотень. — Ещё немного и будет слишком поздно! А сейчас ты можешь… Ты обязана уйти! Ты меня ненавидеть должна — я же оборотень! Я тебе врал! Я тебе горло перегрызть мог в любой момент, а ты мне доверяла!

— Доверяла и буду доверять! Потому что я… Потому что я тебя…

Я села на землю и разревелась. Противно, громко, размазывая склизкие слёзы по лицу и не умея даже глубоко вздохнуть. Серый сделал ко мне робкий шаг. Развернулся и убежал в другую сторону.

Битый час я брела по лесу в направлении, куда, как мне казалось, он ушёл. Не нашла, разумеется, ни тропы ни Серого. Свалил, собака.

Вот и верь после этого мужикам!

Я отборно материлась. Лес безмолвствовал.

Ну какая же я дура! Нет, от этого гада я не отстану. Найду — из живого душу вытрясу. И плевать, что деревни давно не видать. Что деревья становятся выше, лес гуще и страшнее, а в кустах все легче спрятаться какому-нибудь злобному зверю… Зверю. Зверю? Зверю! Ой, мамочки, зачем же я сюда полезла?! Вот я дура-то безмозглая! Сожрут же и поминай как звали.

Я села под сосной, приметив на всякий случай, с какой стороны пришла (догадалась, наконец!), и торопливо начала всем богам молиться: своим и чужим — лишь бы помогли.

Вот сожрут меня, молодую и красивую, пусть потом эта волчья рожа поплачет! Пусть знает, из-за кого дева невинная так рано с землёй-матушкой простилась, а с медведем-батюшкой повстречалась. Я обдумала идею ещё раз и, на всякий случай, уточнила в обращении к богам, что это было не желание, а просто красивый образ. Эх, телка бы мне с собой… Спела бы медведю "ты не тронь мою головушку, а сожри мою коровушку". Ну как помогло бы.

Я почти смирилась с горькой судьбинушкой и была готова сгинуть в утробе местного зверья, дабы тем самым попрекнуть несостоявшегося жениха, но мою решительность поколебал здоровенный волчара, вынырнувший из кустов с просьбой не реветь.

Я завизжала.

Изданный вопль, если и не распугал медведей, позарившихся на мое бренное тело, то точно надолго отбил им аппетит.

Волк остался стоять на месте. Только выпустил из челюстей туго свёрнутый кулёк тряпок.

— Ах ты скотина!

Недолго думая, я кинулась на Серого с кулаками.

Волк вяло уворачивался и пару раз для устрашения клацнул зубами, что никак не остудило мой боевой пыл. Все-таки, в темном лесу лучше свой оборотень, чем чужой волк. Хотя все равно страшно.

Довольно скоро я пожалела о завязанной разборке. После драки сил на скандал уже не было, а устраивать маленькую взбучку не хотелось, а то ещё решит, что ему всё с рук… тьфу, с лап сошло.

— Ну ты, мать, дала! — восхитился волк. — Я за тобой еле угнался! Мне вот только интересно, дорогу отсюда ты сама смогла бы найти?

Я смущенно ковырнула носком сапога дерево. Вот обидно-то! Оказывается, я не только догнала Серого, но ещё и обогнала.

— Ладно, — Серый досадливо махнул хвостом, — я тебя провожу до деревни и разойдёмся миром.

Я опешила от такой наглости. "До деревни и разойдёмся"! Да я его живого после этого загрызу!

Когда парень превратился обратно в человека, ругаться с ним стало значительно легче — не смущали клыки. Серый натягивал одежду, изрядно обслюнявленную и кое-где порванную острыми зубами. Я подглядывала. И попутно перечисляла причины, по которым лучше в омут с головой, чем за него замуж.

— А ещё ты готовить не умеешь, — Серый прискорбно кивнул, подтверждая, что и правда не умеет, тактично умалчивая, что, вообще-то, я тоже, — и скотина домашняя тебя бояться будет, и штаны у тебя драные.

Пытающийся рассмотреть свой зад Серый походил на щенка, гоняющегося за хвостом. Махнув рукой на безнадёжное занятие, он уточнил:

— Больше ничего не забыла?

Я честно задумалась и радостно подвела итог:

— Неа. Так что кому ты, окромя меня, нужен.

Серый сел рядом и строго посмотрел мне в глаза. Взял за руку (о-о-о-ох!) и попросил:

— Фрось, я ведь тоже не железный. Давай, ты лучше заорешь, ну там, "волк! убивают!" и убежишь в деревню. А я покажу, в какую сторону бежать. А то смотри, правда женюсь. А зачем тебе… оборотень… Только жизнь ломать.

Я молча сунула Серому под нос кукиш. Нет уж, хватит, наоралась. Последний раз покосилась в сторону, где предполагаемо находилась деревня, и твердо заявила:

— Вот и ломай. Лет на сорок меня хватит. И вообще, целуешься ты плохо.

— Ну, это ты врёшь, — возмутился Серый.

— Это я вру, — с удовольствием подтвердила я.

Опровержение не заставило себя ждать.

Момент был слишком хорош, чтобы таковым оставаться.

— Так значит, да?

О! Этот голос я узналю из сотни! Ни от одного голоса так не хочется удавиться, как от голоса Гриньки.

— Выставили меня дураком на всю деревню, а теперь милуются? Ничего, не долго вам, оборотням поганым, людей пугать! Всех вас изведу! Вот этими самыми руками…

— Гринь, шёл бы ты отсюда, — мирно предложил Серый, — а то ведь и цапнуть могу.

Я тогда даже испугалась. Гринька редко выглядел страшным, хоть и был куда крепче Серого и вдвое упитаннее. А уж в дружеских объятиях не то что волка, медведя задушил бы. А вот казался мне Гринька смешным. Эдакий бычок молодой. Голова не соображает, а рога чешутся. Но глаза у него были как неживые. Безумные совсем. Страшные глаза. И столько в них злости, ненависти, сколько не должно быть у человека. Хорошо, что нагнал он нас только сейчас. Встреться я с ним в лесу один на один, неизвестно, чем бы дело кончилось. Вряд ли чем хорошим.

Гринька взвизгнул, как оскорблённая девка, и кинулся на Серого, на ходу выхватывая немалый нож, которым, наверно, когда-то его папа потрошил зайцев. Хороший нож. Я успела позавидовать.

Серый легко увернулся и наподдал Гриньке коленом пониже спины. Несостоявшийся жених позорно рухнул у моих ног. Встать он уже не пытался, только приподнялся на локте и страшно вращал глазами, брызгая слюной:

— Всё равно доберусь… Не уйдёте… — шептал он. — Найду… Везде найду…

И тут Гринька как окаменел. Даже слюной брызгать перестал и глаза прояснились. Я понадеялась, что это он в себя пришёл. А он совершенно спокойным ровным голосом произнёс:

— Нет, ты сам меня найдёшь, верно? — и бросился на меня.

Я, перепугавшись, заслонила лицо руками, но Гринька и не пытался меня бить. Так и застыл рядом на коленях с нелепо вытянутой рукой. Я помню, как Гринька горестно и торжествующе улыбнулся. Помню, что губы Серого посинели и раскрылись, но не издали ни звука. Увидела, как Серый срывается с места. До меня всего пара шагов, но он так долго бежит. Только зачем он бежит? Всё же в порядке.

Да?

Гринька дёрнул на себя вытянутую руку и вместе с ней дёрнулось моё нутро. Больно. Я опустила глаза. Как много крови натекло. Неужто моей?

И солнце слишком быстро село. Темно. И тихо. Только в ушах звенит. И что-то тяжёлое, по-моему, упало. Чьи-то очень горячие руки прижимались к моему животу, силясь, но не умея стянуть края раны. А я всё дёргалась, пытаясь перекрыть кровь. А то Серый увидит — неудобно. Испугается. А ведь ничего серьёзного…

А потом я забыла. Ведь это так приятно — забывать.

Больно.

Как же больно…

Часть двадцать седьмая. Кровавая

Глава 24

Чего стоит волчья шкура?

Первую стрелу спустили с тетивы без лишних слов.

Она бы и цель нашла сразу, не превращая короткую стычку в бой, но Серый знал, чего ожидать от людей. Конечно, стрела была пущена в него — он опаснее. Но он быстрый и успел отпрыгнуть, одновременно прижимая меня к земле и грубо ногой отталкивая как можно дальше, мол, беги. Я не побежала. Ещё чего!

Наверное, с Гринькой можно поговорить. Убедить, что Серый никому вреда не причинит, что мы мирные и просто хотим счастливо жить. Но он и так это знал. Не потому за нами гонялся столько лет. У него никогда не было в мыслях кого-то защищать от моего мужа. Он просто мстил. За оскорблённую честь, за насмешки, за порванные некогда порты, за отнятую женщину, за собственную трусость. Всё, что он когда-либо ненавидел, воплощалось в одном оборотне. Казалось, убьёт его, и жизнь наладится. И исправятся ошибки, и бросится на шею та, которая по праву должна принадлежать ему.

Не бросилась бы. Скорее бы сама себе живот вспорола.

А стычка уже стала настоящей бойней. Серый не бросался в гущу врагов, ведь тогда жена останется без защиты. А такого он позволить не мог. Уж лучше самому ловить и отбивать свистящие стрелы. А я, была бы умной, давно бросилась бежать. И мужу не мешала б и себя спасла. Но я же не умная. Я, забыв все некогда выученные приёмы и пережитые неприятности, с воплями и слезами пыталась помочь сражающемуся мужчине. В этот раз случайного оружия под руку не подвернулось, камни и коряги, бросаемые во врагов, играли свою роль, но особого вклада не вносили.

Нападающих была почти дюжина. И Гринька. Будь Серый волком, будь он без меня, он бы, наводя ужас одним своим видом, раскидал этих щенков. Убежать сил точно достало бы. Но за его спиной пряталась жена. Вечно я мешаю! Времени обращаться тоже не было. Поэтому Серый отбивался схваченной тут же жердиной. Благо, арбалеты уже нельзя пустить в ход — толпа мужчин превратилась в клубок дерущихся зверей и разобрать, кто свой, а кто чужой почти невозможно.

Вот же я дура! Вот дура-то! Отпустила мужа одного. Ну кто ж так делает? Ну куда он без меня? Пустились бы поутру наутёк и поминай как звали — с трудом бы кто вспомнил неприметную парочку в огромном городе. Теперь поздно мечтать. И страшный сон не рассыплется на осколки, стоит открыть глаза. Этот кошмар реальный. Но чем я-то могу помочь? Визжать, как напуганная бабища, каковой, собственно, и являлась? И я визжала. Визжала, ругалась, бросалась всем, что попадалось под руку, в толпу, изо всех сил стараясь не угодить по Серому. Но разве приметишь в пылу драки камушек-другой? От меня никакого толку… Я металась меж стен, как в клетке, и впервые осознала, насколько же бесполезна.

Четверых Серый всё-таки уложил. Ещё один, с вывернутой рукой, сидел в углу и тихонько поскуливал, как побитая шавка. Но силы на исходе, а Гринька никогда не умел драться честно. Он заходил со спины, пока его дружки принимали на себя удар за ударом. Я, забыв о правилах драки для баб (не лезь, пока дело не кончится), кинулась и запрыгнула Гриньке на плечи, подбадривая себя боевым кличем, больше напоминавшим истерический плач. Кто б знал, что ему того и надо… Ох, не на Серого Гринька пытался напасть. Чай, не дурак (хотя спорно), — знал, что я на месте стоять не буду. Развернулся и ударил кулаком мне в лицо. Судя по хрусту, попал. Я отлетела в сторону, судорожно пытаясь понять, где верх, где низ и что такое холодное мне в спину ударилось. Оказалось, что не мне, а я: налетела на стену. Едва осознав, что ещё жива, я поняла, что сейчас изрыгну обед вместе с собственными внутренностями — голова нестерпимо гудела, а всё вокруг плыло в сумасшедшем танце. Ни встать ни сесть. Мир уменьшился до размеров одной больной головы и её занимал лишь один вопрос: где пол, на который надо лечь, чтобы не упасть. Я захлёбывалась слезами и рвотой, смешанной с невесть откуда взявшейся кровью. Подняла руку к лицу и тут же отдёрнула — липкий пирог стал на месте носа. Как теперь дышать-то?

Против Серого осталось четверо. А сил не было. Гринька, поняв, что уже победил, вальяжным шагом направлялся ко мне, на ходу замахиваясь ногой. Отстраненно я ждала боли. Но её не было. Удар в живот, второй, третий… Ничего не чувствую. Только нутро всё изливается наземь, и стена продолжает колотить в спину. А что? Почему? Не знаю… Не чувствую…

Иногда любовь становится настолько огромной, что от этого делается страшно. Ты уже не помнишь, что было до. И не знаешь, что от тебя останется, исчезни она вдруг. Останешься ли ты собой? Останется ли от тебя хоть что-то? Станешь кем-то иным, незнакомым, новым? А может, превратишься в бездушное существо, которое вовсе ничего не чувствует?

Серый, с залитыми кровью — своей? чужой? — руками метался меж вооружённых наёмников загнанным зверем. Куда не повернись — удар. Слепо натыкался на выставленные кулаки и каждый раз двигался всё с большим трудом. Сейчас ещё один рывок, наткнётся на мелькнувший в руке у головореза меч и… всё.

Серый рванулся.

Я взвыла.

Первый звук, что я услышала с начала драки был волчий вой. Я ещё не поняла, откуда он возник, но он будто давал силы. Надежду, что бой ещё не окончен. Нога Гриньки замерла в воздухе и понеслась ко мне с удвоенной силой.

Но меня уже не было там, куда он целил. Словно кто-то за шкирку поднял и отбросил в сторону. Аккуратно, как детёныша. Я стояла на четвереньках, начиная, наконец, дышать, а не хрипеть. Воздух, сначала бережно заглядывающий в лёгкие, теперь рвался в них, пытался заполнить всё моё существо.

А Серый летел на меч. Так медленно, что хватило бы времени выбежать на улицу и кликнуть помощь.

Но помощь была уже здесь. Правда, я её пока не видела. Зато чувствовала, что тот, кто оберегает меня, рядом. И злится. Очень злится.

Воздуха становилось всё больше. Ему некуда вместиться, и он разрывает, палит грудь. Больно. Но словно больной зуб вырываешь.

Я завопила.

Рык раздался по подземелью и заставил замереть головорезов, никогда, на самом деле, не видевших оборотня вживую.

Я подняла лицо. Посмотрела на обвисшего на руках откормленного детины мужа. Точно девица в руках разбойника — беззащитный и слабый. Я прыгнула к нему, на ходу без сожаления ломая Гриньке шею.

Часть двадцать восьмая. Часть, которой нет

Глава, которой нет

Она всё-таки начала убивать.

Часть двадцать девятая. Честная

Глава 25

Зуб

Она всегда была сильной.

Ни на миг не давала слабины, даже когда рыдала над мертворождённым щенком. Моя мать. Она казалась такой сильной, какой не была ни одна женщина. Или одна всё-таки была?

Она стала такой же смелой. Такой же уверенной. Она тоже не сомневалась ни в одном своём поступке.

Фроська лежала на земле, нелепо закрывая распоротый живот ладонями и лепетала так тихо, что человек и не услышал бы. Я человеком не был. Я слушал. Он говорила, что полежит минуточку и тут же пойдёт дальше, потому что надо спешить.

Она не понимала, что умирает.

Наверное, этот ублюдок сходил с ума. Он хохотал, как ненормальный и порывался распороть живот и себе тоже. Я его не останавливал. Я даже хотел ему помочь. Но верил, что Гринька и сам справится.

Фроська смотрела на меня сквозь сгущающуюся тьму. Пока живым взглядом, не способным разглядеть тот мир, откуда нет пути мертвецам.

Я подполз к ней и уткнулся лицом в залитую кровью рубаху. Пахнуло жаром. Она умирала.

Никому и никогда я не пожелал бы своего проклятья.

Наверное, я любил её недостаточно сильно, чтобы отпустить с миром.

Никому я не пожелал бы своей участи.

Чувствуя, как черты лица перетекают в звериные помимо воли, как облизывается волк внутри меня, чуя запах крови, я мечтал лишь о том, чтобы мне хватило сил отпустить любимую. Но знал, что сил не хватит.

Мои зубы впились в кожу чуть выше раны. Рубаха разошлась с едва приметным треском, клыки вошли в плоть, как на охоте.

Многие века оборотни никого не обращали. Мы вымирали, но неизменно выбирали честь, а не слабость.

У меня не было чести. Умерла вместе с моей семьёй.

Фроська очнётся на утро и даже не вспомнит, как стала одной из нас. Если я уберегу её, если она никогда не испытает жажды, что заставит её обратиться, волк внутри будет спать. Крепкое здоровье и крутой нрав ещё никому в жизни не мешали.

Лишь бы ей не пришлось обратиться.

Часть тридцатая. Последняя

Глава 26

Волчья тропа

Я щерилась на безвольно раскинутые по подземелью тела. Никто из них уже не сможет встать. Хотелось есть, но кровь воняла падалью — эти люди начали гнить задолго до собственной смерти. Серый лежал тут же. Лапы его подрагивали, но уже не скребли в предсмертных судорогах. Зверь быстро лечится. К ночи сможет идти сам. Я ткнулась мордой в его тёплый нос и тихонько заскулила. Он не ответил, но едва слышно засопел. Смог обратиться — сможет и выжить. Я вылизала мужа и устроилась рядом, грея его окровавленный бок. Спать не буду. Должен же кто-то быть начеку. И тут же уснула.

Позже мы нашли в себе силы протащиться по подземному ходу ближе к лесу. Запахи тревожили как никогда, но опасности я не чуяла.

Шерсть не давала замёрзнуть, костёр разводить теперь без надобности. И на удивление легко. Впервые я спокойна и чувствую себя свободной, словно после долгого наказания мама, наконец, выпустила со двора. Я даже попыталась поймать зайца. Правда, не вышло. Лишь притащила Серому пару полевых мышей, благо, достаточно откормленных и позволивших восстановить силы.

— Я тебя люблю, — первое, что произнёс Серый, когда смог говорить.

Смешной. Будто я и так этого не знаю.

— Спи, — посоветовала я.

Серый досадливо махнул волчьей мордой:

— Я тебя люблю, — упрямо повторил он.

— И я тебя люблю, — отозвалась я. И так же всё ясно — зачем вслух говорить, если можно просто ткнуться носами.

— Поэтому я не смог дать тебе умереть. Это я обратил тебя.

А кто же ещё? Странно, но новость меня ничуть не взволновала. Мы оба живы, сыты, так чего ещё желать?

— Ты не должна была ни помнить, не обращаться. Ты умерла бы человеком. А теперь ты…

— А теперь я — как ты, — заключила я, — отдыхай.

Серый покачал головой:

— Я пошёл в старый дом поэтому. Мы веками никого не обращали и мало что помнили. Мне нужны были книги. И зелье, которым сдерживали ярость щенков. Я бы узнал, как тебе не превратиться, как остаться нормальной.

Я расхохоталась:

— Когда это я нормальной была? Ну-ка? Ну обратил ты меня. Что с того? Лучше было б, чтоб я лапы протянула?

Чудной у меня муж! Нашёл проблему! Я за него, дурака, замуж выходила, не глядя, волк он, ёжик или бурундук. Да хоть северный олень!

— Спасибо! Спасибо тебе, дурак! Кабы не ты, мы б сейчас оба мёртвые лежали.

— Сама дура… — обиделся Серый. — Ну не твоя это дорога, не волчья!

Я лизнула мужа в нос. Ну что за ерунда? Он посмотрел на меня с недоверием. Неужели искренне думал, что что-то в нашей ненормальной жизни изменится, если она станет ещё чуть более сумасшедшей?

— Не моя. Наша. Наша волчья тропа. И я обещаю, что мы пойдём по ней вместе.

КОНЕЦ

Content

Даха Тараторина
Волчья тропа

Части первая и вторая. Интригующие

Глава 1 О чём это я?

Глава 2 Кажется, это случилось лет семь назад

Всё ещё Глава 1 А я всё о своём

Часть третья. Продолжающая

Глава 3 Одна очень давнишняя осень

Часть четвёртая. До усра. ки пугающая

Глава 4 Милости просим!

Часть пятая. В непонятках оставляющая

Глава 5 Шесть лет назад. И врагу не пожелаешь

Часть шестая. Глаза круглыми делающая

Глава 6 Кушайте, не обляпайтесь!

Часть седьмая. На драку провоцирующая

Глава 7 Один в поле не воин

Часть восьмая. Вздохнуть спокойно не дающая

Глава 8 С волками жить

Часть девятая. В "Весёлую вдову" приглашающая

Глава 9 Пять лет назад. Пора осеннего перегон

Часть десятая. Кровь проливающая

Глава 10 По-волчьи выть

Часть одиннадцатая. Интригу раскрывающая

Глава 11 Волк в городе

Часть двенадцатая. Врагов и друзей разделяющая

Глава 12 Волк и волчонок

Часть тринадцатая. Волшебная

Глава 13 Многое случилось пять лет назад

Часть четырнадцатая. Про вредную жену рассказывающая

Глава 14 В дороге и палка товарищ

Часть пятнадцатая. Замужеством пугающая

Глава 15 Три года назад Уж замуж невтерпёж

Часть шестнадцатая. Сцену ревности обещающая

Глава 16 На чужой каравай

Часть семнадцатая. Дружбу категорически прекращающая

Глава 17 Дружба до поры

Часть восемнадцатая. Задающая слишком много вопросов

Глава 18 Каких-то три дня назад

Часть девятнадцатая. Настоящую трагедию обозначающая

Глава 19 Не было бы счастья

Часть двадцатая. Завораживающая

Глава 20 Вчера Городище

Часть двадцать первая. Главу не называющая

Глава следующая Берест

Часть двадцать вторая. К предыдущей главе возвращающая

Глава предыдущая Сегодня Я

Часть двадцать третья. Волка в человека обращающая

Глава 21 Последний день

Часть двадцать четвёртая. Глава невыразимой боли

Глава 22 Тем временем

Часть двадцать пятая. Ту же самую главу рассказывающая

Глава та же самая Сейчас

Часть двадцать шестая. Смертью дышащая

Глава 26 Нож

Часть двадцать седьмая. Кровавая

Глава 24 Чего стоит волчья шкура?

Часть двадцать восьмая. Часть, которой нет

Глава, которой нет

Часть двадцать девятая. Честная

Глава 25 Зуб

Часть тридцатая. Последняя

Глава 26 Волчья тропа