Даха Тараторина

Кривая дорога

Глава 1. Распутье

Рука была человеческая, но когти на ней — волчьи.

Мальчик недоумённо поднял глаза. Всё верно, тётя самая обыкновенная: худая, сердитая и намного менее красивая, чем мама. Но с когтями.

Ладонь нетерпеливо сжималась и разжималась, когти оставляли царапины на тонкой, удивительно бледной для конца лета коже. Маленькие порезы медленно аллели и так же неспешно бледнели, зарастая прежде, чем начинали кровоточить.

Взрослые этого не замечали.

Мама смиренно ждала очереди, прижимая сына к крутому бедру и сердечно улыбаясь коренастому харчевнику. Куда ей рассматривать странную лохматую, сверкающую глазами женщину?

Владелец заведения тоже не обращал внимания ни на когти, ни на недовольство посетительницы, битый час объяснял, почему от его хмельного наутро не болит голова, и разливать пиво не спешил:

— Это вот из самой Морусии привезли, — увлечённо рассказывал рыжий хитроглазый мужичок, — оно погорчее будет, чем предыдущее. А вон то, тёмное, мы сами ставили. Хорошее пиво, жаль не дозрело пока…

— Давай хорошее, — согласилась обладательница странной руки.

— Дык это не всё! Ещё новьё привезли вчерась. Даже бочонок не раскупорили. Вы б хоть пригубили!

— Благодарствую, уже напробовалась. Налейте мне… хоть какого-нибудь. Только поскорее.

— Э, нет, — возмутился собеседник, прищурившись, — так пиво не выбирают. Ты мне скажи, красавица, тебе послаще али покислее? Горькое-негорькое?

«Красавица» пнула стол и стала ещё неприятнее:

— Да плевала я в твоё пиво! Налей хоть чего и дело с концом! Всё одно бурда дешёвая!

— Это-то моё пиво — бурда? Это у меня-то дешёвая?! — лицо у мужика стало, что у дитёнка обиженного, глаза округлились, выпучились. — Да ко мне с соседних деревень ходят! За десять… нет, за двадцать вёрст! Лучшее пиво на весь Озёрный край! Бочками, слышь, бочками закупают, рецепты выпрашивают!

Младен крепче ухватился за материнский подол (чтоб не так страшно), изо всех сил зажмурился и отвернулся от спорящих. Но получилось ещё хуже. Мирная беседа становилась громче и напряжённее, и даже всегда спокойная неторопливая мама перестала лучезарно улыбаться и переминалась с ноги на ногу. Мальчику хотелось уйти, но родительница решила, что он проголодался, а поесть надо именно здесь и именно сейчас «пока Светолик торгует», и деваться было некуда.

— Фроська, а ты чего буянишь?

Подошедший был высок и так же худ, как тётя с когтями. Но казался куда добрее и приятнее. Он, к радости Младена, влез в самую серёдку очереди и по-свойски обнял женщину за плечи:

— Далось тебе это пиво! Я бы лучше кваса выпил. Друже, плесни в кувшин сухарного с мёдом. Только пены поменьше, а то знаю я вас! — кивнул он рыжему знатоку хмеля.

Светолик, довольный, расплылся в улыбке:

— Обижаешь!

Подошедший мужчина, приметив полный любопытства взгляд, повернулся к Младену, сдул со лба прядь серых, как у старика, волос, и подмигнул. Мальчик тут же сделал вид, что не смотрит, но исподтишка наблюдал, как гость придирчиво заглядывает в кувшин, морщится, будто недовольный зверёк, и требует долить до краёв; как харчевник возмущённо сопит, но всё-таки лезет к бочонку второй раз; и как неприятная тётя с когтями перестаёт злиться и даже становится чуть менее неприятной оттого, что её обняли.

Серому в Озёрном краю нравилось. Солнце не пекло, дожди быстро проходили, хоть и начинались куда быстрее, людей мало, а места — вдосталь. Ягоды да грибы, манящие упругими бочками из-под всякого куста, кормили даже самых невдалых хозяев. А в бескрайних лесах, засеянных мелкими и ровными, словно чаши, озерцами, обреталось видимо-невидимо дичи. Чем не раздолье? Бегай себе, лови зайцев, живи в удовольствие. Но Фроську тянуло к людям. А куда молодому оборотню в деревню? Только детей пугать. Как вон того, что всё косится из-за мамкиной юбки.

— А под берёзками было б краше… — протянул он.

Фроська кинула на мужа недовольный взгляд:

— Тебе б всё к лесам. Чего ты там не видел?

— Много чего. Людей, например, не видел, которых ты пугаешь.

— Это потому что я их съесть раньше успеваю.

Серый прищурился, словно вправду прикидывал, успевает ли. Решил, что нет:

— Лопнула бы.

— Зато была бы сытая и довольная.

Ей всё время хотелось есть. Нет, они не голодали. Серый легко зарабатывал монетку-другую в каждой прохожей деревне. А в каком селении нет бабы, что устала упрашивать мужа подпереть забор и готова заплатить первому встречному, лишь бы дворовые псы не шныряли туда-сюда? Тем паче, если встречный ласково улыбается и весело сказывает о путешествиях. Такому не только денег, ему и сыру али пирогов с пылу с жару с собой положить не жалко. Ежели, конечно, его суровая супруга не стоит над душой и не зыркает так, что слово сказать боязно.

А ещё они охотились. Фроську даже не пришлось учить: только что обратившаяся, полная сил и жизни, она легко обгоняла мужа, ломая жирные кроличьи хребты со сноровкой бывалого вожака.

Он вскоре перестал бегать рядом, коль больше мешал погоне. Да и советов волчица всё равно не слушала.

Но ей постоянно хотелось есть.

* * *

Пусто.

И холодно.

И голодная темнота воет в животе…

Я заполняю её — жру чужую, тёплую плоть.

Но голод всё равно не уходит.

Озёрный край был самым отвратительным местом на свете.

Мелкие и чуть более крупные, но такие же грязные деревеньки, с избытком рассыпанные богами между водоёмами, воняли рыбой и дождём. Морось не прекращалась, то усиливаясь, то чуть затихая, но продолжая бесцельно заглядывать под капюшоны плащей. Наглые облезлые коты лезли под ноги, испуганно вздывбливая шерсть и шныряя под забор, разве когда я ощеривалась. Знают, поганцы, что здесь от голода не подохнут, будь они хоть сто раз бездомными и простуженными: всё какая мелкая рыбёшка да перепадёт от возвращающихся к семьям рыбаков.

До чего же мерзкое лето!

Но хотелось к людям.

В волчьей шкуре хорошо. Заяц — быстрый-быстрый — сидит до последнего, не шелохнётся, ну точно кучка прелых листьев. И я крадусь. Медленно. Едва дыша. Чуя манящий запах…нет, уже вкус. Кровь. Кишки. И молоко. А потом срываюсь и бегу. И лес бежит навстречу. А пушистые лапы мелькают всё ближе. Ускользнуть от меня? ОТ МЕНЯ?! Я делаю лишь один укус. Меткий, уверенный, единственный. И шея…нет, позвоночник хрустит. И голова…морда безвольно откидывается.

И руки уже не могут удержать арбалет, безвольно, кукольно замирают…

А я прыгаю ко второму…

Мне нужно к людям. Они должны быть рядом: тёплые, настоящие. Живые.

Чтобы не видеть мёртвого лица человека, которого я знала другом.

А Серый хотел в лес. Хотел носиться со мной наперегонки, вместе охотиться, ступать мягкими лапами по волчьим тропам.

Но он не убивал своего друга. И не боялся пустоты, что требовала её заполнить, расползалась холодом по жилам, и выла в бессильной ярости.

Серый обнял меня и ярость ушла.

— Девица, а пойдём ночью во лесок? — игриво предложил он.

— И что ж это, добрый молодец, мы там станем делать? — я положила ладонь мужу на колено.

— Как что, — моргнул он, — крола загоним. А ты о чём подумала?

Ох уж эти мужчины! Что дети малые — дай только дурака повалять.

— А может, в деревне останемся? Сегодня, сказывают, праздник навроде наших спожинок (1), лето провожают. Народ станет плясать да петь.

Серый нахмурился. Он боялся. Да кабы за меня! За людей боялся, за рыбаков этих, сыростью провонявших. Ну как не сдержусь, кинусь, обращусь да…шею кому переломаю?

А вдруг?

Но в лесу — тьма. Заглатывающая, холодная и пустая. И я не хочу с ней встречаться вновь.

— Ну, праздник так праздник, — муж расплылся в улыбке и подлил мне кваса, — но тогда уж не обессудь: коль сама на танцы подрядилась, плясать станем до упаду.

Я кивнула. Всё лучше чем волчица.

— А вы меня не будете есть?

Устроиться за самым неудобным, тёмным, но зато дальним и неприметным столом оказалось недостаточно. Маленький любопытный щенок всё-таки набрался смелости подойти.

Я повернулась к мальчишке, но тот испуганно отпрянул, таращась, словно укусить могу. Хотя я могу, это да.

Серый накрыл мою ладонь своей и наклонился к гостю:

— А зачем нам тебя есть, малец? Разве ты такой вкусный?

Младен поскорее замотал головой: он как-то пробовал съесть отвалившуюся от ранки кровяную корочку и точно знал, что невкусный. Но вдруг взрослые иного мнения?

— Тогда не будем.

— Честно-честно?

— Честно-честно, — влезла я в разговор.

Мальчишка посмотрел на меня оценивающе и сдвинулся на шаг ближе к Серому. Ну и ладно. Вот даже не обидно. Он, между прочим, точно кусается — жена-оборотень тому доказательство. Вслух я этого говорить, конечно, не стану.

— Тогда можно я спрошу?

Голос сорвался на писк, и малыш смущённо ойкнул. Верно, всю храбрость потратил на то, чтобы отцепиться от мамкиной юбки и подойти к незнакомцам. Незнакомцы дозволили:

— Спрашивай.

— А тётя волкодлак, да?

Тётя поперхнулась квасом и чуть не разбила кувшин. Мальчик прыгнул к Серому на колени и, мелко подрагивая, обхватил за шею. Мужчина аккуратно расцепил сжавшиеся ручонки и посмотрел ему в глаза:

— Тётя не волкодлак. Честное слово! И она не будет никого есть. Веришь мне?

Малыш отрицательно мотнул головой, потом покосился на меня и усиленно закивал:

— А маму тоже есть не будет?

Я выцепила взглядом упитанную, пышущую здоровьем женщину, что заболталась с харчевником. Женщина радостно смеялась и всё невзначай наклонялась чуть вперёд, демонстрируя содержимое чуть ослабленного ворота рубахи.

Так бы и покусала! У неё, значит, вон какое богатство — на четверых хватит, а я мужа разве что узорной вышивкой порадовать могу?!

— А она тоже невкусная? — хмуро поинтересовалась я, так и эдак прижимая локти к туловищу, пытаясь создать видимость соблазнительных холмиков под грубой тканью.

— Фрось, ты чего скукожилась? Может, кваску? — заинтриговать формами Серого не удалось, а вот заставить усомниться в нормальности жены — вполне.

— Невкусная… То есть, не знаю, — пискнул малыш. — Я не пробовал…

— Проверять не стану, — я шумно брякнула кружку на стол, так что вздрогнул не только доставучий щенок, но и его дородная мамка, хитроглазый харчевник, поддатые мужички, спорящие о том, как надо правильно колотить жену (ссадины, напоминающие формой скалку, пунцовели на физиономиях обоих) и бледная молчаливая девка у дверей.

— Ну и зачем ребёнка пугать? — с упрёком протянул Серый, взглядом провожая улепётывающего мальчишку.

— Ничего, не помрёт.

— Ага, только заикаться всю жизнь будет.

Я равнодушно пожала плечами.

Иван и Ивар припозднились. Они не то чтобы были пьяны, нет. Но уже казались чуть более смелыми, чем необходимо, и чуть менее сообразительными, чем стоило бы.

Приключений всё не было.

А ведь так хотелось!

Возлюбленная Иванова супруга (благослови Макошь её труды!) намедни запекла целого молочного порося летнего помёта. Большой как-никак праздник! Надо же родню собрать да попотчевать.

Бабы, что с них взять?

Угощение удалось на славу: золотистая тушка, ароматное, мягонькое мяско… Да вот незадача: глядь, а порося-то понадкусывали. Кто бы?

Иван, знамо дело, отпирался. Шутка ли? Прибьёт ведь сварливая баба, коль поймает на горяченьком! Мужик и так и эдак, мол, кот мог вбежать или за псиной недоглядели (старая уставшая сука лишь укоризненно взирала на хозяина, что для вида, конечно, замахивался, но всё равно нипочём бы не вдарил). Жена не верила, но и доказать ничего не могла. И всё бы ничего, да сдал обоих Ивар. Брат сунул морду в неплотно затворённые ставни и поманил собутыльника обглоданной поросячьей ногой, не заметив хозяйку дома.

Схлополали и муж и деверь (2). Ровненькие одинаковые (залюбуешься!) синяки вдоль физиономий шрамами темнели в сумерках.

— Всё зло от баб, — заявлял Иван.

Ивару для поддержания беседы полагалось бы спорить, но ссадины болели, а самолюбие страдало. Ивар соглашался:

— Большое ли, маленькое — всё от них!

— А я тебе о чём толкую? Житья не дают! Так бы в воду и…ух!

Иван неопределённо махнул в сторону маленького озерца, что они с братом огибали по пути домой. То ли сам бы утопился, то ли жену порешить хотел — не понять.

— Вот ты вернёшься, ты-то ей покажешь, кто в доме хозяин!

— Я-то ей покажу, — подтвердил Иван, но, взглянув на желтеющие бледным светом в какой-то версте окошки, пригорюнился.

— От же дура-баба!

— Как есть!

— Я тебе как на духу скажу: нет мне с ней житья!

— А кому ж оно будет?

— Не выпить — это раз, — Иван загибал пальцы, путаясь, считая один за два или вовсе пропуская, — ни поспать в обед — это два…

— Кто ж хорошему человеку поспать не даёт?

— Крышей этой в сарае…

— Что течёт?

— Ну да, ею, родимой. Так всю голову ж мне забила той крышей! Это три. Да и разве жена у меня красавица?

Ивар пошевелил ладонью в воздухе. Он-то считал, что, вообще-то, да, хороша у Ивана жена — статная, высокая, большерукая. Но его раньше никто не спрашивал.

— Вот и я о том! Даже и не красавица! Так и пущай рта не разевает, что я, бывает, на молодую девку засмотрюсь. Всяка баба должна своё место знать!

Ивар возражать не думал. Себе дороже. Но тут бы и не успел.

Это был даже не смех. Лёгкое дуновение ветра, что долетает с озёрной глади в поздний час. Яркое воспоминание. Трепет последней тёплой летней ночи.

Дева танцевала. У воды? В воде? Прекрасная, юная, она словно вовсе не касалась ногами земли. Манила, тянула и смеялась, смеялась…

Как давно Иван не слышал такого счастливого беззаботного смеха! Как мечтал сам так же хохотать! А дева кружилась.

Мужик глаз не мог отвести и шёл уже не по тропе, спотыкаясь, заплетаясь ногами, разрывая объятия разросшихся трав, что из последних сил держали, чаяли уберечь.

Дева звала. И Иван слушался.

Болотистый берег хватал, всхлипывал под сапогами, оплакивая мутной жижей глубокие следы.

— Стой! Куда?

Да разве обернёшься на брата, когда самое прекрасное существо на свете глядит нежно прямо на тебя, улыбается, смеётся, зовёт!

Ивар хотел было кинуться, поймать заворожённого за рукав… Да надо ли? Жене от него одно расстройство, мать так вообще перед смертью грозила отречься от запойного пьяницы, всё стерегла Ивара, наказывала не смотреть на старшего, а своей жизнью жить. А своей-то как не было, так и нет. Пили, оболтусы, оба. Но у Ивана хоть жена любящая. А ну как теперь не у него она будет? Ну как красавицу-вдову полюбит, под крыло возьмёт не старший, а младший?

Вот же плясунья-чаровница! Ивар и не заметил, как сам подошёл близёхонько к озерцу. А дева как была в косой сажени, так и есть. Ручки ломкие тянет, обнять, защитить так и просит и смеётся, смеётся, чертовка!

Да одна ли? Уже не две ли простоволосых, лёгоньких, словно прозрачных, красавицы манят, заманивают непутёвых мужиков? Три? Дюжина?

Да и далеко ли, али уже за спинами и хороводы вокруг водят?

Вода дошла до груди.

А девы смеются.

Пятно луны становится бледнее, тонет.

А девы пляшут.

Свет меркнет.

А девам весело: живое ли, мёртвое… Всё едино — добыча.

Вода сомкнулась над головами, заперла живое на ключ — не выпустит.

А девы всё поют. Для кого бы?

* * *

Люди! Живые, настоящие, тёплые!

Праздник удался на славу.

Ряженые, разукрашенные, раскрасневшиеся, одни пели, иные подхватывали давно заученные наизусть мелодии; одни сказывали сказки, другие, затаив дыхание, слушали, хоть и знал всякий, что молодец чудовище победит, солнце спасёт да вернёт на небо, а девица-красавица станет ему верной женой. Иные не слушали и не пели, а знай наворачивали угощение, щедро разложенное у костра. Кто посметливее, у того с утра маковой росинки во рту не было — место, стало быть, берёг. Кто не пузо набить, а повеселиться пришёл, тоже обиженным не остался.

Лето в Озёрном краю провожали шумно: знай, зима, не боимся твоих колючих объятий! Не забудем, что ясно солнышко вернётся на землю, не попустит, чтобы холода лютые людей добрых сгубили!

Праздник завели на окраине деревни — аккурат между харчевней и озерцом. Справили доброе кострище, чтобы уголья по двору не разбросать ненароком, принесли требу богам, как полагается. Дома бы сейчас последний сноп вязали, Велеса благодарили. А тут — север. Сплошь камни да леса с озёрами. Рожью поле не засеешь. Да и огородов особо не держали, коль земля родить не желала. Знай рыбу ловили круглый год, да дичь-шкуры заготавливали, чтобы по осени везти торговать — менять на муку да крупу.

Я держалась в круге света разошедшегося огня, опираясь плечом об одинокую сильную берёзу. Рядом беспомощно белел ствол второй: корни вывернула, ветви раскинула. Не хватило места обоим деревьям — шибко разрослись. Вот и сгинуло одно, дало родичу больше места. Костёр тянул пальцы к небу, облизывая жаром тела веселящихся, точно мать лоб дитяти, от всяких хворей, ночниц да крикс (ночные демоны, которых хлебом не корми, дай напакостить человеку; а уж ежели ребёнок без оберега или материнского благословения попадётся, счастью их нет предела).

Серый обнял меня сзади и опустил щетинистый подбородок на плечо. И откуда появился?

— Что грустишь, душа моя?

Я с наслаждением втянула ноздрями воздух. Потный. И еловыми лапами пахнет.

— Да вот, думаю, не увела ли тебя какая ушлая баба, — вздохнула я.

— Ты что такое говоришь, женщина? Неужто думаешь, что с такой супругой, как у меня, ещё на кого-то силы найдутся?

Нет бы сказать, что любит меня безмерно. Оболтус.

— Ну, и ещё люблю я тебя безмерно, — добавил муж и увлёк меня в пляс.

Страх, голод, одиночество… было ли что въяве? Возлюбленный прижимал меня к себе, а я знай вдыхала родной запах. Как не умела танцевать, так и не умею. Да разве это важно? Запах обволакивал, обнимал, грел и завораживал. Я бессовестно оттаптывала мужу ноги, а он делал вид, что не замечает и кружил меня дальше. И я кружилась, отдавая всю себя без остатка, надеясь, что танец никогда не закончится, что костёр не потухнет, а этот запах, любимый, обволакивающий, проникающий всегда будет рядом.

Танец закончился.

Я беспомощно прижалась к мужчине, силясь ухватить ускользающий миг счастья, уткнулась в нестираную, небелёную рубаху, пряча заблестевшие глаза.

— Давай сегодня останемся ночевать в деревне?

Серый кивнул.

— И завтра тоже. Мне непривычно в лесу.

Снова промолчал. Спорить, припоминая, что лес я всегда любила, не стал.

— Сейчас договоримся, — пообещал он и ушёл.

Ушёл, мерзавец. Нет, это, конечно, замечательно, что супруг такой расторопный и ради любимой жены готов искать ночлег в сутолоке праздника среди мало что соображающих, опьянённых весельем людей. Но я не думала, что он сделает это прямо сейчас! Я беспомощно озиралась, не решаясь ни продолжить танец в одиночку, ни отступить в тень. Молодёжь стирала башмаки под звон струн, уже не казавшийся таким мелодичным; старики баяли сказки, детишки, раскрыв рты, слушали; отбившийся от толпы любопытный мальчишка выбежал из круга света и стремглав нёсся в сторону озера. Озерцо-то немелкое, хоть и малюсенькое. А при нём — болотце. Ну как утопнет? Мать не доглядела, а я потом страдай?

Тяжело вздохнув, я направилась за щенком. Ну конечно! Мальчишка оказался тем самым, что донимал нас с Серым днём. Уж не дать ли нахальному хлебнуть воды? Вон, аж вприпрыжку к ней бежит, на костёр и не обернётся.

Да только не озёрная гладь манила Младена. У самой кромки стояла бледная, простоволосая, словно изломанная девка и жалостливо тянула руки. Уж не та ли, что в харчевне стояла, глаза боялась от пола поднять? А мальчишка бежал, что есть мочи, и тянулся навстречу.

— Эй!

Неслух и не думал останавливаться.

— Куда?

Только быстрей помчался.

— Стой, паршивец!

Паршивец стал, как вкопанный в нескольких шагах от русалки. А та словно и не его ждала, посмотрела прямо на меня, оскалила маленькие остренькие зубки и нараспев произнесла:

— Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена…

Что?

Русалки являлись одна за одной, тянули бледные пальцы, указывали за спину мальчишке — на меня

— и всё повторяли страшные слова.

Темнота расползалась от озера, норовя ухватить, утащить к себе невинное дитя, что уже не под защитой благодатного огня, а русалки знай твердили своё. Ребёнок уже не бежал и не шёл, лишь стоял на месте, мелко подрагивая, вот-вот готовясь зарыдать. А чавкающая темнота подползала к его ногам.

Я осторожно, неспешно двинулась вперёд.

Русалки одновременно сделали шаг к Младену.

Я переместилась в сторону.

Поганые девки повернулись ко мне.

Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена.

Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена.

Маренушкой примечена…

Я последний раз ощутила плечами тёплый свет костра, тяжело вздохнула и кинулась в темноту.

— Пошли прочь!

Рык получился хорошим. Пугающим. Настоящим. Появившиеся клыки в кровь рвали ещё человеческие губы.

Русалки медленно уходили под воду. Они всё так же указывали на меня, но уже ничего не говорили. Младен, забыв, что собирался плакать, смущённо прикрывал мокрое пятно на штанах.

— Забирайте вашего отпрыска, — я из рук в руки передала мальчишку матери.

Та, кажется, и не заметила пропажи сына — ворковала с харчевником, да покусывала пухлые губёшки. Ну отбежал мальчишка на полверсты от праздника, эка невидаль!

— Чтоб не шлялся, — коротко объяснила она подзатыльник сыну и вернулась к прерванной беседе.

Серый, встретивший нас почти у самого костра (явился, защитничек!), протянул мне кружку с брагой

— равноценная замена потной детской ладошке.

Мы уже было отвернулись, но мальчишка снова кинулся ко мне, обхватил за колени (как дотягивался) и горячо зашептал:

— Я никому-никому не скажу, что ты волкодлак! А потом вырасту и на тебе женюсь!

Серый поперхнулся выпивкой. Не то взревновал, не то выразил соболезнования.

— Ты лучше за каждой тощей девкой не бегай, — ухмыльнулась я, — не ровен час, притопит.

— Не буду, — замотал головой Младен, — просто она так весело смеялась, я подумал, поиграть хочет…

И вот тут я обмерла. Потому что русалка не смеялась. Она горько плакала.

1 Спожинки — это праздник такой. Конец лета, срезание последнего снопа и вязание Велесовой бороды. Ничего не напоминает?

2 Ну и так понятно, что деверь — это брат мужа.

Глава 2. Привал

Ветер ткнулся холодным носом в шею. Месяц выглянул из-за тучек на часть (1) и тут же снова укутался темнотой — засмущался. Мы крались вдоль плетня, опасаясь потревожить ленивых, но чутких псов. Серый приложил палец к губам и потянул воротца на себя.

Дверца протяжно скрипнула. Куцехвостые псы-погодки выскочили из-под крыльца навстречу незваным гостям, но, поймав мой недовольный взгляд, поджали обрубочки и спрятались назад, не проронив ни звука.

Воришки из нас получились бы знатные!

— А ты точно избой не ошибся?

Серый легкомысленно хмыкнул — он не был уверен, что старая Весея не пошутила и не указала страждущему ночлега на первый попавшийся двор.

— Тогда несушку какую в сарае схватим и дёру.

— Ага, явились — не запылились!

Старушка выскочила на крыльцо, видать, стерегла гостей у двери заранее, предпочтя хлебосольство сну. Весея оказалась кругленькой, румяненькой и такой живенькой, словно готовилась покатиться колобком сражать окрестных лис прямо сейчас или, в крайнем случае, после плотного завтрака.

— Ждёшь их тут, ждёшь с самого вечера, маешься, калитки в печи держишь, чтобы не поостыли, а они шляются!

— Извините, — ошалело протянули мы с мужем.

— Куда мне ваши извините?! Марш к столу, пока совсем холодное есть не пришлось!

— Да мы же только с праздника, — заикнулась я.

— И что мне ваш праздник? Нет, ты мне скажи, что мне ваш праздник? Я видела как вы на тех проводах ели? Нет, не видела. А тут вы сядете вечерять как положено, как мне надо. И неча на меня зыркать! На мужа свого вон зыркай, а на меня не надь! Я энтих ваших Глазьев страшных повидала на своём веку!

— Что ты ей пообещал? — с суеверным ужасом вопросила я мужа.

— Да по хозяйству помочь… — испуганно протянул оборотень, — кто ж её знал, что она такая заботливая.

— Ага, заботливая. Небось завтра выяснится, что ей по хозяйству срочно нужен новый сарай. Или урожай собрать за день. Весь. Как расплачиваться будем?

— Ну так… Утро вечера мудренее? — Серый и сам уже начал опасаться бойкой старушки.

А старушка знай весёлым ёжиком каталась вокруг и заталкивала в избу:

— Чего это вы перешёптываетесь? Я вам перешепчусь! Шептунов на мороз! Вона тощие какие оба — кожа да кости, — цап меня за локоть, — откуда ж вы такие явились, глаза б мои не глядели!

И изба под стать хозяйке: маленькая, чистенькая, прибранная к празднику. А запах! Сияющая свежей побелкой печь отдавала тепло, выгоняя стылый ночной воздух из дому, дышала свежим хлебом и горячей глиной.

Весея вихрем носилась по маленькой комнатке, сметала невидимую пылинку со стола, переставляла крынку с молоком с места на место и всё, заботливая, не могла присесть сама.

— Да вы кушайте, детки, кушайте! Дайте вас попотчевать вдоволь!

Серый знай наворачивал угощение. От радушного приёма он тоже ошалел, но упускать возможность из-за такой ерунды не собирался. Он — не я. Не ждал от всякого подвоха, ножа в спину. Ещё верил людям. Почему-то.

Уложили нас на широкой скамье близ горячего печного бока. Весея бойко запрыгнула на полати, завесившись занавесочкой и постоянно посмеивалась, приговаривая, что за молодыми следить не намерена, но, вообще-то, будь она помоложе, она бы тут времени не теряла. Как бы именно она не теряла времени на короткой, жёсткой, хоть и заботливо прикрытой одеяльцем, скамье, старушка скромно умолчала.

— Кажется, я её боюсь, — с ужасом осознала я.

— Кажется, я тоже, — согласился злобный кровожадный оборотень.

К утру я со скамейки всё-таки упала. Чтобы не так обидно, одеяло утащила с собой. В итоге Серый так плотно прижался к остывающей печи, что рядом с ним могло бы поместиться ещё две Фроськи. Я же устроилась ровненько под лежбищем, завернувшись, как в кокон, и высунув наружу правую ногу, об которую и споткнулась Весея, вставшая лишь немногим позже вторых петухов (2).

— А чего это мы спим? — радостно поинтересовалась старушка у моей помятой физиономии. — Уж и петухи пропели, день белый на дворе, а они всё почивать изволят! Ну-ка, лодыри, подъём, подъём!

Серый тут же подорвался с места, забыв даже проснуться. Пепельные волосы сбились на сторону, как трава в ведьминых кругах, а тёплые со сна щёки горели смущением — неужто правда проспал? Ехидная старушка потирала ручки, довольная шуткой.

— Проснулись, детоньки? Ну, коль проснулись, чего ж разлёживаться?

Я было приготовилась к заданиям. Тоже верно: поели, поспали, пора и честь знать. А прежде отплатить добром за добро, с хозяйством старушке помочь, дров наколоть перед близящимися холодами, воды натаскать — колодец вон как далеко, аж через четыре дома, старушка одна набегается.

А Весея между тем продолжала:

— Чего ж разлёживаться, правда, когда можно вкусненького отведать. У меня и творожок с вечера припасен…

Нет, по хозяйству мы всё-таки помогли. Негоже пользоваться гостеприимством, а благодетельницу не уважить. Хоть бабулька и убеждала, что ерунда это всё, что ей деточек покормить да обогреть в радость, дел набралось вдоволь. Да и куда старушке править прохудившийся плетень, обрубать запаршивевшие яблоневые ветви и носиться по чердаку за летучими мышами?

Серому, знамо дело, досталось что потяжелее. А мне забава детская — мелких вредителей из-под крыши метлой погнать. Они, к тому ж, в край распоясались: шебуршат, пищат, ночью норовят в волосы вцепиться, днём в тёмные сени слетаются — проходу не дают, под ноги лезут. Давеча Весея полный чугунок овсяного киселя из-за них обернула. Да уберегла Макошь, что не на себя. А я поганцев метлой, чтоб неповадно! Плюнуть и растереть.

Я ощупью нашла в сенях лесенку, поднялась до лаза и откинула крохотную (и как пухлощёкая Весея пролезала?) дверцу.

Апчхи!

Видать, старушка никогда сюда и не поднималась. Противу всего дома, на чердаке царил беспорядок: подвешенные когда-то на балках для сушки веники осыпались на ворох тряпья, невесть чем заполненные мешки подпирали друг друга, укутавшись слоем пыли, поломанная утварь, что пользовать уже нельзя, а выкинуть пока жалко, черепки битой посуды, суховатка (3) с торчащими ветками, колыбелька, видавшая, наверное, ещё бабку нынешней хозяйки — что только не упокоилось здесь!

Я бесстыдно задрала юбку и перекинула ногу через последнюю ступеньку; самым лицом влезла в огромную паутину и брезгливо отплёвывалась, всё чувствуя на щеках липкую гадость и пытаясь понять, не заползает ли за шиворот хитрый паук. И нос к носу столкнулась с огромной летучей мышью.

Нет, когда я говорю, что мышь была огромной, я имею в виду, что она оказалась громадной! Нет, не как летучая крыса. Не как кот или даже откормленный годовалый щенок.

Летучая мышь была размером с телёнка!

К тому же развернула крылья, оскалилась и совсем уж неприличным образом продемонстрировала мне… кхм… свой зад. Не мышиный совершенно зад, между прочим.

Я кубарем скатилась по лестнице и выскочила на свет. Посмотрела вокруг. Мелкая морось неустанно щекотала ноздри; маленький аккуратный домик пыхал трубой: видать Весея снова затеяла угощение; обновлённый плетень прятал любопытную соседку, четвёртый раз пытающуюся заглянуть во двор или хотя бы проковырять новую дырку для подглядывания.

Заглянула в сени. Огромная летучая мышь вниз головой свисала из лаза в потолке и ехидно ухмылялась.

Я вооружилась метлой. Хорошенько подумала, взвесила её в руке и заменила топором. Снова вернулась в сени.

Мышь показала мне неприличный жест и юркнула обратно на чердак. Что ж, кажется, теперь моя очередь наступать.

Голова мне ещё дорога, поэтому первым в чердачное окошко я сунула топор, помахала им туда- сюда и, не заметив препятствий, поднялась сама. Никого. Не любит нечисть железа. И звезданутых (4) баб, вооружённых топорами, по-моему, тоже недолюбливает.

Хитрая тварь спикировала сверху. Я её даже не задела, лишь взмахнула оружием и отпугнула. Но та всё равно обиженно завизжала, рухнула и, неуклюже шлёпая, уменьшаясь в размерах на ходу и оставляя в пыли беспятые следы, сховалась в груде хлама. Рукой шуровать побоялась — оттяпает ведь и спасибо не скажет. Я тюкнула разок-другой по выглядывающей из кучи треснутой ступке без песта.

— По лбу себе постучи! — раздалось в ответ.

— Вылазь, — нерешительно потребовала я.

— ! — обругали меня из кучи.

Эх, надо было соли прихватить! Хотя чего уж там? Чтоб от этих гадёнышей избавиться, по-хорошему, дом надо сжечь, а солью уже пепелище посыпать. Да и то — как знать: анчутки (5) могут и к соседям перебежать.

Я уселась рядом, переводя дух и раздумывая, выслеживаю ли врага или в очередной раз подставляю свою буйную головушку под неприятности. Из укрытия горестно вопросили:

— Ну и долго ты там будешь сидеть?

— Пока не надоест, — огрызнулась я.

Донёсшееся шебуршание возвестило, что нечистик устраивается поудобнее, вьёт гнездо и что ему надоест намного, намного позже. Он вообще тут живёт и, судя по всему, уже давненько. Странно, что шкодит только на чердаке да в сенях, а не донимает старую Весею целыми днями. Не извёл же до сих пор. Ну шумит по ночам, скребётся. Большое дело! Может, пусть ему?

Сказывают, анчутки — не домовые; с ними не договоришься, блюдечком молока не задобришь. А кто пытался разве?

— Пирога хочешь?

В груде хлама недоверчиво засопели.

— С грибами, — добавила я и смачно причмокнула.

Из-под тележного колеса высунулась сморщенная розовая мордочка, меньше всего походящая на давешнюю мышь. Беспятый (6) скривился, но всё равно заинтересованно уточнил:

— С лисичками?

Я кивнула:

— С лисичками.

— Неси свою гадость, — дозволил бесёнок.

Делать нечего: обещала — иди. Даже если слово дала зловредному духу. Я, хоть и ждала какой пакости и топор из рук не выпускала, полезла вниз за угощением.

Весея, знамо дело, занималась тестом. Часть пирогов уже источала сладостные ароматы со стола, часть румянилась в печи. Старушка долепливала последние и, судя по мечтательному виду, уже представляла как два приблудных недокормыша уплетают их за обе щёки.

— Бабушка Весея, пирожком не угостишь?

Хозяюшка всплеснула руками, словно у неё глупость малый ребёнок спросил:

— Что ж стоишь, милая? Притомилась? Ну конечно! До энтого чердака пока долезешь… Там же лесенка ух какая! Крутая, шаткая. Что ж это я не подумала, загнала дитятку? Отдохни, хорошая, отдохни!

— Да нет, что вы, — «да, я хочу отсидеться здесь, в тепле и уюте, а не играть в догонялки с нечистью!», — хороший у вас чердак. Только проголодалась, пока за этой тва…мышью гонялась.

— Вот так и знала, так и ведала! Завелись, поганцы? То-то всё чутно, носится кто-то вихрем, на стенки натыкается.

Носится. Натыкается… Странно, что не душит ночами, как проказник-домовой, да кипяток не опрокидывает по науке вредного банника. Анчутки и здорового мужика со свету сжить могут, что уж об одинокой доброй старушке говорить. Богиня Весею бережёт али нечистик игру растянуть хочет? Может, и правда миром разойдёмся?

— Детонька, ты б поосторожней с ними! Не ровен час, упадёшь, расшибёшься. Пусть им. Живут и живут. То ж мыши, а не страховидло какое.

— А ежели страховидло?

Весея захохотала:

— Ох, выдумщица! Наслушалась, небось, бабкиных сказок, — старушка потрепала меня по голове мучной рукой, оставив белёсые следы на волосах.

Правду молвит, наслушалась. В детстве наслушалась, а позже ещё и насмотрелась всяких чудес. Да никто ж не верил. Только Серый, сначала самый близкий друг на белом свете, а потом и верный муж, ни словом ни взглядом не упрекнул, не обозвал лгуньей. Шёл со мной рука об руку, крепкое плечо подставлял, когда оступалась. Видел то, что видела я. Но не знал, не желал понять главного: мы с ним вдвоём только и остались. Ни в Яви ни в Нави (7) для нас места нет. Боги? Да чтил ли кто тех богов? Так, поминают всуе, по привычке больше. Леших да домовых не разглядели бы, даже станцуй они ручеёк под самым носом. Один только страх заставлял людей верить. Где он — там и о защите пращуров просят, из старых легенд выуживают, дают восстать из памяти родным ликам. Может, только страх и остался. Только им они…мы выжить сможем, чтобы не забыли, не похоронили их…нас люди в памяти раньше срока.

— Доченька, что взгрустнула?

— Да так, ничего. Старую сказку вспомнила. Невесёлую. Страшную.

— Не печалься, детонька, сказки они на то и сказки: тьфу и забыл. Тьфу и забыл. И меня так же забудут.

— Пойду я. Там… мыши. Летучие. На чердаке.

И почему же горло так сжимает и даже грязного нечистика жалко?

На чердаке ничего не изменилось. Анчутка недоверчиво сопел, пыхтел, ворчал, но всё-таки высунул розовую сморщенную лапку и втащил пирог в укрытие. Я не мешала. Присела рядом и задумчиво жевала второй:

— Гадишь?

— Помаленьку.

— Шкодишь?

— Бывает.

— Старушке жить не даёшь?

— Ну так…

— Как?

Бесёнок замялся.

— Отвечай, когда спрашиваю. Донимаешь старушку? Перед глазами маячишь?

— Маячу, — покаялся бесёнок.

— В ушах звенишь?

— Звеню…

— В ногах путаешься?

— Путаюсь…

— По окнам стучишь?

— Стучу…

Вообще-то, не так уж и страшно.

— А мирно жить сможешь?

Анчутка не поленился выглянуть из своего укрытия, чтобы посмотреть на меня, как на полную дуру. Убедился, что я не шучу, и заключил:

— И не подумаю!

Ну, на нет и суда нет. Я цепко схватила его прямо за мокрый приплюснутый нос. Беспятый так и не понял, откуда в простой деревенской бабе столько силы и ловкости. Испуганный, уменьшившийся до пяди (8), он упирался и возмущался, пробовал кусаться, но, кажется, становился тем слабее, чем меньше я его боялась. А не боялась я уже совсем.

Анчутка верещал и рвался. Я победно ухмылялась, чувствуя, как изменяются в челюсти зубы, как требуют крови врага.

Пленник извернулся чудом. Как выскочил из ладони, сама не уразумела. Тут же расправил крылышки и метнулся под самую крышу, попутно скинув мне на голову веник чего-то кривого и вонючего, похожего на полынь.

— Куда тебе, неуклюжая!

Ах, это я неуклюжая?!

Подпрыгнула, цапнула пальцами пустоту, запустила в поганца пустым ведёрком, мало не проломив крышу.

— Не достанешь, не достанешь!

Бесь летал из угла в угол, роняя с балок сухие пучки, засыпая мусором глаза.

А я злилась.

Раз удар: анчутка подобрался со спины.

Два удар: треснул по темечку.

Три: дёрнул за долгую косу, зацепил её концом за гвоздик.

Я взвыла.

Дыши!

— Ты же не хочешь никому навредить? — Серый с такой надеждой заглядывал в глаза, что пришлось подтвердить: не хочу. — Значит, надо себя держать в руках до поры. Обращаться будем в лесу. Вместе. А на людях — дыши.

Наука не давалась. Серого учили быть оборотнем с рождения, мне же и дня на подготовку не дали. Люди… злили. И манили. Нутром знала: волчица хочет охотиться. Ей мало тех жизней, что она забрала, когда впервые стала мной. Когда я стала ею.

Я боялась.

Дыши.

Она сильнее.

Дыши.

Она не слушается.

Дыши!

Она снова и снова побеждала.

Анчутка цеплял, кусал, больно щипал, оставлял синяки и глубокие порезы. Мелькали полуруки- полулапы. Мои? Клацали зубы. Волчьи?

Бесь, почуяв победу, снова начал расти. И росли раны, оставляемые им.

Я не хочу обращаться.

Месяц. Месяц нам пришлось провести в лесах, в зверином обличии, чтобы ослабить волчицу, чтобы я хоть на день стала человеком.

И я до сих пор не уверена, стала ли им.

Научусь ли снова?

Я стараюсь.

Я дышу.

А волчица рычит.

И снова берёт верх.

— Не признааааал!

Беспятый камнем рухнул вниз. Замер, дрожа, боясь поднять сморщенную розовую мордочку.

— Не признал… Маренушкой… Смертушкой…, - лепетал он еле слышно.

— Смотри на меня, — приказал чужой холодный голос. Мой?

Бесёнок поднял влажные глазки и чётко произнёс:

— Маренушкой примечена. Смертушкой отмечена. Приказывай — всё исполню.

«Сгинь» вертелось на языке. «Сгинь, пропади, не трогай старушку, не возвращайся в дом».

А потом чужим холодным голосом я произнесла:

— Запомни, кто главный.

1 Мы помним, что часть — это сорок секунд. Помните ли ли вы, — другой вопрос.

2 Вторые петухи поют до зари, около трёх часов ночи.

3 Суховатка — борона, сделанная из ствола дерева.

4 Да, вы правильно поняли. Здесь должно быть другое слово, которое цензура всё равно бы не пропустила.

5 Анчутки — маленькие зловредные духи. Способны принимать любую форму и обожают пакостить людям.

6 У анчуток нету пяток. Общеизвестныый факт, вы разве не в курсе?

7 Если вы читаете уже вторую книгу серии, но до сих пор не знаете, что Явь, Навь и Правь — это миры живых людей, нечисти с мёртвыми и богов соответственно, то вам и сейчас эта информация не поможет.

8 Пядь — это расстояние между большим и указательным пальцем. Совершенно безобидный такой бесёнок.

Глава 3. Колдобина

Серый сидел в тени раскидистой берёзы, любуясь на рыжеющее к вечеру солнце, и с наслаждением потягивал квасок. Устроился перевести дух неподалёку от дома старой Весей — притомился за день.

Хорош. Мечтательный, с затуманившимися, мерцающими одной мне видимым золотом глазами, он, кажется, совсем расслабился. Немногие знали: этот худой мужчина с совершенно невинным детским лицом в миг[1] подорвётся с земли, напряжёт до предела подтянутое тело и собьёт с ног врага прежде, чем тот успеет помыслить о нападении. И сила в этих нежных руках недюжая: троих свалит сразу, четвёртого — чуть погодя. Я невольно загордилась. Мой ведь.

Мужчина тряхнул лохматой головой (вот постригу, когда-нибудь точно постригу: так и лезут волосы в глиняную кружку да в рот) и улыбнулся. Принесшая напиток фигуристая девка зарделась, продолжая теребить кончик светлой косы. Единственной. Значит, не замужем пока. То-то стреляет глазёнками бесстыжими! Даже у сестрицы Любавы такой копны не было: в кулаке не сразу сожмёшь, вкруг локтя трижды обмотаешь. Я девку запомнила. Волосья-то ей при случае повыдергаю, чтобы чужим мужьям лакомства носить неповадно было. Небось, не я одна в Озёрном краю зуб на красавицу Всемилу точу.

Девица застенчиво хихикнула, отвечая на белозубый оскал Серого. Шутят. Тошно.

Я уже близко подошла и голоса различала:

— Неужто никто не зовёт красавицу такую? — смеялся Серый.

— Звать зовут, да всё не те, всё не любые сердцу… — будто бы смущалась Всемила, то и дело хлопая длинными ресницами: понял ли намёк пришлый молодец?

Мне ли не знать, что Серому в лоб что скажи — не сразу сообразит, что уж про намёки.

— Так не торопись, поищи. Найдётся и по сердцу кто.

— А ежели нашёлся уже, да не знаю, мила ли сама? — а щёчки так и алеют, так и горят. Отхлестать бы охальницу[2] по ним. Что ж мой волчара скажет? Я обмерла.

— Так спросила б. Что ж молчать? Ты девка видная! Что за дурак такой откажет? Небось, и сам давно на тебя заглядывается, да всё не решится слова молвить.

Я крепко сжала руки. Что мне та девка? Ну красивая. Видали мы красивых. Волос долог — ум короток.

— А коли он с другой об руку ходит? — не уступала Всемила.

Ну-ка, ну-ка.

— Это ежели он, к примеру, женат? — начало доходить до тугодума.

— Вот не знаю, — вспылила красавица, — женат али нет, но с бабой живёт. Может, сестра она ему! Или мачеха злая!

Вот бессоромна[3] девка! Ну на мачеху-то я никак не тяну! Не так уж плохо выгляжу. Кажется… Мужчина тоже, видать, смутился:

— Ну так… С сёстрами взрослые мужики не живут обычно… Видать, жена всё ж. А с жёнами шутки плохи, — вот тут он прав. — Ты б, может, кого ещё присмотрела? Мало ли орлов в округе?

Всемила топнула ножкой в новом красном (видно, дорогой — нарядилась для беседы) башмачке, мотнула упрямой головой, злые слёзы проглотила, обидой закусив:

— Никто ещё мне от ворот поворот не давал. Что просила — всё делали. Небось, и этот покорится, — и ушла, резко развернувшись, грозно буравя землю каблуками.

Серый так и смотрел ошалело вслед. Понял ли, дурачок, что самую упрямую красавицу края отверг? Мой. И ничей боле. Доиграется девка, ой доиграется!

— А что, — говорю, — одной суженой тебе уже мало? Новых подбираешь?

Муж и не вздрогнул. Почуял, видать, что подхожу. Давно ли? Уж не это ли причиной, что не ответил пышнокосой взаимностью?

— Да мне и одной с лихвой!

Серый радостно засмеялся и дёрнул меня за руку, заставляя сесть рядом. Пощекотал носом ухо, прижался шершавыми губами к щеке.

— Смотри, — кивнул он за закат, — давно мы с тобой просто так не отдыхали. Чтоб без погони да боязни. Лепота!

Без боязни. Да… Давно. Сначала Гриньки с его охотниками страшились, убегали да прятались годами. После собственная душа кошмарами по ночам являлась, волчьей становясь. Не слишком ли много ужасов на мою долю выпало? Не пора ли самой стать тем, о ком помыслить по темну страшно?

Я выпутала из серых волос еловую веточку. Берёзовые листья над нами шептались о своём, перекидывая друг дружке последние закатные лучи.

— Пойдём в лес?

Серый обнял меня, прижал к груди:

— Надо ли? Ты глянь, красота какая.

— В лесу тоже красота. Тебе же не хотелось к людям?

— А тебе не хотелось от них.

— Я передумала.

— А я согласился с любимой супругой.

— Ты же требовал, чтобы я научилась сдерживаться?

— Ты, вроде, и научилась. Со вчера ведь ни разу не разозлилась, не обратилась.

Ни разу. Ни с русалками. Ни с анчуткой. И дотошного харчевника я тоже не хотела приложить об стену. Но Серый же не знал. И не узнает, надеюсь. Вслух я лишь сказала:

— Тебе нужно, чтобы я была человеком?

— Ты всегда им была. И останешься. Я обещаю.

«Ты слишком поздно пообещал».

— А если я не хочу?

Его сердце обеспокоенно забилось, затрепыхалось. Теперь я знаю, когда он волнуется. Теперь я слышу.

— Эй, кто тут за мужа? Я решаю, чего ты хочешь! — отшутился Серый и тут же получил оплеуху за нахальство. — Каюсь. Я боялся, что ты загрызёшь кого ненароком. Но ты ж не загрызла? Значит, всё хорошо. Не надо тебе обращаться. Никогда больше не надо. Хватит одного оборотня на семью.

— А тебе, стало быть, можно волком становиться, — я недобро сощурила глаза, но муж этого не видел.

— Фрось, у меня и выбора-то не было. Каким родили — так и жил. А за тобой выбор есть. Ты должна быть тем, кем была всегда.

— Должна? Разве? А ты?

— А что я?

— Ты будешь бегать по лесам, охотиться на зайцев и людей… лихих людей, а я буду дома прясть?

Муж мало не заурчал от представленной картинки, начал поглаживать любимую пальцами по плечу, видать, дорисовывая идеальное будущее.

— Почему бы и нет.

— То есть, ты можешь пользоваться своей силой, а мне надо сдерживаться?

Серый промолчал, предчувствуя бурю.

— Где ты был днём? — внезапно сообразила я.

От него разило лесом. Как же сразу не поняла?

Серый не желал признавать вину:

— Ты сама вчера в деревню просилась. Что ж я, силком тебя потащу?

— А спросить?

— Ты занята была. Старушке помогала, а я рано управился…

— Подождать?

— Угомонись ты. Злишься постоянно, всем недовольна. Потому и пошёл один.

Муж примирительно протянул чашку с остатками кваса. Ту самую, что получил из рук другой женщины. Это я-то всё время злюсь?! Я?!!

Я взвизгнула и выбила сосуд из его ладони. Тот уцелел, но угодил в самые густые заросли терновника.

Серый молча поднялся и пошёл к дому. А я ещё долго вертела в пальцах еловую веточку.

— Милая, что ж ты сидишь на холодном? Простынешь!

Никак задремала? Ну точно! Уж и солнца совсем не видать, и первые бледные звёздочки из-за тучек робко выглядывают, и огоньки в окошках засветились: кто победнее, лучины жжёт, кто живёт на широкую ногу, — свечи. А в доме или двух даже дивные лампы можно разглядеть, что чада не дают, а светят долго-долго, знай подливай тягучую жижу.

Весея заботливо подпихивала под меня край принесённого одеяльца:

— А я думаю, что ж это, почти ночь на дворе, а моих жильцов не видать. Куда запропастились? Сети по деревне ещё рано носить, а сама ты не местная, чтобы первой девок собирать — не пойдут. Глянь- ка, — старушка сквозь сгущающиеся сумерки вгляделась в лицо собеседницы, — да у тебя ж глаза на мокром месте!

Заботушка всплеснула руками, присела рядом, прямо на холодную землю и скомканную попону, и обняла так, как умела обнимать только мама. Кабы и не плакала до того, сейчас бы разревелась. И не удержались, снова потекли слёзы по щекам. Я уткнулась в цветастый платок, каким наша хозяюшка всегда покрывала покатые плечи, и взвыла. И чего? Неужто в первый раз муж лишнее слово молвил? Неужто никогда не становилось одиноко да тоскливо?

Слёзы всё катились и катились по щекам. Надо бы сказать что, объясниться. Ну как добрая женщина решит, что помер кто? Но воздуха не хватало: вдыхала — и по новой реветь. Разорвать бы рубаху на груди, бежать и выть, выть, выть, выплёскивая всю боль и обиду, что скопилась в сердце. За то, что наивный дурак не понял, когда пожалеть надо, за то, что ушёл, когда стоило извиниться, за то, что забрал из отчего дома, за то, что сделал жену существом, что изнутри разрывается. Не волчица и не человек. Что мне теперь делать, когда горе пережимает шею? Отпускать слёзы? Или отпускать на волю зверя?

— Поплачь, доченька, поплачь. Авось, легче станет. Мужики они ж такие: что в лоб, что по лбу. Не держи горюшко, поплачь.

Я тайком вытерла нос рукавом, подняла отёкшие несчастные глаза:

— Он хороший. Правда, хороший. Дурак просто…

— Все они дураки, милая. Говорила ли я тебе про мужа свого? Нет, не говорила. А тоже ведь знатный дурак! Иной раз как попадёт шлея какая — не удержишь. Возмечталось ему по молодости перевезти меня в Морусию. Дескать, теплее там да жизнь лучше. Хорошо там, где нас нет, правду люди балакают[4]. Мы ж и жили-то неплохо. Вот в этом самом домишке. Тёплый, уютный. Чистота всегда была, каша в печи. Он с утра за рыбой, добытчик мой, а я по дому, стало быть. Когда паутину смести, когда грибков засушить… Мало ли дел найдётся? Да всё ему, дурню, чего-то ещё хотелось. Чтобы не жизнь, а сказка. Пойду, говорит, на заработки. Деньжат накоплю да жизнь тебе обустрою счастливую. А она и была счастливая! Детей боги не дали, так кошка была заместо ребёнка. Серая. Красавица. И хвост пушистый-пушистый!

Да разве объяснишь… И ушёл, болезный. Иной раз весточку-другую передаст, ежели кто через нас едет. А бывало, что и ничего от него не слышно по месяцу-по два. Да…

— И что же? Вернулся? — голос так и дрожит. Знаю ведь ответ: он в одинокой старенькой ложке, тщательно вымытой и прибранной, чтобы нечистая сила не приняла её за приглашение, в одной паре онучей[5], что сохнет в сенях, в единственной в доме подушечке, куда хозяйка заботливо складывала каждый выпавший волосок[6] — подложить под голову, когда Мара-смерть явится на порог. Знаю, а всё равно спрашиваю.

— Да вот, жду, — усмехнулась Весея, — полвека уже, как жду. Всё думаю, нагуляется мой милый по белу свету, да вернётся в родной край. Дождусь. Обязательно дождусь.

Старушка улыбнулась так искренне и доверчиво, что я не выдержала и снова разревелась. Тихо тихо и отвернувшись в сторону, чтобы она не видела.

— Не грусти, доченька. Развеялась бы лучше, чем слёзы проливать. Явится ведь с повинной муженёк твой, и думать забудешь, что зло держала. Так и нечего сейчас себе душу рвать. Шла бы вон с девками сети по деревне носить. Скоро сбираются уже.

Опять эти сети. Что ж за обряд такой?

— Зачем их носить-то? Пусть бы себе лежали.

— Да ты ж не нашенская, откуда бы тебе знать? — догадалась старушка. — Носим, да. В конце лета кажный год девки сбираются, по домам ходят да достатка желают. Мы им угощение в ответ, а они берут, кланяются и дальше. По всей деревне пройдут, приметят, у кого сети зимовать будут. Да внимательно смотреть надо! Чтобы и дом — полная чаша, и в семье никакого раздора. Лучше, чтоб и детишек один-два, как Рожаницы пошлют. Три — вообще хорошо. И в том доме, значит, пируют. Благодарят богов, за то, что в этом году перепало, просят, чтоб и в следующем не обделили.

Чуден мир. У нас ровно так же сноп по деревне носили[7]. При мне уже не бывало, но бабушка Матрёна сказывала, что сама по молодости ходила. Песни распевали, веселились. А потом однажды как-то не собрались. В одну избу глядь, в другую. Ни снопа ни толпы веселящихся девок. Потерялись. В первом дворе пятеро, во втором семеро, а все разом так и не нашлись. Сноп и вовсе в поле остался — не забрал никто. Так его снегом и замело. Как и сам обычай холодным забвением. На будущий год тоже не собрались. И после него. А потом и не вспомнили, что надо.

А здесь вот носят. Пусть и не сноп. Да какое зерно, когда копни разок землю — на булыжник с корову наткнёшься. Тут всё на озёрах промышляли да в лесах. С тем и ходят, что кормит. Добро.

— Не возьмут меня. Девки же ходят, а я мужняя.

Весея только рукой махнула:

— Возьмут, не боись. Мужняя даже лучше: на кого ещё боги взглянут, как не на берегиню дома родного, — лучше бы не глядели на меня те боги. Ни дома нормального ни семьи. — а вон, погляди: не за тобой ли идут?

Я повернулась. И правда шли. В цветастых сарафанах, ярких платках, радостные! А я чем хуже?

— Вот так, милая. Молодец. Погуляй, развейся. А я тебе вкусненького на столе оставлю. Блинцы сегодня затеяла.

Я сделала нерешительный шаг к стайке девушек. Радостный смех слыхать издали. Правда что, пора и мне повеселиться.

Пока я нагнала ходящих, успела и щёки пощипать, чтобы зарумянились, и глаза зарёванные росой протереть. Обернулась помахать на прощание, но старушки уже было не видать. Ушла, наверное. Блины же.

— Кого это к нам Лихо принесло?

А я только этот звонкий уверенный голосок забывать начала. Ой, Всемила, не трогай Лихо, пока оно тихо!

— Да вот, — наигранно равнодушно пожала я плечами, — дай, думаю, гляну, как в Озёрном Краю обряды справляют. Возьмёте ли, девицы?

Всемила бы, конечно, нашла повод отказать. Да и мне не в радость с ней вечер коротать. Но, раз уж пришла, поворачивать негоже. Я преградила красавице путь, глядя поверх неё на остальных гуляющих и искренне улыбаясь.

— Возьмём!

— Вместе веселее!

— Больше — лучше! — послышалось с разных сторон.

Всемила уступила, хоть и кинула грозный взгляд. А мне вдруг так смешно стало! Девка. Молодая да глупая. Глаз на мужа чужого положила. На оборотня! Да ты ни в жизнь с волчицей не сдюжишь!

Я развернулась, мотнув косами прямо у соперницы перед глазами: две косы-то! Знай, против кого идёшь — против жены законной!

— А пойдёмте теперь к Стояне, — послышалось в толпе, — она харчевнику сегодня сказывала, что пряники напечёт, авось и нам что перепадёт!

— Так самые ж румяные она наверняка для Светолика и отложила! — рассмеялись в ответ.

— Лопнет тот Светолик! Не в харчевне же он их раздавать будет, а в самого столько не влезет!

Девки захохотали и двинулись дальше, пропустив нашу гостеприимную избушку.

— А в дом Весей что ж не зайти? — возмутилась я.

— Придумаешь тоже, — махнула рукой румяная коза, подхватила под локоть и потащила с толпой.

Мало ли, какие у них правила? Я тогда старушке тех же пряников прихвачу. Порадую.

На пороге дома Стояны нас встретил знакомый ребёнок. Младен что-то выстругивал в тусклом свете окошек, видимо, отказываясь спать из чистого упрямства. Гостей не испугался, а когда признал среди них меня, и вовсе бросился обниматься. Я неловко похлопала по вихрам обхватившего мои колени мальчишку. Но тот так просто не отставал, цапнул тётю-волкодлака за руку и потащил сразу в дом.

— Мама! Мама! Сети принесли!

Сегодня я никак бы не узнала в Стояне бойко кокетничавшую с харчевником бабу. Навстречу вышла степенная женщина, мать да хозяйка. Ворот был туго зашнурован. И то: не перед девками же хвастать тем, что Доля подарила. А парней среди нас и не было. А и верно, мужчинам заведено у Земли и Воды брать, а женщинам просить да благодарить. Одни рыбу весь год добывают, другие тёплый кров для орудия к зиме присматривают.

Вперёд вышла Всемила. Да не просто вышла, а сделала круг, чтобы врагиню ненароком плечом задеть, дескать, гляди, я тут главная. На меня любуются. Задела и зашипела от боли: балованная красавица нежная да мягкая. Куда ей до моих острых плеч? Ну, может, дело ещё в том было, что я намеренно напряглась и выставила локоть. Но не пойман — не вор, а она первая начала.

— Здравствуй лето, здравствуй и зиму, хозяюшка, — пропела Всемила. Не в первый раз речь ведёт, сразу видно.

— И ты здравствуй, красавица! С чем пожаловала? — ритуально поклонилась женщина в ответ.

Низенькая конопатая девка торжественно передала Всемиле сети: на огромном плоском блюде, увешанные лентами, бусами, обложенные ветками клюквы да брусники. Вкруг лежали открытые пирожки, что в Озёрном Краю звались калитками.

Ведущая перекинула толстую косу через плечо, приняла поднос и заговорила так строго, словно отчитывала девку неразумную. Так бы и вдарила.

— Дома обходим, ищем, где потеплей да посытней. Хорошо ли у тебя живётся?

— В добре и здравии, благодарствую, — нехотя отвечала принимавшая нас женщина, как заведено. — Боги миловали.

— А будет ли чем лишний рот прокормить?

— Боги дадут, хватит и на гостей.

— А перезимует ли у тебя сеть?

Всемила пытала хозяйку вопросами, та смиренно отвечала, хоть оставить святыню у себя и не мечтала. Какой бы складной вдова не была, а всё ж вдова. Второго мужа она в дом так и не заманила, но, видно, знала, что только пока. Уж на будущий год девки придут к ней не просто сытости пожелать, а и самой достойной в Краю назовут. Она позаботится.

Младен всё вертелся под ногами, то хватая мать за юбку, чувствуя, что разговор становится всё неприятнее, то перебегая ко мне, мало не в рот заглядывая (покажу ли зубы?).

— А чем потчевать станешь?

О пряничках замечтались. Не тут-то было! Хозяйский сынок покраснел, как самый настоящий рак, заозирался да бегом побежал на печь, будто бы дела у него там срочные. Из кармана предательски выпал огрызок, в котором угощение узнавалось с трудом: сладкую верхушку обкусали сразу, корочки пообламывали, сушёные ягоды повыковыривали. Вот неслух! Стояна лишь вздохнула и украдкой погрозила мальчишке кулаком. Вредитель юркнул в укрытие и носа больше не казал.

— Чем богаты.

На и так ломившееся от яств блюдо перекочевали лепёшки с ароматными травами, луком да яйцом. Хоть главное угощение маленький воришка урвал, а мать всё равно выкрутилась. На скорую руку, а какую красоту сготовила. Я невольно протянула руку — подчерпнуть вытекающую сочную начинку — и зашипела от боли. Всемила хлопнула меня по ладони и теперь стояла довольная, показывая, что она тут решает, когда можно пировать. Низкое утробное урчание вышло само собой — убью! Ногти удлинились, прорезали пальцы болью… И быть бы беде, да Младен с грохотом свалился с печи и как давай кричать! Случайно ли неуклюжий мальчишка неловко повернулся или подглядывал да выручил спасшую его от русалок волчицу? А и знать не хочу. Выскочила на улицу, вдохнула летнего ночного холода — полегчало.

А Всемила хитра. Поняла, что лишку хватила, так после и близко ко мне не подходила. Хотела заглянуть в её бесстыжие очи, спросить, мол, на кого руку подняла, визгопряха [8]? Но теперь она всё больше за спины подруг пряталась. А мне и веселье больше ни в радость. Ни дом живеньких старичков, что пели нам неприличные, но такие смешные частушки, не порадовал; ни хоромы, где каждую обошли и угостили густым сладким киселём, настроения не улучшили; даже огромный рыбный пирог, на который мы в итоге и сменяли сеть, не вызывал аппетита. Кто бы сомневался, что пировать довелось в доме моей супротивницы. А угощение в горло не лезло, песни не пелись, благодарственные речи и подавно не говорились. Всё думала, как бы с наглой девкой с глазу на глаз побеседовать да объяснить, что негоже она себя ведёт.

Не вечно ж прятаться. До задка Всемила, постоянно озираясь, всё ж таки выскочила. А я вслед за ней. Ох сейчас веселье будет!

Я прислонилось к стене в тени стрехи, сложила руки на груди и стала ждать. Вот уж перепугается дурёха, когда меня приметит.

— А что ж это ты, девица, ручки распускаешь? — протянула я, выныривая из темноты.

Всемила сбилась с шага, но спесивость взяла своё. Задрала маленький курносый носик, уперла руки в бока:

— А ты что же, решила, что пришлой бабе всё позволено? Не тяни свои, куда не надо, так и я свои распускать не стану.

Я недобро засмеялась:

— Лепёшки лепёшками, а вот к чужим мужьям, я смотрю, ты и сама лапки протянуть горазда. Может, тут уже мне стоит показать, чья власть?

— Это твоя-то? — соперница нахально выпятила грудь, притопнула ножкой. — Ты на рожу свою глянь наперво, а потом уже со мной спорить приходи.

Гадина хотела развернуться да уйти к дому, решила, я опешу от обидных слов или испугаюсь острого языка. Может, это и действовало на забитых деревенских девчушек, но я таковой давно уже не была. Я схватила словоохотливую за плечо и с силой развернула к себе, чуть наклонилась, чтобы смотреть ей прямо в лицо, и зашипела:

— На чужой каравай, дура, рта не разевай. Не знаешь, с кем связалась, так и не лезь. Сказано тебе, отступись. Не суйся к мужу. Серый — мой, ясно тебе?

Всемила пищала и дёргалась, пытаясь вырваться. Но волчица брала своё и сила в моих пальцах была уже нечеловеческая. Вот-вот прорежут острые когти нарядный сарафан, вопьются в нежную тонкую кожу и побежит кровь. Сладкая, горячая, пьянящая. Я усилила хватку.

— Ты мне не матушка, чтобы я тебя слушала! — вот же упрямая девка! — Пусти, плеха[9]!

— Умей вовремя спрятаться, — я грозно насупила брови, — в эту сказочку тебе лучше не соваться. На этого мужа даже не смотреть. Ясно?

А дурёха всё громче голосила. Часть-другая и народ сбежится, забыв про веселье и песни:

— Я здесь решаю, на какого мужа кто смотрит! Я! Одно слово моё и все на вас окрысятся, вилами из деревни погонят, мужа твоего и вовсе к забору пригвоздят!

Дальше было тихо. Рот крикливой девки открывался, но ни звука я не слышала. Или слышать не хотела? Кажется, даже кто-то на визг прибежал да бросился защищать любимицу. А я… Да что я? Я достала из-за голенища привычный маленький ножичек, которым обыкновенно срезала грибы, и… Нет, ну кто станет убивать девку за то, что ума не нажила покамест? Я схватила Всемилу за пышную косу, да и отмахнула её у самого затылка. Хороший нож. Острый. Серый только на днях подтачивал. Угодил.

Красавица затихла, подняла дрожащие руки к голове: хвать! А коса уж валяется у ног мёртвой змеёй.

Я глубоко спокойно вздохнула и пошла со двора. Довольны были обе: и я и волчица. Впервые с той злополучной ночи, когда я впервые обратилась, я чувствовала, что зверь защищает, утешает и бережёт. Мы словно рука об руку шли. Не враги, разрывающие надвое одно тело, быть может, ещё даже не друзья. Но союзники. Единые, слившиеся, понимающие и принимающие то, кем каждая являлась. И становящиеся кем-то новым. Уверенным, сильным и опасным.

Всемила всё продолжала голосить. Напуганные девки обступили её, утешали, озирались в поисках обидчицы.

А Всемила ревела в голос.

Музыка.

7] А вот тут чистая правда. В Ельнинском районе носили сноп по деревне ровно так же. Его полагалось оставить зимовать у самой ответственной хозяйки, чтобы и на следующий год урожай был.

Глава 4. Направо пойдёшь — битым будешь

Волк принюхивался к густому лесному воздуху. Пряная прелая листва, сырая земля, подъеденные червями, слегка порченые грибы, склизкое болото и звенящие чистотой маленькие озерца. И много- много добычи. Но ничего из этого его не интересовало. Он лишь отметил, что, будь рядом его волчица, она обязательно бы не выдержала: обернулась человеком, наскоро натянула рубаху и порты и прихватила с собой пару самых аппетитных грибков. Ну или пару узелков с ними. Кто ж остановится, перешагнёт через нагло переливающуюся шляпку маслёнка или не найдёт доли[1] поклониться рыжему подосиновику? Даже если потом, снова перекинувшись зверем, она будет донельзя глупо выглядеть, таская в пасти куль из одежды и лешьего мяса[2].

Серый махнул хвостом и заставил себя отвернуться от налитого боровика. Пробежал чуть вперёд, не выдержал, вернулся и, тяжело вздохнув, начал меняться. Шерсть слезала, обнажая нежную бледную кожу, лапы выворачивались под немыслимыми углами, утолщаясь, меняя форму, делаясь человечьими.

Высокий худой мужчина потянулся, слегка поморщившись от остатков привычной, но никуда не девшейся боли, убрал за уши лезущие в глаза лохматые серые, как у старика, волосы, никак не вязавшиеся с нежным, почти детским лицом. И аккуратно выкрутил найдёныша из грибницы: Фроське на радость.

Нос стал менее чувствительным, но теперь мужчина точно знал, что напал на нужный след и не боялся его потерять. Столько дней он высматривал, принюхивался, ловил малейший намёк на присутствие другого оборотня и, наконец, появился шанс. Уж теперь он его не упустит!

Сероволосый аккуратно, стараясь не сломать ровную ножку, уложил подберёзовик в поясную суму и ещё раз поправил рукава простенькой льняной рубахи: негоже предстать в непотребном виде перед тем, кого он так долго искал.

— А я волком перекинусь и рррррр! Поррррву! — звонкий мальчишеский голос не был устрашающим, как ни пытался его обладатель принять грозный вид. Растрёпанные волосы придавали ему схожесть с воробушком, а нес опасным воином, коим он так хотел казаться. Да и какой воин из щенка, если ему едва минула седьмая зима?

— А ежели, пока ты будешь зубы на клыки менять, кто худой подкрадётся и — ать! — хватит тебя дубиной по хребту?

Старичок шутливо пихнул мальчишку посохом в живот. Серый извернулся, показывая ловкость, но тут же получил тычок в спину: дедка лишь казался дряхлым и неповоротливым. Кто поумнее, быстро примечал живой взгляд и недобрый блеск из-под густых бровей да на рожон не лез.

Гость жил у родителей давненько. Аж с лета. Каждый в стае с радостью принимал его у себя в доме, потчевал лучшим мёдом и не жалел выставить на стол ни дорогого сыра, ни дичи. Имени старика не знали. Сказывают, он бывал ещё у прадедов, позже у дедов. Теперь вот к отцу заявился. И всегда звался просто — Белогость, гость священный.

— А я извернусь!

Сорванец прыгнул в сторону и снова поймал лёгкий, но чувствительный удар. Поди пойми, когда хитрый старик поднимает палку. Борода хоть и будь здоров, а резвости поболе, чем у румяного молодца.

— А коли двое нападут?

Укол в бок.

— Или трое?

Тычок в плечо.

— Четверо?

Скользящее движение поперёк живота.

— Пятеро?

Посох замер в вершке от упрямого лба.

— А коли пятеро, — высокомерно бросил пострел, — мы всей стаей его загрызём!

Белогость горько засмеялся, вспомнив, видать, о грустном:

— Не всегда стая будет рядом. Иногда ты становишься настолько стар, что переживаешь каждого из них. А иногда, и это намного хуже, ты даже не успеваешь состариться к этому времени.

Серый был последним из стаи. Он не успел превратиться в дряхлый мухомор. Ему не довелось увидеть, как появляются морщины на лицах друзей, как, улыбаясь, любуясь на входящих в лета внуков, уходят деды, как воины превращаются в степенных старцев и дают больше воли мужам, ещё вчера бывшим растрёпанными, похожими на воробьёв, птенцами.

Он видел лишь кровь, слышал крики, заглушаемые рычанием и обрывающийся, отчаянный вой. Он рыдал от страха и никак не мог заставить себя стать таким же храбрым и сильным, как отец.

И остался один. Даже чудом выжившая, прорвавшаяся через обезумевших, напуганных и жаждущих нести смерть людей мать оставила его, едва сбыв с рук. Ушла не то умирать, не то жить, вычеркнув из памяти всё, что напоминало об утраченном доме.

И некому было учить новую, юную и неопытную волчицу.

Серый не знал жажды крови, ведь не ведал её недостатка. Он не чувствовал ноющего желания сменить облик, ведь изначально родился цельным. Ему неведомо было желание пропускать чужую жизнь через пальцы, владеть ею, пить её, ведь ему не пришлось умирать.

А Фроське пришлось. Испуская дух, она обратилась впервые. И теперь всякий раз ей приходилось рождаться заново. А рождаться — ещё больнее.

Но Серый всего этого не знал. Он лишь чувствовал, что единственная женщина, ради которой он готов сделать всё на свете, страдает. Что ей нужна помощь, нужен кто-то, кто научит её быть волком и человеком одновременно, а не рваться напополам.

Поэтому Серый искал Белогостя. Настолько старого и мудрого, что он мог помочь. Настолько умного и хитрого, что он мог выжить в любой бойне. Настолько древнего и живучего, что он мог всё ещё ходить по этому свету.

— Деда, почему ты уходишь?

Белогость неспешно укладывал пожитки в старенькую, с аккуратными заплатами, суму. Погладил морщинистыми пальцами грубо вытесанную из вишнёвого корня ложку, больше похожую на лопату для уборки снега, — подарок Серого за науку. Уроки опытного волка давались тяжело: щенок заработал синяков, натерпелся оплеух и не раз ходил с расквашенным носом. Но худо-бедно научился себя защищать. Теперь и у отца — занятого вожака — не стыдно время отнять, попросить показать, в какой руке меч держат.

— Зима уж скоро, — протянул жилец, — старого волка к дому тянет. Спрятаться в логово, закрыться сугробами да носа не казать до поры.

— Но у нас теплее! И кормят вкусно. А по праздникам вдоволь дают пряников, — заявил мальчишка. По его мнению, это было самым главным. Да и вообще ему больше нравилось в городе, чем в лесах. Людей много разных — интересно. Дом богатый — сыто. Стая тут же, рядом, всегда вступится — спокойно. — Пересидел бы у нас. Хоть самые холода…

Белогость погладил юнца по голове:.

— Не первый раз на моей памяти выпадет снег. И, надеюсь, не последний раз он сойдёт. Но холод на дворе не так страшен, как холод в людских сердцах.

Серый заморгал. Неужто старик начнёт сказывать сказки? Разве он похож на няньку? Да нисколечко! Белогость — хитрый, вредный, бойкий старикашка. Он никак не походил на баюна, от которого ждёшь историй перед сном. Он, скорее, ударит грозно узловатой палкой по земле да бросит скрипучим, как несмазанное тележное колесо, голосом: «чего ж тебе бояться? Как придут криксы да полуночницы(3) ты им дай в лоб али по лбу, чтоб знали, как к тебе соваться!». Впрочем, отец всегда оказывался слишком занят даже для такого краткого наставления, так что, и его Серому хватало.

— Уйти бы из Городища стае, — продолжил старик, аккуратно складывая вышитое ведаманом[4] полотенце. — Чую недоброе. Злобой пахнет ваша столица. Схорониться бы в лесах. Авось, когда час придёт, вылезем из-под коряг да войдём в силу наново. А так только умираем медленно у всех на виду.

— Мы не трусы, чтобы прятаться, — волчонок вскинул голову, глазёнки переливались обидой, — что бы злое ты не чуял, мы для того и сидим в Гэродище, чтобы его не впускать!

— Точно как отец. И слова те же. Вот что, сорванец. Папка твой — болван. И не гляди на меня. Чего насупился? Болван он и есть. Не слушает, что ему светлый ум говорит. А ты, авось, запомнишь. Настанет час, когда вы станете слабы. Не сумеете защитить не только людей, но и самих себя. Когда вам понадобится сбежать и спрятаться. Не знаю, многие ли доживут до того дня, когда жизнь станет ценнее гордости. Но некоторые, как и я, сумеют. И тогда вы придёте ко мне. И я укажу вам единственный путь к спасению. И вы послушаете, потому что больше не останется никого, кого можно было бы слушать. Вы придёте к старому жрецу и попросите о помощи. Явитесь в Озёрный Край.

Старый волк умел хорошо прятаться. Если бы он не хотел, чтобы его нашли, след не разглядел бы никто. Но Белогость оставлял знаки. Запах. Сломанная ветка. Лист берёзы под елью. И перед каждым следующим знаком — вёрсты. Человек бы не нашёл. Хорошо, что Серый не человек.

Логово у него всё-таки было. Оборотни не разделяли свои сущности. Они едины всегда и везде — человек и волк. Вместе и равнозначны. Целое, а не половинное. Потому и дом получился чем-то средним: вросшая в землю, больше напоминающая нору, но всё ещё изба. Молодая поросль, кусты и травы, захватили низкую крышу, приняв её за продолжение поляны. Дверь, хоть и держалась на одной привычке, всё ещё стояла на своём месте, готовая защитить вверенное ей добро, пусть и придётся для этого развалиться до единой трухлявой щепочки

Белогость стоял у входа, опираясь на верный узловатый посох и выжидательно смотрел на Серого, щуря подслеповатые глаза.

— Мои мухоморные пятнышки! Сами себе ищите! — завизжал он диким голосом и замахал исхудавшими тёмными руками.

Серый ошалело смотрел, как сумасшедший старик скрывается за дверью и как делает вид, что его свалявшейся грязной бороды не видно в щели между её досками.

— Деда Белогость? — нерешительно позвал мужчина. — Это я… Это… Ратувог.

Серый не произносил своего настоящего имени очень давно. С тех пор, как перестал быть достойным имени отца. Как не сумел защитить дом, стаю, семью. Как не нашёл сил умереть с честью, а трусливо позволил себя спасти, поверил, что он всего лишь ребёнок. Слабый и беззащитный. И что он не должен больше играть в воина. Что ж, значит, и имя воина не для него.

— Старик никого не знает! — донёсся истеричный голос из землянки. — Старик одинок, брошен! Отстаньте от старика! Он умер, он давно забыт и похоронен!

Серый подошёл к двери и потянул её на себя. Совсем слабо, прилагая лишь малую толику усилий. Белогость старался, кряхтел, держался и тянул с той стороны, но так и повис на открывшейся дверце, не сумев удержать последнюю защиту на месте.

Серый крепко обнял старика и пообещал сделать всё, чтобы никогда и никому из дорогих ему людей больше не пришлось стареть в одиночестве.

— Как, говоришь, звать тебя?

В землянке старого волка нашёлся и котелок и ключевая вода. Серый заварил травок, как Фроська учила, — ромашки да барвинка, что голову облегчают да разум проясняют. Но Белогостю они и не понадобились. Старик всё ещё не узнавал (или делал вид?) Серого, но больше не кричал и не кидался, выглядел вполне нормально, насколько может выглядеть одичавший оборотень, давно потерявший веру и в людей и сородичей.

— Ратувог, — процедил мужчина сквозь зубы, — ты помнишь меня ещё ребёнком. В Городище. Ты гостил в нашей стае почти год.

— Не гостил, — дедок помотал головой, чуть не выронив отвар в кружке, — старик Белогость никуда не ходит. Сидит тут, пережидает.

Серый насторожился:

— Что пережидает?

— Худые времена, — старик поднял палец кверху. — Худые времена настали. Корней своих не помним, теряем самую суть. А я вот спрятался, чтобы и меня не потеряли. Нельзя потерять то, что спрятано. Потому как ежели потерял, то с концами, а спрятанное потом отыщут, от пыли отряхнут и наново на свет достанут.

— Ерунду ты несёшь, — грустно проговорил Серый. — Мне был нужен старый мудрец, а нашёлся только с глузду двинувшийся старик.

— А это не одно и то же? — ехидно уточнил Белогость и снова запускал пузыри в кружку.

— Вот что, — Серый хлопнул ладонью по кривому пню, что служил столом, но продолжал сидеть в земле, не желая умирать. — Пойдёшь со мной. Пристроим тебя в деревне или с собой возьмём. Там видно будет. Но без людей ты вконец одичаешь.

— Люди? — оборотень в ужасе расширил глаза. — Белогость не пойдёт к людям!

— А лучше здесь развалиться, как твоя избушка, и сгнить заживо? — разозлился Серый. — Себя не жалеешь, так меня пожалей! Ты — моя последняя надежда. И ты научишь Фроську быть правильным волком, даже если уже и сам не помнишь, как это!

— Маленький вислоухий щенок! — внезапно окрепшим голосом гаркнул старый жрец, — ты додумался кого-то обратить?!

Серый опешил и испуганно моргал. Рассеянный, улыбающийся безумием смешной дедко на глазах превратился в опасного древнего оборотня. И он очень-очень разозлился.

Первый удар палкой пришёлся по ногам.

Серый рухнул на земляной пол, лишь слегка ушибившись.

Второй удар — по боку и куда более ощутимый.

От третьего он увернулся, хоть и довольно неуклюже.

Старик поигрывал посохом, ставшим куда более грозным оружием, чем нож или меч.

Удар слева — и Серый едва успел откатиться вправо.

Удар справа — и Серый обернул чугунок с отваром, отклоняясь. Тот загрохотал, расплёскивая остатки кипятка. Мужчина даже не поморщился от горячих капель.

— Глупый! Дурной! Самолюбивый мальчишка!

Белогость превратился в карающего бога, что бил именно теми словами, которые когда-то говорил Серый себе.

Да, глупый.

Да, молодой и наивный.

Самовлюблённый… Нет, влюблённый мальчишка.

Он всего лишь не хотел потерять любимую. Не мог дать ей умереть. И поэтому сделал её — несущей смерть. Не уберёг, а теперь не знал, как остановить.

Заслужил.

Мужчина перестал изворачиваться и покорно стал на колени перед стариком:

— Заслужил. Бей, деда.

В правильной сказке мудрец остановил бы удар в тот же миг. Но Белогость был не совсем правильным старцем и с явным удовольствием ещё не раз опустил палку на покорные плечи. Затем, вытирая испарину со лба, сел рядом с измученным виноватым оборотнем, отложил палку и дозволил:

— Сказывай.

— Это случилось четыре лета назад. Она умирала. У меня не было выбора, — пожал он плечами. О своей трусости и нежелании отпустить суженую умолчал. И так ясно.

— Тогда почему ты пришёл только сейчас?

— Она не знала, — просто ответил мужчина. — Я не давал ей обратиться, стерёг. Она впервые перекинулась месяц назад.

Белогость снова потянулся к посоху. Плечи зазудели в ожидании удара, но, видать, старик на сегодня уже исчерпал отмеренную долю злости. Он лишь бессильно пнул собеседника в плечо. Серый и не дёрнулся.

— Она защищала меня. Нас. И не сдержалась.

— От кого защищала? — насторожился старик.

— От людей.

— Хоть кто-то выжил?

Конечно нет.

Серый покачал головой.

— Сколько?

— Дюжина. Или около того.

— Сколько из них — её?

— Шесть, — Серый запомнил каждого.

— Достаточно было и одного, чтобы превратиться в чудовище, — горько заметил старик, — ты учил её?

— Всему, что знаю.

— Но этого недостаточно, — Серый кивнул, — потому что ты не понимаешь её.

— Но ты понимаешь. Помоги ей!

— Сделаешь ещё шаг, и я убью тебя.

Высокий, очень сильный и очень уверенный в себе мужчина смотрел в спину старику, почти скрывшемуся в тени деревьев.

— А мне ведь почти удалось уйти, — усмехнулся Белогость и повернулся. Бледный звёздный свет выхватил лицо крепко спящего сероволосого мальчишки, которого старик легко нёс на плече. — Долго догонял.

Ратувог не напрягся, не двинулся с места, даже не шевельнул руками. Но, находись рядом кто угодно, кроме старого оборотня, он бы предпочёл делать всё, что скажет ему вожак.

— Оставь моего сына, — очень спокойно проговорил он.

— На что тебе? — Белогость был спокоен и, казалось, ничуть не смущался тем, что опоил и пытался украсть чужого ребёнка. — Ты не смотришь на него, даже когда он щенком носится вокруг. Ты рискуешь его жизнью из-за строптивости. И не только его, верно?

Ратувог ненавидел, когда ему указывают, что делать. Он сам прекрасно знал, когда поступал правильно. И остаться защищать вверенных людей было правильно. Стая испокон веков обитала в Городище и жила в мире с его жителями. Худые времена пройдут, и волки помогут им пройти скорее.

— Бежать, поджав хвост, — удел собак. Таких, как ты, — выплюнул он.

Жрец обидно засмеялся:

— Ты считаешь себя лучше только потому, что был рождён волком? Ты надеешься меня оскорбить? Я слишком стар для этого, малыш. Попробуй сначала протянуть столько же, а там суди.

— Убирайся. Ты боле не желанный гость в моей стае.

— В твоей стае? — удивился волк, — а мне казалось, что будущее за ним, — руки мальчика безвольно закачались от движения. — Быть может, если я правильно воспитаю наследника, стая сможет выжить? Затаиться до поры и приспособиться к новому миру?

— Это мир приспособится к нам.

— Ты обрекаешь себя на смерть, вожак. Себя и всех своих волков. Я показал тебе путь к спасению. Я показал его очень многим…

Вожак растянул губы, показав клыки:

— И многие последовали по нему?

— Никто, — жрец скучающе взглянул на небо, — пока что. Но ещё не всё потеряно. Я правда не собирался брать мальчишку с собой. Но он всё не хотел меня отпускать, уговаривал остаться. Добрый он у тебя.

Я давно не видел добрых. Правильных, как ты, — да. Почти все вы правильные. А доброта нынче редкость. Быть может, только такие, как я, на неё и способны: доброта по выбору, а не по рождению. Как тебе это?

Ратувог молча перекинулся, отряхнулся от остатков порванной одежды. Но старик не собирался с ним драться. Он бережно уложил спящего ребёнка на траву и ушёл, не побоявшись повернуться спиной.

Вожак обнюхал сына. От того разило душицей и овсом. Всего лишь сильное снотворное. Только на пользу пойдёт.

Был ли старик прав? Возможно.

Последует ли он его совету? Точно нет.

Но одно волк теперь знал точно: лучше уж он сам отныне будет учить сына ратному делу.

— Ты и представить не можешь, как её рвёт на части.

Серый мог. По крайней мере, ему так казалось.

— Я знаю.

— Двоедушница, — Белогость барабанил сухими пальцами по пню-столу, давно забыв о чашке с отваром. — Это ты родился с одной душой на два тела. А к ней подселили вторую. Вот и воюют, делятся да никак не совладают друг с другом.

— Так как им помочь поладить? — Серый в отчаянии смотрел на неторопливого старика. Что же он медлит? Ведь он — спасение. Решение всех проблем. Они уже должны бежать к Фроське, чтобы, наконец, избавить её от мучений.

— Поладить? — ужаснулся старик. — Глупый щенок! Если они поладят, на свет родится такая убийца, каковой он давно не видывал! Помоги ей выбрать. Направь к свету. Поделись тем светом, что есть в тебе.

— А если его во мне недостаточно?

— Тогда вас обоих сожрёт её тьма, — просто закончил старик.

Белогость не пошёл с Серым. Стоило ступить за порог и пройти сажень, как дедок снова начинал нести околесицу, рассказывать про скачущих по веткам и строящих коварные планы белок, предостерегать от лягушек («они слушают!»).

Серый ругался. Умолял. Просил и даже угрожал побить хитреца. Хотя неизвестно ещё, кто бы победил.

— Не пойду! У меня туточки редька зреет, — уверенно указывал он на стоптанные лапти и хватался за низенькую притолоку[5], повисая на ней словно шишка.

— Да что ж мне с тобой делать? — Серый безнадёжно пнул развалюху-дверь. Та визгливо заскрипела, но устояла. Видать, была крепче, чем казалась.

— Ничего со мной не делай, — подсказал старик, — вот суженую свою иди спасай. А как спасёшь, иди всем остальным верный путь указывай.

Что?

— Кому — остальным? — опешил Серый.

— Как — кому? Последним волкам. Всем, кто по городам и весям собрался да в леса ушёл. Недалеко отсюда. Ежели идти так, чтобы солнце всегда садилось по левую руку, то можно их найти. А можно и не найти, — закончил старик, улюлюкая и качаясь на притолоке туда-сюда.

— Есть другие волки? Кто-то выжил?

Но Белогость больше не желал отвечать, целиком увлёкшись новым занятием.

Старик был последней надеждой. Последним достаточно умным и живучим волком. Но… Если есть другие… Среди них ведь наверняка найдётся тот, что поможет Фроське! Быть может, даже покажет, как ей навсегда остаться человеком.

Серый, не обращая внимания на старика, наскоро разделся, сложил пожитки в суму и перекинулся в лохматого волка — чтоб быстрее домчать до деревни, обрадовать жену.

— Направо пойдёшь — битым будешь; налево пойдёшь — жену потеряешь; прямо пойдёшь — голову сложишь, — хихикал старик вслед убегающему зверю, всё больше становясь похожим на сумасшедшего.

Глава 5. Яма

Солнце ленилось даже хмуриться, не то что выглянуть из-за низких туч. Лёгкая морось осторожно перебирала желтеющие листочки на берёзе, выискивая хоть один, что ещё не почуял приближение осени. Толстый полосатый кот с бандитской рожей прятался под кроной, недовольно чихая всякий раз, когда на нос капала вода. Вода капала часто, зверь распушил изрядно намокшую шерсть, но не уходил: уж очень интересное представление предстало его взору.

Вокруг маленькой аккуратной избушки носился высокий худой мужчина. За ним, периодически останавливаясь, чтобы перевести дух и кинуть в спину смачное ругательство, гналась круглая разрумянившаяся старушка, замахиваясь кухонным полотенцем, как плетью на непослушную лошадь. Всякий раз, когда старушке становилось тяжело бежать, сероволосый вежливо дожидался продолжения погони в косой сажени[1] и внимательно выслушивал всё, что думала о нём воительница.

— Неслух! Околотень[2]! Дубина!

— Бабушка Весея, — виновато бубнел Серый, — ну что ты прям так сразу? Неужто так плох?

— Плох, ещё как плох, ащеул[3]!

— Да я что? — разводил он руками, — дров наколол, воды натаскал, плетень обновил. Где урезина нашлась?

— Я тебе сейчас расскажу, где урезина! — старушка гневно замахнулась, хоть и достала бы молодцу, в лучшем случае, чуть выше пояса, — ты почто жену обижаешь, нелюдь?

— Я? — опешил Серый.

— А то я, что ли?!

— Я не обижаю…

— Ах, не обижает он! А из-за кого она слёзы лила только вчера ввечеру? Ты, стало быть, гордость свою показал, ушёл, болван, аж на всю ночь и думаешь, что она тебе это так спустит? А ежели она и спустит, я — точно нет!

— Я ж без задней мысли…

— Так и она тебе без задней все уши пообрывает. А я подмогну!

Серый прикрыл уши ладонями, подумал, что они бы ему, наверное, ещё пригодились, и счёл за лучшее состроить виноватую мину. Но опытную женщину так просто не проведёшь:

— Ты кому тут гримасничаешь? Мне? Нет, милой, передо мной ты можешь не виниться. Наперво, ты перед женой виноват, вот к ей и иди глазки строить. Я за свои лета уже много перевидала виноватых. Раскаяния в вас, мужиках, нет ни на медьку!

Серый виновато понурился, показывая, что, вообще-то, действительно нет, но при необходимости он успешно его изобразит.

— Бабушка Весея, я честное-честное слово хороший муж!

Та шумно выдохнула и таки хлестнула дурня полотенцем для острастки. Серый сделал вид, что очень испугался и больше так не будет — мастерство, коим он в совершенстве овладел ещё в далёком детстве, когда тётка Глаша ловила на краже мёда или сала, засоленного к зиме.

— Хороший муж уразумел бы, когда супруга мается, когда ей ласки да тёплого слова хочется. А ты — горе луковое! Иди уж, винись.

— За что виниться-то? — щёки вспыхнули, — за то, что о ней же и забочусь? Я же как лучше…

Весея возвела очи к небу, попросила у богов терпения и, убедившись, что они не вняли её просьбе, скрутила полотенце в тугой жгут.

Фроське полагалось бы топить горе в харчевне. Впрочем, именно в ней она и сидела с той только разницей, что не рыдала из-за загулявшего невесть где мужа, а праздновала собственную безнаказанность. Всемила заслужила отрезанной косы, а её обидчица радовалась, что впервые ничуть не жалеет об опрометчивом глупом поступке.

— Правду баешь? — восхищался плюгавенький мужичок, — самой Всемиле?

Фроська неспешно перехватила кружку с медовухой (весьма неплохой, надо признать) другой рукой и резанула ладонью воздух:

— Раз — и нету!

Плюгавенький только что не захлопал в ладоши, даже словно расцвёл и стал шире в плечах.

Видать, не раз ему красавица отказала, раз заслужила подобное отношение.

Мужики, рассевшиеся вокруг и всё ближе придвигавшие стулья к героине вечера, довольно загалдели: бабья ссора — то ещё веселье, когда изо дня в день не видишь ничего, кроме вонючей рыбы да надоедливой мороси. К тому же, оказалось, что Всемила слыла любимицей края лишь потому, что никто не смел бросить ей вызов. Фроська же, как новая заметная фигура, упивалась вниманием и одобрительными возгласами.

— Давно вертихвостка просилась, чтоб на место поставили!

— Да что коса? Пояс бы срезала!

— Так и надо ей, недотроге!

— Вот за меня бы жёнка так вступалась!

Рыжий харчевник всё больше помалкивал, протирая столы достаточно чистой, в отличие от других подобных заведений, тряпицей. Он предпочитал мнение держать при себе и, возможно, именно поэтому не слыл дураком. Однако глумливое веселье было Светолику не по вкусу: если хорошо приглядеться, можно было разок, а то и два, заметить, как он качает головой. Но было ли это из-за несогласия с действиями ревнивой бабы или попросту харчевник посчитал, что в шумной обстановке никто не оценит переливов вкуса только вчера дозревшего пива, никто не знал. Да и не размышлял на этот счёт.

К тому времени, как Серый, промокший до нитки, уставший и невероятно злой, вломился в харчевню, ликование достигло того размаха, когда срочно требуется покачать кого-то на руках или хотя бы устроить драку. Весея таки доступно объяснила ему, как неприятно гадать, куда и с какой целью пропал любимый человек, хоть и пришлось для этого прибегнуть к самому прямолинейному способу — погонять балбеса по деревне туда-сюда.

Успевший изрядно перехореть от нарастающего беспокойства муж обегал ближайшее прилесье, заглянул в каждый двор и обнюхал едва ли не всю избушку Весей (исключив разве что задок), уверенный, что паршивые бабы сговорились и решили сжить его со свету, а жена попросту заперлась где-нибудь в сенях и злорадствует. Старушка не перечила и лишь подсказывала, куда бы ещё могла запропаститься суженая, пряча язвительную улыбку за узорным платком.

Оказывается, так тоже можно! Свободная, довольная, радостная. Когда мне в последний раз доставалось подобное счастье? Я отвоевала своё, показала зубы, да к тому же осталась со всех сторон правой. Милое дело!

Ещё чуть, и мужики, что расселись поблизости и с упоением уже в третий раз выслушивали историю позора первой девки на деревне, начнут петь мне заздравную. Я аж две кружки пива опрокинула на радостях, благополучно забыв о его мерзком вкусе.

Праздник, как водится, испортил муж. Серый вломился в харчевню, открыв дверь с ноги. Та шумно стукнула о стену, привлекая всеобщее внимание к вошедшему. Он был зол, мокр и несчастен. И одно другому никак не противоречило.

— Фроська!

Мои собутыльники многозначительно переглянулись, оценив вид тощего взволнованного мужчины с виноватым лицом и дружно захохотали:

— Да, великая ценность!

— На такого, чуть не доглядишь, все девки вешаться станут!

— Что ж косу? Голову сопернице открутить за такого богатыря мало!

Муж понял, что смеются над ним. Не удержалась от ухмылки и я: сейчас на него не позарилась бы и хромая векша. Но Серому выдержки не занимать. Углядев, что я жива-здорова, он тут же успокоился, отряхнул голову, разбрасывая серебристые капли, и степенно подошёл к быстро ставшему общим столу.

— Куда же ты запропастилась, душа моя? Всё утро тебя ищу.

Я фыркнула и отвернулась:

— Да вот, с друзьями засиделись с вечера, — последнее особо выделила, не стала ждать, пока ты с прогулки вернёшься, пошла отдохнуть. Ты, видать, ночью так и не явился?

Серый смутился и ответил кратко:

— Дела были. Пойдём, что ли?

— С чего бы? Я не мешала отдыхать тебе, а ты уж, будь так добр, меня не дёргай.

Мужики окрест замерли в ожидании разворачивающегося скандала. Как куры на насесте, честное слово! Но Серый и тут удивил. Зрители, может, и надеялись на то, что он обидится, силой уволочет супругу домой да поучит уму-разуму (если повезёт, то и не сходя с места поколотит), но не дождались. Уж что-что, а мнение зевак никогда оборотня не беспокоило. Хотя без представления никто не остался: Серый картинно рухнул на колени и обхватил меня за ноги.

— Прости горемычного!

Я опешила:

— Вставай, оболтус!

— Не встану, любимая! Хочешь, бей, а не встану! — Серый то ли лил слёзы, то ли хохотал, пряча лицо в моих коленях, — Прости бездаря! Виноват, как есть виноват!

— Уймись, ненормальный! — не выдержала я.

А Серый всё подвывал, иногда замолкая и прикладываясь к кувшину с брагой, чтобы промочить горло. Или чтобы ещё лучше отыграть сцену:

— Только не бей меня больше сковородкой, пожалуйста! Хотя бы не по голове, а то только-только в глазах темнеть по утрам перестало!

— Ты что несёшь?!

— Молчу, молчу, любимая! Я понял, сплю сегодня у крыльца на коврике! Можно хоть дерюжку подстелить?

Я уж и сама гоготала. Ну как на такого зло держать? Дитё малое, право слово! Подумаешь, чуть поцапались. Эка невидаль? Может, устал человек за день, а я на него налетела сразу.

Зрители всё пытались подлить масла в огонь:

— Баба!

— Сразу видать, кто в семье голова!

— Что ж ты спину гнёшь?

— Всех мужиков опозорил!

Вот мерзавцы! Им лишь бы сплетен подсобрать, а кто прав, кто виноват — знать не знают да и всё равно. Так бы языки злые и повырвала!

— Позор мне, позор, — безропотно согласился Серый.

— Значит так, — включилась я в игру, — теперь носить меня повсюду будешь на руках…

Серый, не мешкая, подхватил меня и с лёгкостью закинул на плечо. Мужики завистливо ахнули: я хоть и некрупная, но всё ж силы тощий пришелец, видно, немалой. Запомнили.

— Ещё, — спокойно продолжила я, слегка покряхтев, — букет васильков у подушки каждое утро.

— И зимой?

— Зимой в первую очередь!

— Чай из свежесобранной липы и…

— Тумака? — без особой надежды подсказал супруг.

— Только что испечённый крендель из белой муки, — мстительно закончила я.

Серый скалил зубы и кивал, мол, всё сделаю, только не злись. А я, в совершенно глупом положении, неудобно упираясь животом в острое плечо, чувствовала, что злюсь всё меньше. Кажется, и нету на свете ничего, что могло разлучить нас. Я бы обняла мужа от избытка чувств, но дотянулась только куснуть за бок.

Многострадальная дверь харчевни снова шумно распахнулась. Внутрь ввалился плечистый волосатый мужик с вилами наперевес. Светолик удивлённо воззрился на чумазого, явно только оторванного от работы посетителя: зачем пожаловал?

— Нашлись, голубчики! — мужик наставил перст[4] на Серого (ну и на мой зад заодно, коль скоро я на его плече висела), — сейчас мы вас!

Не успели мы сообразить, что к чему, как волосатый выскочил на улицу и убежал. Странный какой- то.

Откуда ж могла беда прийти? Знамо дело, следующей в харчевню вплыла Всемила. С опухшими красными глазами, но аккуратно прибравшая остатки волос под праздничный расшитый кокошник с убрусом[5]. На вытянутых руках, словно безвременно погибшего героя, она несла срезанную косу. Странно, что траур не надела, показушница.

За Всемилой шла толпа.

В толпе были парни помоложе, мужики погрознее и бабы поскандальнее. В руках почти каждый нёс хоть дрын или лопату, а у одного даже мелькнул топор.

Я задрыгала ногами, пытаясь рассмотреть, что к чему, и Серый аккуратно опустил меня на пол.

— Вот они, злыдни! — завопила девка, — добрым людям гадят, жизни не дают! Поглядите, что наделали!

Бывшая красавица противно заголосила и подняла косу вверх, чтобы все разглядели. Серый округлил глаза:

— Девица, это ж кто тебя по головке так стукнул, что ты на добрых людей напраслину возводишь?

— На добрых?! — завопила она пуще прежнего, — да разве добрые люди опозорят девицу невинную на весь край?!

Толпа возмущённо загалдела. Мои бывшие собутыльники придвинулись, чтоб не упустить чего интересного, но встать с мест против пришедших и не подумали.

— Да кто ж тебя тронул? — не понял мой наивный супруг.

— Да вот ты, ты и тронул! — так возмутилась Всемила, что даже я ей на миг поверила, — ты, похабник, соблазнил, а баба твоя ревнивая выследила меня да косу срезала-а-а-а!

В толпе сердито переговаривались.

— Что за ерунду несёшь? — возмутился Серый.

Я смущённо кашлянула. Муж с ужасом воззрился на меня:

— Я её и пальцем не тронул!

— Ая тронула…

— Фроська?!

— Что «Фроська»?! Она чужого мужика со двора свести пыталась, кто ж такое стерпит? А вы, — я обратилась к защитникам девичьей чести, — постыдились бы в бабьи разборки лезть! Чего дубинами размахиваете? Чай только напугать ими и можете. Ну, подходи! Кто готов один на один?!

Серый в ужасе оттащил меня назад: чуть было первой в драку не кинулась. А что? Я бы всем желающим не волосы, так руки повыдёргивала б!

— Фрось, посмотри на меня! Фрося! Ефросинья!

Муж схватил моё лицо ладонями и с силой развернул к себе, не давая натворить дел. Зубы, уже начавшие меняться, снова стали человеческими.

— Фросенька, ты что, правда этой гульне[6] косу срезала?

— Это кто гульня? Это я гульня? — встряла Всемила.

— Помолчи, когда тебе слова не давали! — рявкнул Серый. Девка аж заткнулась от неожиданности. Повышал ли на неё хоть кто голос прежде? — Милая, ты зачем это сделала?

— А что она… — я смущённо отвела взгляд. Нет, стыдно не было ни капельки. Но Серый, кажется, серьёзно расстроился, — я своё защищала!

— Неужто взревновала? — муж испытующе склонил голову на бок.

— А если и так?

— Душа моя, разве с тобой кто сравнится? Да ни одна девка в мире не сможет каждый новый день удивлять меня так, как ты!

И вот тут Всемила серьёзно разозлилась. Быть может, на что-то ещё надеялась?

— Он, он меня обесчестил! — закричала она, — силой взял!

Я настороженно посмотрела на Серого.

— Да ни в жизнь! — искренне ответил муж, — она ж глупа, как корова!

И тут я была с ним полностью согласна.

Но толпа уже завелась. Люди галдели, переговаривались, накручивая себя и окружающих, набирали злость, как дворовые псы. И честь деревни защитить от наглых чужаков хотелось, и в драку бросаться боязно — рыбаки ж все, не охотники и уж точно не воины. А пришлый молодец двигается странно, ходит уверенно и топор держит так, будто не раз его метал.

Решила всё, конечно, обиженная девка. Всемила кинулась на меня, растопырив пальцы и напрочь позабыв, кто из нас сильнее. Защитники одобряюще загудели, засверкали жадными до зрелищ глазами, сжали потные ладошки на дубинах.

Я с готовностью приняла врагиню в объятия, подставила ножку и с удовольствием наблюдала, как она, звонко стукнувшись лбом о пол, проскользила до ближайшей стеночки. Подлетела к ней, взгромоздилась сверху и, позвав волчицу в помощницы, опустила кулак чуть пониже налитой девичьей груди. Всемила задохнулась от боли и засучила ногами по полу.

Мои вечерние знакомцы сразу попрятались под столы. Тоже мне, друзья. А с какой радостью они о позоре пышнокосой слушали, как поддакивали! Теперь, небось, станут медовуху опрокидывать с тем, кто здоровее из драки выйдет.

Огромный волосатый мужик пошёл на Серого. Другие сжимали кольцо, теснили нас внутрь харчевни, но сами пока не лезли — оценивали, как сильно самому смелому достанется. А то, может, он и один справится, а они и вовсе не при делах. Так, за компанию пришли. Пива взять.

Плечистый перехватил вилы и наставил их на тощего. Серый показал ровные белые зубы и не двинулся с места. А от улыбки нападающему уже стало не по себе. Мужик пугнул Серого вилами, неловко дёрнулся и тут же лишился оружия. Оборотень покрутил добычу в руках, оценил металл и покачал головой:

— Хорошие вилы. Им на огороде место. Как и тебе, — и аккуратно приставил их к стеночке, — как проспишься, заберёшь.

Мужик удивился:

— Просплюсь?

Серый сверкнул глазами и ударил неповоротливого бугая по колену прежде, чем тот подумал, почему у противника такой недобрый взгляд. Упал, заскулил и тут же получил мягкий удар ладонью в шею. Мой волк брезгливо отёр испачканную вонючим мужицким потом руку о штаны провалившегося в небытие быка.

Попытавшихся зайти с двух сторон одинаковых рослых детин Серый просто столкнул лбами.

От кинутого наугад топора легко увернулся, но тот угодил прямиком в бочку с только вчера вызревшим пивом, чем вызвал негодование харчевника:

— Так, уважаемые! Валите-ка вы из харчевни! Мы здесь пивом торгуем, а не на драки любуемся, — прогневался Светолик, но его возглас потонул в криках баб, подначивающих нападать всем скопом.

Драгоценная брага лилась из трещины. Светолик негодовал. Всемила выла. Я колотила её куда придётся руками и ногами. Мужики ругались, не решаясь напасть ни поодиночке, ни вместе. Серый недоумевал, как он вообще оказался посреди всего этого безумия и очень боялся кого-то серьёзно покалечить.

— А ну всем стоять! — гаркнул окрепшим голосом харчевник. В руках он многозначительно покачивал взведённый самострел. Держал хорошо, правильно и со знанием дела. Не так прост оказался Светолик, как о нём думали, — что ж вы, нелюди, творите? Глупой девке на слово поверили и людей чуть на тот свет не отправили? Да я с ночи слушаю, как эта вот Всемиле косу срезала и могу подтвердить, — я возликовала, — что дуры обе! Две дурные бабы! Одна — глупая, вторая — ревнивая. И сами бы разобрались. А вы? Эх! Ещё мужиками себя зовёте! Куда лезете, а? Кулаки почесать охота? Ну, давайте, кто смелый, вперёд! Давненько я стрел не спускал! А ведь не пожалею, коли не образумитесь!

Желающих вступаться за честь обиженной девки резко поуменьшилось. Всех Светолик, конечно, не зашибёт, но первым, даже если единственным, быть не хотелось никому. А харчевник продолжал стыдить:

— Вы хоть разобрались, что к чему, прежде чем дров наломать? Девку-то кто хоть попытал, али, ежели красивая, так обязательно честная? Повитуха её поглядела?

Защитники удивлённо переглянулись. Проверить, не врёт ли Всемила, никому в голову не пришло.

— Пойдёшь к повитухе? — я тряхнула дурочку. Лицо некрасиво сморщилось, светлые очи превратились в узкие щёлочки, кокошник давно сбился набок.

— Не пойду… — прохныкала Всемила.

— Пойдёшь, спрашиваю, доказывать, кто тебя соблазнил, али правду признаешь?

— Не пойду, не признаю! — кричала упрямица, заливаясь слезами.

— Да не мучай ты девку, — послышались неуверенные просьбы из толпы, — набрехала, с кем не бывает…

— Вы за клевету этой девки нас только что чуть насмерть не забили, — возмутилась я, — я её теперь живьём сожрать могу!

Серый искоса глянул на меня: правда собираюсь или только угрожаю? Но меня и не тянуло обратиться. Волчица и так была рядом, вкладывала силу в ладони, но теперь уж прекрасно понимала, когда не надо вздыбливать шерсть.

— Ну-ка разошлись! — снова вступил Светолик.

— Вот-вот, разошлись, — поддакнула я.

— Ты тоже, — обратился харчевник ко мне, — пусти Всемилу.

Самострел многозначительно указал на меня. Серый сдвинулся, закрывая харчевнику обзор:

— Фрось, правда, пусти. Не трогал я её. И она это знает.

Всемила уже и не пищала, только неуклюже поползла к выходу.

Серый ухватил меня за плечи и поднял с пола, на котором я так и осталась сидеть без сил, прижал к груди и повёл к выходу:

— Ну его, болото это. Как можно скорее уйдём, — шепнул он мне на ухо.

Я сидела на скамье и безразлично глядела в стену. Весея уже залезла на полати, отгородившись от молодых занавеской, не слышно было даже тихого дыхания. Серый заключил меня в объятия такие крепкие, что ещё чуть и затрещали бы рёбра, упёрся подбородком в макушку, поглаживал по спине и молчал.

Молчание затягивалось.

— Фросенька, я боюсь за тебя.

— Я вполне могу за себя постоять. Сам видел.

Серый обнял меня ещё крепче и горько вздохнул:

— К сожалению, видел…

Помолчали.

— Тебе тяжело?

Я передёрнула плечами:

— Ну ты б чуть руки расслабил, а то придушишь ненароком…

Муж засопел — отпускать не хотелось. Будто завтра расстаёмся.

— Тебе тяжело ладить с волчицей?

«Уже нет».

— Немного.

— Прости меня.

— Ты дурак, — сделала я вывод.

— Это точно. Я снова сделал всё неправильно. В Озёрном Краю я искал человека… волка, который бы помог тебе привыкнуть. И вчера ночью я напал на его след.

— Нашёл? — равнодушно поинтересовалась я.

— Лучше бы не находил…

— Он не поможет?

— Он сумасшедший.

— А я — нет? — я и сама уже сомневалась, в своём ли мы уме. Два неприкаянных оборотня. Без дома и семьи. Без родного угла и давно забывшие обо всём на свете, кроме спасения собственных шкур. Разве это — жизнь?

— Все мы немножечко, — многозначительно протянул любимый, — он дал мне несколько советов. И я хочу верить, что они правильные. Поэтому я хочу, чтобы ты знала: я всегда рядом. Не уйду, не оставлю и никому тебя не отдам. Даже если попросишь.

Я не попрошу.

Надеюсь, что не придётся.

Глава 6. Поворот

Манящая, пряная, щекочущая моросью ноздри.

Она подкрадывается сзади и закрывает глаза мокрыми ладонями.

Грустно улыбается и накидывает тьму на плечи, но никак не может согреться.

Она не видит звёзд. Прячется от солнца, заворачивая землю в кокон туманов.

Она обещает сказку. Но сама боится в неё поверить.

Осень наступила так внезапно, что никто и слова молвить не успел.

Сегодня я бегала в лесу одна. Отпустила волчицу, дала ей волю, отбросив страхи, и вместе с ней вдыхала мокрую землю и влажный листопад. Я не перечила. Она не злилась. Поладить оказалось не так сложно.

Перекинулась недалеко от деревни. Женщины привыкли к боли. Испокон веков каждый месяц Мать-Земля напоминала, что мы — матери: дающие, дарящие, создающие жизнь. И мы привыкли принимать послание с гордостью, хоть и через боль. Превращаться… неприятно. Но сливаться воедино с силой, ломающей кости, чтобы родить тебя заново — иной, свирепой, живой, совершенной

— стоит того.

Напрягая мышцы, почувствовала, что волчица никуда не делась. Сейчас я, может, и человек, но зверь бежит по жилам, отзывается с биением сердца, принюхивается при каждом вздохе.

Натягивать грубые жёсткие порты не хотелось, но так уж заведено у смешных людей, что наготу должно прятать. Даже по главным дням вроде Посева или Купалы девки боле не ходят простоволосыми, скинув рубаху, — ушло безвозвратно. Я подхватила опустевшую суму, где припрятала одёжу, пока носилась по чащобе, гоняя ленивого барсука, и направилась к деревне.

Серый собрал наши нехитрые пожитки и прощался с прячущей заблестевшие глаза Весеёй:

— Детоньки, милые, ну куда ж вы к самым холодам? Оголодаете, и так вон какие тощие!

Оборотень безропотно укладывал в суму пироги с рыбой, сыр, сало:

— Чай не безрукие. И осенью не помёрзнем и зиму переживём.

Старушка, заприметив меня, попыталась воззвать к голосу разума:

— Ты погляди, чего твой мужик удумал? Вам тут, никак, холодно-голодно было? Неужто где-то лучше привечают?

— Загостились мы у тебя, бабушка, — ласково отстранила маленькие руки, — и так только переночевать просились, а сами которую седмицу тебя объедаем. Пора и честь знать.

Хозяюшка обиделась, но быстро отошла, заметалась по избе, поднесла ещё вяленой плотвы в дорогу. И не откажешься, чтоб не оскорбить.

Глядя на наши уменьшающиеся фигурки старушка не раскисала, не лила пустые слёзы, только недовольно качала головой одной ей ведомым мыслям. Но мы этого, конечно, уже не видели.

Серый уверенно тащил меня между деревьев. Не то что бы я жаждала познакомиться с сумасшедшим оборотнем, жившем в глуши, но муж считал это очень важным. Раз уж он привёл нас сюда аж от Городища, пусть развлекается. Волчица ничего не имела против. Да и мне всё равно.

— Ранняя в этом году осень, — буркнул муж. А о чём ещё нам говорить?

— Угу.

— И холодная…

— Угу.

— Давно такой не было.

Я смолчала.

— Фрось?

— М?

— Ты в порядке?

— Угу, — ну кто это придумал, что тишину обязательно надо прорезать голосом. Звери вон переговариваются только по делу. Запахов им хватает да жестов.

— Хорошая бабка Весея.

— Хорошая, — согласилась я, — добрая, заботливая.

— Только странная, — закончил Серый.

Я оскорбилась за старушку:

— Почему это?

— Она не пахнет. Ты не заметила?

В маленьком гостеприимном домишке всегда пахло свежим хлебом. Весея? Ну… Она тоже пахла хлебом. Но не человеком, это правда.

— Интересно.

— А спросишь, — напугаешь болезную, — усмехнулся муж, — видать, так никогда и не узнаем.

— Скажи, свет очей моих, а домик твоего Белогостя — он больше на берлогу похож?

— Ну а ты как хотела? Человек, тьфу, волк, в лесу живёт. Тут резные наличники ни к чему.

— Ммм, понятно. А дверь у него на одной петле держится?

— Я не виноват, — тут же оправдался муж, — он меня впускать не хотел.

— Ага, а стены по брёвнышку раскатаны? — я наконец указала на сиротливый остов. Странно, что Серый не приметил его раньше. Не ожидал, видать, вместо старенького, но ладного домика наткнуться на развалины.

Жилью нелюдимого старика досталось. Не сразу и поймёшь, что дом стоял — одна дверь упрямо держится на своём месте, хоть и покосилась. Но где же сам оборотень?

— Кровью не пахнет, — задумчиво протянул Серый, — а добром он бы не дался.

— Ой ли? Мало ли что в голову взбредёт. Сам же говорил, что дедок с глузду двинулся.

— Здесь было несколько человек, — муж напряжённо вглядывался в следы побоища, втягивал ноздрями воздух, — и… два волка?

— Может, твой оборотень перекинулся?

— Но кто тогда второй?

Неужели?

— Есть другие оборотни?

— Есть другие оборотни, — одновременно подтвердил Серый, — и нам даже не придётся их искать. Можно всего лишь пойти по следу.

— Вот только… надо ли? — я не против познакомиться ещё с кем-то из волков. По крайней мере, уже попадавшиеся на пути не оказывались мерзавцами. Но связываться с теми, кто похищает старика, предварительно протаранив стену его дома? Увольте.

— Но Белогость ещё жив! Мы должны его спасти. Хотя бы попытаться.

— Кто он тебе? — не всё ли равно, умрёт дряхлый волк чуть раньше или чуть позже. Нашей вины в том нет.

— Он… друг, — немного помедлив ответил муж, — Фроська, мы не бросаем друзей! Ты не бросаешь!

Я крепко задумалась. Пожалуй, за другом я бы метнулась. А Белогостя знать не знаю.

Муж в ужасе воззрился на меня:

— Ты ещё думаешь?!

Я прислушалась к волчице. Ей затея не нравилась.

— Мне затея не нравится.

— Но это ведь тебя не остановит?

Я вздохнула:

— Это никогда меня не останавливало.

Похитители не скрывались и явно не ждали погони. Следы находились не так часто: кем бы ни были гости старого оборотня, шли они осторожно, не тревожа лишнюю ветку. Но Серый не зря годами уводил нас от охотников — точно знал, куда смотреть, чтобы увидеть. Вскоре наглецов стало слышно.

— Так и скажу, да-да! — старый ворчливый голос.

— Ты, дед, из ума давно выжил, чтоб тебя слушали, — молодой и задорный.

— Наше дело маленькое: привести приведём, а дальше сами разбирайтесь, кто правый, а кто виноватый, — третий, совсем юный.

— Четверо с Белогостем, — прошептал Серый, — один — оборотень.

Я принюхалась. Да, волк. Дремал у маленького костерка, на котором варили похлёбку. Не было бы дыма, давно нас учуял.

— Всего лишь люди, — бросила я свысока, — нападём?

— Или волки в человечьем обличии. А теперь тсс! — муж приложил палец к губам и показал, что слушает.

Непохоже, чтобы Белогость боялся или терпел боль. Ругался он, как обычный сварливый старикашка:

— Птенцы желторотые! Вот в наше время дедов никто не обижал. Хоть бы пальцем тронул, как сразу тот палец и оттяпали б.

— Деда, так и мы ж тебя не тронули! — удивился обладатель задорного голоса — крепкий приземистый парнишка с аккуратной бородкой.

— Как — не тронули? А это что? — Белогость торжественно продемонстрировал костлявый зад собеседнику, — этот вот синячище откель? Не от вас, скажете?

Парни заухмылялись. Дать пинка вредному старику хотели оба. Свезло только старшему.

Я тронула Серого за плечо:

— Ты уверен, что его надо спасать?

— Уже не очень, — протянул муж.

Не успела я предложить убраться восвояси, раз такое дело, как оборотень, не таясь, вышел к костру.

— Доброго дня добрым людям, — радушно поприветствовал он сидящих.

Бородатый, не выказав ни малейшего беспокойства, поздоровался в ответ:

— И вам такого же, коль сами не худые.

Приличия соблюли. Дальше либо один должен спросить, куда путник держит путь, либо другой попроситься к огоньку. Молчали оба. Я не выдержала и тоже вышла из укрытия. Ежели мужик с бабой странничает, значит, точно плохого не задумал. А уж что та баба может горло каждому перегрызть, знать присутствующим необязательно.

— Пригласите ли к похлёбке, други? — задорно подмигнула, — мы в долгу не останемся: пирогами да рыбой запаслись — сама готовила, — бессовестно солгала я.

Волк у костра заинтересованно поднял голову и повёл носом в мою сторону. Волчица подалась вперёд, поприветствовала собрата, обнюхались.

— А то, — обладатель аккуратной бородки деловито пригладил волосы и указал на место рядом с собой, — вместе и веселее будет. Чем гости с пирогами плохи?

Белогость вытаращился на Серого лишь на миг, а после равнодушно подкинул веточку в костёр, словно и не знакомца увидел. Хитёр или глуп?

— Кто сами такие? — грубее, чем нужно, чтобы подчеркнуть свою важность, спросил самый младший.

— Да вот, — Серый подстелили дерюгу, по-свойски уселся на землю, притянул меня к себе, обнял и понёс околесицу, — с супругой путь держим к родне через лес. Сын у брата родился, идём поглядеть. А вы, я смотрю, тоже с дедушкой путешествуете?

Бородач ухмыльнулся, погрозил старику пальцем и честно ответил:

— Не дед он нам. Совсем старик ополоумел, с семьёй жить не желает. Схоронился в чаще, как сыч, и носа не кажет. Вот мы ему и подмогли перебраться к любящим да заботливым.

— Во где я всех вас видел! — прокряхтел Белогость, указывая себе между ног, — вот там вы мне все и нужны! Век без вас жил и столько же протянул бы, коли не трогали!

— По-моему, дедушка не сильно рвётся с вами, — заметил Серый.

— Да что с него взять? Дряхлый совсем, вот и бранится. Был бы повод, — отмахнулся бородатый.

Муж не сменил позу, не напрягся и даже не стал иначе пахнуть. Но я знала, что он подобрался:

— А ежели я, к примеру, у дедушки спрошу, хочет ли он пойти с вами или с нами, что он мне ответит?

Волк у костра уставился на нас немигающим взглядом. Не будь со мной моей волчицы, я бы, может, и испугалась. Серый же и бровью не повёл. Мальчишка, старавшийся казаться взрослым, положил руку на поясной нож:

— А твоего ли это ума дело?

— Успокойся, Яромир, — велел приземистый крепыш. Волк сел на место, — и ты, Могута, тоже. Юнец обиженно насупился, но руку с ножа убрал.

— Дедушка ответит, что он прекрасно знает, что с нами ему безопаснее. И что рано или поздно, он всё равно бы пришёл. А ещё дедушка ответит, что вы с женой тоже пойдёте с нами.

Серый поднял бровь и насмешливо уставился на парня: уж не ты ли заставишь? Но тот поднял руки, показывая, что и не думает драться:

— И сделаете вы это по доброй воле, — закончил он.

— С чего бы? — волчица так и просила драки, ждала, когда бы можно размять кости.

— С того, — ответил главный, — что оборотней в Озёрном Краю осталось не так много.

Бородатый носил красивое имя Данко. И тоже был оборотнем. Как и Могута и, разумеется, Яромир. Последний так и не пожелал принять человеческую форму. Да, разумеется, выдала нас я. Волчица и не думала скрываться от собратьев, показывая, что метит в вожаки. Возможно, оказалась умнее всех, что дала себя унюхать с самого начала. В конце концов, разрешилось всё мирно и более чем удачно.

С кем преломил один хлеб, на того уже зло держать не моги. Ели мы все вместе, по очереди черпая густую наваристую похлёбку из котелка и заедая выпечкой от заботливой Весей. Яромиру поставили мису отдельно, но тот и не перечил. Только Белогость подозрительно повертел пирог в пальцах, обнюхивал, осмотрел так и эдак и не решился надкусить. Я без обиняков съела и его порцию.

Путь предстоял неблизкий. Шли весь день, бросая друг на друга косые взгляды, ожидая подвоха и всё не понимая, друзья с нами идут или враги. И, если для странного отряда было довольно и того, что перед ними тоже волки, и даже Серый расслабился, перестал беспокойно оборачиваться на ковыляющего сзади, но не пытающегося сбежать старика, то я, отвыкнув доверять людям, ждала беды.

Данко оживлённо рассказывал про волчью общину, которую, кажется, считал лучшим местом на земле, и даже мысли не допускал, что мы можем оказаться врагами, её выискивающими. Волк Яромир и воркун[1] Могута ликования не выказывали и вообще делали вид, что попутчиков не прибавилось.

— А вот здесь заночуем, — решил Данко, когда начало смеркаться. Серый невольно скривил губы: привык, что он в пути за главного. А вот. Побудет в моей шкуре.

В условленном месте путников поджидали кострище и шалаш, сплетённый из живого молодняка, чтобы сухие ветки не выдавали стороннему глазу укрытие, да и не обижать лешего без надобности. Могута привычно собрал костерок, приладил котёл, занялся ужином, многозначительно посматривая на меня: мол, твоё, бабье дело стряпать. Я и не подумала. И не умела особо и спину гнуть перед нахалом не собиралась.

Сторожить нас особо не от кого, Но Серый настоял — привычка — и вызвался первым. Данко для вида поспорил, но уступил, решив заменить охранника в середине ночи.

Зевая до хруста челюсти, я выползла из шалаша, как только освободившийся Серый уснул, свернувшись у моего бока. Глаза слипались, но, хоть убей, сон не шёл. Данко устроился поверх ещё тёплого кострища, накидав сверху веток, и любовался на редко видимые в этом краю звёзды. Те перемигивались, прыгая по макушкам деревьев, и сверкая холодным осенним светом.

— Чего не спится? — спросил оборотень, не поворачивая головы.

— Ни в одном глазу, — кратко ответила я, снова зевнув.

Данко усмехнулся и подвинулся, предлагая прилечь рядом в тепле. Закинул руки за голову и поиграл мышцами на широкой груди. Никак, рисуется? Я обернулась на тощий серый хвост, торчащий из палатки, и покачала головой:

— Постою.

— Вы шли за стариком? — поинтересовался волк.

— За ним, — а есть ли смысл врать?

— Мы не причиним ему вреда. Он старый, сумасшедший и больной оборотень. Ему нужна… семья. Свою он потерял слишком давно и никак не может завести новую.

Я честно и легко ответила:

— Мне всё равно. Он мне не брат и не сват. Просто одинокий старик. Почему-то он дорог Серому, но это его проблема.

— Не очень-то ты похожа на любящую жену, — удивился мужчина.

— А разве любящая жена не имеет права на собственное мнение?

— Волчица, — догадался оборотень, — ты только недавно вошла в силу, да?

Я промолчала. Не его дело.

— Ты станешь добрее. Потом, позже, — смягчился Данко, — если сама захочешь.

Я хмыкнула. Куда уж добрее?

Тут оборотень подорвался с места, навострил уши:

— Слышишь?

Я покачала головой: деревья трещали как и прежде, новые знакомцы мирно посапывали, деловитый ёж топотал в канавке за две сажени от нас. Данко беспокойно оглядывался в поисках источника звука. Какого?

— Стой здесь, — велел он и уверенно зашагал в чащу. Разумеется, я пошла следом: ну как что интересное и без меня?

— Кричат же?

Я снова прислушалась — тишина.

— На помощь зовут. Женщина.

Да нет же!

Данко носился из стороны в сторону, словно и правда слышал несуществующий голос. Я невольно задумалась, может, это я — глухая тетеря?

Ели зловеще кланялись невидимому божеству, ожидая, пока лес соберёт свой осенний урожай. Ели хотели крови. Волчица во мне чуяла это и понимала, отзывалась на голодный холод деревьев тоскливым воем. Захотелось скинуть одежду и отдаться этой силе без возврата, стать частью Матери-Земли, умереть и родиться с ней заново.

Ветер нёс Силу. Забытую и обиженную. И Сила отзывалась в голове глупого волка криками о помощи, заманивала, тащила в сети. Теперь и я слышала, как завывает, плачет женщина, которой нет.

— Стой, дурень! — оборотень только отмахнулся. Герой, тоже мне!

Ох, не угнаться за крепким мужиком на слабых человеческих ногах! Как же лап не хватает, а перекидываться уже поздно. Ветви хлестали по щекам, не пуская, уговаривая оставить добычу, не мешать. Хотела ли я спасти глупого волка? Да я его даже не знала! Вот ежели поутру его не окажется на месте, проблем не оберёшься. Это да. Но вело меня другое. Лес чаял отобрать моё. Я — главная здесь. И это со мной надо считаться. Кто посмел перечить?

Деревья смыкались за спиной Данко, не давая рассмотреть, куда мчит, где сворачивает. Чёрная пасть глотала его, не желая делиться с пришлой волчицей.

— А-а-а-а! — на сей раз крик был настоящим.

Данко лежал у чёрной коряги с вывернутой ногой и подвывал от ужаса, как ребёнок.

Коряга разинула пасть.

Ветви-щупальца опутывали тело, душили, тянули, хотели сожрать. Здоровенный взрослый мужик не мог и шелохнуться.

Я запрыгнула на корягу верхом, повыше пасти, и ломанула на себя ближайшую ветвь. Та надломилась, издав булькающий хрип, но вторая тут же попыталась зайти со спины. Не на ту напали! Перекатилась, не забыв пнуть махину каблуком в нарост на коре, поднырнула под ствол и голыми руками рванула кусок коры-кожи.

Монстр закричал. Ага! Я дёрнула ещё кусок коры, но вёрткая ветка обвилась вокруг ноги, оттащила.

Данко без дела не сидел, но и помощи от него никакой не предвиделось: бестолково испуганно молотил по путам, стараясь хоть вздохнуть.

— Ух-х-ходи! — прорычал монстр, — ух-х-ходи!

— Не! Смей! Мне! Указывать! — я царапала ветви когтями, волчица ликовала и упивалась боем.

— Не бросай меня! — запаниковал Данко. Я бы презрительно сплюнула, да времени не хватало.

— М-м-моё! — проскрипел монстр.

— Моё! — зарычала я в ответ, — всё здесь — моё!

Ветер взвыл сильнее, прокатился по земле, клоня деревья перед новой хозяйкой. Моё! Я так решила.

— Маренушкой примечена, — медленно и чётко проговорила я, — смертушкой отмечена. Не перечь!

Существо съёжилось, сжалось, расслабило и втянуло ветви. Данко рухнул на землю, гулко стукнувшись задом.

Передо мной стоял леший и низёхонько кланялся, сверкая злобными глазками из-под покрытой мхом шапочки.

— Слушаю, хозяюшка. Приказывай.

Я весело пнула маленького сморщенного старичка. Стерпел, слова не сказал. Только зубами скрежетнул. Волчица осталась победительницей. Теперь стало неинтересно.

Я засмеялась:

— Не шали, старикан! Моё — не трожь.

— Как прикажешь, хозяюшка, — леший склонился ещё ниже, показав россыпь поганок, растущих прямо из спины, — прощения просим.

— Сгинь.

Бывший монстр недоверчиво поднял на меня глаза (правда ли спущу?) и превратился в вонючую лужицу, тут же впитавшуюся в землю.

— Пошли что ли, герой, — скривилась я Данко. Оборотень усиленно закивал. И куда делись широкие плечи да дерзкий взгляд?

Мы прибыли к вечеру следующего дня. Лес расступился, открывая вид на идеально ровное озеро с каменистым дном и такой прозрачной водой, что, казалось, её и вовсе нету. У озера нас встретил внушительный частокол, огромные деревянные накрепко запертые ворота, чистая дощатая мостовая и огромный общинный дом.

Высокая, красивая, как богиня, с прямой спиной и уверенным взглядом женщина вышла навстречу. Черты её нечеловечески идеального лица не смягчились даже когда Серый, задрожав и едва не рухнув на колени, выдохнул:

— Мама?

[1] Воркун — недовольный, ворчливый человек.

Глава 7. За поворотом

— Мама?

Женщина степенно кивнула и проследовала мимо нас к Белогостю. Обвила старика своими точёными бледными руками и промолвила:

— Добро пожаловать домой, старый друг. Надеюсь, мои сыновья были не слишком грубы с тобой? Старик недовольно вывернулся из объятий:

— Свой дом уберечь не смогли, так в моём хозяевами себя не чувствуйте, — вздёрнул подбородок и вприпрыжку, улюлюкая и крича что-то про пятна для мухоморов припустил по мостовой.

Женщина покачала головой и медленно развернулась к нам. Серый едва не плакал, не понимая и не веря, схватил меня за руку, сжал сильно-сильно и мелко подрагивал.

— И тебя приветствую, юный волк. Ты найдёшь здесь кров и еду. Мы все — твоя семья и рады принять нового оборотня.

Самая прекрасная из всех женщин, кого мне когда-либо доводилось видеть, даже не прикоснулась к собственному сыну и, величаво развернувшись, скрылась за резными дубовыми дверьми.

По-детски наивное лицо Серого горело, как от пощёчины. Он с трудом разомкнул губы и прошептал в закрытую дверь:

— Я соскучился…

— Нет уж, я пройду!

Неуклюжий, больше похожий на медведя, чем на волка, оборотень мягко отстранил меня от прохода.

— Нет, не пройдёшь.

Я сделала очередную попытку:

— Нет уж позволь, друг мой.

Мужик устало перегородил ручищей-бревном коридор:

— Нет, не получится.

— Мне, знаешь ли, очень надо, — я попыталась поднырнуть, но снова наткнулась на преграду.

— Ежели надо, — гоготнул охранник, — так тебе до общего задка, а не сюда.

Общинный дом оказался огромным. Целый терем на два этажа! Как водится, мужам был заказан путь на женскую сторону, бабы же не совались на мужскую. Целый ряд комнатушек у самого входа выделили парам семейным, чтоб молодёжь не тревожили и к расспросам не побуждали.

И везде-то нам были рады, каждый норовил поприветствовать, развлечь беседой али угостить чем боги послали.

Плевать я хотела!

Где эта чёрствая гадюка? Уж я ей выскажу! Уж она у меня попляшет!

— Хозяйка почивать изволят, — зевая, сообщил медведеподобный, — будить не велено.

— А я ей колыбельную спою, — я пошла на таран, но только упруго отскочила от широченной груди (или всё-таки набитого брюха?).

— Не велено, — упрямо повторил мужик.

Я бессильно лягнула его. Охранник, не меняя скучающего выражения хари, опустил взгляд на сапог, медленно отряхнул его от пыли и ласково, но непреклонно, как заигравшегося щенка, развернул меня носом от двери. Ещё и шлёпнул пониже спины, дабы не мешкала.

Волчица непреклонно отстранила меня, взяла дело в свои лапы, заговорила моими устами:

— Брысь с дороги.

В ответ — гадкий оскал.

— Дважды повторю. На третий — ударю. Брысь.

Мужик похрустел кулаками и остался на месте. Я выпустила когти и приготовилась к драке.

— Радим, пропусти волчицу.

Самая прекрасная женщина на земле подошла тихо, незаметно и пугающе быстро. Охранник подпрыгнул от неожиданности, но тут же спохватился, слегка склонил голову и, резво освобождая дорогу, пробормотал:

— Как прикажешь, Агния. Я ничего плохого не делал. Ты велела не беспокоить — я выполнял.

Мать Серого вскинула искрящиеся глаза и улыбнулась так, что мне захотелось провалиться под землю. Бедному Радиму, видно, тоже.

— Всё хорошо, милый, — глаза женщины переливались серебром, а рука, которой она ласково провела по щеке напуганного охранника, наверняка отдавала льдом. — Можешь немного расслабиться. А ты, дитя, — это уже мне, — пройди. Скажи, что накипело.

Я послушно двинулась по коридору. Волчица испуганно поджала хвост.

— Радим, разве я разрешала тебе садиться? — не оборачиваясь, бросила Агния. Мужик вытянулся прямо и изобразил безграничную любовь к своей нелёгкой работе.

Захотелось заскулить.

Дверь стукнула, как может стукнуть только крышка подвала, отрезающая от солнечного света и обдающая пронизывающим холодом земли. В комнате хозяйки волчьего селения было светло и тепло: огромный резной стол, заваленный свитками и бумагами, исписанными столь мелким и неразборчивым почерком, что я бы запуталась, даже умей читать так же хорошо, как муж; маленький светильник, сейчас, по случаю светлого утра, погашенный, но закопчённый и явно часто зажигаемый ночами; обитый тканью невероятной красоты и почти наверняка такой же дороговизны стул. Такой стул больше подошёл бы городничему или, по меньшей мере, богатею- купцу. Увидеть его в глуши, посреди леса, в отгороженном от внешнего мира частоколом дворе, никак не ожидалось. Ни пылинки, ни паутинки, ни пятнышка. Даже кровать, куда более широкая и мягкая, чем было бы нужно вдове, застелена алым одеялом столь ровно, что ни складочка не мешала созерцать его идеальную гладкость. Совершенное место, в котором жила такая же совершенная женщина.

Куда мне с ней тягаться?

Агния устроилась в своём троне, положила гладкие белые ладони на подлокотники. Мне сесть не предложила. Ну, да мы не гордые. Постоим.

Моя… страшно сказать… свекровь молчала. Я тоже. Время шло.

— Твоё имя? — мягко, но неотвратимо прорезал тишину волшебный бархатный голос.

Пришлось прокашляться:

— Фроська.

Женщина вздёрнула брови совсем так же, как это делал её сын. Я стиснула зубы, напоминая себе, за чем пришла.

— Ефросинья… — протянула Агния, пробуя имя на зуб.

Мне вдруг стало невероятно стыдно. За нечёсаные волосы, за старый, только по большому случаю надеваемый сарафан, что уже совсем не так, как подобает приличному платью, теснил грудь, за незвучное имя и незнатный род, за то, что я — простая деревенская девка, а пришла пенять Ей — прекрасной, величественной, страшной.

— Ну, — насмешливо проговорила она, прекрасно понимая мои мысли, — сказывай. Слушаю.

Развернуться и бежать. Бежать до тех пор, пока не наткнусь на Серого, схватить его за руку и бежать вместе. До вечера. До самого края леса. Пока силы не закончатся. А потом прильнуть к груди суженого и реветь, пока он будет гладить меня по волосам и говорить, что никого и никогда не полюбит больше, чем меня.

Я отогнала наваждение, разбудила волчицу, поставила на своё место.

— Это я слушаю, — ага! Таки заставила смешаться эту совершенную суку! — Я — законная супруга твоего сына. И я имею право знать, как имеет право знать и он, почему ты его бросила. И…помнишь ли ты, что совершила самую большую ошибку в своей жизни.

На миг мне почудилось, что она захохочет мне в лицо. Что скажет, мол, глупый обиженный волчонок обознался и спутал её с кем-то, что видеть не видела Серого никогда. Она спрятала лицо в ладони, а когда отняла их, снова взирала невозмутимо и свысока.

— Ты хочешь знать очень много. Не думаю, что отвечу на все вопросы, но прогонять я тебя не стану. Но и ты мне кое-что расскажешь.

Старая уловка. Неужто кто-то ещё попадается на эту удочку?

— Хорошо. Но я первая.

Агния откинулась на спинку стула, показывая, что слушает. Я переминалась с ноги на ногу.

— Ты скучала по нему? — ну почему я спросила именно это?!

— Я его мать.

— Это не ответ.

— Я его мать и знаю, как лучше.

— И это тоже.

— Да.

Но, конечно, она полностью себя оправдывала. Интересно, чем?

— Мой черёд, — Агния задумалась, — какой он?

— Ты ведь даже не знаешь, верно? — теперь я смотрела свысока. Я — главная женщина её сына. Она может делать и говорить, что вздумается, быть сколь угодно идеальной, но, когда Серый метался в бреду, подхватив простуду, я вытирала ему пот со лба; когда медвежий капкан переломил ему лапу и нужно было заново выправить кость прежде, чем он перекинется в человека, его боль делила я; когда он шёл по тёмным коридорам старого дома, сражаясь с воспоминаниями, заново переживая каждую встреченную смерть и, словно наяву, чуя запах крови, его ладонь сжимала я. И этого ей уже не отнять. — Он лучший, — просто ответила я.

Агния усмехнулась. Её муж тоже был лучшим.

— Как ты выжила? — Серый говорил, что в жуткой бойне, заставившей их бросить дом в Городище, никого не осталось. Но она спаслась и вытащила сына. Как?

— Я просто очень хотела жить, — Агния пожала плечами, на которых теперь лежала не одна смерть.

Она хотела жить. Те, через кого она прорывалась, — тоже. Её воля оказалась сильнее. Только и всего.

— Он вспоминал обо мне?

Я задумалась. Супруг не любил говорить о семье. Не ронял слёзы по ночам и не ждал у ворот в надежде, что мать вернётся за ним. Но иногда, совсем-совсем редко, он смотрел на убегающую в небо дорогу. И в этот миг он думал не обо мне.

— Он никогда не забывал. Почему ты бросила его?

Женщина встала. Только сейчас стало заметно, что она не молода, хоть и прекрасна. Её лицо — лицо очень старой, очень мудрой и очень несчастной женщины, потерявшей всё, что когда-либо любила, и не желавшей снова испытать эту боль.

Она подошла к окну, выходящему во внутренний двор. Внизу сновали щенки-мальчишки. Они носились друг за другом, неистово вопя и бросая вызов собрату, объявляли друг друга смертельными врагами и тут же снова бросались защищать. Там, внизу, кипела жизнь. Та, от которой Агния отгородилась много лет назад.

— Я дала ему возможность жить. Посмотри, волчица. Что ты видишь?

Я нехотя, бочком, подошла к окну, стараясь не поворачиваться к женщине спиной. Мальчишки играли. Поодаль стояли усатые мужи, зорко следя за юнцами, изредка поправляя или одёргивая особо рьяных бойцов, бросая одну-две похвалы самым ловким.

— Они играют.

— Они играют в войну, — поправила Агния, — а когда они станут старше, они больше не будут играть.

Они начнут ею жить.

— Как ты?

— Как я.

Одинокая несчастная волчица, потерявшая больше, чем имела. Ты сама выбрала путь мести, верно? Ты ведь могла воспитать сына, выплеснуть на него всю нерастраченную за годы нежность, могла быть счастливой. Но не захотела.

Женщина, не сумевшая стать матерью, смотрела на чужих детей и видела в них воинов. Видела маленькие кинжалы, которыми она воспользуется, когда придёт час.

— К чему вы готовитесь? — с ужасом спросила я.

— Мы готовимся к будущему.

Я тряхнула головой. Нет уж, ты не запутаешь меня высокими словами и грустным взглядом. Ты — обыкновенная жестокая убийца, обрекающая всех вокруг на собственную судьбу.

— Ты ведь собираешь их не для того, чтобы защитить?

— Я собираю их для того, чтобы забрать наше. И я оставила сына потому, что он — единственная дорогая мне вещь в этом мире.

Я развернулась, громко стукнув каблуками, пядь оставалась между нашими лицами:

— Серый — не вещь! — зашипела я. — Может быть, ты так считаешь. Может быть, ты так относишься к каждому в своей грязной норе. Но Серый — мой, слышишь! Он. Мой. Любимый. Муж. И я не позволю втянуть его в твою бойню!

— Дурочка, — Агния улыбнулась. Лучше б она этого не делала. Колени задрожали, а вспыхнувшая было волчица снова заскулила от ужаса. — Если бы я хотела, чтобы он был рядом со мной, он бы уже был здесь. Нет, он должен прожить ещё несколько лет в неведении, в спокойствии. Возможно, даже воспитывая своих волчат. А потом я приду за ним и его детьми и заберу их туда, где им место. Он станет править изгнавшим нас городом. И я подарю ему этих униженных, напуганных и слабых людей. А до тех пор… ты можешь быть рядом с ним. Возможно, если хорошо попросишь и не станешь меня злить, даже чуть дольше.

Сначала я услышала хлопок и лишь потом по ошарашенному лицу Агнии поняла, что это отозвалась пощёчина. Я испуганно уставилась на собственную ладонь. Женщина даже не прикоснулась к алеющему на глазах лицу. Она насмешливо смотрела на меня — глупую маленькую волчицу, осмелившуюся бросить ей вызов. На подписавшую свой смертный приговор.

— Ну-ну, милая! Не пугайся так, — лучше бы она кинулась в драку, — ты всё ещё гость в моём доме. Всякий может разозлиться сильнее, чем следует. Надеюсь, теперь я ответила на все твои вопросы?

— я молчала, ожидая, что вот-вот явится пара крепких мужиков, огреют меня по головушке да прикопают у отхожей ямы. — Тогда иди, малышка.

Она повернулась ко мне спиной и смотрела на щенят во дворе. Матерь Макошь! Пусть она никогда так не посмотрит на моих детей!

— Как только я позову, Ратувог безропотно присоединится ко мне. Не совершай больше ошибок, — бросила она через плечо.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре и казались невероятно медленными. Нужно быстрее. Бежать отсюда, пока нас не связали по рукам-ногам и не бросили в погреб. Но сил хватает едва переставлять ноги. Вот сейчас отдохну долечку. Прислонюсь к стенке совсем на чуть-чуть…

— Доченька, ты, никак, уснула? — Белогость смотрел на меня с таким искренним беспокойством, что хоть кусайся. Сама о себе позабочусь!

— Нет, просто задумалась.

Старик протянул морщинистую тёплую ладонь, помогая подняться. Я помедлила, но на руку оперлась. Сам, глядишь, развалится, пенёк, а всё за молодками ухаживает.

— Ты Агнию не слушай, — нахмурил брови старик, — очерствела она, вконец от горя ополоумела. Себя уже сгубила, так хоть бы других не трогала. Мы ей так просто не дадимся, ты не думай.

— Она… — голос дрогнул, где не надо, выдав испуг, — она сделает то, что обещала?

— Агния давала очень много обещаний, — многозначительно протянул оборотень, — большинство из них были не самыми… добрыми. А слово она привыкла держать.

— Я боюсь её, — признала волчица, — и ненавижу, — добавила женщина.

— Её или за неё? — уточнил Белогость.

Я аж опешила:

— За неё? С чего бы мне за неё бояться? Чать не ребёнок, сама себе бед нажила. Но меня с мужем пусть не трогает. Столько лет её не знали, и лучше б не знакомились!

Собеседник погрустнел, едва загоревшиеся глаза потухли. Чего хотел — непонятно. Я заблудших спасать не нанималась. И совестью мучиться не стану.

— Тогда уж скатертью дорога, — вздохнул старик, — здесь пришлых не держат. Не любо — уходи. Но все больше остаются. Особливо те, кому боле податься некуда.

— А ты что ж? Так не хотел из глуши выбираться и вдруг прижился за какой-то день?

Дедок вдруг осерчал, словно даже выше ростом стал, да как закричит:

— А ты мне не пеняй! Не доросла покамест! Ежели старый Белогость стаю бросит, кто Агнию побережёт? Кто уму-разуму волков научит? Кто молодого и глупого щенка домой отправит? Так беги, беги, трусиха, в свои леса! Куда зверь зовёт, туда и беги! Нет тебе спасения, коль любви в душе не осталось! Беги! Беги!

Шутка ли? Только что был дедок как дедок и вдруг вконец ополоумел: волосы на себе рвёт, руки заламывает, обратиться норовит, да никак не возьмётся. Только зубы щёлкают: то волчьи, то человеческие. Страшно. Зашибёт ещё, али сам об стену голову проломит, а я виноватой останусь. Ну его! Я подхватила юбку и припустила к выходу — туда, где ещё виднелось светлое, хоть и холодающее, солнце. К мужу.

Серый, поганец, как сквозь землю провалился. Казалось бы, не деревню обегала — всего-то дом общинный, пусть и немаленький, ан нет нигде. Куда ни брошусь, — ушёл; пробегал, не остановился; был, да давненько. Найду — к подолу пришью накрепко, чтоб неповадно.

— Мужа? А зачем тебе муж, лебёдушка? Хочешь, меня бери. Меня даже искать не надо!

Рослый детина, не хуже охранника Агнии, радостно засмеялся и хлопнул себя по колену, предлагая присесть и забыть о поисках суженого. Я полюбовалась на крепкую мускулистую грудь (в такой холод рубаху не иначе специально скинул — девок в краску вгонять), погрозила шалопаю кулаком, завернула за угол. Чуть подумала, воротилась и ещё часть поглазела, как красавец дрова колет, как перекатываются мышцы под кожей: вот-вот выпрыгнут.

Пялилась не одна. Знамо дело, бабы, — кто, скромно пряча глазёнки, кто нагло, одобрительно посматривая, — тоже не спешили по делам. Да и дорога у каждой пролегала аккурат мимо дровен. Вот уж неслучайно.

Кругленькая ладная девка всё норовила поближе пройти, плечом задеть. А то и ещё чем.

— Зашибу! Осторожней! — предупреждал детина.

Девица хихикала, млела — столько внимания разом! — и делала ещё один круг.

Ещё две не умолкая перешёптывались и даже не краснели, недвусмысленно жестикулируя и показывая пальцами на предмет всеобщего внимания. Предмет, впрочем, ненавязчиво поворачивался то одним, то другим боком, чтобы разглядели его во всей красе.

Самая скромная только мяла в пальцах кончик одинокой косы и всё не решалась предложить работяге воды, что явно нарочно принесла с собой. Мужик бы и не прочь напиться, да попросить — обидеть соперниц, которые тоже с собой квасу и мёду не случайно набрали. Девушка же побаивалась лезть вперёд: ну как кто разобидится за её прыткость?

— Эх, мне бы пяток годков скинуть! — шепнула старушка, на вид которой и все сто зим дать можно. — Ух, я бы ему!

— Что, бабуль? — влезла совсем мелкая девчушка. — Щей бы наварила?

Бабка окинула малютку хитрым взглядом:

— Можно бы и щей. И даже ухи. А ежели б хорошо дело пошло, то, ить, и пирогов напечь не жалко, — старушка подбоченилась, закинула клюку на плечо, — эй, удалец! Как ты к пирожкам-то? Не желаешь отведать угощеньица?

— Как не желать! — мужик отложил топор и деловито обтёр испачканные руки об ещё более грязные штаны, ухватил рубаху и с готовностью зашагал первым.

— Хе! — бабка окинула оставшихся взглядом победительницы, — несмышлёныши. Эй, орёл, меня-то обожди!

Нет, здесь ловить нечего. Серый, может, в аршине[1] проходил, да кто ж его упомнит, когда эдакое зрелище, да к тому же полуголое.

Проискала я супруга до вечера. Не было его ни во дворе, ни в погребах, ни на мужской половине дома, куда я с боем прорвалась, распугав мальчишек. Те, словно потревоженные воробьи, разлетались. Ну точно ушат холодной воды в баню плеснули!

— Куда лезешь?

— Бабам ходу нет!

— Ни стыда ни совести!

— Бесстыжая!

Мужики грозно ругались, а сами прятали постыдные секреты: медведеподобный охранник Радим едва успел сунуть под подушку вышивание; красавец со светлыми кудрями делал вид, что это не он только что завивал волосы горячими щипцами, и шипел, пряча их за спиной; длинноногий ушастый едва успел выхватить из-под ноги неуёмной бабы любовно составленный букетик (наверняка для той рыжей, что словно летает по двору от счастья, — не раз голубков вместе видела). Моего оборотня среди толпы недовольных не нашлось, хоть я и заглянула во все углы, больше наслаждаясь тем, как злятся и фыркают пойманные на горячем оболтусы.

Ни один не рискнул выгнать из комнаты невестку самой Агнии. А может, вовсе не принято тут бабам перечить. Ежели так, то не на такое уж плохое место мы набрели в Озёрном Краю.

Не выдержала. Даже заглянула на женскую половину, хоть и до дрожи боялась снова столкнуться с хозяйкой дома. Её обитательницы понимающе переглядывались: эка невидаль — мужа потеряла. Небось, сыщется к следующему утру и таких сказок нарассказывает, что только уши готовь. И хорошо, если брагой вонять будет. Хуже, если сыщется чистым и довольным, да не выспавшимся.

— Так может, далеко и искать не надо? Ты погляди под кроватями, сунься в сундуки, — советовала немолодая носатая клуша, — вдруг он у меня прячется?

— Доброгнева, не пугай девочку, — возмутилась серьёзная хорошуля, угнездившаяся прямо на полу между стопками книг. Обложку каждой она аккуратно протирала влажной тряпочкой, проверяла, не рассохлись ли где хрупкие страницы, любовно складывала в только ей ведомом порядке.

— Василисушка у нас всех защищает. Василисушка у нас — умничка! — встряла маленькая и вертлявая.

— А то как же? — подтвердила та, — за вами денёк не приглядишь, так устроите переполох!

Близняшки с одинаково оттопыренными ушами одновременно вскинулись:

— Устроим, устроим! Уже можно?

Василиса их тут же охолонила:

— Держим себя достойно, не буяним, гостей не пугаем!

— Да, премудрая! — девчушки почтительно склонили головки, не прекращая при этом хитро переглядываться и планировать очередную пакость.

— Не обижайся, сестричка, — обратилась Василиса ко мне, — сама понимаешь, глаз да глаз нужен за этими хвостиками. Что случилось у тебя?

Я как можно равнодушнее пожала плечами:

— Да вот, муж куда-то запропастился. С утра ищу, а он как сквозь землю…

— Что-о-о-о?! — девки разом переменились в лицах. — Муж пропал?

— Как так-то?

— А я говорила!

— Веры им нету!

— Ещё один?

— Точно найдут у Зазули!

— Тьфу, не поминай волочайку[2], ещё явится!

— Тихо! — прервала гомон Василиса. Вот уж точно Премудрая. — Бабсовет. Всех зовите.

— Да пока все соберутся, ужо и первый снег ляжет, — справедливо возразила Доброгнева.

— Тогда собираем всех, кто поблизости.

Не прошло и часа[3], как в комнатке негде стало ступить. Девки, бабы и молодухи ругали мужиков почём зря, голосили, злились и произносили такие слова, что не всякий сапожник знает. Сходились в малом, но важном: все мужики одинаковы; огурцы лучше солить в дубовых бочках; Серого надо искать у полюбовницы. Послушав гомон и проникшись идеями, я начинала верить. По крайней мере, в то, что касается овощей.

Судя по всему, заниматься в волчьем селении было решительно нечем. Дури в головах женщин скопилось столько, что с лихвой хватило бы на всю нашу деревню, а дать себе волю удавалось редко.

Бабы посходили с ума: вооружились мётлами, повязали платки на манер шеломов, нахватали провианта — сладких леденцов — и пошли в бой.

Сунувшегося узнать, что да как, сторожа снесли единым махом, обвиняя сразу в блуде и мужеложестве. Вывалили в огромную обеденную залу на первом этаже, соединяющую мужскую и женскую половины дома, и слегка притихли. Что делать-то? За кого и где воюем? Я украдкой выдохнула, надеясь, что шум не привлечёт внимание Агнии и прятаться за спинами товарок не придётся.

Навстречу вышел немолодой оборотень с посеребрёнными висками:

— Что за гомон?

— А сил наших терпеть больше нету! — подбоченилась Доброгнева.

— Управы на вас никакой! — пискнули близняшки.

— Творите, что вздумается! — подтвердила Василиса.

Волк тяжело вздохнул:

— Опять тряпок надо новых? Только ж в прошлом месяце привозили…

— Да нужны нам твои платки… — заикнулись было из толпы, но Премудрая встряла:

— Так и что же, нам теперь в одинаковом ходить? На вас, мужиков, никакой надежды! Привезли моток льна одного цвета — красуйтесь, девоньки! — и шёпотом: куйте железо, пока горячо!

— На ярмарку хотим!

— Торговцев пригласите!

— Вам, небось, и вовсе всё равно, в чём мы ходим!

Мужик подтвердил, мол, действительно всё равно, но тут же исправился:

— Красавицы, да разве платки да очелья сделают вас лучше? Вы же и так у нас самые-самые! Кого хотите спросите — согласятся! Что ж вы скандалите-то каждую седмицу, спасу от вас нет! — запнулся, исправился: то есть, себя бы поберегли. Ноженьки ведь стопчете, голоса, словно реченька журчащие, сорвёте…

— И то правда, — донёсся противный писк из толпы.

— Вы же у нас самые ласковые…

Бабы довольно захмыкали.

— Самые нежные…

Согласно закивали.

— Самые разумные и добрые…

— Правду молвит, чего это мы?

— Ну так, может, повечерять бы чего лучше сготовили? — забросил наживку изворотливый мужик, — а я бы с Агнией поговорил. Может, и купцов каких заманим, сменяем вам без делу шку-другую.

И закончился бабий бунт, так и не начавшись, продались заступницы за новые серьги.

Я с силой провела ладонями по лицу, втайне радуясь, что возмутительницы спокойствия разбежались доставать чугунки да топить печь, ловко увернулась от протянутой стопки тарелок — расставь, дескать, — и завернула оглобли[4], пока народ снова не разойдётся.

Серый, паскуда такая, мирно сопел, свернувшись калачиком, в единственной комнате, куда я не додумалась заглянуть, — в нашей.

Притворив дверь, я остро почувствовала, до чего же холодно там, снаружи, в темнеющем с каждым мигом вечере, без мужа. Подошла на цыпочках, прибрала спутавшиеся белёсые пряди со спокойного светлого лица. Серый улыбнулся, как ребёнок, поймал сквозь сон ладонь, прижал к губам да так и замер. Никому его не отдам.

— Ты спишь?

— Угу.

— Ты крепко спишь?

— Угу.

— Тогда просыпайся.

— М-м-м…

— Люба мой, вставай.

— Лучше ты ложись, — Серый цапнул меня за пояс, повалил на кровать и устроил подбородок на животе.

Я вдохнула терпкое тепло. Когда-то, очень давно, я оставила ради него дом и семью. Теперь его черёд платить тем же.

— Поднимайся. Нам пора.

— Неа. Ни за что, — суженый зарылся носом в мой старенький сарафан, спрятал хитрые глаза, — я сегодня уже набегался. Теперь только спать.

— Это ж где ты, интересно, набегался? Весь день тебя ищу!

— С Данко, — пробормотал муж. И не поймёшь, то ли вина в голосе, то ли просто сонный, — охотились. Хороший мужик оказался.

Ну конечно! Не так уж далеки были сплетницы от истины: не полюбовницу себе сокол мой нашёл, а друга закадычного. С женой-то зайцев гонять, небось, не так весело. Я грубо скинула Серого и встала сама.

— Мы уходим.

— Куда это? — опешил он.

— Мы совсем уходим. Хватай пожитки.

Ну теперь-то проснулся!

— Фрось, шутишь, никак?

— Вот ещё!

Я зацепила дорожную сумку, закинула в неё разбросанные по комнате вещи. Чуть подумав, добавила местное добротное одеяло — нам оно куда как нужнее.

— Ладушка, что случилось? Кто тебя обидел?

— Меня? Меня поди обидь! Порву ж!

— Порвёшь, — грустно кивнул муж.

Я отложила сборы, присела рядом. Будем считать, что на дорожку:

— Ты мне доверяешь?

Серый помедлил чуть дольше, чем следовало бы:

— Конечно.

— Тогда идём. Это место отберёт тебя у меня. Мне не нужна стая. Ты у меня есть, и этого достаточно. Серый вскинул обиженные глаза:

— А мне?

— Что?

— Ты не подумала, что стая может быть нужна мне? Я был воспитан так, был рождён в семье. Я не могу оставить их, как только нашёл! Здесь моя мать!

Я холодно оттолкнула порывавшегося обнять мужа:

— Когда я ради тебя бросила свою семью, не сказала и слова.

— Это другое…

— Почему же?

— Я думал, они мертвы!

— А я не знаю, живы ли мои сейчас!

Серый презрительно фыркнул:

— Чего им сделается? Живут как жили.

Как же сладко звучала пощёчина, что я отвесила утром Агнии! Повторить бы.

— Когда-то очень давно я выбрала мужа вместо родных. Теперь решать придётся тебе.

Серый подскочил, скидывая сумку на пол, зло пнул её, отправляя в угол.

— Я не собираюсь выбирать! У меня есть жена, а теперь я ещё и семью обрёл. И я не отпущу ни то, ни другое!

Я медленно встала, изо всех сил жалея, что не окажусь с ним одного роста, даже если привстану на цыпочки, уверенно смотрела в напуганные глаза, пока муж не отвернулся, и тогда спросила:

— А ты уверен, что у тебя всё ещё есть жена?

Серый вышел из комнаты первым, впервые не придержав для меня дверь.

Утром землю окончательно сковало льдом.

Глава 8. Налево пойдёшь — жену потеряешь

Холодное рассветное солнце, как раздувшийся утопленник, плавало в слоистых облаках. Я смотрела на хвост петляющей между лесистыми холмами дорожки и всё не решалась сделать первый шаг. За плечами — приоткрытые ворота ставшего ненавистным селения; впереди… А что впереди? Страшно.

Час-другой я вчера посидела в комнате с возмущённым видом: ну как Серый одумается, поостынет и придёт извиняться? Не пришёл. Поплакала, как заведено, поругалась, на него и на себя, сумку разобрала и сложила наново. К утру твёрдо решила, что уйду. Хочет муж — пусть догоняет, ищет, винится; нет — нехай катится на все четыре стороны. Я снова всхлипнула. Оглянулась. Серого рядом не было.

Время шло. Холмы светлели, тени ползали, причудливо изгибались между валунов: вот-вот обретут форму, сдвинутся с места да накроют спрятанный среди деревьев дом несметным войском. Я всё не трогалась с места.

Одна из теней и правда колыхалась всё быстрее, рвалась на лоскуты, впитывала цвет, оживала. Уже не клочья мрака, а люди двигались вдоль огромных мшистых камней.

Накаркала!

Я скользнула обратно во двор, затворила ворота; достало бы сил задвинуть засов… нет, не осилю. По надобности его поднимали трое дюжих оборотней, одной бабе не справиться. Я бросила глупую затею и мигом помчалась… к кому? Встретиться лицом к лицу с Агнией меня не заставит и сам Перун, спустившийся с небес.

— Егоза, — буркнул мужчина с посеребрёнными висками, что так ловко вчера охолонил возмущённых баб.

— Там, — я, задыхаясь от бега и возбуждения, не могла и двух слов связать, тыкала пальцем в сторону леса.

— Там? — подсказал волк.

— Людитам… Едут!

И нет бы перепугаться да поднять шум. Он обрадовался!

— Добрались? Молодцы какие! Даже раньше, чем обещались. Пошли скорее встречать.

Седовласый бесстрашно шагнул навстречу пришельцам; поравнявшись, радушно поздоровался, даже обнял одного, и повёл в дом.

Я запоздало поняла, что побег придётся отложить. Любопытство оказалось сильнее.

Выяснилось, что почтили нас своим присутствием торговцы. Да не какие-нибудь, а направляющиеся прямиком в Городище. Я передёрнулась, вспомнив не так давно случившееся в столице. Неужто слухи ещё не разлетелись?

Хитрый Пересвет — так звали оборотня — не зря вчера прочил волчицам купцов с полными возами товаров. Сам их седмицу назад видел в одной из деревенек да и пригласил, а тут к слову пришлось. К тому же, знатный ужин выторговал себе и друзьям.

Гостей было всего пятеро: три главных да два крупных зыркающих недобро провожатых. Явно охранники. Зато телеги везли набитыми под завязку — на десятерых хватит!

Двое, словно из одного теста слепленные, да неровно поделенные: толстый и тонкий. Всё деловито выхаживали, дерюжку поправляли, не желали раньше срока показывать любопытным девкам, что привезли. Третий — рыжий и конопатый — знай себе веселился, жал руки, обнимал до хруста в костях знакомцев: сразу видать, не в первый раз приехал. Знал ли, куда?

Лошадки обеспокоенно косились: кто лихой? От кого ждать недоброго? Но волки держали себя в руках и животных не пугали, а совсем щенят, что могли расшалиться, не подпускали к ним близко.

Пересвет наблюдал, довольно подкручивая усы. Подозвал меня:

— Смотри только, не обращайся. Купцы, конечно, свои. Сора из избы не вынесут. Но стращать людей нечего.

— Они что же, думают, что тут обычная деревня? — открыла рот я.

Оборотень кивнул:

— Маловато нас для целой деревни. Но зачем и почему в лесу спрятались, никто не пытает. И пусть так остаётся.

— Аесли кто-нибудь…

— Никто, — оборвал мужчина, — все правила знают. Вы с мужем, вроде, тоже не дети неразумные. А завтра гости уедут и увезут выменянные на товары шкуры, довольные собой и нами. И не станут задумываться, почему мы не кажем носа из чащи.

Высыпавшие на крыльцо бабы, как пёстрогрудые птички трещали и хихикали, не решаясь приблизиться к заветным товарам. Мужики тоже нет-нет да посматривали на возы: наверняка ж не только бусы там припрятаны. Есть ведь и резные ножи, и хитрые пояса и плотно оплетённые бечевой стеклянные фляги, что так непросто разбить, даже если стараться, — самое то для опытного охотника, пусть он и нападает на зверя с клыками, а не со стрелой.

Конечно, хозяйке доложили. Агния не спешила, заставила подождать себя ещё немного. Вышла степенно, широким уверенным шагом, понимая, что, пока не кивнёт своей идеальной головушкой, никто не посмеет начать ярмарку.

Она спустилась по ступенькам.

Я как можно дальше отступила в толпу. Где же Серый? Не задумываясь, простила бы глупую выходку, только бы стоял рядом…

Волчица благосклонно приняла три глубоких поклона, лишь лёгким движением подбородка обозначив ответ, и украшенный сверкающими каменьями гребень. Сказала что-то тихо; не удивлюсь, если и купцов, как меня, запугивала и только тогда дозволила принять гостей как подобает.

Вот тут-то и началось веселье!

Забегали, заметались истосковавшиеся оборотни и торопливые купцы: скоро раскладывали на ярких тканях товары одни, таскали туда-сюда воду и угощения другие, носились без дела, не зная, куда приткнуться, но не умея стоять спокойно, третьи. Я всё мешалась и пыталась высмотреть мужа, чтобы, наконец разглядев, гордо отвернуться.

А Серый, казалось, и не знал своей вины: широко улыбался, вместе с Данко тащил крепкий стол на улицу, где уже переминались с ноги на ногу хозяюшки с киселём, пирогами, мёдом да яблоками. Всё угощение тащили, какое в доме нашлось, чтоб приезжих уважить, не показаться жадными. В середине двора оставили пустой утоптанный пятачок. На него с особым одобрением посматривали парни помоложе. Ох, затевается что-то!

Я ещё раз поймала взгляд мужа и, презрительно сощурившись, снова повернулась спиной. А ему хоть бы хны!

Купцы развлекались вовсю: знали прекрасно, торгуйся-не торгуйся, а сметут сегодня с возков все товары. Кого ещё заманишь в глухой лес, где от деревни до деревеньки не меньше дня пути? Вот и делали суровые лица, божились, давали руку на отсечение, что себе в убыток продают и ну ни медьки больше скинуть не могут.

— Помилуй, куда ж дешевле? У меня дома детушки малые, голодные! Супруга не пустит, ежели снова порожним приеду! — моргая влажными честными глазами, клялся Тонкий.

— Не нравится — не бери, — кратко отнекивался Толстый.

Но кто ж откажется от новых браслетов, когда вот они, родимые, уже на запястье красуются?

— Тятенька, — клянчила маленькая светленькая волчица больше из вредности, чем из жадности, — ну две серебрушки! Ну грабёж! Вы сами гляньте: цепочки же махонькая, только на мне и сойдётся!

Купец молча переодел намотанный в два оборота на крошечную ручку браслет и показал, что в него ещё одна такая же влезет.

— Да ему медька цена! — возмущалась девка.

— Две серебрушки.

— Хоть серьги в довесок дай!

— Асерьги — три.

— Вот их и дай!

— Пять серебрушек.

С Толстым спорить оказалось бесполезно и девушка, обиженно насупившись, ушла к соседу. Но и Тонкий был непреклонен:

— Детонька, ты на меня-то глянь! С кем торговаться-то взялась? Росинки во рту седмицу не было, глянь, до чего исхудал!

Опытная девка с готовностью вынула из кошеля пирог и протянула доходяге:

— Кушай, тятенька, а браслетик подешевле продай. Я ж и сама едва перебиваюсь, а прихорошиться хочется.

Тонкий пирог с готовностью уплетал, благодарил и нахваливал. Но цену скидывать не желал, уверяя, что точно знает, у Агнии под боком живётся лучше некуда и недостатка ни в тканях, ни в украшениях бабы не знают, а сам он ни жив, ни мёртв от усталости и голода. Толстый натягивал сползший ремень на жирное пузо и поддакивал. Девка не верила ни одному, ни второму.

— Что грустишь, голубка? — рыжий купец придирчиво расправлял очелья и височные кольца, не забывая грозно зыркать на Толстого и Тонкого, чтоб не ленились. В сочетании с огромными яркими веснушками, теснящимися на узком лице, получалось, скорее, смешно.

Я пожала плечами, ничего не ответив. Не до него.

— Спорим, развеселю? — засмеялся рыжий. — Что очи опустила? Неужто ничего не любо? Выбирай — любую безделушку подарю!

Купец небрежно обвёл рукой украшения, некоторые из которых выглядели дороже, чем сам голова в нашей деревне мог бы позволить себе купить. Подаришь? Так уж?

Я хмыкнула и пытливо посмотрела в глаза наглецу. Вот как выберу сейчас самую блестящую!

…и дышать перестала. Повеяло знакомым смертельным холодом, стала перед глазами укрывшаяся вьюгой страшная Богиня смерти, непроходимый лес, глубокие сугробы и…разбитая фляжка весёлого рыжего парня из Пограничья.

— Фроська?

— Радомир?

Мужик резво перепрыгнул через только что казавшиеся такими ценными уборы, заключил меня в объятия и закружил. Вот так и бывает: вроде с новым знакомцем и пары дней рядом не провёл, а коль встретишь его спустя годы в чужом месте, так словно лучшие друзья сразу. Даже на сердце потеплело.

Радомир держал моё лицо в ладонях и всё крутил так и эдак, рассматривал:

— До чего ж хороша! Выросла-то как, вымахала! Сколько зим не виделись? Пять? Шесть? Откуда взялась-то тут, в глуши?

Я бы, может, и ответила, что думать не думала о нём все эти годы, да слова вставить не успевала. Хотела объяснить нахалу, что трогать чужую жену негоже, но тут краем глаза усмотрела Серого. Он шёл к нам неторопливо, но уверенно, и я сразу приметила, что некогда сломанный нос Радомира так и сросся неправильно.

Гм…

Я обняла приятеля в ответ:

— А ты, стало быть, торговцем заделался…

— А то как же! Мир повидать, себя показать, — рыжий провёл ладонью вниз-вверх по туловищу, дескать, есть, что показывать, — а такие поездки нынче звонкой монеты стоят. Кручусь вот, как могу. А ты как? Почему не дома? Одна ли тут? Замужем али мне ещё повезёт?

— А она и не одна вовсе, — конечно, я слышала шаги мужа, но сделала вид, что очень удивилась и поспешно убрала руки с плеч рыжего охальника, — она здесь со мной.

Серый приобнял меня за пояс, но я холодно вывернулась, грубее, чем следует стряхнув мужнину десницу[1].

Радомир потёр кривую переносицу, узнав того, кто некогда её переломал:

— Ты?

— Я, — спокойно кивнул Серый.

— Рад видеть.

— Взаимно.

— Как жизнь?

— Ты ведь даже не помнишь, как меня звать, верно? — муж по-доброму рассмеялся.

Радомир обезоруживающе улыбнулся и покачал головой:

— Помню, что удар хороший. Во, — он ещё раз коснулся носа. Серый зарделся, будто ему пряник предложили.

— Серым зовут, — поприветствовал первым.

— Радомиром величают.

Мужчины настороженно изучали друг друга, не зная, враждовать или посмеяться над детскими проделками. Склонялись ко второму. Мальчишки…

— Ты иди, своими делами занимайся, — я легонько оттолкнула мужа, — у меня всё хорошо. Всё замечательно. Тебя вон Данко заждался. Вы, я смотрю, сильно сдружились.

Серый обернулся на волка, махнул ему, мол, сейчас подойду и чмокнул меня в щёку:

— Зови, если что, душа моя.

И ушёл. Глупый, твердолобый, бесчувственный чурбан! Он ушёл к этому своему побратиму! Навернулись злые слёзы, но я тут же их проглотила, с готовностью поддержала беседу с разошедшимся Радомиром:

— Эх, ну как так-то? Не успел, не увёз тебя сразу! Вот так и знал, что найдёшь себе мужа прежде, чем я, богатый да красивый, за тобой ворочусь!

— А ты будто собирался?

— А то как же! Я бы такой на тройке лошадей да с колокольчиками в деревню въехал, все бы рты поразевали!

— Ая?

— И ты, конечно. И вот я бы такой — тпрррру! — коней останавливаю…

— Только что были лошади…

— Ну, коней и лошадей…

— И как бы это они у тебя в одной упряжке ужились? Особливо, когда охота?

— Не мешай мечтать, — возмутился рыжий, — я такой — тпррррру! Они бы такие резко остановились, копытами землю взбили…

— И наш голова тут же тебе уши оборвал, потому как он дорогу каждую весну подновляет и зорко следит, чтобы ям не было, а то ж купцы в объезд ходить начнут.

— А я бы ему — бах! — мешок монет прямо наземь, — выкрутился словоохотливый мужик, — и все бы сразу: «ах, к кому это такой молодец приехал?!».

— Ага, к кому это такой показушник на тройке там, где одного коня вдосталь…

— А у меня же полная телега добра с собой!

— И зачем это ты её с собой привёз?

— Ну как? — удивился Радомир, — тебя приманивать. Девки — они ж на добро падкие.

Купец кивнул в сторону лотков с украшениями, вкруг которых и правда женщины столпились так, что не ступить.

— Неужто всем бабам только одно и нужно? — обиделась я.

— И бабам и мужикам, — подтвердил Радомир, — только на том и сходимся, а то б вовсе друг друга не понимали. Так, не перебивай!

Я приложила руки к груди и чуть склонилась, показывая, до чего же мне стыдно прерывать дурные фантазии зазнавшегося охломона.

— И вот я, — продолжал болтун, — каблуками — щёлк! — с облучка сошёл бы, всё девки сразу кинулись: «Меня! Нет, меня замуж бери!», — передразнил пискляво, — а я бы: нет уж, не надо мне никого! Только за Ефросиньей приехал! И все бы расступились в сторону эдак, а там ты стоишь: щёчки румянятся, ресницы трепещут…

— А ты бы издали прям даже и ресницы разглядел? — засмеялась я.

— И ресницы, и сердце колотящееся и пальцы дрожащие, — с готовностью подтвердил приятель. — И ты ко мне бежишь…

— Я?!

— Ну ладно, я к тебе бегу, на руки хватаю, — Радомир подхватил меня, — а ты бы мне тихо-тихо сказала… Я пригладила рыжие кудри, почти прикоснулась губами к уху и нежно прошептала:

— Я замужем.

— И я бы тогда пошёл пить, гулять и заедать горе, — с готовностью закончил несостоявшийся жених.

Я выцепила взглядом Серого: видел ли представление? Супруг смотрел, улыбаясь, и, явно довольный, переговаривался с Данко. Вконец обозлившись, я цапнула Радомира за руку:

— А что ж это мы всё стоим и стоим на месте? Глядишь, угощения вовсе не останется скоро, — и потащила к разносолам специально мимо Серого, заливисто смеясь и повисая на крепком плече.

Пока потчевала приятеля мёдом, хорошенько прислушивалась: что муж балакает? А говорил он подозрительно благодушно:

— Ты погляди, до чего хороша! Весёлая, счастливая! Совсем уж было опечалилась, а стоило в стаю привести, так и ожила.

— Ой, не знаю, — сомневался Данко, — она там на чужое плечо опирается, пока ты лясы точишь. Не примет тебя Агния, даже не спрашивай. Шёл бы к жене лучше…

— Успеется. Она друга вон встретила. Чего мешать?

— Мало ли, чего тот друг учудит. Как смотрит-то на неё: я б порвал.

— А я — нет, — уверенно заявил Серый. — Это зовётся доверием.

Данко хмыкнул:

— Доверие? К бабе? Не совершай моих ошибок, друг.

— Ну всё, устыдил, — согласился муж. Я возликовала. Неужто хоть один умный нашёлся? — Вот уложу всех сегодня врукопашную, переговорю с Агнией, а там и к жене можно.

Так, значит? Мать ему дороже, стало быть? Я теперь только на втором месте? Я потянулась за переспелым, аж зачервивевшим яблочком, так, чтобы Радомир хочет — не хочет, а оценил вид со спины. Довольная, вгрызлась в добычу и спросила:

— А о какой-такой рукопашной все речи ведут? Уж не для того ли пятачок в центре оставили?

— А то! Каждый год силушку молодецкую показываем, кулаками машем, — подтвердил Радомир.

— И ты машешь?

— Ия, — рыжий расправил плечи во всю ширину, чтобы сразу стало ясно, он здесь не самый слабый, — а награду сама Агния вручает победителю. Лично.

— Так не пора ли уже? Я бы поглядела. Уверена, ты всех положишь. Ну, может, почти всех…

— Как это почти? — досадливо поморщился приятель, — я тут, между прочим, в прошлом году самым сильным был.

Я хмыкнула. Ну да, если Агния запретила волкам обращаться, он и вправду многим мог бока намять.

— Ну, не знаю… В прошлом году нас с Серым тут не было…

— Хитришь, — погрозил пальцем Радомир, — но, что уж, сработало!

Рыжий купец зашагал к хозяйке дома, видать, дозволения просить. Агния стояла у крыльца, отрешённо слушая Пересвета. Рукопашную разрешила, конечно. Не для того ж тут готовили игрища, чтоб после передумывать. Радомир вышел в самый центр чистого пятачка и задорно крикнул:

— А что это мы обленились вконец? Неужто нету больше молодца, что бросит мне вызов?

Парни дружно захохотали. Шутка ли: каждый с лёгкостью мог порвать гордеца, да нельзя себя выдать. Если Агния не осерчает, так другие бабы на части поделят, что последних купцов отвадили от селения. Отшучивались, понимая свою силу:

— Да куда нам?! Всех же победил! У нас ещё молоко на губах не обсохло с тобой меряться!

Конечно, выступил Серый. Знамо дело, мать так и не приняла родного сына, словом не перемолвилась. А тут бы никуда не делась, раз уж победителя лично одарить должна.

Сошлись. Два гордеца. Два дурня. За двух разных женщин. И каждый не за ту, за которую следовало бы.

На этот раз Радомир ударил первым. Серый ловко увернулся, но тут же бросил взгляд на многозначительно кашлянувшего Данко: понял намёк держать силу в узде. Что, привык быть первым? А вот поборись честно хоть раз! Удар в челюсть оборотень пропустил, чем несказанно порадовал противника. Шутка ли? Столько лет ждал, чтоб сдачи дать! Но тут же перебежал, пригнулся от летящего в нос кулака и сам поприветствовал врага раскрытой ладонью по шее. Радомир осоловело завертел головой, пропустив ещё один удар в плечо, но тут же собрался, увернулся, перекатился и поднялся уже за спиной Серого.

Погнались друг за другом, как мальчишки в жаркий летний полдень, полушутя, но уже серьёзно раззадорившись, пытавшиеся достать врага пуком колючей крапивы. Один резко остановился и пропустил не успевшего вовремя уняться товарища; второй пролетел мимо, будучи ухваченным за шиворот, провернулся под рукой, как девица в танце, и получил смачного пинка. Серый с насмешкой поклонился заходящимся гулом зрителям, пропустив при этом подножку и шумно, с ругательствами, рухнув на землю.

Радомир уже счёл, что одержал верх, и поднял ногу — победоносно поставить на грудь поверженному, отмечая свою силу. Оборотень ногу с готовностью принял и дёрнул на себя — и вот уже двое валяются в пыли, песоча и молотя друг друга по чему придётся.

— Сдаёшься? — кричал один.

— Сам сдавайся! — вторил другой. И кто где — не поймёшь.

Один — сильный, крепкий, ладный, словно наливное яблочко; второй — тощий взлохмаченный вертлявый воробей. Первый как ударит — знай косточки собирай, но, пока замахнётся, второй уже успеет трижды ущипнуть и убежать с того места, где только что стоял.

— Бей, бей! Ну куда дёргаешься? Нападать надо! — советовали вне круга. Но разве услышат два сцепившихся петуха, что им делать велено? Да и советчики тоже: свои-то руки-ноги берегут.

— Хорош, — тихо, но внятно проговорил Пересвет. Чудом услыхала, — сын своей матери.

Не удержалась: глянула на Агнию. Волчица не отрывала взор от сына, и лицо её не изменилось ни на миг, ни тени беспокойства, ни испуга на нём не промелькнуло. Оценивала. И только кончики пальцев белели.

Схватить бы мужа да дать дёру. Вот прямо сейчас, среди людей и не мешкая. Прямиком к воротам и в лес. Ищи потом. Но и Серый приметил испытующий взгляд. Сама Агния? Как же не порисоваться?!

И исчезло видение двух шаловливых детей. Теперь уже настоящий воин не желал давать спуску зазнавшемуся торгашу. Прилетело Радомиру знатно: и в лоб, и по лбу, и под дых и даже пониже спины. Вот уже первая кровь проступила, рыжий утирал щёку рукавом и всё больше защищался, не умея нападать, когда действительно больно. А Серый не унимался. Холодная ярость сверкала в глазах; ещё миг — и не выдержит, обернётся волком, вгрызётся в шею купцу у всех на глазах…

— Разошлись, — скомандовал Пересвет. На краткое, почти незаметное мгновение, на лице Агнии мелькнула сожаление. Уж не ждала ли продолжения представления?

Радомир тяжело дышал, часто моргал, заливался потом. Серый с надеждой смотрел на мать.

Я пересилила себя, пробежала мимо Агнии к мужу:

— Милый, пойдём. Хватит, наигрался.

Серый только щерился, и улыбка эта стала страшнее волчьего оскала.

— Ещё кто войдёт в круг? Кто вызов бросит?

Никто не шёл.

— Серый?

Муж смотрел сквозь меня — на Агнию.

— Ратувог сегодня победил, — молвила она, — идём, сынок, ты заслужил свою награду.

Серый засиял.

А я окончательно ухнула в темноту.

Купцы выдвигались утром. На ночь их устроили на левой мужской половине дома, выделив отдельную комнату для пострадавшего Радомира, чтоб не держал зла и не забыл приехать через год.

Я всё сидела в пустой горнице, надеясь дождаться Серого. Уже неугомонные молодые супруги устроились на ночлег; ответственная Василиса, прибрав все ложки и отмыв с подруженьками посуду, сладко потягиваясь, поднялись к себе; даже Пересвет обошёл двор, проверяя, чтобы ворота были заперты, и позволил себе отдых.

— Не ждала бы, егоза, — ласково посоветовал он напоследок. — Он ведь сын ей. Небось, найдут, о чём проговорить до самого рассвета.

— Я дождусь, — терпеливо молвила я, не поворачивая головы.

Пересвет пожал плечами.

Серый так и не пришёл.

Я поднялась и замерла на часть ровно посередине между мужской и женской половиной дома. Откинула косы за спину, повернула налево, к комнате Радомира, и вошла, не постучавшись.

[1] Десница — рука. В основном, правая. Но учёные продолжают спорить и иногда драться.

Глава 9. Перекрёсток

— Вот так правильно? — щенок-трёхлетка горящими восторгом и любопытством глазами смотрел на высокого сероволосого оборотня.

— Почти, — усмехнулся Серый, переворачивая крохотный деревянный меч в руках мальчонки, — только держать его надо с этой стороны.

Пострел тут же напал на учителя: радостно взмахнул грозным оружием, едва не угодив себе же по лбу. Волк осторожно перехватил деревяшку, показывая, как надо держать руку, чтобы не угробить себя ещё до появления противника.

— Дурью маешься, — зевая и потягиваясь, сообщил Данко. — Солнце только взошло. Тебе бы в опочивальне с женой нежиться.

Серый метнул недобрый взгляд: возмутиться ли неприличному намёку? Решил попустить. Да и кто злится в такой чудесный день? Вчера к ночи только прибыли в волчье селение, а уже словно дома: приветствовали их с супругой, как родных, накормили от пуза, комнатушку сразу выделили. Да разве уснёшь спокойно? Фроська ничего: повернулась на бок и сопит; а он до глубокой ночи болтал с новыми знакомцами, всё выведывал, как кому живётся, почему вдали от людей и как вдруг вышло, что Агния осталась за главную. Волки с удовольствием пили за встречу, болтали о безделицах и заново наполняли мёдом кружки, но своих тайн чужаку выдавать не спешили. Агния же… Впрочем, наверняка у мамы попросту не нашлось времени на пустые разговоры. Ещё объявится и всё объяснит. Как же иначе?

Маленький волк вился вокруг снисходительно поддающегося оборотня. По детской наивности он верил, что Серый ничуть не сильнее и его можно победить, если только чуть-чуть постараться.

— Папа! Смотри!

Тощий всклокоченный мальчишка впервые попал стрелой в мишень. Не в яблочко. Даже не рядом. Выстрел почти ушёл в молоко, но по прихоти случайного порыва ветра древко зацепилось за край набитого соломой холщового мешка. Но попал же!

— Папа!

— Похвали сына. Он уже извёлся.

Женщина лишь мельком взглянула на мальчишку. Её муж так и не повернулся к сыну:

— Когда будет за что, похвалю. Внимание нужно заслужить.

— Папа!

— Он не отстанет, — терпеливо объяснила волчица вожаку.

— Значит, ещё и силу воли воспитает.

Мальчишка снова взялся за лук.

— Ну-ка, кыш! — Данко пригрозил оплеухой разбушевавшемуся вояке.

Щенок оценил опасность, счёл её несерьёзной, а Данко — недостойным внимания, показал язык и был таков. Серому напоследок помахал ручонкой с зажатой в ней игрушкой. Тот, недовольный, что спугнули его единственную в столь ранний час компанию, показал зубы:

— Чего лезешь? Мешал он тебе, что ли?

Данко неопределённо передёрнул плечами:

— Мелюзга. Чего с ним возиться?

— Потому что детям нужна любовь, — просто объяснил Серый.

— Тьфу! Тут любви этой… Дети словно общие. А Агния за мать для каждого. Хоть для этого пострела, хоть для меня. А пацан просто к новичку познакомиться подбежал. Не обольщайся.

Оборотень насупился:

— Чего пришёл-то? Нашёл противника по силе — детей пугаешь?

Данко поковырялся в зубах, тщательно прощупал языком: всё ли вычистил? И только тогда соизволил ответить:

— Я вообще к жене твоей шёл.

— Чего-о-о-о?! — изумился Серый.

— К жене, говорю, твоей шёл.

Ревнивый муж расхохотался прямо наглецу в лицо:

— Не по Сеньке шапка. Она таких, как ты, за версту чует. Не рискуй зубами.

Широкоплечий оборотень поднял руки вверх и изо всех сил изобразил испуг:

— Что ты, друже! И в мыслях не было! Твоя Фроська, не ровен час, зашибёт. А я своей шкурой рисковать не намерен. Я к ней, вообще-то, за помощью.

— С помощью у неё сейчас тоже не очень, — печально, думая о своём, заметил Серый.

— Злится?

— Ещё как…

— Так это даже к лучшему! Мы вчера на расшалившегося лешего нарвались, так твоя супружница ему такую взбучку задала, что даже я лезть поостерёгся. Сам бы его уложил, конечно, но решил уж не вмешиваться.

— Лешего? — забеспокоился сероволосый. Жена ничего не рассказала… Данко насвистывал легкомысленную мелодию про пастушка-бездельника и никак не давал ему углубиться в печальные мысли и сделать неутешительные выводы.

— Его, родимого. Вконец нечисть ополоумела: ладно бы людей стращала, так на волков лезет! В общем, Агния, как услышала, велела с озорником того… побеседовать по душам.

— А ты уже и с Агнией переговорил? — насторожился Серый.

— А то. Как пришли вчера, так она меня к себе и подозвала, — грудь оборотня будто бы ненароком выпятилась. Знайте все: именно его хозяйка селения считает первым помощником, с ним беседы ведёт. — А одному идти того… бояз… эм… несолидно. Вот и решил Фроську твою зазвать.

— Не надо Фроську, — отрезал Серый. — Она, небось, притомилась. Пусть спит. Вдвоём управимся и Агнии доложим.

Данко осмотрел тощего оборотня недоверчиво: с тобой, что ли, в бой идти? Но всерьёз беспокоиться поленился и мотнул головой, дескать, сойдёшь.

— Ну а я ему ка-а-ак дам кулаком промеж глаз, так и лёг с одного удара. Нечего бахвалиться перед нашими девками! — Данко замахнулся на ближайшую молоденькую ёлочку. Та, то ли в ужасе, то ли недоверчиво, покачала макушкой.

Серый слушал вполуха и всё больше поглядывал по сторонам: не шелохнётся ли трухлявый пенёк, не резанёт ли из дупла внимательнм взглядом — леший везде припрячется; чаща ему — дом родной. Как ни старались волки взять след, как ни принюхивались, не могли выследить хитреца. Да и как сыщешь, когда Дедко и есть самый лес. Разве следить, где ароматнее травы да гуще мох.

— Ну так я и говорю тем купцам… Слушаешь? Нет? Ну вот, говорю им, мол, торговать приехали, так и торгуйте. А речи сладкие пущай для городских баб поберегут. Здесь мы уж сами как-нибудь управимся. Так слыхал, что? Эй, я у тебя спрашиваю?

Оборотень отвлёкся от подозрительного кривого выворотня, сообразив, что обращаются к нему:

— Что?

— А вот что, — продолжил довольный привлечённым вниманием молодец, — хватило у них наглости и на будущий год пообещать приехать. Это вот совсем скоро уже получается. Ну не бесстыдство, скажи?

— Бесстыдство, ага, — Серый сошёл с тропинки, чтобы заглянуть под корягу.

Данко пнул посмевший встать на его пути мухомор, стараясь угодить точно в арку сплетённых, словно обнимающихся, ветвей орешника. Промазал, споткнулся и чуть не угодил в заброшенную лисью нору.

— А вот ты на ветке подтянешься? — подпрыгнул и мазнул пальцами ствол.

Серый смерил взглядом хилый отросток:

— На этой, пожалуй что, нет.

— Пф! — презрительно выдохнул приятель, — да я четырежды по два десятка — влёгкую! Побьёмся об заклад?

И, не дожидаясь ответа, неловко запрыгал под ёлкой, стараясь цапнуть высокую ветку:

— Подсади!

— Уверен? — осторожно поинтересовался собеседник.

— Да что я, слабак, что ли? Роста только малость не хватает…

Сероволосый равнодушно пожал плечами: хочешь — лезь, и подсадил.

Хрусь!

Паренёк обиженно отплёвывал мусор, протирал глаза от мелких иголочек и грозил кулаком ни в чём не виноватой и уж точно не предназначенной для подтягиваний ёлочке.

— Может, лучше на берёзе? — Серый протянул спорщику руку, указывая на крепкую стройную соседку оскорбившего его дерева.

— Другое дело!

Оборотень подошёл осторожно, пару раз надавив крепким плечом на ствол — не переломится. На цыпочках дотянулся сам и пошёл считать.

— Раз, два, три, четыре…

— Мама! Смотри, что я принёс! — волчонок с гордостью протянул букет помятых пахнущих ветром полевых цветов — великая редкость в большом городе.

Сероволосому щенку стало семь. Он пытался быть лучшим во всём: быстрее бежать, крепче бить, ловчее карабкаться. Получалось плохо.

— Оставь на столе, — женщина не отрывала взгляда от своего отражения в зеркале, правила и так идеальные косы. Впереди важная встреча, куда тут отвлекаться?

— Мама, держи! — упрямо повторил мальчик.

— Ратувог, иди поиграй с мальчишками. Может, станешь, наконец, походить на отца, а не тратить время на девичьи забавы.

— Пятнадцать, — с трудом выдохнул Данко.

— Двадцать, — сжалился Серый.

Оборотень проморгал залитые потом глаза, подумал, стоит ли быть честным.

— Двадцать, так двадцать, — рухнул под дерево, разминая побелевшие пальцы.

Белки ехидно стрекотали, прячась на самых макушках ветвей. Кажется, они тоже собрались на представление, но открыто болеть стеснялись, делились мнением втихаря. Данко, пыхтя, поднял полный укора взгляд на рыжих хитрюг. А может, смотрел в небо, который раз вопрошая богов, за что ж они его наградили столь непомерной гордостью и ещё более непомерной болтливостью.

— Давай, — подбодрил Серый, — всего два раза осталось по двадцать.

Зазнайка в ужасе перевёл взгляд на ветку. Ветка не собиралась ни ломаться, ни исчезать, ни проваливаться в Навь, как он того желал. Пришлось подниматься:

— Это ж откуда эти четыре раза по два десятка взялись?

— Как откуда? Ты ж сам и сказал.

Гордец только рукой махнул:

— Да помню, что сказал. Откуда я-то взял? — обошёл берёзу вокруг в поисках места поудобнее, стал на прежнее, поднял руки, готовясь к третьему заходу, и тут же их опустил. — В общем, как-то так четыре раза. Потом закончу. Недосуг сейчас. — белки в ветвях заверещали, судя по всему, передавая друг дружке проигранные орехи. — Давай ты теперь.

— С чего бы это? — сощурился Серый.

— Как? А об заклад?

— А я и не бился. Собственно, и доказывать мне ничего не просил.

Данко недоумённо вертел головой. Ясно, что где-то его обвели вокруг пальца, как малого щенка, но где именно?

Лес темнел с каждым шагом, перехватывая и так редкие лучи солнца, не пуская их прогреть землю и осветить дорогу двум забредшим в чащу путникам. Тропинка давно измельчала и растворилась в опавших листьях. Опасно пахло холодной сырой землёй, которая, однажды приняв добычу в крепкие объятия, уже не выпускает.

Младший волк всё так же неугомонно болтал, не замечая, что ответа дожидается всё реже, а тишина вокруг становится всё гуще:

— А потом я взял да и переплыл реку. Один. А течение, ух, какое было! Пороги будь здоров, вода ледяная…

— Мы разве не проходили уже этот пень? — задумался Серый.

— Не, тебе кажется. И вот я на том берегу встаю, отряхиваюсь. А времени-то передохнуть ни долечки…

— А давно мы идём? Что-то в животе урчит, словно целый день не ел. Вроде ж на самом рассвете выходили.

— Да часа не прошло. Эх, городские, — презрительно сплюнул оборотень.

— Я тебе точно говорю: эти кусты были уже. Вот и мухомор сшибленный валяется.

— Брось! Тебе кажется. Тут на каждом шагу мухоморы. Ну, я одежу скидываю и вижу, что, как назло, выплыл аккурат у деревни. А тут девки бельё полощут. И зыркают, бесстыжие, глазёнками… Да как завизжат! А вода, говорю ж, ледяная!

— Ты ври-ври, да не завирайся! — послышался сварливый старческий голос.

Мужчины замерли, заозирались — никого.

— Кто тут? — ни на шутку перепугался Данко. Свежи ещё оказались воспоминания о чудище, что сожрало бы его, кабы не помощь хрупкой, но неожиданно сильной женщины.

— Мне водяной всё доложил! За полуголыми девками неча подсматривать, так и не будут визжать. Серый молча плюнул через плечо и медленно стащил с себя телогрейку, выворачивая наизнанку[1].

— А ну стоять! Чаго удумал? — голосок стал обеспокоенным.

— И правда. Чего это ты? — заволновался Данко.

Серый вдохнул побольше воздуха, заранее слегка покраснел от смущения и выдал все самые смачные ругательства, что когда-либо слышал от жены.

Надо сказать, Фроська ругаться умела. Бабкино наследие — это тебе не шутки. Иной раз такого сказать могла, что мужики на рынке уважительно стягивали шапки, величали матушкой и провожали восхищёнными взглядами. Помянуть могла не только родню, так ещё и коня приплести к делу, про колено вспомнить да завернуть всё эдак, словно лентой перевязать.

Жили они тогда в Заречье. Не сказать, что особо богато: только что из родной деревни ушли, страху натерпелись от ополоумевшего Гриньки, вещей, почитай что, никаких. Знамо дело, считали каждую медьку. А тут радость: Серый заработал жене на первую обновку и, гордый до лопающейся на груди рубахи, повёл ту за покупками. Нашёлся и чудесный ярко-зелный, как весенняя листва, сарафан: простенький, без вышивок и узоров, свободный, но так чудесно облегающий стройную фигурку, что просто заглядение. Фроська так в нём и пошла, едва примерив. Супруг шагал чуть поодаль, любуясь светящейся счастьем молодкой и с ревнивым неудовольствием подмечая на ней взгляды других местных парней.

И тут случилось страшное: неугомонный торговец копчёной рыбой, что размахивал своим товаром, как коловоротом на праздник Ярилы, хлестнул лоснящимся осетром аккурат по груди, оставляя жирное пятно на новом платье.

Фроська растерялась лишь на миг. На то единое мгновенье, в которое её муж был готов порвать на части неуклюжего мужика, что расстроил его любимую. Да ещё и посмел отвернуться и, как так и надо, продолжить зазывать народ в свою вонючую лавку. Не успел оборотень подлететь к горлице, как та твёрдо ухватила мужика за загривок, разворачивая к себе лицом, и открыла рот…

Что сказала Фроська в тот день, Серый не запомнил. Не запомнил наверняка и торговец с руками, растущими не из того места. А уж повторить не смогла бы даже любопытная рябая баба, что ловила каждое сказанное слово.

Но в тот день волк понял, что женился правильно.

Нет, так ругаться Серый, конечно, не умел. То ли опыта не хватало, то ли наука передавалась не во всяком роду. Но лешего впечатлить удалось.

Сморщенный старичок, явивший себя оборотням, ошалело пялился на мужчин, с каждым словом всё более склоняя маленькую голову:

— Чего ругаетесь, нелюди? — возмущённо засопел он, стоило Серому замолчать.

— А ты чего добрых людей по лесу плутать заставляешь? — расхрабрился Данко.

Дедок подбоченился, залихватски закинул длиннющую бороду за плечо:

— Это вы, что ли, добрые? Зашли — ни тебе здрасьте, ни хлеба положить. Деревья ломают, грибы сшибают… Ходють, как у себя дома! Энтот вот, — указал на Серого, — ещё и наизнанку разоделся, как дурачок деревенский. Никакого уважения!

— Какое к тебе уважение, — захрустел кулаками младший волк, — когда ты меня намедни сожрать пытался?

— А-а-а, — захихикал дедок, — помню-помню. Тебя ещё баба вызволила!

— И ничего и не вызволила, — опустил голову хвастун, — я, может, и сам мог бы. Просто пугать её не захотел. Кровища бы, крики… Всё такое…

— Да кричал ты и без того знатно, — хмыкнул лесовичок.

Данко совсем стушевался, заковырял носком сапога землю:

— Это я спутников упреждал. Чтоб не попали под горячую руку…

— Дедушко, — не выдержал Серый, — ты почто народ запугиваешь?

— Запугиваешь, — подтвердил Данко.

— На странников нападаешь?

— Сожрать пытаешься! — вставил неугомонный болтун.

— Мирно жить не желаешь?

Лесовичок топнул крохотной сухой ножкой, и лес отозвался недовольным гулом: зароптали, заскрипели деревья, обиженно заголосили птицы, завозились в норах звери.

— Я мирно не желаю? Ты у приятеля свого спроси, как они меня выживают из отчего дома! Испокон веков тут живу, а гляди-тка, явились ниоткуда и требуют, чтоб их хозяевами леса считали. Ты спроси, спроси!

Серый повернулся к Данко. Тот попытался так же грозно, как старик, топнуть ногой. Но лес не согласился с ним, тучи не сгустились, а ветви не зашелестели — не признали правым:

— Время стариков давно прошло. Пора новый уклад задавать, а не цепляться за былое. Кто сильнее

— за тем и правда.

— Ну вот, — леший развёл руками, глядя на Серого как на единственного нормального, с кем ему доводилось говорить за последние годы. — Точно как волчица ихняя говорит. Слово в слово. Никто ж с добром не приходил! Все только требуют! И баба эта ваша вчерашняя заявилась, раскомандовалась: слушай её, мол. А мне-то что? С голоду без веры людской помирать прикажете?

— Почему ж с голоду? Можно и ускорить, — зловеще прошептал Данко, доставая из-за пояса нож.

Серый и сообразить не успел, кто прав, а кто виноват. Коротко пнул приятеля в колено, сбил с ног, легко заломил руку и отобрал оружие.

— О том и речь, — скучающе подвёл итог дедок и исчез, истаяв в лужицу.

— Ты что это?! — старший уткнул младшего носом в пахучую хвою.

Данко чуть не плакал:

— Что-что? Что сказано! Пусти!

Ещё один воспитательный нырок в подгнивающую падь и волк стал куда сговорчивее:

— Агния велела с лешим разобраться! Ну я и… Мне что сказали…

Серый бессильно ткнул щенка носом в землю ещё раз, уселся сверху, придерживая рыпающегося драчуна — чтоб неповадно. Крепко задумался:

— Либо ты дурак, либо я чего-то не понимаю. Значит так, с Агнией я поговорю сам.

— Станет она тебя слушать, — хмыкнул Данко, — я ей, почитай, заместо сына. В любимцах хожу…

— Слышь ты, любимец, — замахнулся дать оплеуху, но передумал, легко щёлкнул по затылку, — как- нибудь договоримся. Мне бы только к ней прорваться, чтоб без посторонних ушей.

Старая седая нянька который раз пыталась уложить спать маленького неслуха. Волчонок носился по комнате, прятался под кроватью, заворачивался в одеяло с головой. Старушка устало вздыхала и ждала. Она знала, что скоро мальчишка утомится и сам уляжется, посмотрит сонными глазами и потребует сказку. А когда её герой победит всех чудовищ, переживёт все невзгоды и женится на самой красивой волчице на свете, сероволосый непоседа зевнёт, показывая ещё не до конца сменившиеся на клыки зубы и спросит:

— Няня, а мама ко мне сегодня зайдёт?

— Конечно, милый, — ответит старушка. — Как и каждый вечер. Поцелует в лоб и просидит в комнате о самого утра. Как только ты заснёшь.

Мальчишка поверит и заснёт.

А старая нянька сама поцелует его в лоб.

— Она самая лучшая, ты не думай, — с жаром уверял Данко. — Агния заботится о нас. Она каждому мать родная. И тебе станет, ты только слушайся её.

— У меня уже есть мать, — сквозь зубы процедил Серый, — другой мне не нужно.

Юный оборотень озабоченно скакал вокруг. Ему всё казалось, что Серый недоволен: не дал выполнить задание, позволил лешему сбежать. Как теперь хозяйке докладываться? Разве только сказать, что нашли, где днём старик хоронится, а дело закончить потом сходить одному. Или со Фроськой. Та, небось, болтать со стариком не станет. Сразу нож по самую рукоять воткнёт: вон как рычала, когда тот её за главную не признал.

— Она меня совсем ребёнком взяла. По деревням побирался, чудеса показывал, — смущённо признался хвастун.

— Обращался на потеху толпе, что ли? — презрительно поинтересовался Серый. Больше для поддержания разговора, чем из искреннего любопытства.

— Да нет, — засмеялся юнец, — горошину под три черепка клал, а народ угадывал, где лежит.

— И часто угадывали?

— Куда им! Горошина-то сразу у меня в ладони оказывалась, а под всеми тремя черепками пусто.

— Врал, значит.

— Ну почему сразу врал? Зарабатывал на хлеб, как мог.

— Так что ж перестал?

Данко смутился, привычно прикрыл от взгляда правую руку:

— Не каждый же в деревне дурачок необразованный. Многие уже грамоте обучены, читать-писать могут. А иные просто глазастые.

— И сильные, наверное, тоже попадаются, — понимающе кивнул мужчина. — Такие, что даже руку сломать могут.

— Случалось…

Помолчали.

— Кабы не Агния, сдох бы в той яме, — тихо проговорил Данко. Серый не ответил.

— Мама! Дяде плохо! Нужно помочь! — мальчишка навострился бежать к отплёвывающему кровь мужику. Улица кишела людьми, но все шли мимо, словно не замечая сползающего по стенке грязного избитого. Мать цепко схватила Ратувога за руку и потащила сквозь толпу, не оглядываясь.

— Нас не касается то, что происходит днём. Когда-нибудь мы станем достаточно сильны, чтобы такого не случалось. Но не сейчас. Сейчас наше время ночь.

— Мама!

— Когда-нибудь, Ратувог. Я обещаю. Но не сейчас.

Выходя из леса, Серый долго шарил по карманам. Нащупал кусок хлеба, когда-то бывший мягким и воздушным, но уже давно окончательно зачерствевший, и оставил его на опушке.

Леший знатно пошутил. Уверенные, что вышли из дому только что, мужчины блуждали по лесу до самого вечера. Даже привычные к долгим переходам ноги нестерпимо болели, отказываясь гнуться, животы требовали чего-то более существенного, чем пара подсохших земляничин.

И, конечно, прорваться к хозяйке волчьего селения так и не удалось. Дважды постучали. Данко ушёл первым, заявив, что, когда понадобится, Агния пришлёт за ним: как-никак, любимец. Под дверью стоять не обязан. Серый любимцем себя не считал и подождал ещё немного. Потом ещё. И ещё чуть-чуть, пока медведеподобный охранник, отлучившийся перехватить чего-нибудь вкусного на ужин и испуганно озирающийся, возвращаясь на пост, не выпроводил просителя.

Ничего. Вот завтра он поговорит с матерью. Завтра — обязательно. Потому что что-то странное творится в посёлке, где все боготворят волчицу и готовы убивать по одному её намёку.

— Ты спишь? — осторожно спросила Фроська.

Он спал. Так крепко, как может только уходившийся за день мужчина.

— Угу.

— Ты крепко спишь?

— Угу.

— Тогда просыпайся…

Жена растолкала его, дыша уличным холодом и требуя вставать.

— Мы уходим.

Фроська не шутила. Торопливо закидывала вещи — свои и чужие — в сумку, озиралась, блестела глазами, в чём-то упрекала, требовала.

Серый усадил любимую рядом, прижал к себе, обеспокоенно спросил, преодолевая сон:

— Ладушка, что случилось? Кто тебя обидел?

Она не отвечала. Ругалась, отмахивалась, спрашивала странное. Серый с грустью смотрел на ещё тёплую подушку и думал, как хорошо было бы сейчас обвить супругу руками, обнять крепко-крепко, вдохнуть запах волос — такой успокаивающий и родной. Как жаркая дорога и терпкий ветер.

Она хотела сбежать. Столько лет мечтала о доме, и, наконец его обретя, снова рвалась в путь. Испугалась? Пожалеет ли, как только ступит за порог? Конечно. Как и всегда.

Ну уж нет. Не сейчас и не так. Это место странное, пугающее и непонятное. Но здесь его мать. Его семья и его дом. Он не станет выбирать и не позволит сделать ещё один неправильный выбор жене. Он никуда её не отпустит.

— А ты уверен, что у тебя всё ещё есть жена? — тихо спросила женщина, которую он любит больше жизни.

Горло перехватило обидой и болью. Схватить бы… Сжать до боли, до крика в объятиях: есть! Есть жена! Ни шагу она без его не сделает! Сожрёт её, вожмёт в самую грудь, запрёт в сердце, чтоб не выбралась!

Не обидеть бы. Не напугать.

Серый вышел из комнаты и лишь отойдя медленным текучим шагом до самых ворот позволил себе выпустить на волю слезу.

Утром приехали купцы. Данко выхаживал гоголем и всё злился, что молодки с девками льнут к ним. А тут, как назло, старый волк Пересвет отловил бездельника и велел таскать столы из дома во двор, чтобы задать пир, как полагается, и порадовать праздником заскучавшую молодёжь. Пришлось помогать.

Тучи, поначалу редкие и хлипкие, как утренний туман, всё сгущались, предрекая непогоду. Первый морозец щипал нос и никак не мог решить, пролиться ли дождём или осыпаться снегом. Весёлый говорок купцов, озабоченные подсчёты оборотней (не разорят ли их жёны в этом году?), гомон женщин звенели в ушах. Серый всё пытался ненароком пересечься взорами с Агнией, но волчица словно нарочно отводила глаза или отвлекалась на разговор с верным Пересветом. Хотя не пряталась, стояла вместе со всеми: руку протяни — ухватишь за локоть.

И словно яркое солнце прорезало хмурый день, мазнуло редким теплом: Фроська весело смеялась рядом с рыжим торговцем, играючи тыкала его кулаком в плечо, улыбалась. Радостная, светящаяся счастьем, она будто забыла обо всех невзгодах и снова стала девчонкой, застрявшей на яблоне тётки Глаши.

Волк долго любовался на жену, отмахиваясь от назойливых советов Данко. Всё казалось: подойдёт

— и исчезнет, растворится видение, пропадёт светлая улыбка и снова сменится волчьим оскалом.

Оборотень едва узнал в торговце паренька, которому много лет назад в Марину ночь по глупой ревности расквасил нос. А вот Радомир его припомнл сразу. Зла, оказалось, не держал.

Однако сам полез нарываться:

— А что это мы обленились вконец? Неужто нету больше молодца, что бросит мне вызов?

И пусть бы бахвалился, не жалко. Всё одно оборотням строго-настрого запрещено обращаться во время рукопашной, да почуял Серый взгляд, на который нельзя не обернуться.

Агния улыбалась. Для него. А стоило сыну податься к матери, загореться надеждой, отвернулась к Радомиру, всё так же весело зазывающему смельчаков померяться силой.

Ему придётся победить. Серый вошёл в круг, оставив сомнения за чертой.

— Разошлись! — Пересвет точно из тёмного колодца вырвал.

Сероволосый мужчина долго смотрел на свои руки, пытаясь понять, не проступили ли когти.

— Ратувог сегодня победил, — проговорила Агния, — идём, сынок, ты заслужил свою награду.

Напуганный собственной злобой, не решающийся обернуться на поверженного противника или поднять виноватый взгляд на жену, он поспешил спрятаться от зрителей в доме.

— На что он мне?

Сероволосый мальчишка стоял в тёмных чужих сенях, не решаясь ни присесть, ни прислониться к стене. Он не плакал и не дрожал. Больше нет. Лишь смотрел в пустоту, в бездну, куда окунули его страшные люди. Не вынырнуть из тьмы, не выплыть, не пошевелиться…

За стенкой спорили женщины. Тихо, но напряжённо.

— Аглая… Глаша, ты — единственная, кто у него остался.

— Аты?

За стеной ухнуло, точно кто-то тяжело осел на пол.

— А меня больше нет. Я осталась… там.

— Ты нужна ему. Сейчас больше, чем когда-либо. Я никогда не смогу полюбить его так, как ты.

Серый не видел, как его мать подняла на сестру пустые тёмные глаза. Глаза, что когда-то, наверное, умели искриться любовью. Но никогда уже не научатся снова.

— Лучше бы никто не любил его так, как я. Спаси мальчика. От меня. Пока я ещё способна уйти.

Мама пахла… молоком. Агния не останавливалась, не оглядывалась. Шла вперёд, отмеряя стуком каблуков мгновения, с прямой спиной, ровным дыханием. Только сердце пропустило удар. Лишь один, и снова забилось спокойно.

Броситься на пол, обнять тёплые колени…

Тук-тук-тук.

Зарыдать, пряча лицо в складках материной понёвы…

Тук-тук-тук.

Завыть от боли и обиды.

Тук-тук-тук.

— Мама?

Агния медленно, намного медленнее, чем могла, притворила дверь и прошептала одними губами:

— Сынок…

Её руки были гладкими. Такими, словно не ей довелось убивать и умирать вместе с любимыми, прорываться через леса и болота, бежать от гончих и выживать там и так, как не должна женщина.

Тонкие пальцы путались в серых неровных прядях, а мужчина плакал, как ребёнок. Столько вопросов… Но имеет ли теперь значение хоть один из них? Важным остался единственный:

— Ты больше меня не оставишь?

— Никогда, Ратувог. Больше — никогда.

Агния ухватила сына за локти, подняла, заставив смотреть сверху вниз, провела ладонью по влажным щекам, обрисовала упрямую складку между бровей:

— Как же ты похож на отца…

— Нет, — тихо возразил Серый, — не похож. Никогда не был, как ни старался. Прости, прости меня! Я не смог защитить тебя, не сумел стать рядом с ним, плечом к плечу…

Твёрдые пальцы схватили подбородок:

— Ты станешь. Мы отомстим за него. За всех их. Вместе, — и тут же смягчилась, позволила ладоням огладить такое знакомое и такое чужое лицо, — мы теперь всегда будем вместе. А они получат по заслугам. Этот проклятый богами город по праву наш. И, если он не покорится, мы разрушим его до основания. Нужно только немного подождать, набраться силы. Ещё совсем немного…

Волк вдохнул, да так и забыл выдохнуть:

— Мама?

— Ты не должен был узнать всё так рано. Ещё пара лет и я бы бросила столицу к твоим ногам…

Серый пытался мягко отстраниться, вывернуться из цепких объятий, но Агния сжимала пальцы, усиливала когтистую хватку.

— Мама!

— Я буду пускать им кровь так же, как это делали они. Медленно. Наслаждаясь.

— Мама! — оборотень не выдержал, сорвал холодные материны руки. — Ты… Ты шутишь, верно? — голос выдавал не надежду. Отчаяние.

А Агния не понимала. Не смотрела, не видела, что маленький мальчик, жизнь которого была посвящена лишь одному — заслужить её любовь, — вырос. И научился думать сам. Думать и чувствовать.

Серый сделал шаг назад, к выходу.

— Ратувог? — женщина непонимающе развела руки: почему сын вырвался из её объятий?

— Ты же не для этого меня бросила?

— Ратувог…

— Это не моё имя!

Агния топнула ногой:

— Ратувог, немедленно замолчи и послушай!

— Это не моё имя! Ты бросила Ратувога. Забыла, выкинула, как ненужный хлам! Я — Серый. Я не тот, кого ты знала, и уж точно не тот, кого ты хочешь видеть на моём месте!

— Ты же не станешь ссориться со мной? — Агния потянулась примирительно обнять капризного ребёнка, забыв, что перед ней взрослый самостоятельный мужчина.

— Кажется, ты хотела мне что-то сказать, — холодно проговорил оборотень. Агния будто смотрела в зеркало, впервые поняв, что сын — не копия отца, а вылитая мать. — Можешь начинать оправдываться.

— Я никогда не была перед тобой виновата, — гордо бросила она.

— Неужели? Ты бросила меня!

— Это было для твоего же блага.

— Ты не вернулась за мной.

— Ещё не пришло время.

— Ты собираешься убить сотни невинных людей!

— Тысячи, — холодно поправила волчица. — И я сделаю это ради тебя.

— Ради меня ты должна была стать хорошей матерью. Но, кажется, у тебя это не очень получилось.

— А ты никогда не был тем сыном, какого я хотела видеть, — едко бросила Агния, — что ж, каждый справляется со своими бедами.

Кровь прилила к щекам, но Серый смолчал. Он и правда так и не смог стать тем, кем хотела его сделать мать. Молча развернулся, потянул на себя дверь.

— Ратувог, — рука дрогнула. — Серый… — оборотень обернулся. — Ты должен меня выслушать. Ты поймёшь, я верю. Ты же мой сын.

— Ты только что сказала, что я не подхожу на эту роль.

Волчица глубоко вздохнула, хотя успокаиваться ей, казалось, и не нужно. Налила из глиняного кувшина полную чашу вина, отпила, не поморщившись, и протянула сыну. Серый остался стоять.

— Вчера ночью Фроська просила меня уйти отсюда. Я отказал. Дай мне причину остаться сейчас, — Серый вновь почти сорвался на крик, но закончил шёпотом: пожалуйста…

Агния поднесла чашу к губам. Пыталась оттянуть миг?

— Ты хочешь причину? Что ж, она у меня есть.

Волчица метнула один лишь взгляд за плечо Серого. Удар последовал раньше, чем он успел обернуться.

А потом стало темно.

[1] Нет, это не импровизированный стриптиз. В старину считалось, что леший способен запутать путников и водить кругами до изнеможения. Чтобы отогнать духа, полагалось поплевать через плечо и хорошенько выругаться. А одежда наизнанку или задом наперёд — своеобразная маскировка «под своего». Серый решил использовать все способы разом. Авось что-нибудь сработает.

Глава 10. Ночёвка

Капля воска медленно ласково прочертила борозду вдоль тонкого стана свечи. Огонёк трепетал, хоть в комнате и были плотно законопачены все щели: его вело жаркое дыхание. Язычок пламени любопытно изворачивался, чтобы рассмотреть двоих, сидящих на кровати намного ближе, чем следовало бы недавним знакомцам. Рыжий шустрый мужчина с насмешливым взглядом нет-нет да невзначай поглаживал стройную девушку по плечу. Та не сопротивлялась, лишь скромно опускала взгляд, но шаловливых рук не прогоняла, легко двигаясь так, чтобы под уверенными пальцами оказывалось не только плечо, но делая это будто случайно и очень стесняясь.

Радомир осмелел, наклонился к изящным ушкам и прошептал, как великую тайну:

— А потом я подхвачу тебя на руки, чтобы все видели, за какой ладушкой приехал, и закружу, не выпущу…

— Врёшь, — едва слышно отвечала она, — вы всегда врёте…

Хитрец обнял голубку, прижал к широкой горячей груди:

— Как можно?

Девушка двинулась, словно собираясь отстраниться, но доверчиво прижалась сильнее.

Слабый огонёк алкал превратиться в неистовое пламя, бился, силясь разорвать невидимые оковы, обвивал фитилёк, упрашивая выпустить на волю страшное, потаённое, неправильное… Свеча топилась, плавилась от напора, поддавалась.

— Не выпущу, любушка! Век моей будешь, — терзал Радомир.

Верила ли, нет ли, но девушка млела, вздыхала, заставляя пламя безудержно трепыхаться: сиг[1] и сорвётся, опалит шершавые доски, гладкое одеяло, жадные до нежности ладони…

— Хм-хм, — прокашлялась я у дверей, прерывая идиллию.

Красавица-волчица и хитрый торговец мигом отскочили на разные стороны кровати, прочность которой так рассчитывали, но не успели проверить. Девушка тут же перестала разыгрывать смущение и, разжав полные губы, гаркнула:

— Занято!

Я засомневалась, кто кого тут склонял к бесстыдству, но мысль из головы скоро выкинула. Не за тем пришла.

— На два слова, — коротко бросила Радомиру, поворачиваясь спиной к парочке, мол, выйдем.

— А может, втроём побеседуем? — со странной надеждой спросил купец, за что тут же получил оплеуху от припозднившейся гостьи.

— Охальник[2]!

— За что?

— За то!

— Так ты ж сама… Мол, компании давно не было…

— Вот пусть она тебе теперь компанию и составляет, — возмутилась волчица и, подхватив юбки, вылетела из комнаты.

— Ой, дура-а-а-к, — протянула я.

— А что я? — развёл руками купец. — Не судьба, видать, — и тут же расправил скомканное одеяло, приглашая присесть, — ты заходи-заходи, я всегда рад хорошему собеседнику.

Я окинула разлохматившегося мужичка оценивающим взглядом: глаза блестят, на щеках румянец. Натворит ещё чего.

— Мне два слова сказать. Недосуг присаживаться.

Радомир подскочил, чтобы поговорить глаза в глаза, а не кричать через всю комнату, но тут же смущённо сел обратно, кивнул — слушаю.

— Утром я уезжаю с вами, — решительно заявила я, — освободите ещё одно место.

— Одно? — многозначительно уточнил приятель.

— Одно, — твёрдо повторила я.

Больше Радомир ничего не спрашивал, а на рассвете я так же молча закинула бедную суму на телегу, прыгнула следом, постаравшись зайти с подветренной стороны и не напугать лошадей.

Проводить купцов вышел Пересвет с парой молодых волков — открыть и снова запереть ворота от недругов. Он, конечно, узнал меня, но не сказал ни слова. Лишь кивнул, прощаясь. Я подняла руку в ответ и отвернулась, чтобы не видеть, как крепкие дубовые ворота отрезают меня от места, что могло стать новым домом, как частокол становится всё меньше, удаляясь, и прячется между деревьев: верста-другая и уже не различишь; не зная, так и проскочишь мимо. Но возвращаться я уже не собиралась.

Льдинки хрустели под колёсами, печально трещали в унисон недовольным вздохам лошадей. Животные беспокойно пускали струйки пара из ноздрей, чувствовали, что рядом зверь, но никак не могли понять, кого опасаться. Толстый и Тонкий, оказавшиеся родными братьями, дремали на облучках, едва придерживая вожжи. Два охранника устрашающего вида бессовестно храпели, хоть и должны бы выспаться: по осени рассветает поздно, а выходить затемно купцы побоялись. Радомир сидел в телеге вместе со мной, деловито перебирая полученные в уплату за товары мягкие шкурки зайцев, лис и куниц. Посматривал озабоченно, но вопросов не задавал, не бередил рану.

— И как это всякий раз в этом селении столько красоты находится? У кого ни скупал шкуры, нигде таких ровных не находил. Словно зверя не стрелой достали или в силок затянули, а поймали руками да шею свернули.

С этими словами он кинул мне пушистый рыжий хвост. Я ловко поймала, повертела в руках — эка невидаль! — и швырнула обратно.

— Я ж подарить хотел, — обиделся Радомир, заботливо возвращая отвергнутый дар в кучку к остальным. — Тебя, небось, муж давно не баловал…

Волчица встрепенулась, вздыбила шерсть. Рык застрял в самом горле, готовый вырваться вместе с жаждущими крови когтями.

Идущая следом лошадь унюхала волка, перепугалась и дёрнулась.

— А, чтоб тебя Вазила[3] лаптем оприходовал! Лихо одноглазое[4] на закорки уселось! — запричитал Тонкий, соскальзывая с покосившегося сидения.

— Тпру! Что там у тебя? — притормозил нашу телегу Толстый.

— Гы! Этот неумёха в яму угодил! — показал неполный ряд зубов один из охранников.

— Хы! — поддержал его второй. — Не умеешь извозчиком, так не брался б!

— Поговорите мне тут, — заверещал незадачливый ямщик, — вот как начнём на бесполезных провожатых экономить, так и возницу хорошего наймём! Вот прямо с тебя и начнём. Отрабатывай хлеб, поднажми да вытяни!

Сторожа неторопливо потянулись, размяли затёкшие ноги и отлёжанные бока, понаклонялись из стороны в сторону.

— Неее, — протянули они хором, когда, наконец, добрались до причины задержки. — Этоть у нас силов не хватит. Засел всем колесом. Тут надо воз разбирать да втроём тянуть.

— Вот как всё подготовите, так и зовите, — кивнул второй.

— Вы тянуть будете, а мы научим, как надо, — закончил первый.

Толстый внимательно осмотрел беду, не доверяя ленивым головорезам. Поцокал языком. Да, засела телега хорошо. Решившая отправиться в дальнюю дорогу ёлка вытянула корни из земли и, не попрощавшись с соседками, ступила на самую колею. Да только боязно бросать родные места: первый шаг сделала, а дальше — ни в какую. Так и стоит: дерево в лесу, а корни — на дороге, перерезая путь возам да собирая осеннюю слякоть в чашу щупалец-ног. Вот в такую яму, покрытую обманчивой коркой сверху, но полную болотной грязи, и угодила наша телега. Толстый нехотя признал, что тянуть и правда придётся всем миром.

— Дайте-ка, — вызвался Радомир, играя плечами, — Гляди, Фроська, как надо!

Попрыгал на месте, собираясь, похрустел пальцами, поднатужился…

— Ох ты ж чертяга! — смачно выругался.

Я прыснула. Пятеро мужей так и эдак примерялись к деревянному борту. И ладно бы охранники, что явно халтурили, или Тонкий, который ведро воды не сразу притащит в своих хиленьких ручках, но Толстый и Радомир старались сильно. Тянули, ругались, толкали, ругались, ругались и ещё немного ругались, пока телега не увязла окончательно. Я аж пересела поближе к действу, не забыв выудить из сумы попутчиков ломоть хлеба с салом и, закусывая лакомство зубчиком чеснока, любовалась.

— А ты чего сидишь, девка? — возмутился один из охранников, подпирающий плечом бортик, правда, не увязший в грязи, а второй, на котором сидела я. — Иди помогай, а то никто никуда уже не поедет.

Я медленно тщательно прожевала, облизала пальцы, стряхнула крошки с подола и, наконец, соизволила ответить:

— А не пошёл бы ты к лешему, — и добавила, вдоволь насладившись изумлённым взглядом, — или хотя бы вон подсобить, а то стоишь тут, в носу ковыряешься, а толку с тебя? Таких провожатых в каждой деревне двенадцать на дюжину. Гляди, оставим тебя в этом болоте, да кого посговорчивее наймём.

— Ах ты су… — бросился ко мне бугай, но Радомир кинулся наперерез, ухватил толстенное запястье.

— Эта что мне ещё такое?! Я тебе плачу, чтоб ты с бабами силой мерялся?! Правду сказала Фроська. Ты либо помогай, либо прямо сейчас проваливай!

— Да я вам прямо сейчас косточки пересчитаю! — загорелся, но был остановлен вторым быком:

— Дело говорит Радомир. Нам деньги уплочены, работу надо выполнять.

— Так наша работа бандитов резать, а в грязи пущай сами копаются!

Наткнувшись на четыре осуждающих и один насмешливый взгляд, горе-работничек смирился с неизбежным:

— Тут рычаг нужен, — деловито сообщил он, уделив, наконец, внимание проблеме. Махнул другу, — пойдём, что ль, дубину какую поищем.

И удалились, попеременно панибратски толкая и подначивая друг дружку.

— Прошляются ведь до ночи и скажут, что не нашли ничего, — сплюнул Тонкий, — пойду прослежу.

— И то дело, — степенно согласился Толстый. — А мы пока ещё покумекаем.

Сколько языки не чеши, а дело от этого не сделается. Поговорили-поговорили мужчины, да сели, пригорюнившись. Небось, надеялись к ночи добраться до ещё какой деревеньки, чтоб не мёрзнуть в лесу, но время потрачено безвозвратно.

— В ближайшее село уже не успеем, — говорил Радомир, — только крюк лишний, а до темноты всё одно не доберёмся. Лучше уж через реку по мосткам. Чуть на восток заберём и дорога не такая знакомая, зато выйдем аккурат к торговому тракту.

— Верно говоришь, — соглашался собеседник. — Добрая получилась ярмарка, можно больше по округе не колесить. Того, что уже наторговали, с лихвой хватит озолотиться ближе к столице.

— А-а-а-а-а! — донеслось из леса.

Мужчины вскочили. Крик боли ни с чем не спутаешь. Я навострила уши: человек бы не разобрал, а оборотню прекрасно слышно, что кто-то из охранников угодил в волчью яму и вывихнул ногу, а то и сломал чего. Хотела сказать, что все живы, и опасности, окромя бездарей, которым купцы, судя по всему, платят исключительно за роптание и грозный вид, нету. Но Радомир и Толстый уже неслись между деревьями сломя голову.

Радомир на миг возвратился:

— Ты только никуда! Мало ли! — и, проследив мой взгляд, — И телегу не трогай, куда тебе!

Тоже мне, купцы! Торговец, по-первой, должен о товаре заботиться. А ну как это отвлекает их кто, а на деле охотятся за ценностями? Ну и пусть им, что кошели прячут в сапогах и за пазухами, каждый про себя думая, что спутники не замечают, как рука невзначай тянется проверить, на месте ли тяжёлый мешочек. В телеге тоже добра вдоволь осталось. Есть что красть. И как без меня раньше эти мальчишки справлялись?!

Я спрыгнула на землю и ради любопытства примерилась к застрявшему колесу. «Куда мне!». Ха! И правда, куда? Разве что… Приложилась, поднажала, окликнула волчицу. Та с готовностью отозвалась, сверкнула глазами. Одна бы не справилась, а вот с ней — другое дело. Мы с ней вообще с чем угодно справимся. На кой нам те мужчины? Радомир. Или Серый…

Ах!

Лошадь, снова унюхав зверя, в ужасе заметалась одновременно с тем, как я налегла. Колесо выскочило на ровное.

Когда из лесу приволокли хнычущего, подтягивающего ногу и размазывающего сопли охранника, я, как ни в чём ни бывало, дремала, укутавшись в подбитый мехом в пропахший кострами плащ Радомира. Тот так и выронил ненужный уже дрын.

— Это как это? — опешили мужчины.

— Орите громче, — буркнула я, переворачиваясь на другой бок и плотнее укутываясь в плащ. — Лошадей перепугали, они и задёргались.

Ночь обещала быть холодной. Морозец пощипывал нос, схватывал тепло дыхания у ворота. Холод забирался в сапоги и щекотал пальцы. Разуться бы, вытянуть стопы к костру да развесить просушиться на рогатинах портянки. Мало же нужно для счастья, когда весь день провёл в пути, пусть и не на своих двоих.

Толстый и Тонкий распрягли лошадей, покормив припасённым овсом — не чета жидкой болотной травке. А как иначе? Им нас ещё до самой столицы везти. Оголодают — и пропадёт товар, доставленный позже срока; не видать купцам великой прибыли. А не дай боги ещё шкуры затухнут (ну как нерадивая хозяйка поленилась хорошо вычистить да просушить?). Одна такая попадётся и хоть весь тюк выбрасывай. Составили телеги носом друг к дружке, чтобы и на виду — ушлый приятель не упрячет в рукав меховушку-другую — и от ветра прикрыли, а в серёдке развели костёр.

Радомир заботливо притащил кусок бревна, постелил сверху дерюжку и пригласил меня присесть. Отказываться не стала. Знамо дело, спать на голой земле не станем: стылость тянет снизу всё сильнее; не ровен час, примёрзнем к утру к тем лежакам да застудимся. На ночь-то в телегах схоронимся, да укроемся хорошенько. А пока можно скоротать вечер у огня под добрый разговор.

Толстый взялся готовить ужин. Кто бы ещё? Уж не я ли? В котёл, не жалеючи, сыпанул крупы и сдобрил её маслом из обмотанного тряпицей глиняного горшочка; выложил копчёной рыбы вдоволь, хлеба, лука и соли. Сытно, однако, путешествовать с купцами! Я не захотела вызывать снисходительные смешки и помятые остатки собранных с общинного стола пирогов вытаскивать постеснялась. Это даже хорошо, что морозец затесался к нам в попутчики. Стало быть, долго можно будет не заботиться, что снедь попортится. Радомир выудил туесок с куском диковинного вонючего сыра и с гордостью поднёс мне:

— Отпробуй.

Я принюхалась и чихнула:

— Гадость какая! Да он у тебя не меньше седмицы как заплесневел!

Мужчина прижал лакомство к сердцу, точно любимое дитя, и в ужасе воззрился на обидчицу. Братья-торговцы захохотали:

— А я тебе говорил, что нечего эту вонючку с собой таскать! — заливался Тонкий. — Кинул бы в канаву и дело с концом!

— Надул тебя тот молочник, как пить дать надул! — бил по колену Толстый.

Радомир поднёс угощение к лицу, осмотрел со всех сторон, снял налипший козий волос:

— Деревенщина, — подвёл итог он, изо всех сил стараясь не морщиться от невообразимой вони, — вам заморских фруктов поднеси — тухлятиной обзовёте.

— Так тухлятина и была, — подтвердил Толстый, — её даже кони жрать не стали…

— Кони?!

Толстый тут же начал оправдываться:

— Ты не серчай! Я б сам съел, да обронил аккурат в это… лошадиное. Ну и отдал, куды ж его ещё?

— А меня выручить и не подумал, — пискнул Тонкий в сторону, — мне пришлось жевать да нахваливать…

Под дружный хохот и аппетит быстрее приходит. Расселись вкруг котелка — густой жирный пар валит, каша пузырится, жар манит подставить мёрзлые щёки дымку — заскребли по стенкам деревянными ложками, всё до крошечки подобрали. Толстый обкусывал лоснящимися губами последнюю рыбёшку, Тонкий облизывал ложку, охранники делили между собой Радомиров сыр: воняет — не воняет, а за бесплатно — и ничего, есть можно; сам Радомир аккуратно разливал в шесть кружек содержимое небольшой фляжки. Чуть подумал да отставил в сторонку две лишних, бросив провожатым: «вам нас на трезвую голову сторожить сподручнее». На четверых брага аккурат разошлась: каждому по чуть.

Я с благодарностью приняла пахнущий осенью напиток. Попробовала языком: сладко; приготовилась сделать хороший глоток, но рыжий придержал за локоть:

— Захмелеешь быстро. Не торопись.

И правда, напиток оказался на диво крепким, но и согревал будь здоров как. Я повела плечами, разгорячившись, распахивая наконец опостылевший плащ и вдыхая полной грудью. Стряхнула вездесущую руку Радомира, уже прихватившую меня за пояс. Тепло, хорошо, спокойно. Давно бы так.

— Эх, сейчас бы на мягкую перину, — вновь заговорил купец, — ещё бы жена дома ждала…

— Тебя — и жена? — недоверчиво поморщились браться. — Вот кабы любушка или две, это мы б поверили. А с женой бы ты и трёх дней не продержался!

— Как это не продержался бы? — возмущённо вскинулся рыжий, — я, может, об уютном доме всю жизнь мечтал! Скажи, Фроська!

Двумя пальцами подхватила и перенесла руку Радомира со своего колена на его собственное:

— О чём же ещё? — подтвердила я под общее хихиканье. — 0 доме и мечтал. И чтоб в нём, как в старину, жены эдак две-три было. А лучше все четыре.

— Точно сказала!

— Как в воду глядит! — согласились братья.

— Ой, да кто бы отказался?! — махнул рыжий рукой, по которой только что получил от меня хороший шлепок. За дело. — Неужто ты, Тонкий, к своей Голубе не захотел бы ещё одну красавицу в довесок? Или ты, Толстый? Не нашлось бы места в твоём доме для ещё одной зазнобы?

— Голуба, может, и впустила бы в дом вторую жену, — мечтательно проговорил Тонкий. — А что? И по хозяйству помощь и по вечерам есть, с кем языки почесать. Да только свадьбу ещё раз я точно не выдержу…

— А чего там? — удивился Толстый. — Через плечо невесту на осенины и дело с концом. Кого домой принёс, — та жена[5], всё.

Тонкий тяжко вздохнул:

— Ты чушь-то не неси! Это ты взял свою Милану на севере. У них, варваров, так принято. Моя Голуба нежная, южная, мы с ней свадьбу играли, как добрые люди. Не то что некоторые, что даже родных братьев не позвали отметить…

Толстый погрозил брату мощным пальцем, поняв намёк, но промолчал.

— Тоже мне, добрые люди, — я пьяно икнула, — видала я эти ваши свадьбы. То не праздник, а пытка!

— Верно говоришь, — подтвердил Толстый. — Сплошные траты! А гости ж всё сожрут и разойдутся, как так и надо. А не дай боги ещё подарок принесут! Это ж потом весь год разоряйся-отдаривайся[6]…

— Ну а как? — Тонкий развёл руками. — Надо же отдариться… А то что люди подумают…

— Что ты — мужик умный и бережливый, — вставил Радомир.

— Нет, надо как все…

— Это ж как это?

Тонкий зашмыгал остреньким носиком, придаваясь воспоминаниям, прикрыл глаза, как свернувшийся на печке кот, и голосом сказочника начал:

— Для начала надо со сватами заявиться на смотрины. И чтобы не абы как, а заранее сговорившись. Тогда невеста и дом вымести успеет, и пирогов напечь, и мёду нанести в избу сколько надо.

Понятно, и сама чтоб подготовиться успела: юбки-тряпки перебрать, напиться[7]…

— Напиться? — удивилась я. У нас такого обычая не водилось.

— А то как же! Чтобы видно, не нескладёха какая гостей встречает, настоящая пава идёт: руки-ноги налитые, что аж рукава перетягивают, глазки-щёлочки, сама…

— Отёкшая? — подсказал Радомир. — С перепою-то.

— Зато кругленькая! — не унимался Тонкий. — Как надо! Не всякая же баба, как моя Голуба, по рождению толста и здорова! Кому-то и притвориться не грех… И вот идёт она…

— Шатается, — снова влез Радомир.

— Вышагивает…

— За стены придерживается.

— Как лебёдушка…

— Или пьяный мельник.

— Тьфу на тебя! — Тонкий аж полез прописать оплеуху наглецу, но передумал, оценив размах плеч болтуна, сел обратно. — Не любо — не слушай!

— А врать не мешай, — Толстый полушутя показал рыжему кулак. — Ты давай, дальше сказывай.

— А что дальше? Дальше всё честь по чести: сваты, угощение, битие по рукам, угощение, созывание гостей…

— Угощение, — добавила я.

— А то как же? — кивнул Тонкий. — Родню созвали по соседним деревням, каждого попотчевали. Соседей пригласили. Тоже к каждому с чаркой подошли.

— Эдак закрома опустеют, пока суд да дело, — шепнул Радомир мне на ухо.

— А уж когда свадебка соберётся, так вообще красота! — Тонкий увлёкся рассказом, мечтательно заблестел глазами и явно мыслями был где-то далеко-далеко. Там, где и одной жены вдоволь, и несметные богатства не нужны для счастья, и ни одна самая дурацкая свадьба не изменит единственно важного: любви двоих, живущих отныне лишь друг для друга. — Сначала свадебный поезд от жениха едет. Не пускают, конечно. Ворота накрепко заперты. Загадки загадывают, силушку молодецкую проверяют…

— Это твою, что ли? — Толстый легонько ударил брата в плечо.

Тот чуть не улетел под самую телегу, но ответил важно:

— А кто поумнее, дружку с собой берёт крепкого. Такого, что и ворота высадить может. Или двух, чтоб второй загадки разгадывал, девок забалтывал да песни горланил.

Все одновременно повернулись к Радомиру.

— А что? — удивился тот. — Ну я это был, что с того? Потом всем поездом обратно к жениху: стол-то у него накрыли.

— А там красота! — облизнулся Тонкий. — Разносолы! Поросёночек молочный на вертеле, пироги с требушками, рыбка солёная, ватрушки, огурчики малосольные, маленькие, хрусткие, гусь цельный с яблоками… А уж выпивка какая! Рекой лилась…

— Без тысяцкого (8) не обошлись, небось, — завистливо буркнул ныне хромоногий охранник. Провожатые сидели вдвоём в стороне, насупившись, перешёптывались о своём и пускали слюнки от рассказа счастливого мужа.

— А как же? — с восторгом подтвердил Тонкий. — Из самых опытных — в дверь едва прошёл! Ну а к концу праздника мы… того… не помним. Мы с Голубушкой удалились, в общем, — закончил он скомкано.

— Как это не помнишь? — бесстыдно завопил Радомир. — Всё ты помнишь! Дальше самое интересное было! Пошли молодые, стало быть, в опочивальню…

— Куда? — замахал руками Тонкий. — Неважно это! Какое дело? Ну пошли и пошли…

— Ну нет! Хотел поведать, как у людей быть должно, так до конца сказывай!

Тонкий с необычайной прытью подскочил на ноги и, сиганув через костёр, словно на Купалу, попытался ухватить Радомира. Тот ждать не стал, отпрыгнул мигом раньше, не забыв ущипнуть меня при этом за попу и избежав тумаков сразу с двух сторон. Тонкий схватил воздух вместо ворота смеющегося рыжего нахала, развернулся и помчался в погоню, тогда как сам бесстыдник уже вовсю скакал у костра, ловко уворачиваясь, хохоча и взахлёб досказывая:

— Как у людей! Как у людей! Мы ж следом пошли всем миром: кто в щёлку загляднуть, кто частушку вспомнить, кто прут ивовый под дверь подсунуть… А что? Мало ли? Вдруг он плётку в голенище припрятать забыл[9]?! Чем же тогда жену отхлестать?!

— Молчи, охальник!

— А что такого? Совет же дать надо! Али ты обиделся?

— Так это ты похабные песни до утра горланил под дверью?! Я думал, баба какая во хмелю!

— Куда мне?! — тоненьким бабьим голосочком оскорбился Радомир. — Я и петь-то не умею!

— Это верно! Пел ты отвратно.

— А советы? Советы как же?! — рыжий всё так же путал обиженного мужика обманными движениями, резво перебегал, отпрыгивая, как шустрый заяц. — Для вас, как-никак, старались!

Мало ли, чего вы без знающего человека натворили бы! А я ж и показать мог!

— Мы от советов ваших до самого утра хохотали, как ушибленные! Какие уж тут… нежности!

Радомир, наконец, позволил себя ухватить и, прописав ему для порядка смачную олеуху, Тонкий залился неудержным смехом, согнувшись пополам и держась за живот.

Успокоившись, мужчины вновь расселись у костра. Помолчали малость, любуясь яркими холодными осенними звёздами. В кои-то веки унёс ветер тучи из Озёрного края, а нам под открытым небом ночевать. Всё лучше, чем под дождём, но от того не менее холодно. Я загляделась на одинокие огоньки. Кажется, руку протяни — сковырнёшь один на память, а как дёрнешься, понятно: далеко они; так далеко, что не достанешь. Да и мог ли когда? Разве под силу человеку удержать в руках жестокий огонёк? Да и стоит ли, али он в оковах только погаснет, скорее отмучившись?

Когда мы уже разлеглись в возах, завернувшись в тёплые плащи так плотно, чтоб никакой сквозняк не забрался, и глаза уже совсем слипались, Радомир тихонько, чтоб никто не слышал, спросил:

— Фрося, а какая у тебя была свадьба?

— Что стоишь? Заходи.

Серый мялся у порога, не решаясь переступить. Угловатый мальчишка, подросток, на долю которого выпало столько испытаний, что с лихвой хватило бы взрослому, но сохранивший совершенно детское невинное лицо. Он смотрел на меня с недоверием: неужто вправду пошла с ним, бросив семью и родные Выселки? Неужто зову в новый дом, что сами боги ниспослали нам, не иначе как в откуп за пережитые беды?

Он попятился, замотал головой, ещё сильнее путая лохматые пряди:

— Нет…

— Серый?

— Нет, нельзя… так. Неправильно…

Утупил взгляд в землю и — ни шагу. Как вкопанный. Я подошла ближе, взглянула снизу-вверх на вытянувшегося за последние годы парня.

Испуганный.

Виноватый.

Растерянный.

— Что с тобой?

— Надо сделать, как у людей, — твёрдо решил он и взял меня за руку.

Бабушка Матрёна сказывала, что когда-то давно, когда мать-Земля и отец-Небо только породили людей, на свете было темно, холодно и пусто. И тогда явились миру Луна и Солнце. Взглянули они друг на друга, взялись за руки и поняли, что не смогут больше разлучиться. И любовь их обогрела и осветила всё живое, влила душу в каждого человека, оживила сердце всякого зверя… С радостью смотрели Земля и Небо на детей своих, улыбались, наполненные счастьем, благословили союз Луны и Солнца.

Но пришла Тьма.

Разделила своим крылом Отца и Мать, спрятала от животворящего света слабых людей. И поселила в их сердцах злобу. И ополчился сосед на соседа; и поднял руку брат на брата; и предала любимая любящего…

Сказали тогда Солнце и Луна: «Нету моченьки смотреть, как умирает любовь в людях! Сами погибнем, но огонь в человеческих сердцах сбережём!».

И набралось храбрости Солнце. И пошло против Тьмы. И прорезало страшные крылья, ранило, погнало Тьму туда, откуда нет ей выхода.

Но Тьма хитра и коварна. Она создала Ночь и спряталась под её плащом. И только Солнце и Луна скрывались в своей опочивальне в небесном чертоге, выползала из укрытия, несла горе и боль.

И тогда Луна поднесла Солнцу зелья сонного. И прошептала она, лишь уснул муж крепким сном: «Прости мне, любимый! Нет сил жить без тебя, но видеть, как гибнет созданное нашей любовью, невмоготу! Знаю, не отпустил бы меня, кабы слышал. Сам бы живот положил, а суженую от опасности уберёг. Поэтому спи, милый, спи и будь покоен».

И ушла Луна в Ночь. И осветила Землю и Небо холодным одиноким светом, серебряными слезами умыла озлобленные лица, прогнала Тьму настолько далеко, насколько достало сил. Но вернуться в небесный чертог к мужу уже не сумела. Так и осталась Луна навечно прикованным сторожем: не уйти, не покинуть пост, не встретить больше устами горячие уста.

Сколько не протягивали руки Луна и Солнце, как ни старались вновь встретиться, не могли: один стережёт землю от Тьмы днём, другая — ночью.

Сжалились над несчастными возлюбленными мать-Земля и отец-Небо, но не в их силах уничтожить Тьму, пригревшуюся в людских сердцах. И тогда повелели они, что, когда Тьма будет слабее, а люди — настолько сильны, что не дадут волю злобе, Солнце и Луна смогут появиться на небосводе в один час. И сказывают люди, что те, кто успел пообещать себя друг другу в этот час, навечно останутся вместе, а любовь их переживёт самые страшные невзгоды[10].

Бабушка Матрёна рассказывала сказки. Глупые, детские, смешные… Но я всегда ей верила.

А сегодня Луна и Солнце светили в небе одновременно…

Серый провёл меня через самый лес, по склону вниз, под густыми кронами, сплетающимися в диковинные узоры, словно в древнем тайном капище. Поляна была совсем круглая, как дно котелка, а в самой её серёдке росла раскидистая ива. Цветные ленты путались в листьях, прятались, как неловкие девки, и переплетались между собой в крепких объятиях. Дерево полоскало изящные ветви в маленьком бойком ручейке, самой широкой лентой перерезающем поляну. Совсем рядом, сложенный и готовый принять искру, стоял костёр.

Я обомлела:

— Это как же?

Серый ковырнул землю носком сапога и внезапно покраснел, как варёный рак.

— Не должно вместе жить неженатым! — выпалил он.

Парень, пряча испуганные глаза подошёл боком, словно боялся, что я побегу и невесту придётся загонять, как испуганного оленёнка. Протянул ко мне тонкие дрожащие пальцы, осторожно взял за руку, поднёс к губам и только тут решился посмотреть в глаза:

— Жениться на тебе хочу, — глухо, но уверенно сказал он. — Пойдёшь?

Я завизжала от радости и бросилась дураку на шею, взяла его лицо в ладони и крепко-крепко поцеловала.

— Так пойдёшь? — всё ещё недовольный ответом, повторил он.

— Пойду, — чинно кивнула я.

Мальчишка. Нет, он всё-таки глупый шаловливый мальчишка! Куда ему жениться? Да и на ком? Сама ведь не лучше…

Но Серый, совсем как взрослый, чиркнул огнивом, разжигая в свидетели божественный, святой огонь. Срезал ножом цветную ленту — скормил языкам пламени; принял животворящий огонь и щепоть земли и, зашипев недовольно, пригоршню воды. Теперь кривды не скажешь: все боги рядом, каждый следит, чисты ли чувства, верно ли слово говоришь, сдержишь ли обещания. И я собиралась сдержать свои.

Путаясь в собственных неловких руках, я сняла очелье. Серый притянул меня к себе, огладил плечи, распустил одинокую пока косу, пальцами разделяя пряди. Утром он заплетёт её надвое: была я одна, а станет нас двое. Потеряла одну семью — обрету другую. И боги тому свидетели.

Сарафан упал к ногам, к чужой рубахе, к развязанным поясам — ни к чему сегодня преграды.

Первый круг прошли мы посолонь у дерева, как единое целое. Смотрите, мудрые боги: достанет у нас сил не разлучиться в Яви!

Второй круг прошли мы посолонь: верьте, страшные боги! Не разлучит нас Навь! Все одно вместе!

Третий круг прошли мы посолонь: глядите, всесильные боги! В Прави станем единым целым!

Мы сели один против другого. Я — лицом к свидетельнице-Луне, он — к солнцу. Руки наши соприкоснулись, соединились да так и замерли, не давая решиться сказать главное. Сидели долго. Смущённые. Счастливые. Испуганные. Нетерпеливые.

И сами боги стояли рядом: незримые, но сильные; страшные, но родные.

Благословили.

И Луна-Солнце слились в нас, дождавшись своего часа, сорвавшись, натерпевшись вдоволь в разлуке и не умея насытиться нежданным счастьем.

Да и была ли та разлука? Что она? Миг! Забудешь, словно не бывало, когда рядом горячие щёки, ловкие уверенные пальцы, красные упрямые губы…

— Ты — моя Земля, — наконец прошептал он.

— Ты — моё Небо, — пролепетала я[11].

— Фрося? Фрося! — повторил Радомир. — Ты спишь, никак? Какая свадьба у тебя была, спрашиваю?

— Свадьба как свадьба. Ничего особенного, — буркнула я, пряча лицо в складках плаща.

Глава 11. Капкан

— Живой? Живой!

Пересвет облегчённо выдохнул и по-дружески потрепал Серого по голове. Голова отозвалась мерзкой болью, словно вчера он не на ярмарке отдыхал, а по затылку получил. Ох, так он же и получил!

Мужчина предусмотрительно отполз подальше от доброжелателя, пока не уткнулся спиной в стену; случилось это намного скорее, чем хотелось бы. Старый оборотень усмехнулся, но мешать не стал.

— Да не боись ты, — обиженно проговорил Пересвет, — не трону.

Серый недоверчиво поднял бровь, что не произвело ровно никакого впечатления в полумраке крохотного, лишённого окон… чулана? Амбара? Кладовой? Крайне неприятного помещения.

— Что случилось? — голос оказался осипшим, слова пробивались с трудом.

— На, испей водицы — полегчает, — оборотень протянул крынку. Серый подумал, что стоило бы гордо отказаться, только когда та опустела вдвое.

Не то чтобы ум просветлел, но осмотреться теперь сил доставало. Правда, глядеть особо не на что: темень, места мало, пол шершавый, холодный, кажется, даже земляной, от стен тоже разит сыростью, выход перекрыт немолодым, но крепким телом Пересвета, в узкую щель у дверей заглядывает бледный лучик солнца. Стало быть, не заперли. Хотя бы покамест.

— Полегчало, — терпеливо, стараясь не насторожить старого волка, согласился молодой. — Что случилось?

— Я тебя по загривку огрел, — без обиняков сообщил вояка.

— За что?!

— Агния велела.

— И?

— Велела, — стало быть, было за что. Сам покумекай.

— А ежели не за что?

Пересвет засмеялся лающим смехом старого верного пса:

— Ты ври-ври да не завирайся! Агния за просто так в погреб сажать не станет. Видать, ты сам ещё не уразумел, где провинился. Ничего, посидишь маленько, дойдёшь.

— Ладно-ладно, виноват, — быстро сообразил волк, — сам её рассердил. Надо пойти повиниться…

Стоило чуть привстать, как земля снова ударила по щеке. Неужто так получил, что уже ноги не держат? Пересвет тряхнул засаднившим кулаком:

— Рано тебе ещё. Сиди. Как придёт срок, так и выпустим.

— И сколько это? До старости?!

— Понадобится — так и до старости. Не самое страшное, что с тобой могли сделать за непослушание, — горько бросил Пересвет и вышел, аккуратно притворив дверь. Снаружи заскрежетал засов.

— И я тоже тебя люблю, мамочка, — едко бросил Серый сузившейся до игольного ушка полоске света.

Пересвет хмурился. Пересвет злился. Пересвет ничего не мог поделать.

Он нерешительно шёл по женской половине дома, понятия не имея, что скажет Хозяйке. Он считал, что парню прилетело зазря? Конечно! Он думал, что Агния становится всё более жестокой? Да. Он скажет ей об этом? Вряд ли… И вовсе не потому, что боялся. Нет, прошли те времена, когда он боготворил Волчицу из страха. Нынче страх и покорность превратились в нечто куда более сильное, но и намного более пугающее.

Вот только хочет ли он защитить её от жестокого мира или впору прятать мир от неё?

Верный волк был единственным, кому разрешалось входить без стука, но на этот раз он не воспользовался правом — постучал. Робко.

— Знаешь же, что тебе я всегда рада, — негромко отозвалась волчица.

А Пересвет так надеялся, что её не окажется в комнате!

— Как там наш непослушный щенок?

Она была прекрасна. Стройная, гладкая, чистая… Пересвет аж забыл, как дышать, не то что о чём сказать хотел. Каждый раз — как первый…

— Сидит.

— Злится?

— Злится.

— Это хорошо. Это правильно. Раз злится, стало быть, скоро охолонёт и возьмётся за ум.

Повернувшись к окну спиной, Агния, как сама Лада в объятиях холодного солнца, подошла к гостю, погладила заросшую жёсткой щетиной щёку, коснулась пальцами губ. Оборотень замер, не говоря ни слова.

— Идём, — она потянула его за руку к кровати, которая всегда была слишком широкой для неё одной.

Как хотелось Пересвету отбросить сомнения и покориться! Стать тем, кем она всегда его видела, служить его собственной Богине без оглядки на Правду и Кривду.

Но где-то там, в холоде и одиночестве, сидел волчонок, который хотел увидеть мать, а предстал перед мстительным божеством; который искал тепла, а искупался в мёртвом снегу; который сегодня на рассвете потерял единственную женщину, которая его любит, но ещё сам об этом не знает.

Оборотень собрал всю волю и остановил проворные уверенные ледяные пальцы.

— В чём он провинился?

— А разве это важно?

— Да.

Агния непонимающе уставилась на мужчину:

— С каких пор тебе недостаточно моего слова?

Пересвет сжал кулаки изо всех сил, но ответил ровно и спокойно:

— С тех пор, как он потерял жену. Ты усадила парня в погреб и не дала её задержать. Скажи мне, что это никак не связано. Соври, если хочешь, только скажи…

Женщина откинулась на подушки, не спеша начала расплетать косу, играя смоляными прядями, завораживая, завлекая, усмиряя:

— Он совсем молод и глуп. В его жизни есть место лишь для одной женщины и пусть это будет та, кто знает, что для него лучше.

— Так иди и скажи ему это! Неужто боишься?

Нога взметнулась быстрее, чем волк успел моргнуть. Одно прекрасное движение — и он лежит на полу, прижатый вышитым сапожком.

— Не тебе знать, чего я боюсь, — женщина тут же смягчилась, поманила любовника пальцем, усадила на перину и обхватила уже далеко не такую крепкую руку, какой та была десять зим назад. — Ратувог посидит, одумается и поймёт, что всё, что я сотворила, для него. Что так правильно.

— Откуда ты знаешь, что лучше для потерянного мальчишки, который уже и не помнит, что такое материнская любовь?! Да и вспомнит ли, на тебя глядя… Ты нужна ему.

— А тебе уже нет? — Агния испытующе склонила голову на бок, окинула мужчину жадным тёмным взглядом. — Неужели ты наконец научился мне отказывать?

Пересвету пришлось прокашляться и передвинуться на самый край перины, убегая от любимой:

— Я твой телом и душой. С первого дня нашей встречи и до самого конца мира…

Агния захохотала, словно мужчина рассказал хорошую шутку.

— Ах, прости, милый, — она утёрла смешливые слёзы, — продолжай, конечно. Я слушаю. До конца мира, говоришь?

Пересвет сжал губы, но не подал виду, не показал, как больно всякий раз слышать этот смех.

— До конца мира. Но сейчас ты нужна сыну. А он как никогда нужен тебе.

Волчица медленно нарисовала когтем кровавую борозду на его груди, перечёркивая старые шрамы. Сколько рубцов уже тянулось рваными краями друг к другу под рубахой? Он не считал. Теперь станет одним больше.

— Никогда. Не. Говори. Что. Мне. Нужно, — усиливая нажим с каждым словом, жарко прошептала она.

— Не забывай своё место в этом доме.

— Как прикажешь, Агния, — Пересвет поднялся на ноги, на ходу утирая кровь и затягивая ворот, направился к выходу.

— Далече ли собрался? — хмыкнула Хозяйка. — Разве я тебя отпускала?

— На своё место. На цепь у ворот.

Кап.

Кап.

Кап.

Кап.

Серый ненавидел это мерное покапывание с потолка. Ненавидел, потому что уже сбился со счёта и никак не мог понять, сколько сидит здесь — в темноте и мерзлоте. Доброжелательные оборотни, что нередко проходили мимо его темницы, словно и не слышали ни попыток заговорить, ни шуток, ни угроз, ни даже развесёлых похабных песен, которые он затянул исключительно из вредности, уже не надеясь привлечь к себе внимание.

Только вчера вместе пировали, как лучшие друзья, а сегодня — погляди! — знать не знают, слова не скажут. Или говорить с заточёнными провинившимися не велела сама Агния?

Кап.

Кап.

Кап.

Ни засов подцепить, ни уши заткнуть.

Кап.

Кап.

Кап.

Серый в бессилии ударил кулаком дверь. Левым, потому как правое плечо ещё не отошло от попытки её же высадить силой. Засовы тут крепкие, хоть и старые. Видать, нередко приходится воспитывать неслухов.

Кап.

Кап.

Кап.

Хоть бы одеяло какое кинули или пук соломы, а то сидишь на голой земле и проклинаешь всё вокруг.

Кап.

Кап.

Кап.

На улице мороз, а тут — каплет. Как по самому темечку.

Кап.

Кап.

Кап.

Серый снова навалился на дверь: плеча у него всё-таки два, а голова одна и подороже будет.

— Ты действительно надеешься её выломать? — поинтересовалась Агния. — Может, мне просто немного подождать, а не отпирать? Молчишь? Значит, всё-таки открыть. Хороший мальчик, умный. Весь в отца. Не расстраивай маму — отойди к дальней стене. Отойди. Я прекрасно слышу твои шаги. Вот так, молодец.

Она осталась такой же красивой, какой он её помнил. Лёгкой, плавной, сильной.

Что изменилось?

Быть может, хватало одного знания, что эта женщина хотела и собиралась убивать? Не для защиты, не из страха… Из мести. И из чего-то ещё, чего-то непонятного пока, но слишком близкого и укутывающего холодом каждого, кто оказывался рядом. И Серому не хотелось попасть под этот ледяной покров.

— Значит, так ты воспитываешь своих волчат? — он прислонился к стене, стараясь, чтобы это выглядело жестом спокойствия и силы, а не признанием того, что голова продолжает неимоверно кружиться, скрестил руки на груди.

— Приходится. Иногда они позволяют себе слишком много.

Агния стояла на пороге. Не решалась войти или не считала, что сын этого достоин?

— А что ты делаешь с теми, кто всё равно отказывается покоряться?

— Слушаться, — нежно поправила она, — не покоряться. Все волки в этом селении — мои дети. Некоторые, как, например, твой приятель Данко, когда-то шалили. Пришлось их воспитывать.

— И что же, всех воспитала?

— Как видишь.

— И меня хочешь воспитать?

— Собираюсь.

— И с чего же начнёшь?

Её губы дрогнули, но так и не позволили улыбке выбраться наружу.

— Уже начала.

Серый запустил пальцы в волосы, растрепал их, сполз по стене на землю, словно больше его ничто не поддерживало:

— Так ты, стало быть, считаешь себя хорошей матерью? — скривился он.

— Может, не самой лучшей. Но желающей тебе только добра.

— Мне?

— Тебе. В первую очередь. Пойми, Ратувог…

— Серый.

— Ратувог, — с нажимом повторила она, — всё, что я делаю, — ради тебя. Я создаю будущее, которого ты заслуживаешь.

Агния небрежно махнула рукой: на залитый тусклым осенним солнцем двор, на воркующие парочки, на резвящихся, играющих в войнушку, щенят.

— Всё это — ради тебя. Я собрала вместе выживших — разбитых, одиноких волков. Я сделала из них стаю. Твою… Нашу стаю. Они вырвут у людей наш город. И ты… нет, посмотри мне в глаза! Ты станешь править Городищем! Это было правом твоего отца. Это твоё право по рождению!

— А я-то, глупый, думал, это право городничего, — съехидничал Серый.

— Городничий не делал для своих людей ничего. Был полон злобы и ненависти. Только вредил. А твой отец защищал этих никчёмных людишек! Не видел семью, месяцами не прикасался к жене, целыми ночами шныряя по городу и защищая невинных. Твой отец отдал этому городу всё! И что получил взамен?!

— Я тоже помню облаву, — тихо, не поднимая головы, признал уставший сероволосый уже не мальчик.

— Мне было не так уж мало лет. И я потерял не меньше тебя. Но знаешь, что? — мужчина поднял голову и твёрдо посмотрел матери в глаза. — Меня воспитали как человека. И я рад, что это случилось. Потому что быть таким волком, как ты, — куда хуже, чем потерять стаю.

— Ты не знаешь, что говоришь…

— Я знаю. И я намного лучше тебя вижу, что несчастная опустошённая женщина помешалась на мести. Кинуть город к моим ногам? Не смеши! Завоюй ты его, даже не вспомнила бы, что у тебя есть сын! Я нашёл тебя случайно. Ты понятия не имела, где я и что со мной, не знала, преследуют ли меня охотники, выследил ли кто-то из людей Любора, не выкинула ли меня из дома тётя Глаша, в конце концов. И, я думаю, тебе было плевать. Я был всего лишь поводом, разрешением творить зло, оправданием, которым ты тешила себя. Так вот, больше не можешь! Я запрещаю тебе! Ты не имеешь права! Я простил людей, совершивших ошибку. Я сам стал человеком и счастлив, что Фроська сделала меня им. И, если теперь ты продолжишь свою маленькую войну, ты не сможешь оправдываться ни моим именем, ни именем моего отца. Это станет лишь местью одинокой обозлённой волчицы.

Агния засверкала золотыми глазами. На самом их дне пламя растопило лёд, выплеснулось наружу рыком и пустой ненавистью:

— Ты думаешь, что не похож на меня? Думаешь, что вдали от семьи перестал быть её частью? Не обманывайся, малыш! Ты такой же жестокий убийца, как и все мы. Просто пока что притворяешься ягнёнком. Но стоит потерять последнее, что тебя сдерживает, тут же вспомнишь, кем являешься. И ты даже сделал половину работы за меня! Говоришь, жена превратила тебя в человека? Ну, а ты её

— в зверя. Всё ещё думаешь, что она останется такой же невинной милой девочкой, которую ты знал? Ха-ха-ха! Вы могли бы присоединиться ко мне вдвоём, окажись она чуть умнее. Именно она показала бы, насколько глупо сдерживать свои желания! Но ты справишься и один. Теперь тебе придётся справиться одному. Хочешь, я покажу, насколько жестоким зверем ты можешь быть?

Серый напрягся, громко задышал, почуяв неладное.

— Как думаешь, где сейчас твоя жена?

Агния захлопнула дверь прежде, чем мужчина взметнулся и бросился на неё. Ловко задвинула засов, тихо улыбаясь в ответ на каждый жестокий удар.

Руки нестерпимо болели, голова шла кругом, не давая понять, где верх, где низ, синяки, ссадины и занозы ныли, кровоточили, резали…

Серый бился в запертую дверь, раз за разом представляя, что вот сейчас-то она точно вылетит. Словно выброшенная на берег, ещё не ведающая своей гибели, рыба. Что могла Агния сотворить с Фроськой? Запереть в таком же каменном мешке? Утопить, как нежеланного щенка? Нет, сама бы не стала… Что она могла приказать сделать Пересвету? Только бы жива… Лишь бы вырваться!

Мужчина налетел на дверь, отскочил, уже не чувствуя удара, и бросился снова.

— Да тихо ты! Мухоморные мои пятнышки… — заскрипел недовольный старческий голос. — На полдня не оставишь бестолочь: всё найдёт бед на мои седины…

— Белогость! Ты?! Можешь отпереть? Засов отодвинуть сил достанет? — залепетал Серый, не веря своему счастью.

— А то я, по твоему разумению выходит, сюда лясы поточить пришёл? — забурчал старик, скрежеща замком. — Тебя спасать, муженёк недоделанный!

— Вот уж точно — недоделанный… Ты знаешь, где Фроська? Что Агния с ней сделала?

Засов глухо постукивал, не желая выпускать пленника. Хорошо закрыли, постарались, чтоб не выбрался.

— Гляди-тка, вспомнил! — разозлился жрец. — Где ж ты раньше был, когда жена твоя слёзы лила?! Так бы и… ух! Давно не лупили тебя! Их, хорошо заперли… Погоди маленько.

— Белогость! Стой! Куда? — но старика уже и след простыл.

Неужто пытка продолжится? Забрезжила надежда и тут же разбилась вдребезги? Какие жестокие боги насмехаются над ним?

— Сейчас мы тебя… — метал зазвенел о метал. Один удар, второй… Белогость рубил топором по замку, сбивая тот с заслоны.

— Куда по замку? Сейчас же все на шум сбегутся… — воспрял Серый. — Дверь руби! Петли!

— Покомандуй тут! — пригрозил жрец. — Я эту дверь сам ставил: её не то что топором, тараном не возьмёшь!

Спасён? Смилостивились боги? Уж и не верится… Мужчина прижался лбом к двери, прислушиваясь к недовольному бормотанию, успокаивающему лязганию и тяжёлым шагам. Шагам?!

— Почто топор портишь?

Рано оказалось верить, что Доля, наконец, его приметила. Уж Пересвет старика на раз скрутит, и не видать Серому ни свободы, ни суженой своей…

Белогость резко развернулся, наверняка занося топор: уж так просто он не сдастся — иначе воспитывали в годы его юности. Хоть бы на старика не поднялась рука у пса Агнии…

— Почто, спрашиваю, топор зубришь, — повторил Пересвет, — когда ключ есть.

Открыл замок, одним резким движением выдвинул и кинул наземь засов, распахнул дверь:

— Иди.

— Неужто Агния сжалилась?

— С Агнией я сам разберусь, — нахмурился Пересвет. — Иди и не возвращайся. И торопись: беги так, словно волки за пятки кусают.

Бежать? Вот так просто?

— Нет уж! Где Фроська? Куда Агния её дела? Она… она живая?

Пересвет спрятал лицо в ладонях, с силой провёл ими вниз, зло ровно выговаривая:

— Жива-здорова. Ничего ей твоя мать не сделала. Фроська уехала с купцами сегодня утром. Они всегда идут в сторону Озёрного Края: это в дне пути на лошадях с возами; в полутора-двух пешком напрямик через лес. Нагонишь — и бегите. Не возвращайтесь. И забудьте всё, что здесь видели.

— Пойдём сейчас — к завтрашнему утру нагоним, — деловито вставил старик.

— Пойдём?! — округлил глаза бывший пленник. — Тебе-то куда, старый?

Белогость очень внимательно смотрел в глаза Пересвету и, не отрывая взгляда, ответил:

— Мне здесь больше делать нечего. Пришло, стало быть, моё время.

— Ты ж едва ноги переставляешь!

— Да я тебя на колено положу и этим самым поясом по первое число всыплю! — зашипел жрец. — Уважай старших! В моё время на горохе б уже стоял[1], а не язык распускал! Сказал — иду, стало быть, иду. А ты, коли хочешь, можешь со мной. Вдвое быстрее до деревни дойдёшь. Ходы знать надо!

Серый покачнулся, морщась от тусклого света. Тут на ногах бы устоять, не то что побег чинить. Делать нечего, придётся и себя и старика выручать, а то несдобровать спасителю. Но из волчьего капкана так просто не вырваться: погреб — полдела. Самая беда — десяток молодых, сильных, здоровых и полностью уверенных в своей правоте оборотней, что преграждали путь к воротам. И верно: столько шуметь и не привлечь к себе внимания никому ни под силу.

Первым стоял Данко. Обиженный, часто моргающий, он перекладывал дубину из руки в руку, никак не мог решить, пора ли заводить драку. Остальные тоже не были настроены воинственно: кто зевал, кто чесал лапой за ухом, кто разглядывал сгущающиеся тучи, кто откровенно улыбался. Но ясно стало одно: за околицу они никого не выпустят.

— Парень, иди обратно, посиди своё, подумай… — посоветовал детина с выбитым зубом, поигрывая вилами.

— Ррррррра! — согласно зевнул сидящий рядом волк.

— Остынь да извинись…

— Не лезь на рожон…

— Не дури, — послышались советы из толпы.

— Мы ж не хотим худого, — выступил Данко, — за тебя радеем! В семье не без… Многие через это прошли. Ты просто не понимаешь пока, чего хочет Агния. Чего мы все хотим.

Серый взвился, гордо вскинулся, подбоченился, как молодец, вызывающий друга на ярмарочный бой:

— Я не понимаю? Я?! Да ваша Агния — сумасшедшая су…

— Но-но! — предупреждающе засопел Пересвет.

Серый смерил его жалостливым взглядом:

— Сумасшедшая сука, — закончил он погромче, — которая готова бросить на бойню вас, ваших жён и ваших детей! И знаете, почему?

— Люди заслужили…

— Сами напросились…

— Имеет право злиться…

— Ради нас старается…

— Нет, — Серый набрал побольше воздуха и заговорил медленно, раздельно, пытаясь достучаться до каждого остолопа, — потому что ей так захотелось! Ей дела до вас нет! Единственное, чего она хочет

— отомстить. И, не знаю, как вы, а я в этом участвовать не собираюсь.

Оборотни стали поближе, плечом к плечу:

— Ты говорить можешь, что хочешь, — пригрозил Данко, — но она нам — мать!

— Она МНЕ мать. Родная. В своём чреве выносившая и бросившая без единого укола совести, как только я стал обузой. Вы думаете, с вами она поступит иначе?

Но они не думали. Их отучили много лет назад. Повиноваться, слушаться, исполнять команды, верить каждому слову — это они умели. Идеальная стая; идеальная семья; идеальные воины.

Нет, он не станет одним из них.

Бой всё-таки начался.

Измученный, израненный мужчина, ищущий свою жену; старик, спустя столько лет верящий в Правду; верный пёс, потерявший хозяйку. Что им какой-то десяток бойцов?

Удар.

Прыжок.

Поворот.

Толчок.

Снова удар.

— Ты на кого руку поднял? Ты старого человека обидеть хотел? — негодовал Белогость, охаживая узловатой палкой оборотня втрое больше себя.

Ещё удар. На этот раз пропущенный. Кости захрустели, но выдержали, не сломались.

— Я же вас, щенков, этими самыми руками молоком отпаивал! — кричал Пересвет, закрывая голову и всё не решаясь достать меч.

Серый бил, куда придётся: под дых, в плечо, в нос; пинал ногами одного, второго… или это всё тот же? Не разобрать в суматохе. Прилетело и Данко. Ему сероволосый, не жалея, сломал пальцы, сколько сумел ухватить, с удовлетворением слушая скользкий хруст.

— А ну, разойдись! — не выдержал Пересвет, обнажая клинок, и добавил, не глядя на Серого, — идите. Вы, оба. Идите и не оглядывайтесь. Остальные… СТОЯТЬ!

— Нет, — одними губами шептал Серый, когда Белогость силком тащил его через лес, — нет… Надо вернуться… Он там… Один!

Алые листья умирали под ногами, шурша погребальную песнь. Деревья клонили головы, почтительно снимая шапки. Ноги переставлялись сами собой, а руки продолжали вздрагивать, ударяя невидимого, оставшегося в прошлом противника. Ран стало больше; какие-то алели и болели сильнее; иные смущённо подвывали, не решаясь жаловаться рядом с кровоточащими собратьями. Кабы не старик, что оказался куда выносливее молодого оборотня, Серый рухнул бы прямо тут и уснул, подтянув колени к груди или прикрыв лапой горячий нос. Но жрец упрямо шёл вперёд, не останавливаясь, не оборочиваясь и не давая обернуться впечатлительному юнцу.

— Он всегда был один, — не поднимая глаз, прохрипел Белогость, — и он всё равно остался бы там до конца. Не думай, мальчик, не думай об этом. Думай о жене. Ничего с Пересветом не станется. Ничего хуже, чем с ним уже сталось, — закончил он тихо-тихо.

— Вот, — Данко положил так и не запачканное в крови оружие на идеально чистый стол перед Агнией.

— Выпустил Ратувога, Белогостя отбил, на своих меч поднял.

Ещё двое волков кинули у дверей едва дышащее избитое тело. Пересвет попытался презрительно сплюнуть, да во рту пересохло от крика и обиды.

Агния осторожно провела пальцем по острию, едва не порезавшись. Двигаясь медленно, как во сне, поднялась со своего огромного стула-трона, подошла к любовнику. Стройной ножкой легко стукнула лежащего в бок — застонал: живой.

— Догнать. Поймать. Привести обратно. Не убивать, — особо подчеркнув последнее, приказала она. — Что случится со стариком, — неважно.

Данко покосился на лежащего, но, не дождавшись новых указаний, вышел вместе с собратьями — не стоило терять драгоценное время.

— Милый, зачем же ты так со мной? — она присела на пол рядом с Пересветом, не страшась крови, положила голову ему на плечо. — Ты? Ты столько лет…был…был верен мне.

Пересвет заскулил, но не отстранился, не убрал руки, не нахмурился. Напротив, растянул избитые губы в улыбке:

— Тебе и только тебе. Даже если ты сама этого не понимаешь.

— Ты так похож на него. Но ты — не он. И никогда бы его не заменил. Ты должен был поддерживать меня, — укорила она, как жена после ссоры с неразумными детьми.

— Я сдерживал тебя, — засмеялся мужчина, едва не выплюнув живое нутро, — и всегда буду.

— Да, будешь, — с тоской согласилась Агния.

Волчица с трудом встала. Так, как могла бы встать древняя старуха, живущая на свете куда больше, чем ей было отмеряно.

Подошла к столу.

Обвила нежными ладонями рукоять меча, словно обнимая любимого.

Пересвет понимающе закрыл глаза.

[1] Читатель, который предлагал поставить нерадивых мужей на гречку, поймёт, что это отсылка именно к нему. А вообще в старину действительно было такое наказание: коленями на горох или какую крупу, если не жалко. Считаете, не страшно? Попробуйте — и всё поймёте.

Глава 12. Лужа

— Апчхи!

Но нос продолжал нестерпимо чесаться.

Холодно, промозгло, сыро… Тут бы ухватить последние крохи сна, сесть, как птице на хвост, и упорхнуть в манящее забытьё.

Но нос продолжал чесаться.

Я спрятала лицо в плащ, согнув колени, чтобы не раскрыть ноги. Упрямая мошка заскакала по волосам. Пришлось открыть один глаз.

Глазу предстали первые тусклые лучи рассвета, тёмно-серое небо, щедро осыпающее несчастных путников чем-то средним между очень мокрым снегом и очень противным дождём, продрогшие деревья, обхватывающие себя тонкими ветками в попытке хоть малость согреться, потухшие и давно отсыревшие угли, клочья сырого тумана и крохотное прыгающее перед заспанной физиономией солнышко.

Пришлось открыть второй глаз. И даже протереть оба.

Солнышко никуда не делось, лишь начало скакать бойчее, норовя присесть на самый нос.

Я осмотрелась ещё раз: тучи; туман; костёр…

Солнышко затрепетало, распустило лучи и попыталось отобрать у меня плащ.

Я вытянула руку: обожгусь?

Солнышко с готовностью цапнуло палец и потянуло на себя, дескать, поднимайся.

— Ммм… Радомир, — сначала я окликнула приятеля едва слышно, но солнышко усиливало хватку, а я звала всё громче, — Радомир!

В ответ — тишина. А ведь Толстый здорово храпел с вечера, Тонкий слегка посвистывал носом, а рыжий шумно ворочался. Даже привычно бесшумных сторожей удавалось расслышать: оба шептались; сначала друг с дружкой, потом во сне. А сейчас — ни звука.

Одним махом скинула ставшие лишними плащи-одеяла, наотмашь ударила настырный огонёк, кинулась к другу… Живой! Бледный, редко неглубоко дышащий, точно из сугроба его достали, но живой. Толстый и Тонкий такие же. И охраннички (тоже мне, работнички!).

Упрямая щепоть света выбралась из-под вороха тряпок, фыркая, как недовольный ёж. Подлетела к ближнему спящему и затанцевала прямо на его лбу, привлекая внимание.

— Ах ты, гадёныш!

Солнышко оказалось ещё и шустрым. Я сгребла в кулак лишь рыжие вихры, а настырное существо ускакало на край телеги.

— Стой, паршивец!

На оглоблю, с неё — на кочку, с кочки — в ямку и за дерево. Я неслась следом, на чём свет стоит ругая вредную блестяшку. Поймаю — раздавлю!

Куда там! Солнышко обогнуло ствол высоченной — макушки не видать! — ёлки, плюхнулось в кучу прелых листьев, прошлёпало по луже, встряхнулось и нырнуло в облако тумана. А туман — любому туману туман! Молоко! Ступишь в такой, ног уже не разглядишь. И кто его знает, не притаился ли у земли ядовитый змей, не расставил ли ловушки для беззаботных путников леший, не ждёт ли добычу болотная бочка. Я ступила не задумываясь, пока ещё виднелся то тут то там вспыхивающий огонёк.

Густой пар обволакивал ноги, прикусывал голодным котёнком, точно сами тучи спустились подремать с неба на землю. Сапоги, благо, добротные и непромокаемые, шлёпали по воде, всё сильнее увязая в грязи. Та чавкала, крепко хватала ступни, не желала выпускать, следы тут же наполнялись водой — обратно уж не пройти. Когда я поняла, что забрела в болото, и решила бросить всё и топать к лагерю, проклятый огонёк замерцал по правую руку. Я наклонилась нащупать какой камень или палку, но только запачкалась, брезгливо вытерла тину о штаны. А солнышко показывало лучи уже слева. И впереди. И позади тоже. Ой, мамочки! Зачем это я за ним увязалась?! А огоньки приближались, окружали, как опята после ведьминого хоровода[1], всё норовили прикоснуться ко мне хоть вскользь, звенели тоненькими голосочками, напевая странную, завораживающую, потустороннюю песнь.

— Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена… Маренушкой примечена… Смертушкой отмечена…

Огоньков становилось всё больше: мерцали под редкими листочками, выбирались из-под кочек, выныривали, пуская мелкие пузыри, из болотца, вспархивали с веток. И всё пели свою глупую песню.

— Маренушкой…

— Замолчите…

— Примечена…

— Хватит.

— Смертушкой…

— Прекратите!

— Отмечена…

— Молчать!

Стихло. Звёздочки тоненько звенели, рассекая лучиками клочья тумана, но молчали, не иначе как перепугавшись крикливой бабы. Я отняла ладони от ушей, попыталась быстро пересчитать поверженных. Быстро не вышло: пальцев не хватило и со счёта сбилась уже на третьей дюжине. Молчат. С места не двигаются. Ждут?

— Эй, — нерешительно окликнула я, — кто за главного?

Огоньки заволновались, забегали, разбрасывая искры. Наконец выстроились в два ряда. Делать нечего — пошла по предложенной дорожке, прямо по вязкой жиже, норовящей заглотить, затянуть в темноту. Эх, где наша не пропадала? Одна бы перепугалась мало не до смерти, бросилась бежать, а то и вопить, как оголтелая, но я ведь не одна. А волчица как дома. Не злилась, не боялась. Словно княгиня, принимала почести и не давала беспокоиться мне.

Золотая тропинка вела в непроглядную тьму, в дремучую чащу, пахнущую влажным страхом. Я боялась. Волчица — ни капли. Отодвинула пугливую в сторону мягкой лапой, сама твёрдо, но осторожно ступала по невидимой твердыне. И я за её спиной, как молчаливый прислужник, опасающийся взглянуть на кого не так.

А по ту сторону тумана, в притаившихся сгустках манящей ночи, за мокротными от осенних слёз ветвями, что занавесью прячут от людей сокровенные тайны леса, стояли чудеса.

Огоньки перекатились, задрожали, отрастили ручки-ножки — и вот уже возле дряхлого покрытого мхом лесовика переминаются колтки[2], вопреки обычаю, не решающиеся молвить ни слова. Лица их — и верхнее, человеческое, и то, что на животе, — выдавали самый настоящий испуг. Поодаль стояли, обнявшись, слепой Листин с супругой Листиной[3], растерянно поглядывающей на гостью из-под лохматых косм. Подгрибовник[4] сурового вида, закрывающий репкой-ножкой маленьких деток-боровичков. Корневик, Стебловик, Орешник, Травник и даже выглядывающий из болотной жижи Болотник, что на деле явно был куда крупнее, чем казалось со стороны… Лесные духи собрались вместе, не ведая, радоваться или бояться, и бросали на меня взгляды, полные странного чужеродного страха, что встретишь разве что у людей, столкнувшихся с невиданной силой, но никак ни у

нечисти.

Вперёд вышел Леший. Мы с волчицей напряглись. Одному уже в этих краях показали, кого должно слушаться, и со вторым справимся. Не кинулись бы все разом…

Старичок рухнул на колени прямо в грязь, забрызгав длиннющую, до колен, седую бороду, ярко-красные мухоморчики, выглядывающие из лапоточков, малахитовый мох, как доспех, прикрывающий хилую грудь.

— Матушка, не серчай! — возопил он, в сердцах вырывая седые космы, тут же рассыпающиеся пожухлой травой.

Опешила даже волчица.

— Кх-кх, да я как бы… Хотя, — я ухмыльнулась, приняла подобающую позу, насупила брови и гаркнула: на колени!

И страшные лесные духи, что веками путали, заманивали, страшили людей, разом упали, ни на миг не задумавшись. Дедушко лишь склонился ниже, бруздая в тине белоснежную седину.

— Не гневайся, Отмеченная! Не враги мы тебе — слуги верные!

— Верные?! — я топнула ногой, забрызгивая грязью тех, кто стоял поближе. Никто и не поморщился, только зажмурились сильнее. — Разве слуги госпожу на встречу заманивают вместо того, чтобы самим на поклон приползти? Разве заставляют шлёпать невесть куда с утра пораньше? Разве сон беспробудный на спутников её насылают?!

В толпе испуганно зашебуршались. И вправду, не хватили ли лишку? Не зазнались ли?

— Помилуй, Отмеченная! О тебе заботились! — залепетал старик. — Не ведали, что по своей воле идёшь!

— Ты считаешь, дед, что меня можно заставить куда-то идти супротив воли?

Лесовик и вовсе вжался в болото:

— Прости, родимая! Не знали, не ведали, как подойти к тебе! Сосед леший донёс, кто к нам путь держишь, так мы выйти навстречу решили, уважить, хлебом-солью встретить…

— Ну и где?

— Что?

— Где хлеб-соль, спрашиваю?

Мухомор не на шутку испугался, что ляпнул лишнего. Как теперь оправдываться?

— Мы того… Мы же это…

— Мужики! — подала презрительный голос Лешачиха, подбоченилась, вышла вперёд.

— Отведай, матушка, не побрезгуй!

И протянула мне… ну, точно не хлеб. Какой-то ком каши с прутьями, насекомыми, почти уверена, что сбоку мелькнула лягушачья лапка. А Лешачиха тянет угощение на сухоньких ручках и посматривает ехидно: преломишь хлеб с нечистью поганой? Не боится, нелюдь, небось сразу не желала спину гнуть перед волчицей. Теперь уж мой черёд показать, что не зря так встретили Отмеченную, что имею право приказывать.

Отмеченную. Отмеченную… Ну и Лихо с ним, со званием непрошеным. На досуге подумаю, что значит глупая присказка.

Я запустила пальцы в тягучую мякоть, отломила кусок, изо всех сил стараясь не глядеть на вытекающую зелёную слизь. Кабы нечисть умела печь пироги, не была бы так добра к тем, кто приносит скудные дары из дома. Стало быть, приятного ожидается мало.

Принюхалась. Уж не ком ли земли мне притащили заместо угощения? Зажмурилась и закинула в рот весь кусок.

А вкусно!

Вкуснее, чем всё, что я когда-либо пробовала! Я снова прикрыла глаза, теперь уже от удовольствия. Во рту разом переливались всеми красками и сухие осенние ветры, и просушенное ароматное сено, что прикусываешь жаркой летней ночью, любуясь на ощерившееся звёздами небо, и бесконечные дороги, умытые ледяными дождями, и склоняющие от нестерпимо сильного ветра макушки деревья…

Я облизнулась и пришла к неизбежному выводу:

— Вкусно!

И зазвенел по земле, перекатился радостный смех: приняла дар страшная волчица! Пустились в пляс, закружились колтки, вынырнул из грязи не чаявший пощады Леший, довольно огладила потрёпанные юбки Лешачиха.

— Не обессудь, что не по чести встречаем, матушка! — отряхивая бороду, извинился он. — Наша лужа — целиком твоя отныне. Что прикажешь, всё сделаем!

Я смягчилась, смакуя последние крохи лесного каравая:

— Какая же вы лужа? Даже не болото, а целый окиян! Мне с такими помощниками хоть в саму Навь!

Селение звалось Морем. Почему оно так звалось, не знали ни я, ни купцы, впервые решившиеся ехать незнакомой дорогой, ни даже сами жители маленькой деревеньки с домиками, выглядывающими один из-за другого, как хитрые старушки в поисках свежих сплетен.

Радомир заразно, до хруста челюсти, зевнул, печально посмотрел на небо:

— Хмурится… Вот-вот ливнем прорвётся. Как бы шкуры нам дождём не попортило.

— А ты бы спал дольше, — попенял Толстый, — мы тогда и к ночи через реку не перешли бы.

Выспались мужчины и правда на славу. Околдованные лесными духами, они не открывали глаз ещё многие часы, пока я веселилась и плясала с нечистью, принимала почести и, развесив уши, слушала, какая я сильная, грозная да важная. Будь я хоть на четвёртую часть такова, уже бы командовала в самой столице, но всё одно приятно.

— И так не перейдём, — важно ответствовал Тонкий, — взаправду гроза собирается.

— Тю, дождичка испугались! — влез хромой охранник, но приятель остановил его: платят-то по дням. Отчего ж не переждать один из них в тепле и уюте.

Я помалкивала. С купцами на телеге ехать — это тебе не шагами дороги мерить, да вот только спина требует мягкой постели, желудок — свежей вкусной еды, а отмёрзший нос — печного бока. И невдомёк никому, что я — страшная и ужасная волчица, коей лишения и невзгоды только в радость. Впрочем, звериная часть меня, кажется, тоже ничего не имела против явственного запаха телятины, что куда сытнее и вкуснее опостылевшей рыбы.

— Всё одно через реку переберёмся разве что мостом. Ты, Толстый, знаешь точно, где он? Нет? А ты, Тонкий? — Тонкий неопределённо махнул куда-то за аккуратные крыши, пыхающие дымом трубы и низко наседающие тучи. Радомир довольно поднял палец: — Вот и я точно не знаю. Заедем, поедим, как надо, спросим, как с пути не сбиться; ежели гроза начнётся, — переждём. Нет — так в путь. Всё одно нам по болотам и кустам не пройти, а проезжая дорога через это… как его? Море ведёт.

На том и порешили.

— Проходите, гости дорогие! Нечасто нас купцы балуют вниманием, всё мимо да проездом!

Старшим в деревне оказался кругленький улыбчивый мужичок с мечтательным взглядом, который всякий раз затуманивался вдвое против прежнего, когда падал на запотевшую бутыль в плетёной корзине у окна. Корзину сторожила его жена — баба худая, высокая и носатая, но столь крепко и многозначительно сжимающая колотушку, что даже неизменная улыбка Старшего слегка блекла. Впрочем, ненадолго, а лишь до тех пор, пока он не натыкался на другую нычку, чуток лучше запрятанную от зазнобы.

— Люди меня Щаславом величают. А вы можете просто Старшим кликать.

Купцы представились, обсказались, с чем и за чем, кивая в окно — на всё сгущающиеся тёмные тучи. Гроза крепилась из последних сил, держала потоки воды, словно сама понимала — давно уже пора снегу укутать землю. Уж и первые заморозки погнали хозяюшек срезать хрусткую капусту на огородах, и листья давно опали, до весны укутав продрогших лесных жителей. А тут вдруг — гроза. Дотерпит до ночи, когда похолодает, и тогда уже не дождём умоет землю, а укутает снегом. Как не дотерпеть? И туча тужилась, держалась, всё сильнее темнея, давая время случайным путникам найти укрытие.

— Отужинаете, купцы заморские?

— Какие ж мы заморские? Всё тутошние.

— А у нас все, кто не из нашей деревни родом, заморские, — рассмеялся Щаслав, подрагивая пухлыми щёчками. — Сами мы Море, а соседи, стало быть, заморчане.

Тут разом плюнули на пол Старший, его жена и детки-тройняшки, что, чинно сложив ручки на коленях, сидели на лавке. Плюнули, растёрли и продолжили беседу как ни в чём не бывало.

— А что ж те заморчане, хорошие ли люди? — решила я проверить догадку.

Плевок повторился, Щаслав спокойно ответил:

— Да как хорошие? Как все. Когда подгадят маленько — козу покрасть попытаются, из чужих силков зайца выпутать, спугнуть стаю уток с нашей стороны леса. Но мы не серчаем. Всё ж соседи… Токмо они ж того… — мужик поцокал языком, стараясь подобрать слово поприличнее. Сказал бы, как думал, да рядом дети малые, что с любопытством ловят всякое незнакомое ругательство, чужие люди, к тому же, гости, любопытная баба с хитрым взглядом да жена с колотушкой.

— Заморчане? — подсказала я.

Тьфу!

— Как есть, — подтвердил хозяин дома, растирая укрупнившееся за разговор мокрое пятно на полу.

Угощали хорошо, что уж. Как ни хорохорились купцы, как ни закармливали меня жирной похлёбкой да странными на вид разносолами, от которых потом только живот пучит и всё тянет чистой водой запить, а с горячим, только что отскочившим творожком — ни в какое сравнение. Томлёная в горшочках телятина, что хозяева, не таясь, выставили на общий стол, и всех остальных убедила — остановка сделана не зря. Купцы тоже не поскупились. Отблагодарили благодетелей золотой монетой, которой бы с лихвой хватило на три ужина и на столько же ночлегов. Благодетели быстро сообразили, что хлебосольство нынче хорошо оплачивается, и вытащили из закромов кувшин хмельного мёда, голову сыра и сушёных ягод. Не бедствуют.

— Так и что, — не стесняясь, наполняя кружку медовухой, поинтересновался Радомир,

— правильно ли путь держим? Дорога проезжая тут одна. Но, кто знает, ну как отклонились и придётся вдоль реки тот мост искать?

Щаслав рукавом вытер жирные усы, поймав недовольный взгляд жены, попытался стереть пятно, не преуспел.

— А вы его присолите, — влезла я с советом. — Вмиг отойдёт.

Жена Щаслава скрестила руки на груди, вперилась в мужа недовольным взором.

— Ничего-ничего, я потом сам… постираю, — пообещал Старший, тайком пододвигая соль поближе. — Правильно вы идёте, тут, верно, дорога одна. Только мы это… Мы вас на неё не выпустим.

Толстый и Тонкий одновременно ухнули кулаками по столу: мощным и тяжёлым и хлюпеньким, тут же отдёрнутым с недовольным шипением. Охранники наши, по обычаю отселённые на дальний конец стола со снедью попроще, напряглись, но вскакивать защищать пока не спешили.

— Не пустим вас, говорю, — подтвердил Щаслав, старательно размазывая по рукаву соль. — Вы не подумайте, мы люди хорошие. Ни в коем разе силой держать не станем. Хотите — в обход, хотите — воротитесь до большого перекрёстка и там направо. Ещё один мост найдётся. Но к заморчансокму — плевок, — ни-ни!

— Да что ж это вам те заморчане сделали?! — не выдержала я.

Радомир, не зная, что ещё добавить, просто укоризненно воззрился на упрямого мужика.

— А то! — мужик вспомнил, что забыл брезгливо сплюнуть, и тут же исправил сию оплошность, — мы им, паскудам, в своё время прибрежный луг под постройки уступили, а они нам, стало быть, лесной отдали. И сговорились: они рыбу ловить станут, мы-дичь. И меняться, когда надо. И вот с прошлой весны…

— В леса ваши полезли? — понимающе кивнул купец.

— Что? — удивился рассказчик. — А, не. Что нам те леса? Мы ж и сами давно в их реке рыбу удим. Это ж так, сговор для красоты. Эти…

— Заморчане, — предупредительно подсказала жена, мысленно упрашивая богов, чтобы предыдущую характеристику тройняшки прослушали, — тьфу.

— Тьфу, — с готовностью подтвердил муж, — так они плату поставили за проход через мост! Река-то к им ближе. Дескать, они этот мост чинят, содержат, стало быть, все должны им за него платить!

— И что же, дорого выходит? — по Радомиру сразу видать — убытки в уме просчитывает.

— Да медька. И не ходим мы по их мосту. Надо больно! У нас вон своё деревце чуть пониже перекинуто. Мы по иму и ходим, ежели припрёт. Но припирает, благо, редко.

— Что-то я не понял, — Толстый думал-думал и наконец догадался, — так вам-то что с того? Ну заплатим мы медьку…

— С каждого! — в ужасе поправил Щаслав.

— Ну с каждого. Не из вашего ж кармана. И цена невелика. Пусть им, тем заморчанам.

Старший аж в лице переменился, и я вкрадчиво напомнила:

— Тьфу?

— Тьфу, — согласился он. — Невелика. Не из нашего. Что нам не идёт — пусть. Жалко, что им польза. Поэтому вот что, гости дорогие. Угощайтесь, отдыхайте, пережидайте грозу. А когда сочтёте нужным, поезжайте. Но токмо в обратном направлении, потому как к заморчанам — тьфу! — мы вас не пустим, чтобы им от вас, стало быть, доходу не было.

— А ежели мы по-своему сделаем? — Радомир нахмурился, не зная, что и думать. Вроде и не грозят ему ничем и кормят вкусно, а всё одно словно обокрали.

— Да сколь будет угодно, — легко согласился мстительный мужик, — вторые ворота на засов заперты. От диких животных. А ключик у одного меня и есть. Вокруг Моря — болота да заросли. Я ваши телеги глянул, когда под навес ставить помогал, — увязнут — и тю-тю товар. Вам токмо по дороге и можно.

— Да вы, дяденька, — со смесью восхищения и недовольства заключила я, — не Море, а самая настоящая лужа! С такими-то привычками…

— Вот так так, — пискляво разочарованно добавил Тонкий.

— Ну что насупились? Али я вас обидел чем? Не накормил? Не напоил? В дом не впустил?

Радомир надолго замолчал, задумался, потирая подбородок и пощипывая редко растущие на нём пучки волос.

— Вот что, — решил он наконец, — ты, хозяин, прав. Ты нас ничем не обидел. Стало быть, и обижаться нам на тебя не за что. Поэтому давай-ка мы с мужиками, как старые друзья, посидим вместе, — рыжий многозначительно подмигнул, указав взглядом на заветную запотевшую бутыль у окна, — в тишине да спокойствии, побеседуем. А там видно будет.

Щаслав вздохнул так печально, как может вздохнуть лишь муж, которого, вообще- то, любят и балуют, но, вот беда, выпить не дают:

— Посидеть-то мы посидим… Да вот разве получится, как старые друзья? Насухую- то?

Молчаливая супруга ненавязчиво переложила колотушку на стол. Полюбовалась, ровно ли лежит, подправила с одной стороны.

— Ничего, — обезоруживающе улыбнулся Радомир, — посидим и насухую.

В какой момент хитрые мужики успели переговорить о трёх бутылках отличнейшего крепкого вина, что покоились под шкурами ныне надёжно укрытых от дождя телег, я так и не поняла. Но все разом: и Радомир со Щаславом, и Тонкий с Толстым, и даже наши охраннички поднялись, поклонились хозяюшке за ужин и вышли за дверь.

Рыжий ненадолго задержался:

— Через час выходи во двор, — и скрылся, изо всех сил делая вид, что он — не хитрый лис, а покорный заяц, попавший в капкан.

Во дворе холодно, промозгло, темно и жутко неприятно. Выходить не тянуло нисколечки. Молчаливая жена Старшего неспешно сучила пряжу, больше показывая детям, что занята, чем на самом деле работая. Тройняшки безостановочно скакали вокруг гостьи, стараясь выведать что интересное или (кто знает?) выпросить кусочек сахару. Потому что всем детям известно: купцы обязательно возят с собой сладкие леденцы. Ведь, если у тебя нет запаса леденцов, зачем же выходить из дома? Угощения не нашлось, да и будь оно, давно уже оказалось бы в моём желудке под многоголосый разочарованный вой молодняка. Хозяйка дома исподлобья поглядывала на детей, тайком радуясь, что в кои-то веки всё внимание неугомонных досталось другой жертве.

— Тётя, а тётя! А ты у купцов за главную? — дёргала за рукав девочка с огромными глазами.

— Не бывать бабе у мужиков главной, — сурово отвечал чуть раскосый мальчишка, отпихивал сестру в сторону и заискивающе клянчил: — Тётя! А у тебя пряники есть?

— Да что вы, дети малые? — возмущался самый крупный сын, — откуда у неё пряники? Не видите: сума жидкая, а карманов нет! У неё, должно, леденцы. Есть у тебя леденцы?

Как, однако, быстро меняются неслухи, когда отец выходит за порог! Сидели — ручки на коленках, глазки в пол и только улыбочки хитрые гуляют; а лишь Щаслав за дверь, как с цепи сорвались! За ноги цапают и не отпускают, в сумку любопытно заглядывают, что приходится за уши оттягивать, рубаху цепляют — того и гляди порвут. Я с тоской глянула за окно. Темно, холодно… Но всяко лучше, чем здесь. Поклонилась тяжело вздохнувшей женщине, вместе с поклоном передавая три не знающих отдыха шила в попе, и поспешила к спутникам.

— Красна девица, чего это ты одна по ночам бродишь? — жарко прошептали у меня за спиной.

— Да вот ищу, чьей бы кровушкой полакомиться, пока никто не видит, — понизила голос в ответ и ловко поддела прикрывшегося тенью Радомира за ногу.

Подморозило, и по свежему ледку лёгкие сапоги заскользили, как на полозьях. Рыжий пересчитал ступеньки, лёг раскинув руки в стороны, и восторженно сообщил беззвёздному небу:

— Не женщина — мечта!

Я помогла приятелю подняться.

— Чего удумал-то? Как Старшего проведём?

— Я?! — возмутился Радомир. — Да я — сама честность!

— Купец — и честность? Ну, седины-то мои, пока ещё не проявившиеся, не смеши!

Радомир хотел было защитить свою честь и доказать, какой он весь из себя добродетельный, но, ненадолго задумавшись, понял, что от правды не убежишь, и повёл меня в соседний двор.

— А обойти никак? — злилась я, когда перелезала неистово скрипящий плетень. Видимо, издавать жуткие звуки было его основной задачей, потому как ни высотой, ни стойкостью заборчик не отличался. От вора противные звуки, конечно, тоже защитить не способны, зато ещё долго будут сниться ему в кошмарах.

— Вообще-то, можно. До калитки сажени три, не больше. Но так же веселее!

Радомир с готовностью поймал упавшую на него негодующе гневно ругающуюся женщину. Серый, хоть и куда менее широкоплечий, удержал бы. С этим рухнули оба.

— Ну дурак, — сообщила я рыжему.

— А то! — с готовностью согласился он.

К домику, который тенями в светлом проёме окна с головой выдавал изрядно захмелевших и уже дружелюблно обнимающихся мужиков, не пошли. Радомир подвёл меня к низенькой халупке, испещрённой щелями. Странно, пахнет, как хлев. Но кто ж в такой холодине станет живность держать? Да и поместится внутри разве что корова. Одна, к тому же неоткормленная. Хитрец открыл дверь и с довольной физиономией указал на нечто, скрытое внутри. Там, затравленно озираясь, косясь огромными ничего не понимающими глазами, стояла маленькая чёрная козочка.

— Вот!

— Ужас какой! — я отступила назад, чтобы не пугать животное запахом, но, кажется, рогатой было уже всё равно, зверь перед ней или человек. — Это ж кто так животину мучает? Неужто та самая, которую заморчане…

— Тьфу, — по привычке вставил Радомир.

— Тьфу, — подтвердила я, имея в виду мучителей-хозяев. — Та, которую заморчане всё свести пытаются?

— Да как сказать, — захихикал мужичок, — Щаслав подпил и сознался, что, вообще-то, это заморчанская коза. Точнее, её внучка. Они её каждый год туда-сюда выкрадывают, всё успокоиться не могут.

Я покачала головой. Спор спором, а живность мучать нечего.

— Надо её вытащить и домой отвезти, — ещё бы и почесала между длиннющих узловатых рогов, да чуяла, что только напугаю сильнее.

— Так и я о чём! Надо её вытащить, хорошенько Щаслава шугануть…

— Так, стоп-стоп! На такое я не соглашалась! — собственно, идея напугать вредного мужика мне нравилась. Даже очень. И животное жалко, и нам путь преграждать не станет. Ну, и весело ещё. Но не могла же я вот так сразу в этом признаться!

Но разошедшегося купца было не остановить. Шутка ли — шкуры тухнут[5]!

— …Тонкий по условленному знаку погасит лучину, я вытащу у Щаслава ключ (нечего им перед нами размахивать — тоже мне, хозяин нашёлся!), а ты ворота откроешь, — закончил он хитроумную задачку.

— Угу, чтоб дикое зверьё аккурат в деревню бы и влезло. Да и нам в ночь ехать — самое оно.

— На ночь? Фроська, ты что! Какие гости на ночь глядя, не обсказавшись, тем паче не позавтракав, уезжают?! Ворота подопрём, ключ под стол подкинем. Мало ли, что в суматохе выронишь! И с раннего утра да на свежие головы…

— Так уж и на свежие?

— Ради хорошего дела можно и на больные, — принёс себя в жертву шутник, — а самому Щаславу точно не до нас будет. Его жену видела? О! Мечта, а не женщина. Всю шею ему намылит, зуб даю! И никто нас держать не станет. Ну, одаришь поцелуем за такую выдумку?

— Затрещиной бы тебя, — мечтательно выдохнула я, прикидывая, насколько сильно повлияло на замысел выпитое вино. Решила, что, даже если оно послужило основным источником идей, всё равно не откажусь. Потому что, как бы я ни старалась этого скрыть, вспомнить былые времена и наделать урезин так и подмывало.

— Но козу берём с собой и отвозим к заморчанам, — потребовала я.

— Тьфу, — согласно сплюнул Радомир.

Когда странно пахнущая женщина и огромный мужик, воняющий брагой, ворвались в убежище к беззащитной козочке, она вжалась в стену, всеми силами показывая, что готова потесниться. Когда двое людей пошли в наступление, зажимая животное в тиски, она мотала головой, тщетно пытаясь сообразить, что ещё более неприятное с ней вообще можно сделать. Но когда отвыкший от деревенского уклада торговец попытался схватить её за рога, а женщина пахнула самым настоящим волком, коза решила, что терять уже нечего, и пошла в наступление.

В темноте полуразрушенного здания, ещё более густой, чем снаружи, отдающей навозом и страхом, коза истязала человека.

— Ай! Сними её! Затопчет же насмерть!

Я искренне хотела помочь Радомиру, но все силы уходили на то, чтобы хохотать не в голос, а как можно тише, и не выдать наш коварный план.

— Сейчас-сейчас, — обещала я, упиваясь ужасом поверженного и торжеством победительницы.

— Только отсмеёшься?

— Только отсмеюсь.

— Вольно тебе! Не на тебя же напало сказочное чудище!

— Да какое чудище? Козлёночек тебе едва по колено, а ты его боишься, словно медведя! Ты б ещё при виде петуха в штаны наложил.

— Петуха?! — в ужасе взвыл рыжий. — Не к ночи будь помянут! Да они приспешники самой Мары! Ты их клювы видела! А гребешки? Почему они красные? Не иначе как от крови убитых!

Я спрятала лицо в ладони, чтобы на завыть от восторга. Петух! Мне срочно нужен петух!

Наконец коза была скручена и торжественно водворена на спину Радомиру, казавшемуся уже далеко не таким счастливым, как когда только излагал порядок действия. И куда более помятым, разумеется.

Окошко многозначительно мерцало. Силуэты, выглядящие нетрезвыми даже со двора, подрагивали и покачивались в такт нескладной песне.

Радомир приложил палец к губам и присел под раму, чтобы козу на плечах было видать, а его самого — нет. Я пристроилась чуть сбоку, под защитой резной рамы, приподняла ногу ничего не понимающего животного и вкрадчиво постучала.

Очень жаль, что я не могла разглядеть лица сидящих внутри. Но мёртвая тишина, пришедшая на смену пьяной многоголосице, и звенящая по полу обронённая тарелка, которую никто и не думал останавливать, стали достойной наградой. Высоченное рогатое чудище в проёме произвело даже большее впечатление, чем мы рассчитывали. Не покидая укрытия, я слегка понизила голос и завершила представление:

— Что, мужики? Пьёте? А меня чего не позвали?!

Радомир условно свистнул, и свет разом погас. Ой, что началось! Быстро сгрузив на меня животное, он бегом помчался в дом, добавляя истошных воплей в уже звучащий хор:

— Мамочка, родимая!

— Показалось, показалось, показалось…

— Люди добрые!

— Смилуйтесь, боги! Пить брошу, жену слушаться начну…

Судя по непритворным воплям, Радомир только Тонкого и посвятил в затею. Не успел али хотел вдоволь потешиться? Ну, жук!

Изрядно запачканный, с отчётливым следом грязного сапога на плече и выдранным клоком волос Радомир выскочил, кинул в меня ключом, который я поймала то ли волчьем чутьём то ли чудом, и снова с гиканьем скрылся в дверях.

— Кажется, подруга, только мы с тобой здесь нормальные, — сообщила я козочке.

Козочка промолчала. Она очень в этом сомневалась, но предпочитала не высказывать столь спорное мнение вслух.

Утром нам никто не помешал. Щаслав истово молился всю ночь попеременно богам и жене, клялся, что больше и капли в рот не возьмёт. Худая женщина строго качала головой и тяжко вздыхала, показывая, что не верит ни единому слову, но всё равно любит своё личное горюшко. Потом поднимала взгляд на меня, заговорщицки подмигивала и снова изображала измождённую послушную тихоню. Тройняшки никак не могли взять в толк, можно ли безнаказанно скакать по дому, если отец дома, но явно провинился. Колотушка лежала на лавке нетронутой.

Коза укоризненно взирала на происходящее из-под дерюжки. Она понимала, что ей ещё не раз предстоит сюда вернуться.

Глава 13. Прямо пойдёшь — голову сложишь

Серый лежал на жёсткой неудобной скамье. Нестерпимо чесалось плечо, в которое так неудачно вцепился один из волков, но двинуться и прекратить мучения сил не хватало. Мужчина равнодушно смотрел на расплывчатые силуэты на фоне открывающейся-закрывающейся двери: оба невысокие, но один побойчее, а второй двигающийся неспешно, словно каждый шаг приносил привычную, но оттого не более приятную боль.

— Да что ему станется? — по-старчески брюзжал обладатель одного. — Оклемается. Чать, не единственный такой на свете.

— Так собаками, видать, травили, — качал головой второй. — Вон, всё плечо порвали, едва нутро не выпотрошили, как курёнку. Как бы горячка не началась. Не повезло мужику, ох, не повезло.

— Свезло дурню, — упрямо спорил собеседник, — что молодой да крепкий. Отойдёт.

Серый в глубине души согласился. Вот только спать всё одно не получалось, а сил почесать проклятую руку не находилось. Стоило бы подскочить и бежать, искать, спасать… Но куда?

Фроськи в деревне не оказалось.

Дорогу выбрали неправильную, Белогость ошибся.

Это знание выбило из-под ног последнюю опору. Услышав от знакомца-харчевника, что ежегодно заглядывающие в Озёрный край купцы почему-то в этот раз прошли мимо, мужчина просто рухнул на колени и не встал. И теперь вперивался невидящим взглядом то в бурчащего Белогостя, что, хоть и ругался, но всё-таки подходил проверить раненого каждые полчаса, то в Светолика, по такому случаю запершего харчевню и устроившему его в маленькой подсобной комнатке без окон.

Харчевник тронул старика за плечо и молча указал на единственную, кроме скамьи, мебель: грубо сколоченный низкий стол, усыпанный бумажками и пробками от бутылей, каждая со своим хитрым значком, и два бочонка, явно не пустых, но служивших исключительно сидушками.

— Ты мне вот что скажи, старый, — хитроглазый мужик понизил голос, но Серый, конечно, слышал каждое слово, — я энтого сивого знаю. Он в драку за просто так не полезет. Ежели ввязался, стало быть, за дело. А раз такое нехорошее дело в наших краях есть, мне в него нос сунуть надобно.

— Сказал же, знать не знаю, — соврал оборотень, — шёл себе по грибы. Гляжу — лежит. Видать, на зверя какого вышел. Не бросать же?

Светолик погрозил плуту пальцем:

— Ты, старый, зубы-то не заговаривай. Будто я никогда не видел человека избитого. Этого не в одиночку оприходовали и уж точно не зверь. То бишь, не только зверь. Да и ты видно, что не с полатей слез. Выкладывай, а то выкину за дверь и думать забуду!

Белогость разобиделся, ощетинился и заговорил тихим посвистывающим шёпотом:

— Это ты мне грозишь? А ты мне не грози! Знаю я таких. Не первый день, чать, на свете живу! Что, думаешь, всё успел повидать, коли разбойничьим делом промышлял? Что смотришь? Старого Белогостя не проведёшь! Всё приметил: и осанку, и глаза, что любого ощипают, как утку, и цену прикинут, и самострел припрятанный. Думаешь, один умный? Видать, попалось работа не по зубам, так ты и в кусты. Али дружки оказались не такими честными и благородными, как рассчитывал? Обокрали кого, кто и так на хлебе с водой сидел? Убили? Снасильничали? И понял, что не из их числа, что жизнь эта не по тебе, вот и пошёл в дальние дали да занялся любимым ремеслом, стал пиво варить. А? Скажешь, неправ я? Да только старых привычек не поменяешь, от прошлого не убежишь. Небось, до сих пор спишь с острым ножом в обнимку. Семьи так и не завёл, потому что знаешь, что придут твою голову на палку насадить когда-нибудь. Признай, вскакиваешь ночью от прошелестевшей крыльями летучей мыши? Упрашиваешь богов, чтобы всякий убивец, про которого прознал, не по твою душу шёл?

Харчевник скинул притворное добродушие, посерьёзнел, помрачнел и разом постарел. Поднял с пола укатившуюся пробку, задумчиво покрутил, подкинул, поймал на внешнюю сторону ладони, позволил поочерёдно пробежаться по каждому пальцу и снова спрятал в кулак. Улыбнулся озорно, по-мальчишески:

— Поймал. И ты меня поймал, старый. От мудреца ничего не спрячешь. Ну, разбойничал. Было. И злости хватало и задора. А вот денег — нет. И чем больше их становилось, тем тяжелее они расходились на части. Не поделили, с кем не бывает. И даже руки я тогда замарал не впервые. Да только всякому веселью приходит конец. В разбойничьем промысле легко: прирезал подельника тихонько за углом, про него никто и не вспомнит. Но ежели кто лишку знает, тут уже не спастись. Только бежать. Я расправы ждать не стал. А ты бы стал, старый? Так что — да. И по ночам вздрагиваю. И за окрестностями слежу. С ножом токмо не в обнимку сплю — он у меня под подушкой захован. Один из них, по крайней мере. Осуждаешь? Осуждай. Всяк выживает, как может. Вы с приятелем, я посмотрю, тоже не цветочки на полянке нюхали.

— Я тебе не судья, — проскрипел жрец.

— А если бы и судья, — рассмеялся бывший тать, — я завсегда ответить готов. Но на рожон не полезу. Кто вас приголубил?

— Не по твою душу.

— А я и не говорил, что слежу только за теми, кто приходит за мной. Я вообще нынче человек мирный. Драк не люблю, знаешь ли. После них пиво плохо продаётся, потому как те, кто выжил, сидят по домам и носа не кажут.

Старик опёрся двумя руками на палку, положил сверху морщинистый подбородок и крепко задумался, постукивая посохом в такт невесёлым мыслям. Наконец, решил:

— Не твоего ума дела. Поставим молодца на ноги и вся недолга. А тебе только богов о защите просить.

— Стало быть, есть, от чего защищаться? — выхватил Светолик самую важную часть.

— Есть. Но не тебе. И даже не твоей деревне. Они пойдут к столице, если она… Если не случится чуда. И вы ничего не сможете поделать. Прячьтесь, когда придёт час. Просто не выходите из домов, и вас не тронут.

— Прятаться я умею, — разбойник скрестил руки на груди, — но только за тем, чтобы выскочить из укрытия и разом всех порешить. Не хочешь говорить — не надо. Сами управимся, без детей и стариков.

Белогость хрипло захихикал:

— Без стариков, как же…

— Где его жена? — внезапно спросил харчевник.

Волк развёл руками:

— Сами ищем.

— Она хоть живая, али ты парня за нос водишь?

— Живая, — прохрипел со скамьи Серый.

Ещё более растрёпанный, чем обычно, со впалыми глазами, с трудом двигающийся из-за неудобных, наложенных, хоть и опытной рукой, но торопливо, вкривь и вкось повязок, он сел, опираясь на уцелевшую мелко подрагивающую руку.

— Лежал бы, — заметил Светолик.

— Она живая, — повторил Серый. — и надо её найти. Она…бед натворит…

— Неужто больше, чем ты? — захихикал в ответ хитроглазый.

— Ты даже не представляешь, на сколько.

— Лежи, — заворчал Белогость, — заживает на тебе, как на собаке, но не единым же разом! На, поешь, — старик засуетился, полез за заранее приготовленной жидкой похлёбкой.

Серый упрямо замотал головой:

— Потом. В дороге.

— Сиди уж, — разозлился харчевник, — полумёртвым ещё от меня никто не уходил: либо подобру, либо ужо вперёд ногами. Радовался бы, что живой, когда столько крови выпустили. Откуда тебе знать, что жена в порядке?

— Потому что, если это не так, смысла вставать для меня бы уже не было.

Серый иногда проваливался в забытьё, но и там не ждало его спасительное спокойствие: мужчина порывался вскочить и бежать, падал с лежака, тревожа и без того тяжело заживающие раны, метался во сне. От меча да укуса мог бы, перекинувшись, излечиться в разы быстрее. И пусть влез бы любопытный Светолик и увидел лишнего, всё одно до леса едва живой оборотень мог добраться разве ползком. Но Белогость качал седой головой и Серого не будил: рубцы на теле затянутся враз, а вот то, что самое нутро на части разорвало, никуда не денется. Волк должен отстрадать своё, оттерпеть и двинуться дальше с новой надеждой. Если переживёт выжигающую изнутри горячку.

Их нагнали через полдня. Быстрее, чем Белогость надеялся. Не спрятаться, не скрыться: оборотни всюду унюхают, как ни посыпай за собой тропку вонючими травами. А ежели и не учуют, то своим людским умом дойдут, где искать измученных беглецов. Пришли. Значит, чуда не случилось. Теперь Агнию уже никто не остановит.

Постучали уверенно, как хозяева. Светолик негодующе вытаращился и пошёл отпирать: лишь за ним тут право молотить по стенам, когда день не складывается.

Невысокий крепкий наглец с узкой козлиной бородкой небрежно держал руку на рукояти меча, покамест покоившегося в ножнах. Второй старался не двигать — пальцы крепко перетянуты и явно недавно сломаны.

— Чего, мужик, в горле пересохло? — приветливо поинтересовался харчевник, привычно затыкая за пояс белёное полотенце. — Не держи зла, сегодня никак: пиво ставим свойское, нужен глаз да глаз.

Незваный показал мелкие ровные зубы:

— А ты и не отвлекайся. Я быстро. Слух прошёл, что мой братец здесь проходил. Не видал ли? Высокий, светловолосый, словно седой. Боюсь, мог ввязаться во что нехорошее. За ним, как за твоим пивом, следить надобно.

— Брат, говоришь? — хитроглазый задумался, приложил палец к губам, как бы вспоминая, — заходил как-то такой. С седмицу назад. Вроде, похож. Выпил да ушёл. Опосля не видел. Деревенька-то у нас небольшая, чужака бы враз приметили. Стало быть, ступай восвояси.

— Я бы поискал, — упирался Данко.

— Да нет, не стоит, — добродушно ухмыльнулся Светолик, отодвигая полотенце в сторону и демонстрируя мясницкий нож, — только время потеряешь. Али ещё что, — закончил он угрожающе.

— Не боись, приятель, — у меня его вдоволь, — меч на вершок (1) показал лезвие.

— Так, коль не торопишься, может, мы с тобой с глазу на глаз побеседуем? — расстояние между мужчинами уменьшилось ровно на одну ступеньку.

— Можно и так. Только что с тобой беседы вести? Скажешь ли что, чего я не знаю? — ещё пядь (2) острия блеснула бы на солнце, кабы его не прятали тучи.

Следующая ступенька осталась позади.

— Стали оба! — гаркнул выглянувший из-за спины Светолика Белогость. — Я, может, и стар, но тебя одного отважу.

— Одного — может быть. А что станешь делать с остальными?

— Руки переломаю. Как Серый — твою, — процедил жрец.

— Успокойся, дед. Успокойся и пойдём домой.

— Домой?! У меня был дом. Когда-то. Я впускал в него потерянных, одиноких волков. Выхаживал и учил жить заново, в мире с собой. А потом пришла…она. И выкинула меня из собственного дома, как обоссавшегося пса!

— Ты сам ушёл…

— Это она вам сказала? Ты понятия не имеешь, что тогда произошло, малыш. И я не стану рассказывать. Но то место перестало быть моим, как только она ступила на порог. Теперь… Что ж, теперь я вернулся туда, где всегда должен был быть. Откуда не должен был даже уходить. И убью каждого, кто нападёт на мой настоящий дом!

— И на котором же из нас ты свалишься замертво? Смотри, нам боле тебя беречь не велено, — выдавил Данко, словно слова горчили на вкус.

— За волчонком, значит, пришли.

Светолик недоумённо вскинул брови, но промолчал. Даже с места не двинулся, хоть старик на всякий случай предупреждающе положил сухонькую, но сильную ладонь ему на плечо.

Белогость закончил жёстко, как мог сказать тот, кто давно уже прошёл все свои сражения и больше не бережётся, но и отступать не намерен:

— Ты прав, щенок: я уже совсем дряхлый и немощный. Но знаешь, что? Я ещё и очень-очень умный…

— Ты сумасшедший! — Данко презрительно сплюнул и со звоном убрал меч в ножны.

— Тебя трогать — мараться.

— Да, и сумасшедший тоже, — мирно согласился старик, — но сколько из вас готовы первыми проверить, крепко ли ещё держу меч? Помнится, на безоружных вы нападали бойко. Так ли будете храбры, когда я стану не отбиваться, а убивать?

— Ты стар… — неуверенно повторил Данко и попятился.

— Да. А ты — наивен и глуп.

— Ты не положишь всех…

— Я убью достаточно.

— Агния не простит тебе!

— Агния никогда никого не прощает. В первую очередь, — себя.

Данко ушёл, часто оборачиваясь, словно ждал стрелу в спину. Получил лишь полную азарта ухмылку харчевника.

Из комнатушки, покачиваясь и придерживаясь за дверной косяк, выходил Серый:

— Я слышал. Данко. Он здесь. Я буду драться.

Белогость и Светолик стали, как вкопанные, переглянулись и обидно захохотали:

— Что ты будешь?

— В зеркало себя видел?!

— Драться он будет!

— На погребальный костёр краше несут!

Серый разозлился и попытался, как водится у взрослых сильных мужчин, ударить в стену, но не удержался и готов был поклясться, что та сама на него рухнула.

— Охломон, — подвёл итог Белогость.

— Их много? — безнадёжно уточнил больной.

— Дюжина. Или по сколько они там ходят? — пожал плечами старик.

— Дюжина?! — округлил глаза хозяин гостеприимного заведения.

— Мы уйдём. За тобой они не вернутся.

— Да сра… всё одно супротив меня им не выстоять, — бахвалился разбойник, — но они ж мне всю харчевню разнесут! Ладно, самого порешат, но любимицу в обиду не дам!

— Жену б лучше взял, чем за развалюху свою трястись!

— Эта развалюха мне дом родной!

— Дом… А это мысль правильная, — Белогость шуршаще потёр ладошки с таким видом, словно придумал главную пакость жизни.

Избушка старой Весей стояла на краю деревни. Здесь редко бывали гости и давно не захаживали соседи. Белогость ступал медленно, то ли приноравливаясь к шагу раненого, то ли вовсе не желая торопиться; Светолик внимательно посматривал по сторонам, искренне убеждённый, что, если он не заметит опасность, другие её точно пропустят.

— Вы сдурели?! — вскинулся Серый. — Свои шеи из-за меня подставляете, так ещё и старушку впутать хотите?

— Старушку? — удивился харчевник.

— Молчал бы, — ворчал старый жрец, — без тебя разберёмся.

— В лес надо идти! Я бы убежал…

— Догнали б. Едва ж двигаешься.

— Схоронился бы…

— Вынюхают.

Серый попытался вырваться, но тут же осел на землю, неловко дёрнув глубокий, не желающий заживать укус на животе.

— Ну? — Белогость возвышался над ним с осуждающим видом, — далеко ли убежишь?

Серый промолчал.

Старик трепетно обхватил пальцами ручку двери, как ладонь любимой, и потянул. Пахнуло сыростью и холодом.

— А где же… — Серый недоумённо озирался, — где Весея?

— Кого ищёшь? — Светолик сочувствующе заглянул ему в лицо. — Неужто ещё и по голове перепало?

— Не перепало, — оборотень уже и сам сомневался в своём уме, — Весея. Тут старушка жила. Нас с женой приютила…

— Друг мой, — харчевник потрогал его лоб, проверяя, не разошлась ли горячка, — никто и не помнит, кто тут жил. Больше века избушка пустует.

— Больше…века? — непонимающе повторил мужчина. Харчевник осторожно кивнул.

— Так мы же… И седмицы не прошло, как Весея нас пирогами потчевала!

— Что-то ты, друг, привираешь, — протянул Светолик. — Когда путники заночевать просятся, им на этот дом и указывают. Хороший, ладно сложенный. Сколько стоит, а до сих пор не покосился, словно его подновляет кто. И вас сюда отправили поэтому. А окромя чужаков тут никто и не бывает.

— Врёшь! Смеёшься надо мной!

— Ты себя видел? Как щенок побитый. Над тобой смеяться грех!

— Не врёт он, — тихо молвил Белогость. — Сто зим да ещё две дюжины прошло с тех пор. Она ждала старого остолопа очень-очень долго. Намного дольше, чем жила.

Старик старыми влажными подслеповатыми глазами оглаживал давно остывшую печь, аккуратные резные ножки стола, перечёркнутую паутиной скамью и сотню зим назад съеденное молью лоскутное одеяло. Когда-то оно грело жарче любого огня. Когда-то под ним почивали двое. Опустился на колени у ларя, что никто так и не решился больше открыть, поколебался малость, но, оставляя полукружия следов в пыли, откинул крышку и опустился лицом в вышитую мужскую рубаху. На кроваво- алой свадебной вышивке остались два крохотных мокрых пятна.

Мужчины молчали. А что тут скажешь?

— Я жил на этом свете слишком долго, — разорвал тишину жрец, — потому что слишком боялся умирать. Боялся ступить туда, где давно уже меня ждут. Но всякому страху рано или поздно приходит конец.

Он поднялся, напрягшись, сдвинул ларь с места и ловко подцепил одну из дощечек, открывая лаз в подпол: не зная, и не поймёшь, где нажать, чтобы увидеть хитрый ход.

— Полезете внутрь, когда скажу.

— Деда?

— Когда скажу.

— Деда, ты что задумал? — Серый наблюдал, как жрец привычно кидает в печь поленья, как добывает живой огонь, подсыпая серебристый порошок из поясного мешочка, и выпускает на волю клуб дыма.

Дым птицей взлетел по трубе, расправил затёкшие крылья и рванул в небо, оставляя позади пока ещё живых мужчин, приближающихся к домику принюхивающихся оборотней и крохотную избушку, которая прождала хозяина куда дольше, чем следовало бы.

— Слышишь? Подходят.

Серый слышал, а Светолик рассеянно хмыкнул, заряжая прихваченный из харчевни самострел.

— Одна стрела — и в дом, — предупредил его Белогость, — так, чтобы они вас видели. И сразу схоронитесь.

— Я прятаться не привык, — бывший разбойник многозначительно натянул тетиву.

Белогость указал на Серого, что едва стоял на ногах, но уже упрямо двигался к выходу — встречать ватагу.

— Понял, — Светолик догадливо кивнул.

Оборотней оказалось поменьше дюжины. Зато вооружённые до зубов: кто в волчьем обличии, кто, как Данко, с мечом.

Старик, качающийся раненый и отошедший от дел душегуб встретили их плечом к плечу.

Светолик без разговоров спустил тетиву, а Серый ринулся вперёд, прикрывая старика.

— Куда?! Боги, да за что ж мне такое наказание?! — возопил Белогость.

Мужчина с серыми, как будто седыми, волосами размахивал ножом так, словно терять уже нечего. Убил ли он кого? Серый не знал. Не видел, не помнил, не хотел замечать. В глазах двоилось, силуэты расплывались, теряя очертания, перетекая один в другой и двигаясь то неестественно быстро, то нескончаемо медленно. Волосы слиплись от пота… Или крови? Рот заливало слюной со сладким привкусом железа. Светолик никогда не видел, чтобы дрались так. А уж драк он повидал — на две жизни хватит. Сероволосый не должен бы даже с кровати подняться при таких ранах, а вот он — скачет, уворачиваясь от вражеского оружия то ли по везению, то ли благодаря молитвам любимой. Нет, тут бы и великий боец не устоял. По всему видать: мужчины стараются не задеть тощего по-серьёзному. Вон тот, приземистый мог бы сейчас нож под лопатку воткнуть, пока Серый на мечах с бородатым сошёлся. А псы… это же псы? Шибко умные для зверей… Ну так и псы могли бы в ноги вцепиться. А не трогают. Светолик спустил тетиву снова, благоразумно не ввязываясь в рукопашную.

И всё-таки раненый есть раненый. Удары он пропускал. Один, второй… Сколько ещё продержится, пусть и страхуемый меткими стрелами?

— По сторонам смотреть надо! — бросил Белогость, огрев невесть когда выхваченной из печи головешкой подобравшегося к стрелку врага. Огонь мигом перекинулся на одежду, волосы. Мужчина повалился на землю, сбивая пламя, по-звериному подвывая, позабыв о сражении, ловком старике и собратьях. — Живо в дом! — скомандовал старик.

Светолика дважды уговаривать не надо. Харчевник попятился, продолжая спускать стрелы.

— Малец! Щенок!

Но Серый не слышал или слышать не желал.

— От неслух!

Дед с нечеловеческой прытью подхватил обронённый загоревшимся меч и, прорубая дорогу лезвием и горящим поленцем, что никак не выпускал из рук, ломанулся вперёд.

— Это что, и мне туда надо? — обратился Светолик сам к себе. Пришёл к выводу, что ему совершенно не хочется оказаться ближе к этим странно-быстрым существам, но всё равно двинулся.

— Живо в дом! — прорычал Белогость прямо над ухом Серого, не скрывая удлиннившихся зубов. Цапнул одного, второго, прошёлся остриём по бедру третьего, вытащил сероволосого за шкирку и запер за бедовой троицей дверь. — Стоять! Да дай ты уже ему в морду! — взмолился он, обращаясь к харчевнику.

— Это мы завсегда! — Светолик радостно впечатал кулак в и без того покрытое ссадинами лицо. Серый сполз по стеночке на пол.

— А теперь в тайник!

Разбойник подтащил бессознательного к лазу и опустил вниз со всей возможной аккуратностью. На самом деле, просто столкнул, но сделал это осторожно.

— Теперь что?

— Теперь ты.

— Старый, уже не собрался ли ты…

Белогость предупредительно взмахнул разгоревшимся поленцем:

— Что?

— Полез бы с нами…

— Чтобы они нас нашли через час?

— Да ты и вправду сумасшедший! — восхищённо присвистнул бывший разбойник.

— Ты сумасшествие-то с придурью не путай, — проворчал старик, — второе проявляется в любом возрасте. Как выберетесь, скажи дурню, чтоб перекинулся. Что смотришь? Не слепой, чать. Сам ужо всё понял. И это… Жену б себе взял. Нельзя мужику одному. Творит что ни попадя, как этот вот. Или как я.

Когда лаз был аккуратно прикрыт, а сундук водворён на место, Белогость повернулся к двери, что уже выдержала не один удар. Устояла, родимая. Сослужила последнюю службу. С ноги распахнул её, вложив в удар все оставшиеся силы: штурмующие так и попадали с крыльца. Поднял кусок дерева, разгоревшийся огонь с которого уже лизал руку, и бросил на сухой деревянный пол.

Избушка полыхнула, как сухой мох, словно давно мечтала об освобождающем от земных оков огне, а Белогость стоял на пороге и улыбался, глядя сквозь дым прямо в растерянные глаза Данко. И юный волк мог бы поклясться, что в этот миг из самого дыма вышагнула улыбчивая кругленькая старушка и тронула Белогостя за плечо. Оборотень, не вздрогнув, не оборачиваясь положил широкую ладонь на маленькую морщинистую ручку, прикрыл веки. Помахал Данко на прощанье и захлопнул дверь.

Знатный был пожар. Тушить избу сбежалась вся деревня. Когда жители Озёрного края разошлись, перемывая друг другу косточки и гадая, как так вышло и чья искра виной случившемуся, а последние брёвна окончательно дотлели, оборотни вернулись, принюхиваясь изо всех сил, перемерили пепелище шагами вдоль и поперёк. Но разбросанные обгоревшие до неузнаваемости останки молчали. Поди пойми, один здесь остался лежать или трое. Яромир, упрямо не желавший менять облик на человеческий, готов был побожиться, что слышал биение сердца, но тут из кучи обгорелых деревяшек выскочила маленькая серая кошка с полными ужаса глазами и промчалась мимо стаи, оставляя в золе беспятые следы. Оборотни ушли ни с чем.

Спустя много лет Стояна рассказывала сыновьям — Старшему Младену и младшему хитроглазому Светозару, — что никто не верил, а сейчас и не вспомнят, но будто бы в дыму видела два силуэта. И были они словно сотканы из огня — мужчина и женщина. Как прежде молодые и такие счастливые! И будто бы на руках они держали маленькую, но очень пушистую кошку, что тихонько намурлыкивала колыбельную.

Дождалась.

1) Вершок — чуть меньше 4,5 см.

2) Пядь — расстояние между большим и указательным пальцами.

Глава 14. Ручеёк

— Пс! Псс! Пссссссс! — Радомир шипел громче и громче, пока уже не начали оборачиваться попутчики. — Ну, Фроська!

Только тут я сообразила, что назойливый звук имел целью незаметно привлечь моё внимание:

— А?

— Пиво будешь?

— Я буду! — не оборачиваясь, протянул руку Толстый, быстренько переложив поводья в другую.

— Ия! — Тонкий придержал коней, и вторая телега поравнялась с нами, с трудом умещаясь на проезжей, но всё-таки по-лесному неширокой дороге.

— А вам будто предлагали! — я не люблю пиво, но из одной вредности выхватила фляжку и припала к горлышку.

Напиток оказался не таким уж и дрянным: отдавал вишней и почти не ударял в голову, но всё равно холодным комом стал в горле. Да, погода для подобного угощения неподходящая: раскисшую дорогу подморозило совсем чуть, и грязь с лёгким хрустом расползалась под колёсами и копытами, заставляя животных оскальзываться, а торговцев истово ругаться, придерживая то и дело норовящие вывалиться через накренившийся борт тюки. Тучи опускались всё ниже, грозя сесть прямо на голову, но не просыпались снегом и не пролились дождём ни вечером, ни ночью, ни даже по велению вредной Недоли с утра перед самым побегом.

— А ежели мы попросим хорошенько? — Тонкий накинул на голову кафтан, перекрутил рукава на манер платка и затрепыхал ресницами. — Иди, поцелую! — наклонился он к Радомиру.

— Фу, сгинь, нечисть поганая! — в притворном ужасе отшатнулся рыжий. — Всё забирай, живота не тронь!

Тонкий довольно перехватил напиток, отхлебнул, передал брату. Охраннички — хромой и косоглазый… Ба! А ведь и правда! Теперь вижу: тот, который внимательнее смотрел под ноги, действительно здорово косил на переносицу. Вот уж защитнички выискались! Сторожа недовольно переглянулись, даже не пытаясь урвать угощения: всё одно вредные купцы скажут, мол, мы вам не за развлечения платим.

— И где добыл только? — удивилась я, тайком отплёвываясь.

— Не то странно, что добыть успел, а то, что до сих пор сберёг! — поднял палец Толстый.

Неспешно в свою очередь отпив, аккуратно вернув пробку на место и сделав вид, что стряхивает пылинку с сапог, покрытых таким слоем грязи, что их впору отмачивать, чтобы узнать первоначальный цвет, Радомир гордо молвил:

— Пока вы почивать изволили, я с женой нашего Старшего парой слов перекинулся. А передо мной ещё ни одна баба не устояла!

Я скромно кашлянула. Радомир ответил недоумённым взглядом, но продолжил, ничуть не смутившись:

— Да, ни одна баба! Ну что поделать, коли я так хорош? Сами на шею вешаются, гостинцы приносят…

— Купил? — заключил Тонкий, отбирая флягу.

— Купил, — сознался рыжий, снова завладевая пойлом.

— Мееее! — подала голос козочка.

— Что, и ты хочешь? — рассмеялся купец, приноровившись, плеснул брагу на ладонь и предложил: — На.

Коза недоверчиво принюхалась, явно припоминая, что ничего хорошего от конопатого мерзавца ждать не следует.

— Чего думаешь? Пей! — наседал хитрец.

— Не тронь животное! — я прикрыла козочку дерюжкой, оберегая от глупых шуток, — не слушай его, Чернушка.

Свежепоименнованная Чернушка скосила глаз, повела носом в сторону воняющей волком бабы и таки предпочла пиво.

— Вот, а ты говоришь: «не тронь»! Мы с этой живностью поладим. — Радомир протянул вторую руку, чтобы погладить рогатую. — Ай! Погань черножо… черноспинная!

Рыжий не успел отдёрнуть пальцы и теперь лишь сотрясал воздух в попытке воззвать к совести животного. Коза невозмутимо жевала отъеденный рукав, бросая на меня полные сочувствия взгляды, дескать, я-то с ними разойдусь к вечеру, а тебе ещё ехать да ехать. И, пожалуй, Чернушка была недалека от истины.

Заморье оказалось точной копией Моря. Те же крепко запертые от зверья ворота. А как ещё? Зимой в этих краях без крепкой ограды хлопот не оберёшься. Соседа, что попытается стащить сушащуюся на сквозняке рыбу али прихватить гостинец с чужого огорода, всегда за руку поймать можно али, погодя положенный срок, веслом оприходовать, а вот супротив изголодавшегося шатуна или волчьей стаи, ополоумевшей от затянувшейся зимы, даже из избы не выйдешь.

Такой же несчастный, перемесивший всю грязь вдоль забора, мужик, вынужденный отпирать пришельцам, с точно таким, как у Щаслава, выражением лица сварливо заметил:

— Ездят разные… Будто без вас жизни нету. Заходите, коль приехали. Староста велел купцов пускать, не допрашивая.

Те же аккуратные приземистые домики с плотно законопаченными щелями — чтоб сквозняк по холодам не тревожил хозяев.

Такие же жители: по-осеннему неспешные, привычно правящие сети или потрошащие утренний улов, прибирающие со дворов забытые или никому ненужные вещички, что никак не доходят руки выкинуть, но и пропадать зазря бросать жалко.

Чернушка полными безысходности глазами взирала на родную сторону.

— Надо козочку домой отвести, — напомнила я.

— Да что ей сдеется? — Радомир так и эдак прикидывал, какую бы наложить на рукав заплату. Как назло, не находилось ни одного подходящего лоскутка. — Выкинь с телеги и дело с концом. Сама дойдёт, куда нужно.

— А ежели она в лес убежит?

По лицу приятеля стало понятно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не ляпнуть: «туда ей и дорога!».

— Туда ей и дорога, — выручив, пробасил за него Толстый.

Козочка промолчала, но явно запомнила.

— Ну и чего нам, полдня, что ли, на эту рогатую тратить? — ругался купец, стыдливо прикрывая порченый рукав.

Волчица сыто порыкивала: она была совершенно не голодна, расслаблена и довольна, поэтому дала молчаливое согласие на спасение повеселившего её животного. Но предпринимать активных действий: думать, говорить или двигаться — не собиралась. Стало быть, лениво было и мне.

— Тебе жалко, что ли? — возмутилась я. — Как издеваться над животинкой…

— Над пьяными мужиками, — поправил Радомир. — Коза всего лишь под руку попалась.

— Вот-вот, она под руку попалась, а теперь даже домой вернуться не может!

— Да кто её держит?!

— Вот и отвёл бы, коли так не терпится избавиться!

— Сама веди!

— Мммме!

— Ой, Зимушка!

Красивая круглая румяная девка, бросив наземь коромысло с вёдрами, ошалело пялилась на чёрную, как уголь, козочку. Разлившаяся вода ручейком потекла по тропинке, проложила проталинку по заиндевевшей траве, обогнула кочку, другую и устремилась прямо под телегу. Радомир недовольно глянул, — не увязнут ли колёса в грязи? — проследил за ручейком в обратном направлении, облапал опытным взглядом резное коромысло, лежащие на боку ведёрки, понёву в яркую клетку, что знающим людям всегда скажет, мол, девка на выданье, но покамест не мужняя, пухлые ручки, покатые плечи, задержался на внушительных округлостях, скрытых подбитым мехом тулупчиком, и, наконец, остановился на алых нежных губах, густо смазанных жиром, чтобы ненароком не обветрились. Выше глядеть не стал: всё, что нужно, уже рассмотрел.

— Кто ты, краса ненаглядная? — ловко, одним шустрым лисьим движением соскочил на землю и, как та водица, перетёк к девушке.

— Людмила я, — пуще прежнего разрумянилась она.

— Чего пялишься? — грубовато бросила я, неуклюже переваливаясь через борт, путаясь в шкурах и собственных затёкших ногах. — Твоя коза, что ли?

Людмила, надо сказать, пялилась вовсе не на животину. Девушка глаз не сводила с рисующегося рыжего нахала: и поклонился низёхонько, заглядывая в огромные синие глаза-озёра, и поклажу подобрал, и коромысло закинул на широкие плечи. А девка, того гляди, в обморок бухнется от радости.

— Ага, наша она, Зимушка, — с трудом отвлеклась она от красавца.

— Это ж в каком-таком месте она Зимушка? — гоготнул Толстый, заглядывая под хвост рогатой. Чернушка мстительно лягнула купца, показывая, что прекрасно помнит, кто был не прочь выкинуть её под забор да и забыть.

Людмила стрельнула глазками в сторону:

— Прабабка Зимушки была белой, как снег. Прилипло имечко. Спасибо тебе, добрый молодец, что вернул любимицу, — мало на шею Радомиру не кинулась. А остальные что? Не при делах?

Рыжий упёр руки в бока, выпятил грудь:

— А то как же! Наслышан о вашем горе, узнал, что завистливые соседи красавицу украли. Разве можно животинку в обиду дать?

Тонкий молча бросил приятелю какую-то тряпицу: прикрой, мол, прореху на рукаве.

Новообретённая хозяйка с величайшим трудом запихала упирающуюся и явно неприлично, хоть и по-своему, по-козьи, ругающуюся Чернушку, то есть Зимушку, в хлев. Попутно Людмила старалась сохранять достоинство и строить глазки Радомиру, что оказалось весьма непросто: коза лягалась, девица призывно отклячивала зад, я зловредно подхихикивала, а мужчины изо всех сил пытались удержать серьёзный вид, из-за чего выглядели ещё смешнее.

Кормить нас решили в обязательном порядке. Нет, купцы всё ещё спешили, тучи наседали, а лисьи шкуры укоризненно взирали пустыми глазницами. Но Радомир вдруг оказался необычайно голоден. Настолько, что отказывался шагу ступить, пока не примет угощения из "прекрасных нежных рук". С готовностью подставленные ладони Толстого и Тонкого были отвергнуты как слишком грубые и ушлые, и рыжий первым скрылся в избе, сопровождаемый новой знакомой.

— А той весной ужо мы Зимушку уводили, — рассказывал добродушный толстячок — ну точно копия Людмилы, только ещё и с усами. — На дороге Щаслав, так его растак, выставил кузнеца с сынком сторожить. Супротив таких что сделаешь? Кажный в плечах шире, чем я в высоту! — невелик подвиг: хозяин избы ростом был чуть ни на три головы ниже меня. — Так мы козочку болотами вели…

Мне показалось, Чернушка сокрушённо мекнула из хлева, подтверждая, что этот гад и правда тащил её по трясине.

Марфа, мать Людмилы, тоже не промолчала, влезла:

— Ты, Данила, лучше скажи, как летом столкнулись! — засмеялась круглолицая.

— А что тут сказывать? — Данила огладил набитый жениной стряпнёй заметно округлившийся живот, хмыкнул в усы и продолжил, словно страшилкой малых деток пугал. — Дело было так…

Людмила и Радомир нет-нет, а встречались искрящимися взглядами, соприкасались рукавами. Девушка и лишний раз подлить орлу парного молока не стеснялась, хоть ближе к зиме надой уже небогатый, и подложить каши со шкварками спешила. А рыжий знай поддакивал хозяевам да подставлял тарелку.

— Ох, что же это я? — всплеснула руками Людмила. — Запамятовала совсем, что в холодном сальце лежит. Для дорогих гостей надо бы достать, да, тятенька?

Данила пригладил усы, испытующе глянул на Радомира (сожрёт ли весь шмат?). Радомир выглядел вполне сытым и не представляющим угрозы для дорогого лакомства. Откуда ж радушным хозяевам знать, что парень и целого молочного порося в одиночку приговорит, ежели платить не придётся. Я сначала не поверила, но братья-купцы подтвердили, что в позатом году рыжий на спор одного умял, когда в трактире пообещали поставить кувшин лучшего вина каждому за столом, если управится. Стрескал. И спросил, нет ли добавки. Проигранное выставили, не соврали. Но больше с купцами в "Молочном поросе" не шутят, да и вовсе сменили название. Радомира с тех пор даже на порог не пускают.

— А то как же, — согласился, наконец, Данила, — добрый молодец нашу Зимушку домой привёл; теперича, считай, часть семьи, так говорю, дочка?

— Так, тятенька! — зарделась румяная. И на Радомира — зырк! — Только как бы то мне одной его достать? Кубел-то ох, какой тяжёлый! Подниму ли крышку?

Вот что за девка беспомощная?! Крышку кубела она не поднимет! А два ведра с водой, чуть не по мере[1] каждое, таскала на раз!

— Куда тебе, лебёдушка?! — сразу подскочил Радомир. — Не ровен час пальчик прищемишь! Дозволь подсобить.

Девица, знамо, дозволила. К тому ж и вела. Выскочили, делано смутившись, когда случайно теранулись бёдрами.

А мы меж тем всё слушали о нелёгкой судьбинушке Чернушки… Нет, всё-таки она Чернушка.

Признаться, выпади на мою долю столько невзгод, характер стал бы ещё краше, чем у рогатой. Бедную козочку переносили в суме, прикрыв пряжей, одевали в овечью шкуру, заставляли скакать по болотным кочкам, тащили ночью через лес, даже сплавляли по реке…

— А ещё раз, помнится, — покатывался Данила, — пропала наша Зимушка. Мы поглядь, а во хлеве сзади одна доска отходит. Сразу ясно, Морчане подмогли. Мы с мужиками по свежим следам и в погоню. Я дубину взял для уверенности, так сказать, кто грабли-вилы прихватил… Ну так, чтоб не валялись без дела. Идём и видим, морчане-то нам навстречу, не стесняясь, шагают. И, главное, тоже не с пустыми руками, так их растак! Ну, мы выстроились и говорим, так вас и растак, уважаемые, козочку, того, домой извольте. А они нам и отвечают, что, де, козочка поутру к ним сама пришла и в ворота постучала. Знамо, врут. Наша Зимушка стучать не обучена — токмо молча бодаться, — я прыснула, подтверждая, что бодается Чернушка в самом деле будь здоров. — Ну вот. А потом, говорят, вы её у нас со двора средь бела дня свели, а средь бела дня, дескать, нечестно, потому что мы так решили, и теперь идём вас бить. Ну, а я отвечаю, что, мол, это хорошо, что вы идёте нас бить, потому как мы, други, идём к вам ровно за тем же и, стало быть, так вас растак, это судьба. Да…

— Ну так и чем дело кончилось? — не выдержала я, когда молчание затянулось, а Данила, судя по затуманившемуся взору, окончательно погрузился в приятные воспоминания.

— А хорошо кончилось, — вздохнул он, — и размялись и кулаками намахались. А как мириться сели, так вообще красота: Марфа тогда из смородины такую доброю брагу сварила — пальчики оближешь! Всю седмицу друг к другу ходили мириться да похмеляться…

— А коза что? — робко подал голос Тонкий.

— А что ей сдеется? — мужик растянул губы в благостной улыбке. — Коза, оказалось, случайно сбежала. По Заморью походила, к Морчанам сбегала, да и пошла в лес. К вечеру на дорогу вышла, там мы её со Щаславом и подхватили, когда, стало быть, на смородиновой браге помирились и пошли к его жене мириться на сливовой. Не упомню ужо, где она опосля осталась, у Морчан али у нас.

Чернушку стало искренне жаль.

И тут румяным колобком вкатилась в избу Людмила. Раскрасневшаяся, в сбившемся очелье, с радостными сияющими глазами, она завопила:

— Батюшка! Матушка! Я замуж выхожу!

Переглянулись Марфа с Данилой; переглянулись Толстый и Тонкий; переглянулись хромой и косоглазый охранники, изо всех сил сдерживая усмешки. Ввалившийся следом Радомир по обращённым к нему недоумённым лицам сообразил, что опоздал:

— Бежим, — коротко скомандовал он.

Что тут началось!

— Доченька! — радостно схватилась за грудь Марфа.

— Доченька? — куда более угрожающе обратился Данила к конопатому женишку.

— Опять?! — разом простонали Толстый и Тонкий.

— Я ничего такого не предлагал! — божился Радомир.

— Я люблю его! Он мой суженый! — хныкала и топала ногами Людмила.

— Мееее! — ябедничала невесть как вбежавшая следом Чернушка.

— А внуков-то, внуков скоро народите? — деловито интересовалась Марфа.

— Мммееее! — мотала головой Чернушка, намекая, что, не выломай она хлипкую дверцу старенького хлева и не пусти в ход острые рога, внуки ожидались бы куда скорее. Радомир замахнулся на неё, но подходить близко не стал, лишь потёр свежий синяк пониже спины, признавая, что на сей раз победа не за ним.

— Фросенька, милая, ну спаси меня!

Я отворачивалась, пряча улыбку, хихикала в кулачок. Толстый и Тонкий оказались менее вежливы — хохотали в голос, сгибаясь пополам и держась за животики:

— Вольно было девку лапать?

— Говорили тебе, держи руки в карманах, а не на бабьей жо…

— Но-но! — предупреждающе встрепенулся рыжий. — Попрошу при нашей спутнице не выражаться!

— А что? — спокойно ответила я. — Толстый правду говорит: нечего лапать чужие жо…

— И ты туда же! — горестно возопил Радомир.

— Да кабы не ты, остолоп, мы бы уже мирно медьку-другую отдали за проезд и мост позади оставили!

— Зато внутри тепло, а снаружи непогодь, — попытался оправдаться Радомир, тоскливо окидывая взглядом клеть[2]: чистую, просторную, наполненную соленьями, вареньями и прочими заготовками. И запертую. Нет, конечно, двери притворили лишь для вида. Пятеро упитанных мужиков и одна тощая, но злая баба вынесли бы её мигом. Но как-то… Невежливо это было бы. Да и Радомир сам виноват, посему никто с места не двигался, все лишь укоризненно глядели на охальника.

— Эта непогодь уже второй день. Вчера не застала и сегодня бы мимо прошла, — негодовал Толстый, — кабы кое-то лапищи свои не распускал и не заставлял сиднем сидеть!

Увлечённо отковыривая кусок солонины, я бросила через плечо:

— Что ж ты сделал, остолоп, что нас под замок посадили?

— Не посадили, а вежливо попросили подождать…

— Так, рыжий, — Толстый встал в полный рост и навис над виноватым сжавшимся парнем. Как бы широк в плечах Радомир не был, а смотрелся мокрым курёнком, — я тебе не баба — уши не развешу. Ты сразу говори, чего девке предлагал!

— Знамо чего! — гыгыкнул хромой охранник и — чего зазря время терять? — тоже принялся рыться в хозяйских запасах. Выудил мочёное яблочко, надкусил, сморщился и сунул обратно. Испытующе взглянул на меня, занявшую позицию поближе к мясному, но, получив в ответ неприличный жест, с места не двинулся.

— Да ничего я ей не предлагал! Так…

— Зубы заговаривал?

— Так я ж не знал, что она из этих… Сразу замуж. Хотите, побожусь, что не знал?!

Тонкий не выдержал, подбежал, пытаясь схватить дубину за ухо, но был перехвачен братом, нацелившимся туда же.

— Чего ты не знал, бездарь? — запищал он, — Что девки подол только перед мужем законным задирают?!

— Ну… Мне такие не попадались.

Я не поленилась облизать жирные пальцы, подойти, вытереть руки о рубашку приятеля и отвесить ему смачную оплеуху.

— Ну, вот одна разве что, — мгновенно исправился Радомир. И добавил, уловив на лицах купцов тень сомнения: — Ну, три, если ваших жён считать!

— Бросить тебя, что ли? — задумчиво протянул Тонкий, наклоняясь к щели в дверях, чтобы рассмотреть происходящее в избе. Я бы его устыдила, но сама полчаса как от той щели отлипла и точно знала, что отговорившиеся свадебной подготовкой хозяева сейчас допрашивают дочурку, пытаясь вызнать, чем её пришлый молодец обидел. Или чем так быстро убедил в собственной привлекательности. Людмила топала ногами, носилась из угла в угол и в ужасе перерывала приданное — мало собрала. Родители бросали на клеть обеспокоенные взгляды: держать гостей силой или спровадить поскорее?

— Бросите вы меня, как же, — фыркнул Радомир, но, углядев многообещающие лица купцов, с надеждой добавил: — Ну, свадебку ведь не пропустите?

— Как не позлорадствовать? — согласно закивали братья.

Сообразив, что шутки кончились (или только начинаются), Радомир снова взмолился:

— Фросенька, ну ты же умная! Понимающая! Хоть ты-то меня выручишь?

«Может быть, только сначала насмеюсь вдоволь».

— И не подумаю!

По лицу видать — поверил. И пришёл к выводу, что жизнь на этом кончена. Седмицы не прошло, как вёл речи о женитьбе и мечтал о домашней красавице. А только появилась она, красавица-то, — в кусты. Сколько девок полегло в неравной битве за сладкие мечты? Сколько поцелуев сорвано и коленок показано? А ведь небось каждое слово искренним было. Болтал — и сам верил. Да только до поры верил-то, пока солнце не взойдёт и не осветит укоризненным лучами ночное бесстыдство.

Пусть бы женился! Из вредности одной палец о палец не ударила б, кабы… А что кабы? Али тороплюсь куда? Гонят? За пятки хватают? Волчица улыбалась, звала не думать о других да не торопиться. Будь что будет, всё одно не наши беды. Нам и попутчики-то ни к чему. И друзья. Веселее только за компанию. Да и куда путь держать, всё равно. Вольному зверю всегда найдётся, чем поживиться.

Я всё ещё надеюсь, что Серый догонит, обнимет да образумит?

Да!

«Нет» — настояла волчица.

Нет.

Дверь, зловеще скрежеща по половицам, отворилась, явив нам Данилу. К везению Радомира, не разъярённого и без вил. Даже слегка озадаченного:

— Гм… Значится так, гости дорогие, так вас и… гм… Уж не обессудьте, что в клети вас ждать оставили. Мы, стало быть, беседу вели. И вот что решили…

— Ну, нет так нет, — перебил Радомир, подскочил к мужику и принялся трясти его руку, крепко обнимать. — Всё понимаю, недостоин. Людмилушка себе кого получше найдёт, а не такого, как я, — ветер в голове. Она у вас кровиночка, а я так… Рад, очень рад был познакомиться…

— И я рад, — в свою очередь обнял Данила рыжего, — вот со дня на день свадебку и сыграем. Родные все у нас туточки, под боком. Морчан разве позвать, чтоб видели, так их растак, как надыть праздновать, — Радомир крепче прежнего обнял усача. Иначе б точно сполз на пол. — Ну и, раз такое дело, милости прошу тогось… Баб — плакать. Или чем вы там перед свадьбой маетесь? А мужиков это… Проводить в последний путь, так сказать. У нас там смородиновая оставалась…

Радомир провожаться не желал, но со сравнением полностью согласился.

Толстый и Тонкий переглянулись, вздохнули и, решив, что от смородиновой ещё хуже никому не бывало, по крайней мере, сразу, последовали за горе-женишком. Охранники тоже не побрезговали.

— Ну, мог и хуже закончить.

— Свадьба — не похороны, — отрезали они.

Тоже верно.

Пум! Пум! Пум!

Людмила прыгала по избе, грозя проломить морёные крепкие доски пола, прикидывала на себя одну рубаху, отбрасывала в сторону, признав узковатой, хватала другую…

— Вот эту попробуй, серденько! — Марфа ловко оперлась на скамью, потянулась и выудила с полатей просторный наряд. То ли не уместился в набитый доверху сундук с приданным, то ли заботливо хранился ещё с тех пор, как сама Марфа в невестах ходила. Меня бы в такую двое влезло, а то и трое.

— Матушка! — Людмила возмущённо притопнула. Стол подпрыгнул. — Ты что же это, хочешь, чтобы я позорилась в старье на собственной свадьбе?!

— Ну как же в старье? — женщина заботливо огладила алую ткань, расправляя обережную вышивку, приложила к плечам, прикинула плетёный пояс. — Красота ведь!

На Марфе и правда красота. На неё, видать, и шилась. А вот Людмила подцепила ногтем край и скорчила недовольную рожицу:

— Старьё! Покрашено неровно, в руках рассыпается! Новую нужно!

— Где ж мы новую возьмём? Да в такой срок? Разве к куме сбегать? У неё, кажется, лежал хороший отрез… Если постараться, успеем новый наряд тебе справить.

Невеста расправила личико, словно складки на покрывале, проглотила гримасу и наворачивающиеся слёзы:

— И мёду липового жбан у неё возьми! Люблю я липовый.

Марфа расцеловала любимое дитятко, крепко обняла, точно провожая в дальнюю дорогу, хотела что-то сказать, да так и не решилась, накинула безрукавку и бегом выбежала на улицу.

Людмила сразу принялась прихорашиваться: косу на один бок переложила, на другой; выудила из ларя целый ворох цветных лент, проверяя, какая больше к лицу; сапожки красные, с новёхонькой подковкой, выставила на видное место — не забыть.

— Ты бы одёжу проверила. Ну как не только свадебная рубаха мала стала?

Думала, оскорбится девка. Ан нет:

— Это ты правильно говоришь, — полезла она в сундук, — я-то что ни год хорошею, а одёжки старые остаются. Не чета мне.

— Точно-точно, — я на лету хватала отвергнутые тряпки, внимательно осматривала. О! А эта рубаха страсть как хороша! И чего она у Людмилы делает? Разве на нос налезет. Аккуратно сложила да припрятала в уголке. Захватить потом. Чего добру пропадать? И серьги вот эти. Куда ей? Не к лицу. — Радомирова жена должна первой красавицей быть. Чтоб сдалека видать. Ох, мы тебя разоденем! — у Людмилы взгляд затуманился ровно так же, как у отца Данилы, когда тот про смородиновую вспоминал. — Хотя не то чтобы это сильно важно. Наряды жены — дело десятое. Ты лучше выкладывай, что для жениха припасла.

Девка растерялась:

— Для жениха?

— А то как же! Наш купец не всякий товар возьмёт. Ты ему сначала покажи да докажи, какая ты рукодельница и умница. Да и на свадебке, по-первой, мужик должен красавцем быть. Невесте и старенького сарафана достанет. Не на неё ж смотреть придут.

— Как — не на неё? — девица хотела рухнуть на пол, но прикинула, что высоковато, сделала три шага назад, посмотрела, удобно ли теперь, и грузно осела на скамью.

— А зачем же я тогда замуж выхожу?

Я склонилась над разинутой пастью выпотрошенного сундука. Поворошила внутри, откинула сломанный гребень, брошенное вязание и потемневшее от времени веретено. О, а этот сарафан очень даже ничего. И тоже только мне впору придётся. Даже, может, чуть маловат, но за бесплатно очень даже. Прикинула на себя обновку. Ярко-синюю, как летнее небо. Так и чувствуешь себя птицей под облачком

— свободной и одинокой.

— Себе возьму, — Людмила ошалело кивнула. — Как зачем замуж? А мужа лелеять? Ты, небось, думала, что это он о тебе заботиться станет?

— Ага…

— Ха! Наслушалась бабкиных сказок. Больше верь.

— А как же тогда?

— А вот так. Марфа отрез ткани принесёт?

— Принесёт…

— Радомиру сошьёшь рубаху. А то не женится, — пригрозила я, не давая ей раскрыть рта. — Сапоги чистить умеешь? — Людмила помотала головой. — Научишься. И чтоб ни соринки! Он страх как не любит грязных сапог! И поколотить может, ежели что.

— Поколотить?!

— А ты думала! Удел бабы — под кулак подставиться, чтобы муж в нелёгкий час душу отвёл.

Румянец потихоньку начал исчезать с округлых щёк, Людмила озиралась, прикидывая, не спрятаться ли в поддувало от такого «счастья».

А я подливала масла в огонь:

— Хлебы хорошо печёшь, али мамка ставит? Плохо? Научишься. Радомир мужик скупой. Хоть и купец, а покупать снедь не любит. Будешь тесто месить белыми ручками. А что через седмицу мозоли появятся, то ерунда. Месяц-другой и замечать перестанешь. Порося сама разбирала? Кишочки чистила? Как нет? Вот же батюшкина любимица! В деревне же жила! Неужто только с подружками играть обучена? Какая же из тебя жена тогда? Ну ничего, ничего. Не реви. Всё с опытом придёт.

Людмила и правда уж утирала рукавом сопли, мяла, путала праздничные ленты.

— Неужто у всех так? Матушка с батюшкой счастливо живут, — зло пнула она сапожки. Один отлетел к стене, второй к моим ногам. Я подняла его, плюнула на и без того блестящий мысок, протёрла валяющейся тряпкой, что оказалась понёвой, села рядышком, протягивая добычу девке. Людмила всхлипнула, но сапог приняла, обнимая, как дитятко.

— Почему же у всех? Некоторые, бывает, совсем худо живут. А Радомир, как-никак, не последний купец, может себе позволить повыбирать зазнобу. Ничего, не бойся, потом и сама ему советовать станешь, какая баба в хозяйстве больше пригодится. Он вообще мужик добрый. Рта жене не затыкает, не обидит зазря. Разве когда напьётся. Или в дурном настроении. Или ежели поторговал плохо. Ну и так, для острастки. А вот с медком ты хорошо придумала. Мёд он любит. Особливо липовый, — с наслаждением добила я.

— А ты откуда знаешь? — невеста баюкала одинокий сапожок, капая на него горькими слезами.

Вытянув и неспешно размяв ноги, я поправила ворот, перетянула шнуровку, проверяя, чтобы лежала ровно и не путалась, приобняла девицу за пухлые плечи и заговорщицки сообщила:

— Как откуда? Я ж у него первая жена. Буду над тобой главной. А ты на побегушках.

— Что?! — взревела Людмила, сбрасывая руку, вскочила, удивлённо глядя на сапог, что всё ещё укачивала, хотела швырнуть в меня, но на своё счастье передумала и отбросила в стену чуть левее головы. Я не шелохнулась, только прищурилась хитро. — Чтобы я? Второй женой?! На побегушках… требуху перебирала?! Не дождётесь!

На пороге появилась Марфа. Взглянула на разгром, раскиданные вещи, ревущую, кричащую дочь и, преодолев позыв дать стрекоча в обратном направлении, побежала обнимать неженку. Ровный отрез новёхонькой дорогой и невероятно красивой ткани так и покатился по полу кровавой рекой.

— Детонька! Кто обидел, милая?

— Не пойду замуж! Не пойду-у-у-у-у! Делать мне там нечего! — выла Людмила, кривя кругленькое личико.

— Ну, слава Богине! — облегчённо выдохнула Марфа, прижимая голову дочери к груди.

Я хмыкнула и, не забыв прихватить приглянувшиеся тряпки, вышла:

— Жалко, конечно… Ты, Людмила, девка что надо. Ежели передумаешь, завсегда тебя в семью примем. А то уже моченьки нету одной огород копать…

Предстояло отыскать купцов. С Радомира станется соблазнить ещё девку или двух, раз уж терять всё одно нечего.

Проводы «умирающего» нашлись не сразу. У кого ни спроси, все только хмыкали да шутливо улыбались. Прошло немало времени, пока я сообразила пойти за медленно стекающимися со всей деревни мужиками. Не иначе по волшебству, а может, по знакомому манящему аромату смородины, но все они двигались в направлении одной-единственной избы. Стоило оказаться поближе, как стало слышно нескладное пение. Бас Толстого и попискивание Тонкого ни с чем бы не спутала:

Посеяли лен за рекою. Уродился лен с бородою. Люли-люли с бородою, Люли-люли с бородою.

Наш батюшка лен караулил, Ночью его х…

Послышался звук оплеухи, грохот и наставительное «не ругайся!» Радомира.

— А кто, как не он, тебя надоумил? Как есть он! — Возмутился Тонкий, но всё-таки исправился:

Ночью его чёрт надоумил.

Люли-люли надоумил.

Люли-люли надоумил.

Дальше не иначе сам Данила вступил, глубоким грудным, хоть и пьяным (когда успел?) голосом, совершенно не попадая в ритм:

— Ай, да ты мужик бородатый,

Что ж ты до сих пор неженатый?

Люли-люли неженатый.

Люли-люли неженатый.

Не смолчал и женишок, ещё не знающий, что превратился в несостоявшегося:

Поехал наш батюшка жениться,

То-то ему дома не сидится.

Люли-люли не сидится,

Люли-люли не сидится.

Поехал он в дальнюю сторонушку,

Видно, приглядел себе молодушку.

Люли-люли молодушку,

Люли-люли молодушку.

Право, мне неловко стало прерывать посиделки. Но музыка звала, и я не удержалась, пнула дверь, заканчивая песню:

Тут его сын догадался:

— Где ты, наш батюшка, шатался?

Али тебе дома нету места.

Али тебе печь не невеста?[3]

— Фроська! — Радомир вперился взглядом, которым только заяц перед смертью глядит.

— Эм, уважаемый, — я приподняла голову предполагаемого Данилы от кружки, — тут дело такое… Там ваша дочурка…

— Что?! — Данила тут же вскочил, готовясь бежать неизвестно куда, но пошатнулся и снова забулькал пойлом. — Кто кр-буль-буль-виночку обидел? Убь-буль-ю!

Я придирчиво обнюхала ополовиненный кувшин с напитком. Явно не первый, иначе когда бы мужчины успели так завеселеть? Ядрёно пахнуло ягодами. Не удержалась

— вылив подонки, плеснула в наименее заляпанную кружку, глотнула. Ммм! Хороша Марфа. Чудо как хороша! Уж что-что, а брагу ставит добрую. Прихватить бы… Не успеем ведь. Сейчас скажу главное слово — и поминай как звали:

— Там, уважаемый, доченька ваша замуж выходить передумала.

— Ну слава богам! — булькнул Данила. — Ты мне вообще не понравился, — добавил он, обращаясь к Радомиру, и завалился под стол с чувством выполненного долга.

— К телегам, — не веря своему счастью, рыжий едва ворочал языком. Или это он по другой причине?

А ведь как хороша смородиновая! Я всё-таки цапнула с собой кувшин.

Конопатый бесстыдник жадно вдыхал сочный воздух приволья, вприпрыжку скача к лошадям:

— Чуете? Чуете? Дух свободы! — неловко распутывал он уздечки.

Принюхалась к обеспокоенно фыркающим, сторонящимся меня животным:

— По-моему, просто конь облегчился…

— Да перегар это! — влез Тонкий.

— Не понять вам моего счастья! — Радомир неловко накинул хомут на гнедую, но та сразу недовольно его скинула. На второй заход пошёл Тонкий, но никак не мог поймать уворачивающуюся морду, пока Толстый не приобнял лошадку так крепко, что та едва устояла на ногах и сама подставила шею. Рыжий и не заметил, что оплошал, и уже вовсю целился оглоблей в петлю. Промазал раз, другой, попытался примотать поясом и крайне удивился, когда не получилось.

Я прихлёбывала смородиновку, наслаждаясь представлением.

Наконец, шлея и подпруга затянуты, телеги криво-косо присобачены, мужики крайне собой довольны и готовы к дороге.

Что ж не так? Я растерянно взглянула на небо. Сверху, лениво ворочая боками, переливаясь и подставляясь потокам воздуха, упала одинокая тяжёлая капля. Шлёпнулась на лоб ледяным щелбаном, растеклась лужицей и исчезла, как не бывало. А беспокойство осталось.

Пока отпирали ворота, всё оглядываясь, чая погоню, которой и даром не нужны; пока выезжали, пока, мигом набрав скорость, неслись от Заморья подальше, вторая капля прочертила борозду по тулупу хромого охранника.

Третья шмякнулась на круп гнедой, и та досадливо отмахнулась хвостом, решив, видно, — муха. Лошадям не нравилось, что их вытащили из тепла и гонят неведомо куда. Они чуяли неладное. Чуяла и я.

Воздух звенел, дрожал натянутой струной. Цеплялся незримыми путами, не пускал дальше, предостерегал. Будь осенним вечером слышна хоть одна певчая птица, она бы молчала, не решаясь тревожить трелью испуганно замерший воздух. Ну как полоснёт звонким голосом поперёк неба и раскроет страшную рану, выпуская на волю то, что держалось уже много дней, набиралось сил. Вороны нахохлились, сжались оробелыми встрёпанными комками на голых ветках: не укрыться, не спрятаться за зелёной листвой. Только отдаться на волю Подступающему и молить о пощаде.

Тучи давили. Тучи наседали. Тучи маялись, разрываясь изнутри нетерпеливой, уставшей томиться взаперти силой.

И прорвались.

— УУУУУУ! — загудели деревья, сгибаясь под грузными струями.

— Вот, лупанула! — выругался Радомир, прикрывая голову от града. Толстый хотел припомнить ханже, кто весь день ругаться запрещал, но схлопотал снежными горошинами по затылку и с комментарием согласился.

Тонкий по уши закутался в плащ, утонул макушкой в складках:

— бу-бу-бу-ница!

— Чего?!

Грохотало всё громче. Снег, дождь, град — на радостях небо и решить не могло, какую кару обрушить на надоедливых человечков.

— Я говорю, схорониться бы! — на мгновение высунулся из кокона и тут же снова спрятался Тонкий.

— Где?

— Да хоть под телегами!

— И пусть товар мокнет? С пустыми руками домой?

— Тогда в лесу, — снова показал нос мужичок.

— Куда? Деревья жидкие, как щи в конце зимы! Хоть бы ёлка какая попалась! То проходу от их иголок нет, то ни одной не попадается! Как мы под берёзами схоронимся?

— Вернёмся?

— Полно! Так стреканули, что деревни уже и не различить!

— За рекой хвойный лес видать! — отнял ладонь ото лба Толстый. — Успеем — спрячемся. Через мост бы пошустрее перескочить…

— Пока доедем, уже тот дождичек утихнет!

Мы все шестеро разом взглянули вверх. Нескончаемые тугие струи безжалостно били, грозя оставить синяки, заливая драгоценные шкуры, терзая едва замёрзшую схватившуюся дорогу.

Прибавили ходу.

— И что вам в Заморье не сиделось?! — косоглазый охранник, наплевав на ценность поклажи, укрылся под тюками: себя бы сберечь, а там о товаре думать.

— На тебя б посмотрел, коли живота чуть не лишили! — отбрехался Радомир.

— Живота?! Да тебя женить хотели! За твою же дурость!

— Зато от погани рогатой избавились!

— Ммме? — удивилась козочка, пригревшаяся под дерюжкой. Чернушка удивлённо осмотрела ошалелые лица, глянула на утекающую из-под колёс дорогу, деловито прикинула расстояние до дома, оценила несносную погоду и окопалась среди шкур, всем видом показывая, что с места не двинется, покуда её не доставят в хлев со всеми подобающими почестями.

— Скотина ты рогатая! — Толстый аж забыл о дожде и привстал с козел, не скрывая восхищения, потянулся погладить, но вовремя оценил угрожающе выставленные рога.

— Я её на жарёнку пущу! — завопил Радомир, порываясь сразу привести угрозу в исполнение.

— Ме-ме! — предупреждающе повысила голос коза.

— Не могу не согласиться, — развёл руками Толстый. — Уделала она нас.

— Заслужила своё место, — поддакнул Тонкий, даже не пытаясь притормозить и сравнять телеги, чтобы рассмотреть победительницу. До суха бы добраться, а там уж нашутится вдоволь.

— Кто за то, чтобы Чернушку оставить? — я первая ехидно подняла руку, подставляя её ледяному потоку. Единогласно!

Голос Радомира, конечно, не учитывался.

Буря не сдавалась. Наполняла телегу, как ведро, застилала путь, расчерчивала твердь полосами — белёсыми, тут же тающими и собирающимися в бурлящие лужицы.

— Мо-о-ост! — торжествующе завопил Толстый.

— Мост? — опасливо приподнялся подоспевший Тонкий.

— Вот тебе и мост… — Радомир так и сел, не зная, что делать дальше.

Как несложно догадаться, перед нами действительно шатался мост.

Узкий, гнилой, раскачивающийся от ветра как иной флюгер; захлёстываемый разошедшейся, наполняющейся водой рекой. Вот река была хороша. Будь здоров река — любого снесёт. С переправой или без неё.

А на той стороне шатром зеленели спасительные ёлки.

— Поехали, что стоим? — поторопил косоглазый.

Хромой согласился:

— И так уже сухого места не осталось!

— Вот сами вперёд и идите, — огрызнулся Радомир, — эта гниль сейчас прямо под ногами рухнет! Телегу не выдержит.

Толстый, наспех укутываясь дерюгой, что с трудом вырвал у Чернушки, ломанулся к берегу. Попробовал ногой, опасливо потыкал. Наконец стал, жмурясь от брызг, на скользкие доски. Выругался:

— Хоть бы перила какие сделали, нелюди! — прошёл взад-вперёд.

— Ну как? — Тонкий, казалось, прямо тут начнёт отжимать одёжу, как не терпелось.

— Выдержит! — уверенно подпрыгнул Толстый. — Если Велес не попустит… — добавил он совсем тихо.

Я спрыгнула с телеги. Пройдёт или рухнет в воду, а проверять на себе не хотелось. Радомир посмотрел на меня и тоже слез, видать, перетрухнув маленько.

Я хмыкнула:

— Что, поджилки затряслись?

— Повозку облегчаю…

— А не сам облегчаешься, нет?

Толстый завязал глаза обеим лошадям, взял свою под узцы и медленно двинулся к воде. Кобыла явно что-то подозревала, но, привыкшая доверять хозяину, шаг за шагом уступала.

Вот уже копыта коснулись хиленьких досок. Толстый оступился, поскользнулся и угодил бы прямиком в течение, — поминай как звали! — но ухватился за удила, выстоял.

— Давай, милая, давай, хорошая… Не подведи! — непривычно тоненько шептал он. Брат вторил с берега, едва слышно взывая к богам:

— Не попусти, вытащи! Всеотец, придержи…

Я равнодушно спорила сама с собой, на какой доске путь закончится. Дотянет ли до середины? Али свалится в воду, захлебнётся в кипящей от ливня реке уже у того берега?

Толстый прошёл.

Победно замахал, закричал радостно. Что — не разобрать. И, не теряя даром времени, повёл телегу к спасительному укрытию.

Тонкий дважды споткнулся, зацепился на самой серёдке, проломив одну доску. Завопил, как девица, и, видать, действительно выбрался только с помощью богов. Лошадь всё это время невозмутимо жевала брошенные вожжи, не дёрнувшись даже от поросячьего визга возничего.

Охранники перебежали единым махом, сообразив, что опасность почти миновала и мокнуть дальше нет смысла.

— Идём? — протянул руку Радомир.

— Коли не боишься, — фыркнула я, пропуская приятеля вперёд.

И вот стоило Доле отвлечься именно в этот миг!

Рыжий-то прошёл, а вот подо мной, самой тощей и лёгкой, настилка затрещала, ухнула и просела на полсажени!

— Ах ты завалюшка недоделанная!

Радомир ломанулся спасать, да купцы под локти ухватили. Хоть кто сообразил: ступи остолоп на мост, тот бы провалился окончательно. Дурня не жалко, а вот самой тонуть не хотелось.

Течение обжигало ноги холодом, не давало удержаться, кружило, требовало пищу, хватало за насквозь промокшие сапоги.

Чтобы я? В какой-то мелкой речушке раздулась да сгнила?

Не бывать этому!

— Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена, — негромко твёрдо повторила я некогда казавшиеся жуткими слова. — Хотели служить? Так служите!

И стеклось к мосту от деревьев невидимое тепло. Золотыми клубочками кинулось в холодную тьму, удерживая мосток, не давая ему сгинуть вместе со мной. Мелькнуло в воде искажённое болью лицо Лешего, приподнимающего из последних сил переправу; кикимора и болотник, теряя в потоке живительные крохи света, поднатужились, уцепились за края; шаловливые колтки больше не смеялись, роняли горючие слёзы, отпуская одного за другим родных братьев, прощаясь с уносимыми течением в неведомые дали; Листин с супругой Листиной плечом к плечу стояли, приподнимая мостки, и растворялись по листочку-по два, утекали вдаль.

Я гордо вскинула голову и зашагала к берегу. Сослужили службу. На этот раз. Посмотрим, не оплошаете ли в следующий.

— Уберегла Богиня! — кинулся обниматься Радомир. Я холодно придержала распахнутые руки. Вот ещё!

— Меееее! — наша нежданная спутница, как всегда, напомнила о себе своевременно, в ужасе мечась по покинутой стороне.

— Я за ней не полезу! — веселье весельем, а собственная шкура, так же как уши, лапы, хребет и хвост, мне дороже.

— Вот скотина же! — размахивая руками, ругаясь, на чём свет стоит, Радомир, тем не менее, пошёл обратно.

Река ревела, требуя принести в жертву как минимум одну невинную жизнь. Жизнь истерически бекала, выпучивала глаза и на тот свет идти категорически отказывалась. Рыжий, предварительно сообщив козе всё, что думает о ней, её бывших и настоящих хозяевах, а также о родственниках по женской линии до девятого колена (вот уж не думала, что он мог иметь подобную связь с рогатой скотиной, но, раз говорит, стало быть, правда), полез по окончательно провалившемуся под воду мосту.

— Брось! Пусть ей! — Тонкий, лишь взглянув на бурлящий поток, тут же в ужасе отпрянул.

— Нет уж, всё тварь живая… — упрямо начал герой, — вот тварь же!!! — закончил он уже значительно громче, убедившись, что животное не только напуганное, но ещё крепкокопытное, остророгое и тупое.

Чернушка брызгалась и брыкалась. Купец костерил животное, пытаясь ухватить то за одну, то за другую выступающую часть. Часть то кусалась, то бодалась, то издавала неприличные звуки.

— Стой!

— Мееее!

— Стоять, гадина!

— Ммммме!

— Да куда ж ты… Куда ты ломишься?!

Мост шатался будь здоров, треща старческими костями досок, а коза, как назло, решила, что сделала достаточно для спасения своей… жизни, и начала пятиться.

— Бросай затею! Снесёт! Потонешь! — Рыжий и не обернулся. Уж очень громко дождь с рекой взялись играть в ладушки.

Я досадливо прочистила заложившее от воплей ухо, переступила чавкающими, до краёв залитыми водой сапогами. Простыну ведь. Как пить дать простыну. Где-то глубоко, в самой темноте всколыхнулось: помочь бы. Плохо будет, если Радомир не вернётся на этот берег. Но кому плохо? Почему? Не помню.

— Апчхи! — ну вот, точно горячка начнётся. Нос уже отмёрз.

Волчий слух различал, как купец мастерски перемежал молитвы с ругательствами; как, подбадривая себя боевым кличем, прыгал на Чернушку и снова ругался, упустив и едва не рухнув вниз. Последний бросок и…

Радомир сорвался.

Уцепившись за самый край надломанной доски, бултыхался ногами в пузырящейся ледяной тьме, наверняка уже затылком ощущая подкрадывающуюся Мару. Сейчас погладит тонкой рукой по головушке, разожмёт мягко стиснутые до боли, до горечи и бескровных порезов пальцы, приголубит… И не станет весёлого конопатого купца, что попортил всех девок на границе Морусии и Пригории.

Вот уже соскользнул по грудь. Сбледнувшие губы разомкнулись в молчаливом крике, в глухом прощании с единственно любимой — с самой Жизнью.

Всё.

Я пошла к укрытым в лесу телегам. Больше мёрзнуть смысла не было.

— Наша! Наша, голубушка! — торжествующий крик Толстого мог заглушить только писк его брата.

Не удержавшись, вернулась: Чернушка, забыв все беды, что на её рогатую головушку свалились из-за рыжего, отбросив страхи и став на дрожащих досках так уверенно, словно всю жизнь щипала травку на шатающемся мосту, мордой подцепляла и тащила мужика из воды. Радомир ослабевшими негнущимися пальцами, локтями, зубами хватался за благодетельницу, и та терпела, тянула, гоня Погибель острыми рогами.

На берег они ступили рядом, как лучшие друзья и старые знакомцы.

Трясущиеся от страха и холода, вымокшие до последней шерстинки и с одинаково осоловелыми глазами. Кто кого спас и стоит ли радоваться удаче, не понимал ни один.

— Я эт-т-т-у т-т-тварь собственнор-р-ручно пр-р-рир-р-р-режу и-и-и сожр-р-ру, — простучал зубами один.

— Ммммеееее! — огрызнулась, принимая вызов, другая.

Дружба обещала стать долгой и интересной.

Глава 15. Ты иди по этой дороге, а я пойду по той

Жила-была в одной маленькой деревушке Озёрного Края девочка. Девочкой она была уже давненько. Настолько, что уже вполне могла считаться девкой, а то и молодкой, если бы нашёлся достаточно смелый и острый на язык молодец, что взял бы её в жёны.

Но молодца такового покамест не пришлось на её пути, да и сама Еля не торопилась уходить из отчего дома.

А с чего бы спешить за порог, коли матушка холит, лелеет, слова злого не молвит? Хоть и жили они без отца, сколько Еля себя помнила, но никогда, однако ж, не бедовали. Всегда водилось к празднику мясо, а не одна лишь рыба, не жалели обнову купить на ярмарке в деревне покрупней или угоститься пряником.

Вот и сегодня девица накинула на плечи недавний подарок — ярко-алый, почти кровавый, плащ, отороченный богатым мехом. Такой впору носить в столице, да не кому-нибудь, а жене самого городничего. Или хотя бы удачливого купца. Еля же жила в крохотной деревушке и окромя любящей матери да не менее любящей бабки, что устроилось особняком в домишке через лес, родни не имела.

Могли бы указывать пальцами. Злые языки везде найдутся: ляпнуть дурное — дело нехитрое. Да только испокон веков знали: кто обидит чем женщин из чистенького домика на опушке, тот долго не проживёт. Вот и помалкивали. Плащ и плащ. Ну и пусть дорогой краской покрашен. Мало ли, как достался?

— Да смотри по дороге не сожри! — напутствовала Елю матушка, вручая корзинку, полную румяных, ровных, один к одному, горячих пирожков.

— Как можно?! — девица поскорее прожевала и проглотила всё, что уже успела сунуть в рот.

— И смотри, с дорожки…

— С дорожки не сворачивай, с незнакомцами не заговаривай, с бабушкой не ругайся,

— торопливо закончила она, — как и всегда. Ты же меня знаешь!

— Вот уж верно: знаю, — мать с трудом удержалась, чтобы в дополнение к выпечке не выдать дочери оплеуху. В чисто воспитательных целях.

И поспешила Еля по тропке в чащу, не забывая цапать и приговаривать один, второй, третий пирожок… Всё одно бабушка ей же их и скормит. Вместе со сладким отваром лесных травок да перетёртыми ягодами. Иначе зачем идти в гости? Не гостинцы же нести, в самом деле?!

А из мрачной тьмы, располосованной замёрзшими деревьями, дышащей смрадной мёртвой осенней сыростью, наблюдал Зверь. Пачкая прелой грязью свалявшуюся в колтуны серую шерсть, неслышно вдыхая запах горячей добычи, припадал к земле и тенью скользил следом. Вот отойдёт девица подальше от людей, забредёт неосторожно поглубже в лес — и выскочит, бросится, заглушит тяжёлыми лапами последний крик, вцепится так, что уже не разомкнуть пасть… И не станет больше голубица гулять по ельнику в одиночку, распевая весёлые песни.

— Я всё равно тебя вижу, вылезай! — скомандовала Еля, даже не повернув головы.

Зверь закашлялся от неожиданности, матюкнулся, смутился, но вышел, представ во всей своей четырёхлапой красе.

— Чего тебе надобно, волченька? — напевно протянула девушка, в очередной раз запуская руку в корзину.

Оборотень смутился:

— Кхе-кхе… Я, это… Злой и страшный… Р-р-р-р? — неуверенно добавил он.

Красный Плащик звучно прочавкала:

— Угу, вифу. Даффе фто?

— Ну… Сожру!

Волк привстал на задние лапы. Ни один нормальный уважающий себя волк так делать не стал бы, но оборотень как раз хотел показать, что он ненормальный.

— Р-р-р-р! — куда увереннее произнёс он, как только стало ясно, что он намного, намного выше собеседницы.

— У-у-у! — восхитилась девушка. — А на одной лапе можешь?

— Могу вообще-то, но вряд ли тебя это напугает.

— Проверим?

Оборотень скептически осмотрел несостоявшуюся добычу и заключил, что пугаться она в любом случае не собирается. И вообще, её эта встреча нешуточно веселит.

— Откуда это ты такая смелая?

— А, — Еля неопределённо махнула куда-то за деревья. — А ты? Такой… — не сразу подобрала нужное слово, — лохматый?

— Да всё оттуда же.

— Ммм. Гуляешь?

— Да не то что бы… Погоди! Ты чего это меня допрашиваешь? Это я тут охотник, а ты — безголовая девица в глухом лесу. Начинай уже визжать и рвать на себе волосы!

Еля задумчиво намотала ржаную косицу на кулак. Легонько дёрнула, зашипела:

— Не-е-е. Ты давай уж либо начинай меня рвать и жрать, либо не задирайся.

— Нет, с такими девицами определённо каши не сваришь, — пробормотал волк, присаживаясь. — Ты, Красный Плащик…

— Еля, — поправила девушка.

Оборотень опешил: не всякий решится в лесу имя назвать даже человеку. Ну как злой дух принял чужой облик и хочет скрасть душу али порчу навести. А тут — оборотень. И ладно бы хоть знакомый. Впрочем, девка могла и соврать, назвавшись священным деревом просто потому, что под елью стояла. Или же она совершенно сумасшедшая. Но он всё равно представился. Негоже.

— А я Серый. Так куда ты, Еля, путь держишь?

— Я-то? — Плащик прощупала зубы языком, поцокала, выковыривая застрявшую веточку укропа. Метко выплюнула в орешниковый куст. — Я — к бабушке. За лес. Пирожки ей несу.

Серый облизнулся:

— Вкусные небось…

— А то!

— Ароматные…

— Да…

— С капустой…

Плащик приподняла тряпицу, оценивая содержимое корзинки:

— В основном.

— Слушай, ну сколько можно-то? Ты меня угостишь или как?

— Ага, не меня сожрать, так хоть пирожки? Не много хочешь?

— Ой, больно ты мне нужна! Я вообще-то за корзинкой охотился, — смущённо признался волк.

— За зайцами иди охоться.

— Да не люблю я эти погони. Кровь потом повсюду. Бррр! Это жена моя к охоте пристрастилась, а я всё больше по печеву.

— Хорошо она у тебя готовит?

— Да не то что бы, — волк осмотрелся, не подслушивает ли кто, но всё равно не рискнул сказать правду, — нет, замечательно. Чудесно она готовит. Но пирожком всё равно угости.

Еля с трудом поборола жадность, но один всё-таки протянула. В корзинке оставалось ещё полдюжины: бабушке хватит.

Волку — на один укус. Проглотил и не заметил. Ещё бы съел, да девка боевая попалась: живота не пожалеет, а лакомство отобьёт. Поэтому на прощание он вежливо заметил:

— Лес непрохожий. Мало ли, кто на дороге встретится…

— Например, волк?

— Ну хотя бы. Только не такой очаровательный, как я, а обычный. Что наглыми говорливыми девками питается.

Еля легкомысленно обвила ствол ближайшего дерева, крутанулась вокруг, глядя на мрачное небо, истыканное макушками ёлок:

— Нееее. Два волка за один день — слишком большая удача для меня.

— Ну, тогда медведь. Или человек недобрый, — Еля почему-то прыснула, словно недобрых людей она сама потребляет на завтрак, обед и ужин, — или в капкан попадёшь. Проводить тебя, может?

Девушка сделала серьёзное лицо, подкрадываясь к зверю со спины, зловеще зашептала:

— А может быть, страшный ужасный серый волк просто хочет знать, — волк следил краем глаза, но не двигался, — почему его ни капельки не испугалась маленькая девочка? — и ловко ухватила за хвост.

— А-а-а! — почти без ругательств изумился волк. — Бешеная!

— Это да, — Еля согласно подёргала хвост.

— Пусти! Маленькая девочка, Лихо тебя задери! Пусти, говорю!

— А врать больше не будешь? Врать нехорошо!

— Ай, да я сама честность! Честно говорю: не пустишь — загрызу! Ай, ладно, хотя бы покусаю!

Еля сжалилась и отпустила, взялась тщательно очищать шерсть с плаща. Неужто испортила бабушкин подарок? Как пред её очи теперь предстать?

Волк неуклюже извернулся, проверяя, на месте ли ещё хвост. Дважды обернулся вокруг себя, пытаясь разглядеть. Ну точно щенок игривый! Как такого бояться?

— Так почему ты меня не испугалась?

— А, — Еля протянула волку ладонь, — послюни! — и влажной продолжила оттирать шерстинки с алой ткани. — Я ведьма просто.

Серый вздохнул. Хотел что-то сказать, да не решился. Так и выдохнул. Вдохнул снова:

— Ну конечно. Это же совершенно нормально, — он бы попытался доказать, что ведьм не бывает. Ну, или что очень уж давно их не встречал, но задумчиво почесал лапой за ухом, выгоняя особо кусачую блоху, и решил, что не ему судить.

— Но я — так: молоко у коровы отобрать, чирей заговорить, любовное зелье сварить…

— Что, и любовное умеешь? — в такие сказки не поверит даже оборотень.

— А чего там уметь? Плюнул, дунул — и вся недолга.

— То есть, не умеешь?

— Не, не умею. Но отвар всё равно продаю. А уж любовь к молодцу он принесёт али несварение — то уже не моя забота. Может, оберег какой не дал зелью в кровь войти? Денег в любом случае не возвращаю. А вот бабушка моя — она да; всем ведьмам ведьма! И любовное, и отворотное… Пинка ещё дать может мастерски.

— А, например, ежели оборотень захочет человеком остаться, — Серый виновато смотрел на дорогу, словно должен был бежать, да всё не решался, — она бы помочь смогла?

Красный Плащик так и эдак перекладывала оставшиеся пирожки, силясь уложить так, чтобы казалось побольше. На третьей попытке поняла, что всё равно не удастся, вытащила ещё один и располовинила с Серым.

— А он хочет? — деловито уточнила она.

— Он пока не уверен. Но точно хотел бы знать.

— Ммм, — Еля, как на рынке, оценивающе оглядела оборотня, подёргала за уши, за загривок, только что под хвост не сунулась, — может. Но я тебя к ней не поведу.

Волк оскорбился:

— Почему это? — зазря он, что ли, терпел вредную пигалицу?!

— Ты обалдел никак? Потому что ты — нечисть поганая, оборотень кровожадный, страшный серый волк и просто мне не нравишься!

— Ну всё, я обиделся, — обиделся Серый. — Без тебя дойду.

Отвернулся, принюхиваясь к развилке на тропке:

— Налево или направо?

Еля только скрестила руки на груди, показывая, что и слова не скажет столь невоспитанному зверю.

— Тогда я пойду по этой тропке, а ты пойдёшь по той.

— Вот ещё! — девица из вредности зашагала по присмотренной Серым дорожке, показав на прощание язык.

Вообще-то, к бабушке вели обе тропы. И ни одна из них даже не была короче другой. Но характер же показать надо!

Оборотню хотелось перекинуться в человека, чтобы хорошенько сплюнуть вслед языкастому Красному Плащику. Но он сдержался и потрусил по второму пути, который, так же, как и первый, выдавал запах Ели.

Избушка стояла на курах[1]. Маленькая, слегка покосившаяся, с покрытыми мхом стенами и резными наличниками, древний потемневший узор которых напоминал страдающие оскаленные морды. Плетень недвусмысленно украшали многочисленные черепа: кроличьи, коровьи, козьи, даже волчьи… И что-то подсказывало Серому, что, если хорошо присмотреться, среди них можно найти и людские. На севере темнеет рано, а тут ещё солнце, как назло, едва выглянув из-за тучки поменьше, спряталось за огромную сизую тучищу. Оборотень поклялся бы, что в этот миг пустые глазницы охранников мигнули светом Нави, раздумывая, впустить гостя или испепелить на месте.

Волк сглотнул и попятился.

А куда денешься? Не просто так ведь пришёл.

Не решаясь отвести взгляд от черепов, что словно поворачивались вслед пришельцу, он поднялся на порог.

— Кто там? — хрипло ответили из-за двери на стук.

— Это я — твоя внучка в Красном Плащике, — нервно пошутил Серый.

— Очень смешно, волчок, очень. Я бы расхохоталась, да боюсь, потом нутро по полу не соберу. Сам откроешь да войдёшь — не заперто.

— Дёрнуть за верёвочку? — ещё раз сострил Серый.

— Я тебе дёрну! — пригрозила старушка. — Хвост оторву!

— Не надо. Тут одна уже постаралась…

Оборотень хотел перекинуться, не пугать старушку. Но вот что ей понравится меньше — волк или голый мужик — точно не знал. А прихватить что из одежды, драпая из Озёрного Края под отборную ругань впервые узревшего оборотня харчевника, он не успел.

— Оборотень, стало быть.

Старушка лежала на полатях так высоко под потолком, что казалось, вросла в него носом. И явно спускалась нечасто: пыль да паутина, засохшие пуки трав, по которым безнаказанно сновали крысы, мухоморы, сушащиеся на одной верёвке с боровиками; даже трупики мелкого зверья вроде мышей и лягушек никто и не думал выметать из избы. Сор словно был её частью, укутывал пуховым платком, закрывал от Яви и прятал от Нави, удерживая на перекрёстке миров.

Или перепуганному избитому волку так лишь показалось?

— Ну, чего уставился? — старушка неуклюже свесила тонкие, кожа да кости, ноги. — Воды, что ль, подай. Да куда ты, куда?! Здесь она, в ведёрочке стоит. Без тебя набрали. Нет, этот черпак не для того. В кружку плесни. Да перекинься ты уже в человека, неумёха!

Волк глухо рыкнул, не выпуская кружку из пасти. Упрямо склонился над ведром с пышущей такой свежестью водой, словно её не из затхлого колодца принесли, а поутру с травы собрали.

— Не могу, — зверь выплюнул посудину- никак не извернуться.

— Что так? Неужто смущаешься? — Серый именно что смущался, но не признаваться же в этом ехидной старушке! — Ох, горюшко…

Бабка ловко спрыгнула на пол. То казалось, вот-вот развалится на части, то скачет не хуже внучки. Шутливо замахнулась на зверя, от чего он недоумённо отшатнулся: перед ней самый что ни на есть оборотень, а старуха развлекается.

— Ох, ноженьки не держат… Совсем бабка Друда[2] стара стала, — приговаривала она, резво носясь по избе, извлекая из пыльного угла тряпки, разворачивая и откидывая в сторону.

— Я Серый, — волк едва успел отпрыгнуть с пути лесной жрицы, запоздало представляясь.

— Да по тебе и так понятно, что не вороной. А, вот он где, родимый! — Друда не без усилий выволокла из-за печи ларь, сдула пыль с него на пол, откинула крышку. — На вот, чтоб голяком не бегал. Авось и на человека похож станешь. Да умойся вон из ушата.

Серый осторожно, чтобы ненароком не цапнуть за палец, принял одежду.

— Отвернись.

— Ой, да чего я там не видела? Ты никак удивить меня надеешься, волчок? Ну чего, чего зыркаешь? Всё, не смотрю, не боись. А кто это тебя так хорошо оприходовал? С ног до макушки в синяках да ссадинах.

— Ты же отвернулась! — напомнил Серый, в ускоренном порядке натягивая порты.

— А тебе что — жалко? Бабка Друда, может, полвека уже молодца нагишом не видала. С тебя убудет?

— Может, тебе ещё и сплясать? — мужчина со злости так затянул пояс, что едва не согнулся пополам от боли: ссадины и правда не давали о себе забыть, хоть и скорее заживали после обращения.

Старуха засмеялась, словно песок просыпался на сухие доски, пробежался по дереву, прячась в щели, схоронился до следующей шутки. Глаза бы ещё улыбались, и вовсе сошла бы Друда за простую нелюдимую деревенщину. Но глаза не улыбались; сверкали странным холодным огнём, словно закатное солнце отражалось в давно опустевших глазницах пустоголовых охранников, что развешаны по плетню; предупреждали тревожным блеском, что не на всякую силу есть управа, что, стоит задержаться в гостях хоть немного дольше положенного, и никто уже не найдёт, не спасёт, не вытащит…

Селяне сказывали, что когда-то очень давно положил глаз на Елю статный красавец. Всем хорош: румян, широкоплеч, силён да богат. Да только ума щедрые боги пожалели. Али удачи. Кто теперь разберёт? Только Еля всё ёрничала, словом злым задевала соколика, не подпускала близко. Мать лишь руками разводила, мол, дочь неволить не стану. И решился тогда молодец у старшей в роду — у Друды выкупить внучку. И кто знает, может, вышло бы мирное дело. Сосватали б девку, стала бы примерной женой, у которой всё в доме спорится, на грядках растёт даже самый привередливый овощ, а тучи обходят стороной избу, когда соседи маются от сырости…

Да попутало Лихо.

Или сам не так хорош был, как думалось.

Встретил молодец по дороге свою возлюбленную и ну целовать! Дескать, кому ты порченая нужна будешь? Пойдёшь за меня. Ещё просить станешь, чтоб взял.

Может быть, Еля вырвалась. А может быть и нет: сдалась, уступила, чтобы жизнь сберечь. Говорят, шли они к Друде рука об руку — благословения просить. А вышла из избы девка уже одна.

Но то сказки. Россказни глупые. Кто стал бы следить за деревенской дурёхой, каждый шаг проверять? Как-никак, и порчу наслать может — боязно. Но подходить к Красному Плащику больше никто не подходил. На всякий случай.

Друда разожгла печь. Небрежно, хоть и не желая лишний раз тревожить раны, дёрнула оборотня, повертела, хмыкнула одной ей известным мыслям:

— Хорошо тебя…

— Сам знаю, — Серый вырвал руку из цепких сухоньких пальцев. — Не за тем пришёл.

— Куда торопишься? Тебе торопиться некуда. Пока бабка Друда тебя не направит, незачем спешить. Всё одно не знаешь, в какую сторону.

Сероволосый промолчал, стараясь не злить лесную жрицу. С вежливой благодарностью принял рубаху.

— Ну вот, теперь сдалека видать — важный человек идёт. А то облезлый, грязный… Смотреть противно!

Тем временем поставила к огню котёл, плеснула воды да закинула связку похожих на пауков на ножках травок. Вонючих — аж глаза слезятся. Туда же отправился сероватый порошок, песчинками цепляющийся за сухую шелушащуюся кожу, растёртые узловатыми пальцами листья, зарыдавшие странным жёлтым соком, пригоршня мелкого разноцветья и (Серый готов был поклясться!) вяло шевелящийся ужик, едва мелькнувший золотыми серёжками[3]. Как бы противно не выглядело содержимое, вскоре котелок задышал ароматным сенным паром, заодно напоминая, что с утра, окромя пары пирожков, у Серого в животе ничего не водилось. Бабка, не поморщившись, опустила грязную руку прямо в кипящее варево, смочила палец, облизнула, посмаковала. Докинула ещё щепоть чего-то белого, помешала тем же пальцем и осталась довольна.

— Что это? — оборотень боязливо спрятался за печь.

— Соль. Али не видишь?

— Соль?

— А то как же! Без неё ты остальное так просто не проглотишь.

Друда подцепила котелок и ловко, прямо через край щедро наполнила деревянный ковш с резной утиной головой. Жидкость, казавшаяся прозрачной, сразу сменила цвет на ярко-зелёный. Брать такое в рот хотелось ещё меньше.

— Что смотришь? Пей.

Мужчина с опаской принял сосуд, случайно пролив немного на пол. Пролитое сразу забурлило, вспенилось и разбежалось по щелям мелкими, словно живыми, каплями. Волк в ужасе шумно сглотнул слюну:

— Вот это?

— Неужто не доверяешь старушке? Думаешь, отравить собралась?

— Может и не собралась. Но травануться всё равно могу.

— Это лекарство, волчок. Пей. Ты же не хочешь протянуть лапы раньше, чем получишь то, за чем пришёл? Тебе силы понадобятся. Лучше поверь старой ведьме. Или проваливай уж сразу.

Серый зажмурился и отхлебнул. Боязно, конечно, но хозяйку обижать негоже. Тем более, что она и черпаком огреть может: не зря из рук не выпускает.

— А ничего, — вкус и правда оказался приятным: тягучая горячая жидкость наполняла тело, жаром пробегая по жилам, отыскивала воспалённые раны, походя цепляла мелкие царапины, жгла, заполняя лесным духом. Сначала словно вытекала через растравленную изрезанную кожу, но закрывала раны, хваталась за края, стягивала, пекла печным огнём, пока мука не отступала. Раны не затягивались одна за другой от волшебного зелья, но переставали томить, терзать, отзываться в каждом движении. Оборотень смелее сделал второй глоток.

— То-то же! — Друда заглянула в котелок, выплеснула остатки себе, присела рядом на скамью и пригубила с таким видом, с каким позволяет себе хмельное по большим праздникам запойный пьяница. — А что? Мне тоже силы пригодятся. Отжил? Выкладывай теперь, чего тебе так надобно, что к самой лесной ведьме пойти не побоялся? Али люди не донесли, что меня остерегаться надобно?

Серый смущённо поболтал остатки питья:

— Я, признаться, знать не знал, что тебя бояться полагается.

Старушка поперхнулась от хохота, расплескала по столу половину драгоценной жижи.

— Я-то думала, ты шибко смелый, а ты дурной просто. Ну, тоже неплохо. Дурные живут дольше. Или хотя бы интереснее. Выкладывай.

Оборотень осушил ковш и шумно — помирать так с музыкой! — бухнул на стол:

— Мне нужно зелье.

— Кто бы сомневался, — кивнула старуха.

— Необычное зелье. Редкое.

— За другим своим хвостом и не рискуют.

— Когда-то давно такое водилось в нашей семье. Им поили волчат…

— Чтобы они не перекинулись раньше времени и не цапнули кого ненароком?

Волк недоумённо кивнул. Неужто Доля оказалась так добра к нему, что по случаю вывела на, возможно, единственную ведьму, знающую утерянный рецепт.

Друда захохотала. Залилась, не в силах удержать весёлые слёзы, затряслась всем телом, стуча ладонями по столу и едва не падая со скамьи, навернула и кружку с почти допитым варевом и опустевший ковш. Серый вскочил с места — придержать, а то, не дай боги, завалится и сломает себе чего-нибудь.

— И ты поверил? — старушка соболезнующе похлопала по щеке подхватившего её волка. — Такого зелья не было и никогда не будет! Малышей запугивали, чтоб они не шалили, а вы и рады верить. Единственное, что сдерживало вас — ваши родители.

— Я не верю.

Серый опустил руки вместе с Друдой, что уже уютно на них устроилась. Старуха негодующе засопела, подтянулась, ухватившись за край стола.

— А ты, стало быть, из красивых, но глупых, так, волчок? Есть лекарство, конечно, есть, — Серый воспрял, — это любовь. Любовь, честь и совесть, малыш. Только они оберегают от неправильных поступков. И нет никакой магии, которая могла бы их наколдовать.

— Значит, лекарства нет?

— Лекарства? А ты разве болен? — старуха ткнула мужчину в куда менее ноющие рёбра. Серый скривился, но стерпел. Зелье вправду отлично помогало.

Старуха врёт. Шутит, развлекается, понимая, что ему нечего терять. Даёт надежду и снова отбирает. Ведьма! Ведьма и есть… Может она вовсе сошла с ума от одиночества. Даже не уверена, въяве ли пришёл к ней гость или чудится? Неправда. Зелье — есть. Им поила его мать, а Агния… не станет врать?

«Станет» — обречённым набатом прозвучало в голове.

Агния — станет. Врать, недоговаривать, плести кружево лестных лживых слов. Убивать. Она станет делать всё.

Он хотел спросить про зелье у матери. Помнил об этом каждый миг, прорываясь через необъятных охранников, привлекая внимание, вынуждая узнать его. Признать.

Но по голове получил чуточку раньше.

И тут в глазах потемнело. Друда поплыла, раздвоилась.

— Что, притомился, волчок? — соболезнующе уточнила правая.

— Приляг, приляг. Легче не станет, но всё отдых, — добавила левая.

Темнота.

Густая, вязкая, липкая. Поднимаешь руку — а она тянется, скользит между пальцами. Делаешь шаг — вязкими потёками путает ступни.

Серый очень медленно повернулся.

Темнота повернулась вместе с ним.

Оборотень крутанулся на месте — темнота ощерилась беззубым ртом.

— Ладно, старуха, я знаю, что ты здесь. Прекращай свои шутки!

Темнота безмолвствовала.

— Ты действительно думаешь, что меня можно напугать, просто задув лучину?

Оборотень бахвалился. Напугать его получилось, очень даже. Тут не скудный печной огонёк погасили, не свечу задули, не в подвале заперли. Спрятали само солнце, выкололи глаза, выпили краски из мира — все, даже чёрную. Но не ранили, не убили. Лишь посмеялись.

— Ладно. Я понял. Ты — злая ведьма, а я должен перед тобой трепетать. У-у-у-у! Трепещу. Что дальше?

Темнота сотрясалась беззвучным смехом, пробирая дрожью.

— Я рос с самой вредной девчонкой на свете. Переупрямить меня — это постараться надо, — криво усмехнулся волк и твёрдо зашагал вперёд. Или назад. Наугад. Лишь бы не стоять на месте, проваливаясь в голодную темноту.

Темнота удивилась.

Оборотень насвистывал веснянку, звонко шлёпая по оскорблявшейся подобным пренебрежением тьме. Та уязвлённо дёргалась, оставляла дыры пятен, но неизбежно редела.

— А знаешь ли ты, бабка, зачем волку такие чуткие уши? — тишина. — А это чтобы расслышать, откуда ты захихикаешь! — веселился Серый. — А знаешь ли ты, бабка, зачем волку такие большие лапы? — темнота заинтересованно склонилась. — А это чтобы цапнуть тебя, когда из любопытства подойдёшь ближе. А знаешь ли ты, бабка, зачем волку такие острые зубы?

— Чтобы в горло мне вцепиться, так, волчок? — не выдержав, закряхтела темнота.

— Жестокая ты какая-то, — Серый ловко подпрыгнул, в воздухе ударив ноги одна о другую, — это чтобы побыстрее съесть угощение, которое ты для меня поставишь, когда я все твои таинственные и непредсказуемые испытания пройду.

Темнота ошалело расползалась в стороны, а Серый вовсю веселился, отгоняя её светлой улыбкой да задорной песней. И даже сам начинал верить, что ничуточки не боится и точно знает, что мрак не вечен и солнце обязательно взойдёт. Нужно только хорошенько его позвать.

— Слушай, Друда, а ты веснянки знаешь? Хочешь, спою? Только я это… Пою паршиво. Так что, не обессудь, ежели что.

И спел бы. Да тьма сама расступилась, не иначе как поостерёгшись слушать немелодичное пение, выпустила на волю серебристую дорожку, тонкую тропку. А на другом конце её…

— Фроська?

Волк ломанулся вперёд, мигом забыв и про хитрую старуху, и про голодный мрак, и про опасность, что может подстерегать на каждом шагу.

— Фроська!

Не улыбнулась, не подняла глаз. Измученная, бледная. Такая не похожая на саму себя и, вместе с тем, родная, близкая…

Серый махнул рукой: я здесь! Иду! Видишь?

Фроська не видела. Пустые холодные глаза равнодушно скользили по серебряной тропке, по спешащему растерянному мужчине, по непроглядной, заглатывающей, подползшей к самым ногам тьме.

— Подожди! Я здесь! — спешил оборотень к ускользающей, истончающейся фигурке.

— Стой! Стой, едрёна мать!!!

Да что ж такое?! Все эти шутки дурацкие, поучения. Что от Белогостя, что от старой Друды… Их ли это дело? Муж да жена — вот и вся семья. Перессорились — помирятся. Ему эти таинственные намёки, недосказанности, полуулыбки мудрых старцев — поперёк горла. И что там хотела доказать вредная ведьма — плевать. Он найдёт жену. Поймает, удержит, не выпустит! И не нужна ему ничья помощь и ничьи советы. Своим умом дойдёт, какие слова надо сказать.

Добежал. Почти схватил за руку, почти переплёл тонкие пальцы с девичьими — бледными и холодными.

— Пойдём отсюда.

Темнота зарычала, а женщина с пустыми глазами отозвалась на этот звук, затряслась всем телом, изломилась и рухнула наземь, изгибаясь в муках.

Кричала бы — было б легче. Стало б ясно, что живая, настоящая, тёплая. Но рот открывался беззвучно, а пустые глаза всё смотрели в никуда, и тьма в них росла, множилась, обустраивалась, как дома на лавке.

Глаза остались прежними.

А тело менялось.

Заострялись зубы, когти царапали слезающую лоскутами тонкую кожу, испещрённую страшными синюшными венами; шерсть клоками покрывала тело, а кости, не издавая ни единого звука, в мёртвой тишине ломались, застывая в новой звериной форме.

Волчица медленно облизнулась и уставилась на Серого чёрными мёртвыми глазами, словно впервые заметив рядом с собой.

«Беги» — промолчала она.

Серый опустился на колени и протянул руки.

Волчица осклабилась:

«Убью».

— Не убьёшь, — ухмыльнулся оборотень, — покусать можешь. Но я переживу. Прыгнула, целя огромными когтями разорвать грудь.

Мужчина не отпрыгнул, не извернулся, даже не попытался защититься. Открыл объятия и со счастливой улыбкой принял жену.

«Сражайся!» — волчица рычала в голос, но никак не могла заставить упрямца перекинуться, ударить или хоть увернуться.

— Сражайся! — выла она.

А Серый знай обнимал, зарывался носом в густую светлую шерсть:

— Фросенька, как же я соскучился! Где же ты, милая? Как мне тебя найти?

— Сражайся! — кричала бледная худая женщина, колотя его в грудь, капая на мужнино лицо горячими слезами. — Сражайся! Сражайся против меня, если не можешь за!

Оборотень укачивал затихшую в объятиях, согревал сильными ладонями изодранные хрупкие плечи:

— Я буду сражаться за тебя, любимая. С людьми, с богами, хоть с самой смертью! Не отпущу, даже если попросишь. Только дождись, не натвори дел…

Тьма отступила. Испуганным цыплёнком спряталась под крыльцо, заискивающе глядя на хозяйку: выполнила ли наказ?

Друда положила сухонькую ладонь на плечо Серого. Тот так и сидел на скамье, неловко опершись о давно не чищенный стол, баюкая в объятиях пустоту.

Очнулся, безнадёжно последний раз хватаясь за воздух:

— Повеселилась? — хрипло выдавил он. — Воды теперь дай. В горле пересохло. Друда заботливо подала попить:

— Что, притомился? Понимаю, бывает. Голова ещё поболеть денёк может. И язык позаплетаться. Ну, да вам, молодым, не привыкать.

Волк сделал жадный глоток и опрокинул остатки себе на голову: когда успела выступить испарина, он и не заметил, а теперь ещё и жар начался.

— Повеселилась, старая? Я к тебе с добром, а ты мне эдакую подлость…

— Подлость? — ведьма отжала и заботливо расправила воротник рубахи Серого. — Да я ж к добру! Разве ты теперь сил да решимости не набрался? Разве не уверился, как нужен жене и как она нужна тебе? Да и старую Друду развлёк, что уж. Нечасто в мои годы повеселиться удаётся. Считай, волчок, ты проверку прошёл. Теперь я и взаправду тебе помогу. Да не на царапинку подую, а по-серьёзному. Найдём мы твою суженую, слово даю. Иди покамест воздухом подыши. Позову — зайдёшь. Не позову, сам уразумеешь. Эх, стара я стала, эх, стара…

Вторая и третья кружки воды отправились вслед за первой. Теперь волка колотил озноб, но жажда мучила такая, будто он день по лесу пробегал:

— Чего удумала, ведьма? Шутки у тебя… Не каждому по нраву придутся. Чего делать собралась?

Старуха сузила глаза и поднесла палец к губам:

— Что собралась — то большой секрет. Никому не говори, потому как смотреть на то, чего ещё нет, никому не стоит. Но ты-то молодец хоть куда. За суженую саму смерть за пятки покусаешь. Ради такого орла что ж и не пошалить маленько? — Друда кокетливо подмигнула, наматывая прядь редких седых волос на крючковатый палец. — А ты потом старушку, может, за то облобызаешь. Да и вообще… Не найдёшь жену, — возвращайся. Молодость вернуть — дело нехитрое. Было б ради кого! Всё, иди-иди. Посидишь на крылечке покамест. Да нос свой любопытный в избу не суй!

Оборотень позволил вытолкать себя за порог. Пахнуло влажной свежестью и холодом. Собиралась буря. Ветер усиливался, бросая в лицо редкие капли, и Серый блаженно расслабился, прислонился к шероховатому, как руки старой ведьмы, столбу. Морось остужала снова начавшие гореть щёки, всё сильнее покалывая ледяными дождинками.

— Кого я вижу! — показалась во дворе Еля. — Бабушка, а ты с нашей последней встречи изменилась… Чего это у тебя такая наглая морда?

— Иди ты… Лесом, — по-простому послал Серый, не открывая глаз. Только неугомонного Красного Плащика ему не хватало!

Но Плащик не собиралась ни умолкать, ни отставать. Примостилась рядом, тщательно оправив наряд — чтобы не единой складочки, поставила у крыльца окончательно опустевшую корзинку и чинно сложила ручки на коленях.

— Что, опоила? — от яда в голосе ни следа. Правда, что ли, пожалела?

— Угостила варевом, — Серый высунул язык, ловя небесную воду.

— А теперь чего? Выгнала?

— Выгнала. Сказала, колдунства какие-то творить будет. Позовёт потом. Обещала посмотреть на то, чего ещё нет.

Взметнувшись быстрее, чем Серый закончил говорить, Еля зло пнула оборотня и изо всех сил потянула на себя дверь — заперто.

— Зверюга тупая! Ты что наделал?! — тянула она на себя ручку.

Волк и сам заволновался. Вежливо постучал, потом поколотил и под конец забухал в стену. В ответ — ни звука.

— Что опять учудила эта старая ведьма?!

— Это что ты учудил! Голова на плечах есть, нет?! Как додумался?! Да таким, как ты, брюхо вспарывать надо! Знала бы — кликнула б охотника и дело с концом! Бабушка! Бабушка! Бабушка!!!

В чём виноват, Серый так и не понял. Но рыдающая Еля кого угодно заставила бы тревожиться. Волк, недолго думая, выломал дрын покрепче прямо из плетня, не обращая внимания на полные негодования глазницы охранников, приноровился и налёг, отжимая двери. Старенький засов легко хрустнул, открывая вид на неподвижно застывшую над ведёрком с водой ведьму.

Белёсые глаза, полные утреннего сырого тумана видели то, чего нельзя видеть простым людям. Смотрели туда, куда не всякая ведьма решится заглянуть. И будущее старухе не нравилось: она нещадно кусала тонкие потрескавшиеся губы, морщила маленький пожелтевший от возраста лоб, сжимала узловатые пальцы, переплетая их причудливым узорам над гладкой поверхностью. Поверхность замерла мрачной дымкой, пряча от посторонних глаз то, что показала ведьме.

— Бабушка! — Еля затрясла старуху за плечо.

— Друда? Ведьма?! — Серый последовал примеру. Что бы там не говорила лесная жрица, а холодный пот, затерявшийся в глубоких морщинах, и полумёртвые глаза — явно дурной знак.

«Не позову — сам уразумеешь».

«Не позову» — запоздало догадался оборотень. Она знала, что может не пережить ведовства.

— Ну-ка, очнись, ты, ведьма! — он зло затряс старуху, пока у той голова не закачалась из стороны в сторону.

Один удар сердца…

Второй…

Третий отозвался безысходностью.

— Забеспокоился, волчок? — как несмазанные петли заскрипели. Но туман в глазах рассеивался — пережила. — Ох, непросто тебе придётся, ох, непросто… Беги, волчок. Беги, пока не слишком поздно!

Старая ведьма опустила в воду трясущуюся руку и приложила ладонь ко лбу оборотня. И Серый увидел. Разглядел в самых мелочах то, чего предпочёл бы никогда не видеть.

Он должен её остановить.

Фроське нельзя увидеть это первой. Нельзя видеть вообще.

— Беги, волчок. Не волнуйся за старую Друду. И не такое переживала, — жрица небрежно поправила тонкую седую косицу. — Я буду молиться всем богам за тебя. За вас обоих.

Волк выскочил в самую бурю и бегом помчался прямо через лес. Теперь он знал, куда спешил. Теперь знал, зачем.

Только бы добежать по короткой дороге. Только бы успеть первым!

Автор — не историк. Поэтому он имеет полное моральное право отдать предпочтение теории, по которой небезызвестная избушка на курьих ножках — это дом на так называемых курах, т. е., пнях с обрубленными корнями. Такая постройка в сырой местности осенью оберегала дома от гниения, зимой не давала снегу замести стены и, судя по упоминанию в сказках, ещё очень хорошо смотрелась.

Глава 16. Кривая дорога

Радомир вломился первым. Обтекая и шлёпая грязнущими сапогами по свежевымытому полу, завопил что есть мочи:

— Хозяева! Эй, хозяева! Принимай постояльцев! Да есть тут живые, нет?!

Ума не приложу, как нам довелось выйти на постоялый двор: дорога, и так незнакомая, после бури превратилась в сплошное месиво, лес густел с каждым шагом, а деревеньки, ещё пару дней назад встречавшиеся на каждом шагу, напрочь исчезли. Вывеска с криво накарябанным, явно не раз подновлённым и снова затираемым бесконечными дождями названием, шумно билась о ель на ветру. Сверху и снизу на дереве виднелись засечки: дощечка не раз отрывалась, но неизменно возвращалась на место. Кабы не этот шум, прошли бы мимо подзаросшей тропки, уводящей в закуток у подножия каменного вала. Гора надёжно укрывала строение от непогоды, но и от и без того редких путников тоже. Зачем строиться в подобной глухомани, разве что богам известно. Однако, судя по чистеньким выскобленным столам и лучинам, что даже сейчас, в пустующей зале, щедро понатыканы по углам, достаток тут знают.

— Посторонись, дай обогреться, — нетерпеливо оттолкнул рыжего Толстый.

Тонкий тоже, недолго думая, прошлёпал к очагу, оставляя за собой мокрую дорожку.

Охраннички отправились искать кухню: хромой нырнул под занавесь (тоже, кстати, недавно стираную, а не засаленную и захватанную, как может случиться на кухне) и вскоре зазвенел чугунками да сковородками; косоглазый, не смущаясь, стянул сапоги и приткнул их поближе к огню — посушить. Тонкий укоризненно фыркнул, поморщился от запаха, но мешать не стал, подвинулся, давая мужику приткнуться у тепла.

Переодеться бы в сухое, да узелки в телеге тоже вымокли насквозь. По-хорошему, в баньку надо, чтоб не простыть. А ещё лучше перекинуться волчицей, сбросив мокрые тряпки. Я стащила с плеча противно липнущий к коже плащ и хорошенько встряхнула, забрызгав купцов и получив возмущённые вопли в ответ.

— Чего голосите? И так насквозь мокрые. Хуже не станет.

Кинула сырым комом тут же, на скамью и направилась искать комнату. Свободную, занятую — хоть какую. Коечника, ежели что, и взашей вытолкать можно. А мёрзнуть у входа, чувствуя, как хворь пробирается к костям, не тянет.

— Ты куда? — Радомир попытался поймать руку, но я увернулась, так что только ногтями по рукаву мазнул.

— Сушиться. Или прикажешь на вас пялиться?

— Хозяина бы найти, а то нехорошо как-то…

— Вот найдёшь — зови. А больные постояльцы ему всё одно ни к чему — вытолкает, чтоб других не заражали. Я бы вытолкала.

— Ах ты ж скотина рогатая! — следом за нами вкатился маленький сморщенный человечек. Судя по тому, что его яростно подгоняла Чернушка, ругательства были про её честь.

— Ты её на улице оставил? — ужаснулся Тонкий.

— Хорош пастух, — Толстый поднялся со скамьи, чтобы поздороваться с новоприбывшим: — здравия, друг! Мы тут погреться заглянули. Не знаешь, где бы нам владельца найти?

Рыжий поспешил придержать подругу, а то, не ровён час, затоптала бы мужичка насмерть. Рогатой не нравился ни постоялый двор, ни его владелец, ни, собственно, вообще кто-либо. Она с подозрением оглядывала присутствующих, будто единственная, у кого ещё ум в голове остался, однако в руках у Радомира брыкаться перестала. Сморщенный человечек сразу приосанился, хоть и сторонился козочки на всякий случай:

— А вот он я! Нежданом зовите. Я тут и владелец, и кормилец, и кузнец… И вообще всё, по надобности. Потому как на хороших четыре дюжины вёрст ни туда ни сюда вы боле никого и не найдёте.

— Нам бы отогреться да поесть, Неждан, — Радомир пожертвовал поясом — привязал козе на шею — и попытался всучить поводок мне.

— Твоя подруга. Сам спасал — сам мучайся, — отшагнула я. — Комнату бы нам, да поскорее. И мне отдельную.

Мужчины глубокомысленно покосились на наглую девку: с начала нашего путешествия я покамест не потратила ни медьки (и, к слову, не собиралась), а о том, что, хоть худой, но кошель у меня припасен, они и не слышали. Тем не менее, смолчали. Взяли с собой обузу, так пусть не жалуются. Радомир виновато пожал плечами, оправдываясь перед друзьями, и сам достал мошну:

— Красавице — отдельную. Я плачу.

— Чего это? — подал голос Тонкий. — А ежели я эти… прелести бабьи отращу, и мне хоромы оплатишь?

— Вот как отрастишь — обращайся, — огрызнулся Радомир.

— Чего?! — Толстый тоже не остался в стороне. — Про что така честь?! Плати тогда за всех!

Рыжий сразу погрустнел, но вынул из кошеля горсть монет не глядя, да повернулся так, чтоб я видела, щедрый, мол. Кругленький человечек скользнул жадными глазёнками по невзрачному мешку и его увесистому содержимому. Радомир переложил серебряные кругляшки в маленькие потные ладошки:

— По комнате всем. Этим, — охранники заранее недовольно засопели, но от очага, где уже располовинили какую-то краюху, даже не отвернулись, — хватит одну на двоих. Ефросиньюшка, а мы не вместе ночевать станем?

— Будешь спать в сенях, — выставила кулак я.

— Значит, всем по клети. И ужин. Добрый и пожирнее.

— Бадью с горячей водой, — встряла я.

Радомир прикинул стоимость подобного развлечения:

— Баньку? — сократил он расходы.

— Нету, — Неждан уже вовсю протирал и без того чистые столы, разворачивая так, чтобы уселись все разом, — сам над корытом моюсь.

— Тогда хоть корыто.

— Одно у нас.

— Чур, я первая!

Купцы тихо выругались. Погонят меня в первом же селении, как пить дать погонят! А и начхать.

— И, главное, воз просушить. У нас там товар, — закончил перечислять рыжий.

Вот ещё! Со шкурами их бегать! Я ухватила суму и мигом спряталась в отведённую горницу — небольшую, но аккуратную, словно только что пыль в ней протирали. Кровать небольшенькая — едва хватило скудные пожитки разложить на просушку, — без соседей точно обойдусь. На маленьком столике рядом стояла новёхонькая свеча. На том и всё. Ни забытого прежним жильцом огнива или носового платка, ни пятна на одеяле, ни даже капель воска, упавших мимо блюдца-подсвечника. Жил ли тут когда живой человек, не угадаешь. Оно и к лучшему: волчий нюх чувствителен; в чужих запахах ночевать — то ещё удовольствие. И запора на двери нет — отсюда и незваные гости:

Сударушка, изволь корытце, — не спросившись, вошёл Неждан. Оправдывает имечко. — водицу уже согрели, пока ваши спутники перетаскивали кульки в дом. Ещё чего изволите?

— Молока горячего к ужину, — я аж облизнулась от предвкушения. Лучше б, конечно, мяса. Хоть какая польза с рогатой попутчицы.

— Сделаем, — кругленький маленький человечек потёр мокрые ладошки и особо подчеркнул: — ежели ещё что понадобится… спинку потереть, или чего другого, зови, не стесняйся.

— Да уж не постесняюсь, — я брезгливо вытолкала толстячка. Размечтался!

Горячая! Тоже мне! Ведёрка едва тёпленькой мутноватой жижи только хватило бы пыль дорожную смыть, кабы после ливня от неё ещё что-то осталось. Делать нечего. Я с трудом стянула хлюпающие сапоги, порты и воняющую сыростью рубаху, расплела слипшиеся косы: после в одну переплести. Хороший бы гребень, да горячую печь под бок, а не полную сквозняков комнатушку. Ничего, сейчас опрокину на себя ведро и перекинусь. Лягу под дверь, чтоб никто не зашёл, и отогреюсь в своё удовольствие.

Бррр! До чего же всё-таки холодная вода!

— Фросенька, — дверь заискивающе скрипнула голосом Радомира. Да что у вас, стучаться вовсе не принято?!

Хватать мокрые тряпки, пытаясь прикрыть срам, и визжать, как девица?

Я выпрямилась в полный рост, неспешно повернулась и подбоченилась.

Конопатый купец мигом стал равномерного пунцового цвета. Отвернулся чуть медленнее, чем следовало, и прикрыл дверь. Оставшись в комнате.

— Разглядел? — я сложила руки на груди.

— Ага… Ой, то есть, прости, пожалуйста! Я случайно! Дверь же только притворила, не заперла…

— Нету тут запоров.

— И у меня нет, — приятель глупо хихикал, как мальчишка, — не принято, видать.

Сухих вещей — прикрыться — ни одной. Разве одеяло накинуть? Не вонючее: видать, простирнули после последнего жильца, а всё одно противно.

— Коли в глаза смотреть не можешь, говори из-за двери.

— Я могу! — истово запротестовал купец, поворачиваясь, уткнувшись взглядом совсем не в глаза и снова пунцовея. — Могу, но не буду, — закончил он, стушевавшись. Даже уши прикрыл ладонями — так загорелись, что жарко стало.

Я тяжело вздохнула и всё-таки накинула одеяло, принялась заново раскладывать сбившиеся в кучу вещи:

— Как баба, честное слово! Ежели углядел чего-то, чего не видел раньше, хоть скажи.

— Да нет, не углядел, — рыжий слегка осмелел и, наконец, смог поднять взгляд, но всё ещё дрожал и краснел. — То есть, я не это хотел! Я ничего не рассматривал!

— Пришёл-то зачем? — не выдержала я потока сбивчивых оправданий. Ну поглазел. И я бы на его месте поглазела. Интересно ж!

— Мы тюки из телеги перекидывали.

— Это я догадалась.

— Выложили в порядок привести.

— Ну.

— А хозяин наш, Неждан который, себе присмотрел шкур. Да много так! Взял бы, говорит.

— Ну так пусть и берёт.

— Пусть, ещё как пусть! — Радомир закивал так радостно, словно я великую истину открыла. — Да и предложил — шутка ли?! — по золотому за каждую! Я ж их в самом Городище не всегда так продаю!

— Тем паче, что товар твой после бури почти пропал, — добавила я, расправляя новый голубой сарафан. Тот на удивление пострадал меньше всего и остался почти сухим.

— Тем паче, — печально согласился Радомир, присаживаясь на краешек кровати.

— А ну кыш! — скомандовала я, — без тебя места мало!

Рыжий резво вскочил и, как кот у сливок, обошёл меня с другой стороны:

— Правильно говоришь, после бури много шкур пропадёт. Их сейчас сбыть — всё равно что Долей быть поцелованным!

— Ну так и сбывай, — всё-таки мал мне этот сарафан окажется. Тесен в груди…

— Я — не могу…

— Ну тогда не сбывай, — равнодушно согласилась я.

— Так это я не могу. А ты — можешь, — закончил хитрец.

— А я тут при чём?

Рыжий приобнял меня за обнажённые плечи, позабыв о давешнем смущении и жарко зашептал:

— Неждан нам помогать взялся. Только о тебе и расспрашивал! Так уж ты ему приглянулась! И взгляд у тебя острый, и держишься гордо, и красавица, каких поискать…

— Это я сама знаю, — без ложной скромности. Я игриво переложила волосы на одну сторону, показывая точёную шею, — нового чего скажи.

— Так хозяин согласился у тебя шкуры купить. У нас — ни в какую! Решил, видать, что ты за главную…

— С чего бы? — я усмехнулась. Конечно, я за главную. Не эти же бестолочи.

— А кто его знает? Сказал, с тобой бы переговорил о цене, а с нами дел иметь не хочет. Так я чего… Фросенька… Продашь ему шкуры, а? Только смотри, не продешеви! Золотой за каждую, как собирался, пусть платит. Ну, за крола поменьше можно. А лис да куниц — за золотой. Ну монету можно скинуть. Одну! Не больше, — поспешил купец дать указания.

— Даже не надейся, — отрезала я.

— Ну, Фросенька-а-а-а! — заканючил рыжий, сразу становясь похожим на капризное дитё. — Пропадёт же товар…

— А мне до того что?

Радомир опешил. И правда: что?

— Я тогда расстроюсь…

Я фыркнула.

— Плакать начну! — Радомир снова обошёл вокруг, заискивающе заглядывая в лицо.

— Убедительно? — уточнила я.

— А то! Опыт не пропьёшь… Ой, то есть… Фроська! Я ж тебя достану! — а вот на это он и вправду способен. Собственно, уже достал.

— Половина — моя, — я уселась на кровать, хитро поглядывая на купца: пожадничает?

Пожадничал:

— Это ж грабёж!

— Он самый.

— Да я их лучше до Торжка довезу!

— Довези сначала тухлятину эту.

— Ещё больше наторгую!

— Сам сказал, столько нигде не выручишь.

— Мы даже поездку не окупим!

— Прибедняешься.

— Так заработок не только мой! Толстый и Тонкий в доле, сторожей, опять, оплатить нужно, — аж ручонки от жадности затряслись: такая сделка уплывает! Захотелось подольше потерзать плута.

— Ты волка покамест не словил, чтобы шкуру делить. Пропадёт товар — ничего не получишь. А охранники твои с двух шагов разбойника не приметят, чтобы им кошели набивать.

Рыжий внезапно вспомнил, что он не только бабник, но, вообще-то, ещё и торгаш: посерьёзнел, убрал мальчишеское лукавство.

— Верно говоришь, монет мы пока в глаза не видели. Может, и ты ещё не продашь ни шкурки. Да и делиться, пока всем миром не собрались, нехорошо. Вот что. Спустимся вечерять пораньше, с братьями поведём беседу. Как сговоримся, так и будет. А как Неждан к нам выйдет, ты уж с ним поласковее.

— Посмотрим, — нараспев протянула я, — смотря как сговоримся.

Едва получив согласие, рыжий опять превратился в озорного охальника. Уселся предусмотрительно на пол, чтоб не помять разложенные вещи, потянулся погладить по коленке, схлопотал по проворным пальцам, и, ничуть не смутившись, затараторил:

— Ты уж не груби хозяину. Он к нам с добром. А ежели взаправду четыре дюжины вёрст вперёд, как балакает, селений нет, нам бы у него отдохнуть да запасы пополнить. Эх, проклятое колесо! Сбило с привычной дороги… Шли бы и шли себе, как раньше. Но ничего, с тобой не пропадём! Смотри только не обижай мужичка, — наказывал он. — Да оденься, как баба. Порты твои только для дороги и годятся. Вон сарафан какой красивый, — ухватил Радомир мою нежданную обновку, — и сухой почти. В нём и спускайся…

— А ты мне не указывай, — я отобрала тряпку, небрежно кинула за спину.

— Так надо же приодеться! — снова потянул купец за край голубого полотна. — Чтобы эти, как их, ну, прелести твои выпучить…

— Эта тряпка только ребёнку впору! У меня в ней, скорее, глаза выпучатся.

Рыжий растянул губы:

— Ничего, так тоже красиво…

Я задумчиво повертела в руках наряд, забыв про соскальзывающую накидку. Радомир подскочил, как ошпаренный, снова меняя цвет лица:

— В общем, внизу ждём тебя… Поспешай, пока Неждан не явился. Дела обсудим, — и выскочил, думая, что оглядывается незаметно.

Я закатила глаза и окончательно скинула покрывало. Можно, конечно, насолить мужикам и явиться хоть в мешке из-под капусты. Посмотреть, как станут выкручиваться, когда Неждану не на что будет отвлечься. Но из сухого один проклятый сарафан и есть; даже рубаху не поддеть. Натянула прямо так, бесстыдно, на голое тело, «выпучивая» в тесном вырезе всё, что так советовал выпучить купец.

Жалко, муж не видит.

— Глаза сломаете, — бросила я забывшим обо всех разговорах мужиках.

Замученные, несчастные, в не до конца просушенной одежде и попеременно чихающие они, тем не менее, сгрудились за большим светлым столом и увлечённо рисовали на тряпице. Из спора, что замолк, стоило мне спуститься, стало ясно: заплутали. Пытались восстановить дорогу, рисовали карту, но никак не могли сообразить, как же выйти на привычный торговый тракт. Неудивительно, что боялись попортить шкуры; опасались, что и вовсе возвращаться придётся. А вся надежда на кого? Правильно — на Фроську! Остолопы.

— Ну, кого тут вам соблазнить надо? — я небрежно склонилась над столом, с удовольствием отметив скрестившиеся на вырезе взгляды.

— Не соблазнить, — сглотнул слюну Толстый, — так, отвлечь…

— Кого тут у вас отвлечь надо, крутя жо…, - поправилась я, но Радомир перебил.

— Ты садись, садись. Неждан обещал ухи целый чугунок. Скоро будет.

— Половину, — бессовестно напомнила я окрылённому надеждой торговцу.

Рыжий развёл руками:

— Друзья мои, наша прекрасная спутница отказывается помогать безвозмездно!

— Немудрено, — протянул Тонкий, изо всех сил рассматривая крошечное бурое пятнышко на столе, пропущенное аккуратным хозяином.

— Половину?! — уловил главную мысль Толстый.

Радомир сокрушённо кивнул. Я осклабилась, подтянула к себе криво и редко заполненную карту:

— Половину. Здесь озера не было, проходили раньше: тут заброшенный домик лесника стоял, а тут — медвежья берлога, — водила пальцем по рисунку, вызывая в памяти образы и запахи, на которые сразу редко обращаешь внимание, — здесь сворачивать не придётся, а сюда не пройдём из-за болота. Половину и, так и быть, без доплаты выведу вас на тракт за день пути от Малого Торжка.

Мужики в ужасе уставились на бабу, скрывавшую, оказывается, уйму талантов. Ребята, вы и третьей части не знаете!

Первым оцепенение сбросил Толстый:

— Хватит шутки шутить! Взялась помогать, так помогай, а не строй из себя…

— Что-что? — с невинным видом поинтересовалась я.

— Сама знаешь, что, — сбивчиво закончил купец, — мы тебя, конечно, отблагодарим, но на деньги не рассчитывай. Бабе они и ни к чему. Бусы тебе купим. Малахитовые или какие хошь. И будет. Баба — существо неразумное и слабое…

— Но-но! — пригрозил грубияну Радомир, но перечить не стал.

— Это «неразумное» за часть нарисовало карту, которую мы весь вечер припоминали, — тихонько сообщил столу Тонкий.

— Ах, «неразумное»? «Слабое», говоришь? — зубы пока ещё незаметно, но заострились. Ох и тянет в этом доме на кровушку, ох и тянет! Лучше бы не злить меня толстозадому. Я поставила локоть на стол, развернула ладонь. — что скалишься? Кто победит, забирает всё. Слабо?

Купец демонстративно сцепил пальцы на животе, откинулся к стене:

— С бабой бороться? Вот ещё!

— Тогда сам сиськами перед харчевником тряси — у тебя они как раз поболе! — не выдержала я.

Тот побагровел:

— Рыжий, где ж ты такую говорливую нашёл? Как до своих лет дожила-то небитой? — и выставил руку в ответ.

Радомир приткнулся посерёд, закрывая подругу от разъярённого вола:

— Так, спокойно! Переволновалась Фроська. Буря, холод… муж, — добавил он одними губами, но я всё равно расслышала и обозлилась пуще прежнего.

— Конопатый, не мешайся. Уже ясно, что не ты в обозе главный, так дай старшим силой померяться.

Конопатый взялся мешать вдвое активнее: ёрзать, оттаскивать Толстого, болтать без умолку. Видать, на одно это и способен. Я всё так же молча сидела, выставив раскрытую ладонь, и дождалась: Тонкий придержал Радомира за плечо, велев не лезть в ссору, и приятель, обиженный, метнувшись между нами ещё пару раз, махнул рукой: делайте, что хотите!

Я призывно пошевелила пальцами, чувствуя, что вот-вот появятся когти. Обиженный бык закатал рукав, обнажая волосатое предплечье.

Сцепились.

И мужик сразу надавил, надеясь скорее закончить дурацкий спор и поставить на место выскочку.

Не прожал ни на пядь.

Глаза купца изумлённо расширились, даже рот от удивления открыл.

— Да чего ты возишься? Не смешно уже! — надулся Радомир, посчитав, видать, что над подругой хотят ещё и посмеяться.

А Толстый набирал воздуха в грудь, а сказать ничего не мог. Ослабил хватку, даже не заметив, что я не поднажала сразу (кто над кем шутки шутит!), и снова напрягся. Аж ветры пустил[1] от натуги, когда понял, что и в этот раз не сдвинул железной хватки!

— Ты чего? — заинтересовался брат.

Толстый охнул, дёрнулся утереть выступившие на лбу зёрнышки пота, пахнувшие недоумением и сладким страхом.

— Всё, хватит, — Радомир решительно тронул Толстого за плечо, но тот только негодующе замычал, хлопнув свободной ладонью по столу. У рыжего лицо вытянулось: — ты что? Ты…проигрываешь?

Толстый пыхтел. Я лучезарно улыбалась, всё ещё не усиливая нажим, но и не ослабляя. Соперник начинал дрожать.

— Ты… поднажми, что ли… — Радомир ошалело вытянулся, сам не понимая, к кому обращается.

— Дави! — завизжал на ухо брату Тонкий.

И тут как прорвало: хромой и косоглазый, делающие вид, что их тут вообще нету, с топотом примчались рассмотреть эдакую невидаль, шумно споря и пытаясь побиться об заклад, но моментально меняли мнение и никак не могли определиться, кто за кого болеет. Радомир подзуживал обоих соперников, потея от беспокойства не меньше проигрывающего Толстого, ощущая, как денежки, которые он уже мысленно не только заработал, но и частью вложил, частью потратил, утекают из кармана. Уплывал в небытие новый расшитый золотом камзол, в котором он собирался гоголем выхаживать перед легкомысленными жительницами Городища, распадались на несбывшиеся надежды красные сапожки, звонко стучащие каблуками по мостовой, заставляя сбегаться со всей округи ушлых попрошаек, прощально махал копытом поджарый вороной конь, которого давным- давно купец присмотрел на замену престарелой Гнедой…

Я зевнула, даже не прикрыв рот ладонью, и подвела итог:

— Половину.

Слегка напрягла руку, чувствуя, как на смену ногтям рвутся, тянутся когти. Хлоп! И вот уже волосатый окорок распластался по столу, а его владелец не то ругается, не то ограждает себя сакральными словами от нечисти.

Побороть самонадеянного спорщика — ерунда. Мне бы врага пошустрее, да не такого, который станет трясти обалдевшим рылом, доказывая, что это всё случайность, что, видать, он перемёрз и руку свело, что с бабой силой меряться себе дороже… Нет, такой неприятель мигом наскучит.

— А вот и уха! — обрадовалась я, словно не видела недоверчивого ужаса спутников.

Неждан, надо отдать ему должное, подошёл беззвучно. Даже я не услышала в гомоне, а унюхала. И то сначала уху, а только потом мыло, которым разило от маленького сморщенного человечка.

— Поторгуйся ещё! — едва слышно советовал Тонкий, изо всех сил стараясь не подначивать брата.

— Она мне только что чуть руку не сломала. Сам торгуйся, — отрезал тот, разминая запястье.

Хозяин, мало не захлопав в ладоши при виде полуголой бабы, водрузил суп на стол, шумно раскидал чашки-ложки и первым зачерпнул, подавая пример:

— Отведайте, гости дорогие; угостись, не побрезгуй, краса ненаглядная, — мордочка замерла на уровне моей груди, недвусмысленно давая понять, в каком именно месте я ненаглядная. — Как рыбка? Хороша ли?

— Добрая уха, — чавкнул Радомир, облизывая ложку.

— Не тебя спрашивали, — Неждан пододвинул чугунок ко мне поближе, выразительно не замечая потянувшегося к нему Хромого, — тебе как, горлица? Ах, чуть не запамятовал! Молочка же горяченького!

Человечек убежал, чтобы тут же примчаться с крынкой питья. Принюхалась — коровье. Откуда бы?

Я медленно, не отрывая испытующего взгляда от хозяина, осушила кружку, брякнула о стол и сразу перешла к делу:

— Мои помощники — это слово я особо подчеркнула, подмигнув Толстому, — сказывали, ты на шкуры засматривался. Могу продать. За достойную цену…

— Беру! — подлил мне молока Неждан. — Всё беру, красавица!

Ажно волчком завертелся, как воодушевился! И на меня похабно взглянет, и купцам пальцем погрозит, радостно хехекая.

— Золотой за штуку, — прищурилась я, без суеты пододвигая и выхлёбывая вторую кружку.

— Как скажешь, серденько! — снова наклонил крынку покупатель. Хоть бы для вида поторговался!

Я с ехидной ухмылкой приподняла бровь: не обессудьте, мол, мужики. Договор есть договор.

— Ох, скольких жадность сгубила, — прошептал, прячась за кухонной занавесью, Неждан. Я оглянулась, но он только довольно заулыбался в ответ.

И почему меня одну насторожило, что непонятно как сводящий концы с концами, живущий в глухомани, вдали от людей, мужик с такой лёгкостью согласился отсыпать пригоршню золотых? Золотых! Не меди, что в чести у деревенских; не серебра, что в ходу у купцов; где бы наменял и, тем паче, заработал? Дорога раньше, видать, была проезжей. Что на ней поставили постоялый двор — неудивительно. Но поток путешественников и торгашей давно поредел, молодая поросль не только заполонила разбегающиеся в стороны отростки-тропки, но и захватила сам тракт. Так почему же Неждан не бросил переставшее приносить прибыль место? Вычищает каждый угол, влажной тряпкой пять раз за вечер протирает столы, так что даже запах прежних постояльцев не сразу уловишь? И мыло! Уж насколько безбедно мы жили в Выселках, а мыло видали лишь дважды, в баньку всё по старинке ходили — со щёлоком.

И где взял коровье молоко?

Впрочем, золота мы пока в глаза не видели. Может, мужик набивал себе цену — станется с него! — чтобы купцы не поскупились оставить лишнюю монету. Не зря ж убедил оставить шкуры провешиваться до утра, дескать, не убегут. А ну как убегут? Недосчитаемся перед отъездом куницы али лиса, а Неждан начнёт божиться, что не трогал.

Пойти посторожить. До чужого добра мне дела нет, а вот свою половину заработка не упущу.

Пришлось снова перекидываться в человека. Ещё завидят волчицу в зале, поднимут шум, в штаны наделают. Вонять потом станет…

Вломится кто без стука сейчас — загрызу. И не посмотрю, Неждан это с его потными ладошками или невезучий Радомир.

Накинула длинную рубаху и лениво потопала вниз, позабыв, что осенние промозглые сквозняки настолько чувствительны для человеческого тела, что хоть вой. Благо, сапоги натянуть догадалась: хоть пол пятки не холодит. Зато теперь и не ступишь бесшумно.

Вот они, родимые: висят на наскоро натянутых верёвочках; пахнут; напоминают об охоте. А подле — нерадивые охранники. Ну хоть где-то купцы не оплошали: на слово странному мужику не поверили и спать Хромому с Косым запретили. Да только толку с них… Я, не дыша, подступила и нырнула в тень. Заметят?

Вот уж нет! Иначе не стали бы смело обсуждать то, о чём, видимо, давненько переговаривались втихаря:

— Да мочи уже нету! Не кормят нормально, отдохнуть не дают. Простыли! Я на такое не соглашался! — свистящим шёпотом возмущался Хромой, не забывая бить себя кулаком в грудь для пущей убедительности.

Косой осмотрительно накрыл приятелю рот ладонью:

— Тихо ты! Перебудишь всех!

— Да кого? Уже вторые петухи, небось, давно пропели! Спят! Дрыхнут, твари! А мы тут сидим. На холоде! Будто сами не промокли по милости этого кобеля!

— Терпи! Немного осталось.

— Ты мне так с самого начала говорил. Давно бы уже дело уладили, кабы в каждом селении лясы не точили!

— А кто плакался, что бурю в Заморье не переждали?

— Так всё одно позже нужного идём, хоть бы Лихорадка[2] не мучила! И так еле поворотили обоз на нужную дорогу, а они ещё и не торопятся. Надо было сразу этих толстосумов придушить, да в реку скинуть! Всё добро бы себе взяли…

— Ага, а шкуры?

— Да сбыли бы как-нибудь…

— Вот «как-нибудь» давай один. А покамест вместе промышляем, надо, чтобы как задумали. Сиди себе смирно!

— Тебе бы ногу раскроили, я бы посмотрел…

Косой не утерпел: подался вперёд, хватая Хромого за удачно закинутую на стол ногу и до хруста проворачивая. У калеки аж слёзы из глаз брызнули. Пискнул, перекрыл лицо грязными ладонями, но не взвыл — сдержался; стало быть, не такой разиня, каким хочет показаться.

Мучитель, не отпуская, наклонился и забрызгал слюной напуганного собрата:

— Я тебе её лично отрежу и волкам скормлю. Ты мне всё дело загубить вздумал?! Когда скажу — тогда и порешим купцов. Чтобы вякнуть не успели. Двое из трёх за себя постоят, если их во сне не подстеречь. Да и баба, по всему видать, не из простых…

Я стояла, невидимая, укрытая пологом ночи, прямо у них за спинами. Обернитесь, милые! Вот прямо сейчас — обернитесь! Ох, мы бы с вами развлеклись! Баба не из простых, это вы верно подметили. Баба очень давно скучает и сейчас едва сдерживает дрожащие от нетерпения локти, не давая себе ехидно кашлянуть, растягивая так удачно подвернувшийся момент. Ну, пора!

— Уж не задумали ли вы чего худого, молодцы? — Неждан выдал себя неровным дыханием и въедливым мыльным духом. Ну вот куда полез?! Всю игру испортил…

Слышал или нет харчевник, что задумали душегубчики, а подошёл смело, не таясь. Ущипнул за щёку Косого, словно тот без указки все дела по дому переделал, небрежно похлопал по ноге хромого, отчего тот страдальчески сморщился и снова едва не разрыдался.

— Неужто под моей крышей задумали кого-то живота лишить? Ай-яй-яй-яй-яй! Эдак ведь и на неприятности нарваться можно…

Я опешила от уверенной наглости хозяина. Ему собственная жизнь не дорога или надеется в одиночку скрутить двух головорезов?

— Ага, задумали, — подтвердил Косой, сдёргивая с верёвки и по-хозяйски накидывая ближайшую шкурку на шею, — прирезать во сне, ограбить да нужным людям потом товар перепродать. Хватит придуриваться, бать!

Неждан едва не задохнулся от негодования, хватаясь за сердце:

— Прирезать?! Ограбить?! Неужто этому я вас учил?! Мы не тати какие-нибудь!

Накажем за жадность и корысть, — заученно вставил Хромой.

— И? — строго насупил брови батя, но, не дождавшись ответа, договорил сам: — И бабу — за распутство.

— Да-да, нарочно таких искали, — с готовностью соврал Косой, — как земля этих безбожников носит?!

Главный хлопнул в ладоши, подпрыгнул от нетерпения и смачно расцеловал в щёки сначала одного, потом второго сына:

— Услужили, ребятушки! Порадовали старика. Давненько вы ко мне такой добрый обоз не приводили! Кабы не вы, не видать бы нам ни парного мяса, ни свежего молочка, ни звонкой монеты. Уж боялся, нечего нашим друзьям на перекуп предложить, а тут такая красота! Подпортили, конечно, горе-купцы мне товар, ох, подпортили. Руки бы поотрывал! Тем и займусь чуть позже… — и, резко помрачнев, закончил: — А заодно вам оплеух отсыплю, чтобы не лезли со всеми вечерять и не мешали сон-траву в суп подмешивать! Теперь мне чтобы ни звука!

Душегубчики резко посмурнели. Не впервой получать нагоняй от бати.

— Да когда нам та трава нужна была? Всё одно ж не дожидались, резали сразу, — попытался оправдаться Косой. И правда, полезли по привычке за общий стол. Сказано ж было не мешаться! И как запамятовали?

— Вот никогда не нужна была, а сегодня б пригодилась, — Неждан наотмашь прописал подзатыльник неучу, — трое крепких мужиков…

— Да что там? Двое! — Хромой переложил ногу подальше: ну как снова прилетит? — у Тонкого непонятно, в чём душа держится…

— А если и двое! — отец обошёл упрямца с другой стороны и многозначительно опёрся о его больную ногу. — Это вам не огородник беззащитный с детьми да визгливой женой. Как-никак, за себя постоят. А баба? Видали, как она Толстого уложила?

— Не такой уж он, видать, и крепкий, — попытался подтянуть больную конечность Хромой.

— Или баба не из простых! Возьмётесь проверять? О то ж! Слушаться старших надо. Я дурного не посоветую!

Ах, какое чудо! Не двое — трое убивцев! Да это не охота, а праздник! Ну вот зачем, зачем я перекидывалась обратно в человека? Сейчас бы такое веселье пошло… Впрочем, и так позабавлюсь.

Самоуверенные и довольные, точно унюхавшие падаль псы, они обнажили оружие, проверяя, хотя и так прекрасно помнили, что оно заточено на совесть. Выслушали несколько коротких команд от Неждана: не будить, не пачкать кровью пол — меж досок сложно вымывать! — резать тихо, драку не начинать, первыми брать Толстого и Рыжего. Двинулись гуськом, привычно, как делали уже много-много раз, добросовестно вычищая постоялый двор, ставший последним пристанищем доверчивым торговцам, после каждого убийства.

— Кх-кх, — с наслаждением подала голос я, призывно раскрывая объятия ближайшему разбойнику, — ну, иди сюда, маленький! Иди сюда, хроменький! Накажи блудливую бабу за распутство!

Простоволосая, в неподпоясанной рубахе, с голыми коленями, но зато в сапогах, я походила на ведьму, не иначе. Потому что наконец увидевшие меня мужики (полноте, я и не таилась особо!) отшатнулись с суеверным ужасом. Ну, может, глаза чуть сверкнули в неверном свете лучины, ну и что с того? Неужто испугались?

Я вытянула руку и медленно выразительно выпустила когти, заставляя рты зрителей открываться с той же скоростью; игриво поманила пальчиком:

— Кто давно женской ласки не видел, а, соколики? Подходи! Меня на всех хватит! — и, не дожидаясь, прыгнула сама, с грохотом повалив Хромого.

Косой, верно, думал, что подкрался незаметно; что я слишком увлечена, яростно вспарывая руки, которыми закрывается поверженный. Воняющий страхом братец успел направить удар вниз. Хороший удар, аккурат мне под лопатку пришёлся бы, кабы я не перекатилась влево прямо под столом. Нож полоснул по многострадальным изодранным рукам, и Хромой уже не терпел — выл, ревел в голос, катаясь по полу и баюкая окровавленные конечности.

— Заткнись! — успел бросить Неждан, покамест надеявшийся завершить дело в свою пользу. Куда более шустро, чем мог человечек его веса и пуза, подпрыгнул, разворачиваясь: в одну сторону, в другую… Уцепился взглядом за худенькую фигурку, мелькнувшую у стола за сиг до того, как я погасила последнюю лучину.

Главный тронул Косого, который пока не попал под мои когти: условленным знаком показал заходить справа, а он, дескать, слева. Через Хромого перешагнули, не забыв пнуть, чтоб скорее поднимался и не прохлаждался. Скулящий взаправду замолчал, поднялся и даже схватил двумя руками упущенный нож. Присоединяться побоялся, лишь крутился у стены, защищаясь от выдуманного витающего во мраке противника.

— Чего у вас?! — по лестнице сбегали сразу три несостоявшихся мертвеца. Тонкий на ходу зажигал свечу, Радомир подслеповато щурился, Толстый почёсывал зад.

Рррр! Ну вот только лишнего света мне не хватало!

Отвлекли! Из-за кучки дуралеев я пропустила, когда Неждан ухватил скамеечку поплоше и с разворота направил мне в висок. Только и успела, что повернуться затылком и плашмя растянуться на полу, ловя посыпавшиеся из глаз искры.

— Фроська!!! — заорало где-то далеко.

Проклятая голова бухала, как пустая бочка, и не давала подняться. Я вставала на четвереньки, пытаясь встряхнуться, и снова падала от нестерпимой боли.

Пахнуло кровью.

Пьянящей, горячей, вкусной… Не мелкими игривыми царапинками на руках поверженного разбойника, а настоящей — хлещущей прямо из жил.

Потом пришёл крик. Запах заставил подняться, поманив обещанием. На полу лежал Радомир. Держался за распоротый живот и никак не мог унять руду. Тонкий и Хромой сцепились клубком: один хилее другого; а парочка головорезов уже зажимала Толстого. Тот, хоть и молотил кулаками почём зря, бойцом не был, отступал назад, ещё не ведая, что сейчас упрётся в стену и…всё.

Я зарычала. Заставила пол отодвинуться дальше. Наверное, поднялась. Шатаясь, медленно подошла к троице, с усилием переступив через раненого рыжего.

Глаза Толстого через край наполнились ужасом. Мужик смотрел не на вооружённых убийц, а им за спины, словно там притаилось нечто намного, намного страшнее.

И это было правдой.

Они не поверили, не оглянулись, решив что их хотят обмануть. А зря.

Одной рукой я хватила Косого за плечо, другой заставила наклонить голову в противоположную сторону. Почти мёртвый успел взмахнуть руками, а потом выронил оружие из почему-то онемевших пальцев.

Я позволила телу безвольно упасть, с интересом наблюдая за застывающим в его глазах удивлением. И очень медленно вытерла окровавленные губы, перечеркнув багряной полосой белый рукав.

Неждан был умнее прочих. Он кинулся бежать, не задумываясь бросив менее любимого сына.

— Стой, гад! — вяло шевельнулся Толстый, но тут же оскользнулся на вытекающей из трупа крови, рухнул, пачкаясь и снова силясь подняться.

Я, любопытно склонив голову, смотрела, как Неждан бежит к выходу. Серьёзно? Спрятаться от волчицы в лесу?

Походя за шкирку растащила катающихся по полу слабаков. Тонкий успел получить пару хороших ушибов и в лепёшку расквасил нос. Не тратя попусту время на труса, я по-простому свернула Хромому шею.

Хрустнуло и бухнуло, заставляя всех в комнате задержать дыхание.

А потом я вышла, ловя аромат ужаса и азарта.

Добыча убегала, шумно ломая ветки, пыхтя и постоянно озираясь:

— Матушка! Матушка Макошь! Не попусти, защити! — причитал Неждан, задыхаясь.

Я не кралась, не бежала, но неотступно следовала за ним. Загоняла. Его хватит ненадолго.

— Прости! Прости! Я же… Как лучше! Безбожников только! Я хороший человек!

Я не спешила: он не сумеет спрятаться.

— Больше никогда… Пожалуйста! Матушка Ма… Ма… Мама!!!

Толстячок споткнулся на первой же кочке да так и остался лежать, не решаясь обернуться, взглянуть в глаза волчице или хотя бы утереть слёзы.

Я заставила его перевернуться, ткнув носком сапога.

— Откуплюсь! Любую цену назови — откуплюсь! Прости, прости, прости!!!

Я не говорила — волки не говорят.

Осторожно, как младенцу, вытерла мертвецки холодный пот; уселась верхом, склонилась, чтобы протяжно провести языком по ледяной шее.

— Матушка… Макошь…

«Не та богиня».

Зубы вошли мягко, почти ласково, и всё стихло.

— Она…спасла нас? — не веря самому себе, пролепетал Тонкий, помогая Радомиру зажимать рану.

— Не обольщайся, друг мой, — прохрипел рыжий, — она не спасала нас; она охотилась на них.

Глава 17. Дом у дороги

Он, конечно, устал, но не позволял себе об этом думать. Когда делалось совсем невмоготу, перекидывался из волка в человека или снова в зверя. И бежал, шёл, полз, не останавливаясь.

Буря его поймала преотвратнейшая: завывающий ветер свистел в ушах, горстями бросал в лицо колючую ледяную жижу; даже на четырёх лапах с трудом удавалось двигаться, не оскальзываясь на вязкой болотистой земле.

Серый дал себе отдых лишь однажды. Поймав разжиревшего за лето зайца, побрезговал жрать его прямо так, со всеми потрохами. Предпочёл перекинуться, разобрать тушку и запечь в углях. Не то чтобы он никогда не ел чего-то ещё более мерзкого. Но после всего пережитого, после дикой погони за призрачным видением, после бессонных ночей и кошмаров, в которых он становился ещё большим чудовищем, чем собственная мать, ему требовалось почувствовать себя человеком. Даже если ради этого приходилось есть несолёное подгоревшее мясо.

Ещё полдня ехал с обозом. Получилось всяко быстрее, чем мучить намозоленные ноги или продираться через орешник, что всё чаще заполонял рощи, но крюк сделать пришлось. Словоохотливый добродушный мужик явно страдал от невозможности побеседовать хоть с кем-нибудь в дальней дороге, периодически пытался добиться хоть какой-то реакции на шутки от несчастной старой клячи, запряжённой в набитую мукой телегу, и так обрадовался возможному спутнику, что даже слушать не стал, что Серый, вообще-то, хотел напрямки через лес:

— Мало ли, чего ты хотел! Ты с Добрыней не спорь, малец. Мне видней!

Серый пожал плечами: тракт огибал трясину и, хоть и долго петлял между жёлто- зелёными островками, в конечном итоге, обещал вывести к знакомому ельнику. А застрять в топи не хотелось.

Кляча в упряжи покосилась на оборотня, втянула ноздрями въедливый волчий дух и наотрез отказалась везти столь подозрительного попутчика, выбрав из двух зол болтливое, но привычное.

— Стой! Ить, падаль несносная! — нежно ругался Добрыня, поглаживая упрямицу по вытянутой морде, упрашивая постоять спокойно хоть долечку. — Она ж мне роднее жены! Столько лет уже вместе, а всегда молча выслушает, утешит. Фыркнет иногда. Копытом может, но это случайно, знамо дело, — мужик привычно потёр синяк пониже спины; лошадь постригла ушами, показывая, что всё слышит и запоминает, и, станется, следующий раз будет неслучайным. — Беляна-то может ещё по глупости накричать али пестом замахнуться, ежели загулял. Но это тоже из любови. Ты не думай, малец. Жёны — они такие. Для них это дело обычное. Ты сам-то женат?

— Женат, — мечтательно улыбнулся Серый, заходя к телеге с подветренной стороны, разглядывая мешки с мукой и вызывая в памяти картины, заставляющие зверя спрятаться глубоко внутри.

Вот Фроська, совсем ещё девчонка, тайком крадётся во двор страшной тётки сероволосого приятеля. Глаша ещё намедни обещала выпороть обоих, если увидит вместе. И, надо признать, было за что. Уже спустя много лет супруги спорили, огребли ли в тот раз за закатывание помёта в тесто для пирогов или за подсчёт кур. Казалось бы, второе совершенно безобидно. Но дети решили, что считать птиц проще всего, если хорошенько утрамбовать пойманных в козью кормушку на стене. Когда Глаша, сообразив, что зверья во дворе должно быть поболе, прибежала в хлев проверять, первые посчитанные пернатые уже печально свесили головки между деревянными прутьями и готовились отправиться в иной, менее жестокий мир. Птиц тётка спасла. Племяннику и вертлявой соседской девчонке хорошенько надрала уши. Но спустя пару дней решила, видимо, что неслухи науку не усвоили, а может, углядела ещё чего из старых урезин, поэтому запретила впредь видеться.

Едва познакомившиеся, но быстро сдружившиеся детишки с таким положением вещей оказались совершенно несогласны и целую седмицу по ночам пробирались друг к дружке в гости. Угораздило же Фроську именно в тот раз купиться на соблазнительный запах печева. Глаша поймала её с набитым ртом, изварзанную перетёртой земляникой, пытающуюся унести сразу четыре огромных пирога. Тётка бы отлупила воришку как следует, а потом ещё отвела к матери за добавкой, которую та не преминула бы выделить (а то как же? Сама пирогов наелась, а в семью ни одного не притащила!), но Серый, подстёгивая себя криками и улюлюканьем, выскочил на подмогу.

— Анчутки! Зверьё! — вопила Глаша, отмахиваясь полотенцем от белых облаков рассыпанной муки.

Дети носились, словно самая настоящая нечисть, в белёсом тумане, дико хохоча, бросая в воздух пригоршни молотой пшеницы и ничуть не беспокоясь о том, что на следующий день их выдерут так, что сидеть они не смогут аж до Купалы.

И выдрали. Зато больше никогда не наказывали разлукой: себе же дороже.

Может быть, он полюбил её тогда? Нет. К тому времени волчонок уже твёрдо решил, что всегда будет рядом с тощей растрёпанной девчонкой.

— Малец? Эй, малец? — донеслось до оборотня через облако воспоминаний. — Чего один, без жены, спрашиваю?

— Поссорились, — Серый осторожно смахнул белую пыль с борта телеги и ловко его оседлал. — Домой едем. Она вперёд ушла, я догоняю.

Добрыня пригладил тронутые серебром пышные усы:

— Не, ссориться молодожёнам негоже. Мало ли, чего случиться может. Может, она тебя поколотила; может, ты её. Может, загулял допоздна. Поругаться надо, как без этого. Но чтоб разъезжаться — ни-ни! Ты смотри у меня! Чтобы догнал да объяснил бабе своей, что вы друг у друга одни. Против целого мира вместе. Как мы с моей Беляной.

— А что ж ты один тогда на мельницу поехал? Коли такие голубки, шли бы рука об руку да ворковали, — обозлился Серый.

— А кто сказал, что я один?

Добрыня сунул руку за пазуху и бережно расправил вытащенную на свет тряпицу. С угольного рисунка смотрела немолодая аккуратно причёсанная женщина с грустными глазами. Черты подстёрлись и исказились от времени, в местах, где тряпицу сворачивали, виднелись прорехи. Но женщина всё ещё была как живая.

Вот, — Добрыня с гордой печалью огладил сокровище и, не выпуская из рук, протянул Серому, — четыре зимы, как Белянушка со мной. До самой смерти не расстанусь. Больше — никогда.

«Я верну её. Чего бы мне это не стоило, верну, крепко схвачу и больше никогда не отпущу. Даже если попросит».

Что тут скажешь? Нет на свете таких слов утешения, которые смогли бы унять боль. Серый выдавил нелепое:

— Мне жаль, что она умерла…

— Умерла?! — расхохотался Добрыня. — Тьфу на тебя, малец! Скажешь тоже! Умерла! Из дома она меня выгнала. Чтоб не шлялся невесть где. С тех пор на мельнице и работаю. Но ничего, не беда. Сойдёмся снова. Не впервой!

Оборотень оставил болтливого мужика на границе Пригории и Морусии. Дальше Добрыня ехал прямо, почти до самых Ельников, а Серый прекрасно знал каждое деревце на тридцать вёрст окрест. Когда-то очень давно, как будто в другой жизни, они с Фроськой провели год в этой деревне. Совсем молодые, едва успевшие пожениться и совершенно не представляющие, каково это — жить вместе.

Они ругались из-за недопеченной картошки[1], сырых дров, выброшенных пучков трав, которые, оказывается, должны были вылечить их от всех самых страшных болезней (если, конечно, они эти болезни умудрятся подхватить). Сквозняки, дожди, кроты, соседские дети — всё убеждало их, что нужно было остаться в родных Выселках и надеяться, что случайный свидетель обращения оборотня предпочтёт держать рот на замке. Но было уже поздно. В прежний дом не вернуться, а новый всё не желал принимать.

Через год они сбежали и отсюда. Новоявленный охотник оказался не только глазастым, но и на диво упрямым.

В Ельники Серый не собирался заглядывать. Свернул в лес сразу, как попутчик скрылся из виду. И направился так, чтобы заходящее солнце пряталось за правым плечом.

Ноги сами вывели привычной дорогой, не хоженой вот уже больше года. Кривая берёза, словно всё время старающаяся заглянуть себе за спину; поляна болиголова[2], на которой Фроська, отправившись как-то за грибами, присела отдохнуть да расхворалась. Травница, тоже! Сидела, мучилась и никак не могла понять, почему же в голове стучит всё громче. Небось, так бы и осталась лежать, сложив ручки на животе, кабы Серый не пошёл искать припозднившуюся супругу; крохотный, невероятно чистый лесной родничок, ручьём указывающий незаметный проход к тому самому дому.

К дому, где они научились быть счастливыми.

Он так и стоял, словно они не бежали, спасая жизни, от убийц, а вышли на ярмарку. Поросшая мхом крыша, укрывающая избушку от чужих глаз, перечёркнутый вездесущей крапивой порожек, аккуратно притворённая дверь.

Серый провёл пальцами по старым доскам, сквозь время чувствуя тепло рук жены, прощающейся с коротким счастьем. Урывками открыл разбухшую от одиночества дверь.

Дом всё-таки разграбили. Не оставили ни целой посуды, ни шкурок, ни даже одежды — всё унесли жадные до добычи преследователи, пытаясь украсть чужую Долю.

Зачем он здесь? Неужто правда не перенёс бы ещё одной ночёвки в лесу, как старался себя убедить? Или надеялся, что дом так и стоит — нетронутый. А у печи, укрыв колени любимым лоскутным одеялом, — Фроська, ладонями скатывающая нежные зелёные листочки на засушку?

«Ну, чего возишься?» — отразился от стен несуществующий голос. И Фроська отложила бы корзину, полную ароматного разнотравья.

«Я не вожусь, я любуюсь» — улыбнулся бы оборотень.

«Разве так любуются? Вот как любуются!» — она встала бы, рассыпая косы по плечам, двинулась бы к неподвижно застывшему у входа, боящемуся спугнуть видение волку, обвила бы его шею тонкими горячими руками…

«Ты поближе подойди, а то не рассмотришь».

Только душу растравил.

Волк запустил пальцы в спутанные волосы, потянул, возвращаясь в реальность. Нет уж, лучше последнюю ночь вовсе без сна, чем тут, цепляясь на ускользающее прошлое, убеждаясь лишний раз, что счастливее, чем тогда, он уже не сможет стать.

Серый резко развернулся, не давая себе передумать, и так зло толкнул дверь, что та едва не слетела с петель.

— Ну давай, разгроми тут ещё всё! — донёсся сварливый голос из-за печки.

Втянув воздух и не почуяв новых запахов, оборотень замер. Так и стоял с занесённой над порогом ногой и сжатой побелевшей от напряжения ладонью дверной ручкой.

Принюхался снова.

Живых в избушке не было.

— Чего морщишься? — продолжал насмехаться голос. — Али запамятовал? Не спеши, не спеши. Покумекай. Авось, чего надумаешь.

Серый тихонько притворил дверь и очень медленно, вглядываясь в каждую обёрнутую надколотую кружку, в раскрытый ларь, в разбросанные по полу дрова, обернулся.

Сломанная деревянная ложка, черенок от метлы, маленький волосатый дедушко, обёрнутая скамья… Стоп! Что?!

Дедушко стоял посреди избы, уперев махонькие ручки в бока, хмурился и даже не пытался спрятаться от незваного гостя.

— Ты кто такой?! — опешил Серый.

— А ты тогда кто? — топнул ножкой старичок.

Жилец оказался совсем крохотным — едва доставал до колена; заросшим, как иной кутёнок; с маленькими жёлтыми глазками-бусинками и длиннющей бородой.

— Неужто не признал? — борода пошевелилась, словно её обладатель пытался улыбнуться, но давненько уже этого не делал.

— Ты…домовой? — догадался, наконец, волк.

— Ба! Додумался! — взметнулись маленькие ручки.

Спокойно… Не отводить взгляда от странного существа. Не отворачиваться. Аккуратно нащупать за спиной что-нибудь, на что можно присесть. Какой-то бочонок. Сойдёт. Подтащить. Медленно опуститься. Постараться не расхохотаться, как ненормальный. Так. Хорошо.

Оборотень снова втянул носом воздух. Дом пах домом. Ни единой живой души.

Соседушко, не теряя времени даром, пальцами расчёсывал долгую бороду, перебирал пряди, аккуратно перекладывал с места на место: как лучше смотрится.

— Домовой, — ещё раз уточнил Серый.

Собеседник степенно кивнул.

— И давно ты тут живёшь?

— Да уж подольше тебя!

— А почему я тебя никогда не видел?

Маленькие лапоточки затопотали по доскам («не скрипят до сих пор!» — с удовлетворением отметил бывший хозяин). Домовой шустрее мыши перебежал в угол, вскарабкался по торчащему из выпотрошенного сундука лоскуту, оттолкнулся

— прыг на стол:

— А ты смотрел?

Мужчина захлопал глазами, не успевая следить за перемещениями маленького вихря.

— Да как-то не сообразил…

Домовой заболтал свешенными ножками и принялся загибать пальцы:

— Когда ты, дурень, искру из печи упустил, кто пожару не дал разойтись? Вот. Когда двери нараспашку бросили, голубки, и в лес нагишом убежали, кто сорок гонял? О то ж! Когда непутёвого кота завели, кто ему одёжу обмочить не давал?

— Неужто тоже ты? — Серый попытался откинуться спиной к стене, но не удержался и чуть не сверзся с неустойчивой сидушки.

— Ну, тут, вообще-то, Фроська его за хвост ловила. И веником, когда сбродовал, — тоже она. Но я за неё болел! Мне тоже тот кот не нравился. Молоко, когда водилось, в блюдечке супруга твоя мне оставляла, а этот усатый вечно первым влезал. Правильно ты его загрыз.

Волк испуганно замахал руками:

— Не я! В лес он убежал!

— А то я не знаю!

— Никому?

— Никому.

Серый облегчённо выдохнул.

Старичок смахнул пыль с края стола. Лучше не стало: чистенькая дорожка в слое грязи смотрелась совсем грустно. Домовёнку тоже так показалось, поэтому он подрисовал к полукруглой полоске кривой нос и глазки.

— Мы ведь нашли этот дом не случайно? — озарило наконец оборотня.

— Нашли бы вы его, как же, — домовичок самодовольно ухмыльнулся и нарисовал мордочке на столе улыбку пошире. — Приглянулись вы мне. Напуганные такие, молодые… Ну и впустил, что уж. Жили душа в душу, пока…

«Пока мы тебя не бросили».

— Почему ты всё ещё здесь? — волк прекрасно помнил, что домовые привязываются к жилищу, а не к жильцам, и надежд по этому поводу не питал. Но за столько времени соседушко вполне мог найти себе новых жильцов.

— А меня с собой никто и не звал, — обиженно насупился он.

— Мы…

Как тут оправдываться? И верно, даже в голову не пришло пригласить дедушку с собой, предложив перебраться в сапожок[3]. Где они ещё такого помощника бы сыскали? Не до того. Собирались, цепляясь за испуг, чтобы не сойти с ума, хватали ненужные мелочи, забывая ценное, набивали сумки и выкидывали лишнее — лишь бы уйти вовремя, не попасться охотникам. А про маленького доброго старичка, привязанного к избушке, и думать забыли.

Каково ему? Одному посреди леса? Жил ли в доме кто прежде или, по велению доброй силы, он явился из-под земли вместе с обитающим в нём духом? И ведь чем-то полюбились ему молодые да глупые. Только им — Серому и Фроське — указал дорогу, открыл дверь, одарил теплом.

А они бросили маленького кутного бога, не поблагодарив, не уделив единой части, чтобы позвать с собой.

Пошёл бы?

Как знать.

Может быть. Может, и сам сейчас не ведает, но явно обижен.

Одинокий. Не знающий, чем не угодил, где недоглядел. Привязанный к порогу невидимыми путами. Ожидающий страшной участи, наблюдающий за обозлёнными, ломающими и отнимающими всё мало-мальски ценное преследователями.

Смотрел из-за печи и гадал: сожгут ли напоследок избушку, али бросят так, полуразрушенную, выстуженную…

Бросили. Даже дверь аккуратно притворили, словно и не трогали ничего.

А дедушко смотрел в закрытую дверь и остывал вместе с сердцем-печью, понимая, что снова остался один.

— Прости нас, — Серый встал неловко обнять старичка, но маленький вихрь не дался, перебежав на другую сторону избы.

— Чего уж, — пряча мокрые бусинки под заросшими бровями, промолвил тот, — сделанного не воротишь. Ночевать-то останешься, али сбежишь, как у вас заведено?

Серый хотел сказать, что теперь уж не бросит старика. Что обязательно найдёт самый старый, самый дырявый (стало быть, самый уютный, по разумению домовых) ботинок, да позовёт с собой, честь по чести. Да только… куда звать-то? Дома как не было, так и нет. Один бросили, в других не прижились. От родной стаи в столице-Городище не осталось ни единого волка, а Любор всё так же вынюхивает, выискивает, не даёт жизни тем, кому довелось спрятаться. Волчье селение в Озёрном Краю? Да проще сразу себе хвост откусить, чем туда вернуться. Не было у Серого матери с тринадцати зим, нету и сейчас. Да и пойдёт ли старичок теперь? Простит нерадивых хозяев?

Но рта волк раскрыть не успел.

Потемнело.

До ночи уж не так много оставалось, но эта темнота накрыла чёрным оперением сразу, словно кто-то глаза ладонями перекрыл.

Хотя и то было б светлее. И то была не шебутная темнота, из видения лесной жрицы, взирающая с ехидным любопытством. Нет, то была истинная тьма. Та, которой нельзя касаться: брызнет походя, разольётся по коже, разъест плоть, сожрёт, не оставив даже воспоминания. Тьма, в которой не было ни любопытства, ни ненависти. Не было ничего. Цвета, звуки, запахи — всё исчезло в тот миг.

Кажется, Серый кричал. Вопил, чтобы услышать собственный голос, почувствовать хоть что-то, хоть животный ужас… Но не чувствовал, не слышал ничего.

А потом тьма исчезла.

В самом уголке, укрыв бородой крохотные колени, сидел домовой:

— Началось! — разлепил он пересохшие губы. — Она снова пришла! Не беги. Не смей бежать! Прячься и, может быть, она тебя не заметит…

— Что это? — Серый не боялся, он точно знал, что бояться темноты глупо. Но колени сами предательски подкашивались, заставляя осесть прямо на пол, переползти на четвереньках в угол к дедушке.

— Это — смерть.

И Смерть, облетев лес кругом, возвращалась, чтобы снова закрыть пустым лицом окна крохотного одинокого домика.

— Она возвращается… Всегда возвращается. Словно ищет, ждёт и никак не может дождаться, — старичок ощутимо дрожал и Серый не выдержал, обнял соседушку. Тот нипочём бы не признался, но благодарно прильнул, спрятав хлюпающий нос в складках рубахи.

— Я не дам тебя в обиду, — решил оборотень, изо всех сил не давая зубам лязгать от животного ужаса и радуясь, что не видно его поджатого хвоста. — Не первая темнота в моей жизни. Лучину зажжём. А дом — наш. Отобьём. Верно?

Что ж такое? Друда предсказывала ему темноту. И да, та тоже пугала. Но Серый знал, что темнота — это всего лишь закрытые глаза; что сама по себе она ничуточки не страшная. Другое дело — тот, кто в этой темноте может прятаться. Ну так и волк не лыком шит! В ночи видит, когти точит — постоять за себя сумеет.

Так почему же тянет забиться в самую глубокую нору, сжаться в клубок и тихонько жалобно заскулить?

— Ты сказал, что она возвращается, — Серый поглаживал домового по седой голове, делая вид, что действительно знает, как спастись, — если возвращается, значит, уходит. Почему? Что случается перед тем, как эта…невидь отступает?

Дедко сжал рубаху крохотными пальчиками — вот-вот порвёт! — и сильнее уткнулся волку в живот. Если уж нечисть боится, дело худо.

— Она, — бородач прокашлялся, чтобы не звучать совсем уж трусливо, — она как будто ищет. Вот уж второй месяц в седмицу раз или два накрывает. Пролетит над лесом, а там так: ууууууу! — словно плачет. И исчезает. Не находит, стало быть. Но всегда возвращается.

— И всегда сюда?

Ответом стал хлюпнувший нос. Ни разу существо, живое ли, мёртвое, домового не тронуло. Запустило бы лапы в дом — и не стало бы от доброго духа даже воспоминаний. Но не запускало ведь. Жалело?

Серый отнял ладонь от маленькой седой головы. Пальцы дрожали, едва сдерживая когти. Тело требовало обратиться, но не для сражения, а чтобы быстрее бежать, скорее спастись, улепетнуть подальше, пока свет снова не погас.

— Я знаю, кого она ищет.

Лесная жрица дала ему хороший урок. Едва не расставшись с жизнью, показала, что иногда, даже если очень-очень страшно, нужно просто идти вперёд. Не сидеть в пыльном углу, обхватив колени, пряча лицо и ненавидя собственную трусость, а выйти страху навстречу и сражаться. Особенно, если есть за кого.

Оборотень совершил очень много ошибок. Делал глупости, о которых жалеет до сих пор. Когда-то очень давно не смог защитить семью. Спустя много лет не вынес даже мысли о смерти любимой и, не думая ни о ком, кроме себя, обратил женщину в то, чем она не должна была стать. Не слушал, не слышал, когда она всем существом кричала, что не может справиться, проигрывает жестокой волчице. Откуда бы ему знать, каково это, коли был рождён с двумя душами и никогда не сопротивлялся новой непонятной силе? Потащил жену в проклятое волчье селенье, жители которого принесли им только горе и ненавистную разлуку. И не пошёл с ней, не вскочил с места, как только она попросила…

Он совершил очень много ошибок, которые уже не исправить.

Потерял любимых, которых не вернуть.

И наверняка в будущем наделает ещё много-много урезин, за которые придётся долго просить прощения у Фроськи.

Но здесь и сейчас он защитит этого маленького напуганного домового духа.

Ему нужна эта победа. Хотя бы одна. Хотя бы сейчас.

Серый снял подаренный ведьмой кожух — всё одно велик в плечах и задубел, будто сняли его с провалявшегося тридцать лет на печи богатыря. Укутал старичка:

— Я всё исправлю. Обещаю, всё. И мы с Фроськой вернёмся домой. Если, конечно, впустишь.

Домовой поплотнее запахнул полы, на мгновение высунувшись из гнезда, погрозил кулачком:

— Не смей умирать! Слышишь? Я никого, окромя вас, в дом боле не впущу. А одному скучно. Чтоб вернулись!

— Вернёмся, — дал обещание Серый, очень надеясь, что сумеет его выполнить.

Сказать — не сделать. Волк смело выскочил за дверь и, прижимаясь спиной к последней защите, наблюдал, как лес деревце за деревцем исчезает. Лопатки до боли уперлись в доски, готовые проломиться от натуги. Нет, так нельзя. Одна маленькая победа. Здесь и сейчас. Иначе какой во всём этом смысл?!

— Эй! — мужчина с серыми волосами подпрыгнул на месте, замахал руками, привлекая внимание. — Эй! Я тут! Ищешь кого? Не меня ли?

Тьма жрала лес. Не жуя, глотала опавшие мёртвые листья, к ночи покрывшиеся тонкой ледяной корочкой, круглоглазых белок, не успевших спрятаться во второй раз, едва выглянувших из укрытия трещоток-сорок, почтительно молчавших, но всё равно не сумевших защититься.

Вот и ручей — непреодолимую преграду для нечисти — пересёк непроницаемый мрак; последний круг света сузился до укрытого мхом домика; до пятачка с упрямым сероволосым волком, сверкающим глазами…

Серый раскинул руки в стороны:

— Не пущу! Меня ищешь? На! Жри! А дом оставь в покое!

Тьма замерла в пяди от отмеченных длинной дорогой сапог.

Стала сплошной стеной: коснись успокаивающей прохлады — и забудешь обо всём. Не станет ни обиды, ни боли, ни страха… Ничего не станет. Начнёшь вершить великое, решать, где жизнь, где смерть, сольёшься с силой, превратишься в часть огромного, необузданного…пустого.

Заманчиво. Так заманчиво…

И ничуточки не страшно.

Только почему-то очень-очень грустно. Как будто не успел сделать нечто важное, нечто, что бьётся, кричит, жжётся на самом краю сознания, хватает за руку… За руку!

В его руке должна быть другая ладонь: маленькая, горячая. Дающая уверенность и знание: он — справится со всем. Потому что есть ради кого.

По кончикам пальцев пробежала жаркая искра. Он вспомнил! Всегда знал, что в самый последний миг, когда смерть постучится в двери, он будет держать за руку жену. И Фрося станет рядом с ним и бесстрашно шагнёт в неизвестность. Потому что они поклялись: в Яви, Нави и Прави. Вместе.

— Я не боюсь тебя, — понял волк. — И ты — не страх. Ты — одиночество. Ты пытаешься наполнить себя, но никак не можешь. Я не знаю, что ты за сила, но мне очень жаль тебя.

Стена тьмы задрожала, подалась волнами, хотела выплеснуть горе, но не смогла: там, где нет страха, нет и её власти.

«Не ты», — разочарованно всколыхнулась Тьма.

— Не я, — оборотень покачал головой. — Не знаю, кто сумеет заполнить твою пустоту, но этого человека здесь нет. Уходи. Тебе нечего здесь искать.

Тьма рассмеялась холодным пустым смехом потерявшей всё женщины. Она не умела говорить, но, если бы могла, то ответила бы, что волк сильно ошибается. Но пока сам об этом не знает.

Серый очень надеялся, что Фроська вернётся сюда. Это их дом — место, где они были счастливы, где создали столько чудесных воспоминаний…

Но он не обманывался. Волчица не появится там, где растревожит свежую рану от обиды.

Есть другое место. То, куда она рвалась всегда. Человеком ли, зверем… Она придёт домой. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что тот никуда не делся, что всё идёт своим чередом. А домом Фроська всегда называла лишь одно место.

До Выселок оставалось всего ничего. Если обернуться и выйти рано утром, напрямки к вечеру добежит. Устанет, проклянёт всё на свете, но добежит.

Чем ближе к селенью, тем чаще сквозь еловые заросли долетал дымный запах. Вездесущие вороны скакали по веткам, выискивая добычу: кто чего обронил или оставил без присмотра? Им всё сгодится на поживу!

А вот и опушка. Та самая, от которой деревня как на ладони. Сколько раз они детьми сбегали сюда от строгой родни, устраивались у костра в обнимку и, глядя в трепетные языки молодого пламени, чувствовали, но покамест не понимали, почему так тянет обняться и прижаться как можно крепче; отчего так не хочется, чтобы всходило солнце и снова нужно было бежать домой; и в чём причина, что ни весенней ночью, ни промозглым осенним вечером не холодно.

— Знаешь, что скажу?

Оборотень воочию видел, как Фроська, совсем девчонкой, вытягивает босые ноги к костру и опускает голову на плечо долговязому мальчишке с серыми, как у старика, волосами. Как мальчишка замирает, опасаясь, что неловко двинется и сладкая тяжесть исчезнет с плеча. Аж спину сводит, но всё одно сидит — не шелохнётся.

— Чего? — едва слышно шепчет он в ответ.

— Ты от меня никогда-никогда не избавишься. Даже когда взаправду взрослыми станем, будем сюда приходить и сидеть. Как сегодня. Ладно?

Волчонок впервые решается неловко обнять подругу, а та с удовольствием придвигается ещё ближе. Серый тогда не ответил. Он впервые с тех пор, как лишился семьи, был счастлив.

Перекинувшись в человека, оборотень наскоро натянул одежду. Ни шерсти, ни кожуха — приятного мало, но негоже стучаться в тёщин дом, стоя на четырёх лапах. Хоть Настасья Гавриловна женщина терпеливая и понимающая, а ухватом по хребту оприходовать может, ежели напугаешь или, того хуже, наследишь по свежевымытому полу.

Послюнявил ладони и пригладил вечно торчащие в стороны лохмы. Нет, всё одно плохо. Наскоро ополоснулся в обмельчавшем за годы ручье, через который некогда на руках переносил будущую жену, чтобы на застудилась. Эх, простирнуть бы рубаху ещё, а то несёт, словно по лесу несколько дней кряду нёсся… С чего бы? Да вчера не до того оказалось: как переступил порог после жуткой встречи, так и свалился до самого рассвета. Ничего, ежели у тёщи по обыкновению насморк по осени разыгрался, может и не учуять. А тесть, если и заметит, смолчит — сам мыться не любитель.

Серый отдышался и прошёл последние шаги, готовясь к щемоте в сердце. Быть может, и тётка Глаша никуда не делась? Кто знает, вдруг обрадуется ему? Вот сейчас покажется вдалеке приземистая изба с яркими узорчатыми ставнями…

Ветер донёс невыносимый запах гари.

Деревня ощерилась обгоревшими остовами домов.

Глава 18. Немёртвая

Выселки. Три месяца назад.

— Зачем тебе с ним? Не надо, не ходи! Это не твоя беда!

Высокая худая женщина изо всех сил топила ужас в самой глубине тёмных глаз. Ей не нравилось, когда муж уходил на охоту. Никогда не нравилось. Но он уходил снова и снова…

Петька прижал жену к широкой груди: тонкая, как лоза, нежная и бледная, она в его руках трепетала, точно птенец.

— Не боись, Стася! Чать, не в первый раз. Вернусь — пряников принесу младшему.

— А мне?! — тут же встрепенулся старший, не желающий отходить от матери; весь в папу: высокий не по годам, вихрастый и светленький. Только брови у обоих братьев чернели вороньими перьями на круглых светящихся счастливой наивностью лицах.

— И тебе принесу, воробей! Как забыть?

Богатырь подхватил сына на руки, покрутил до радостного визга, подбросил в воздух.

— Обронишь, — безнадёжно предупредила Стася. Не обронит, сама прекрасно знала. Петька в детях души не чаял — скорее бы сам упал.

Черноволосая, хрупкая, едва не прозрачная, она осиной дрожала на тёплом летнем ветерке, никак не могла согреться. Словно чувствовала, что что-то не так. А что — поди пойми.

— Не ходи, — последний раз попыталась она.

— Вечно одно и то же, — Петька отмахнулся. — Три года ни с чем возвращались, и в этот раз ничего не поменяется. А Гриньке всё спокойнее станет.

— Не станет. Ты же видишь: осунулся, нелюдим стал, глаза — как звериные… Не ходи с ним! Не к добру!

Стася кинулась к мужу, готовая за колени хватать, лишь бы не уходил. Не в этот раз! Но крепкий и статный, как Лель, ступивший на землю, Петька лишь приподнял её и переставил левее, убирая с дороги.

— Гринька мне друг. В своём он уме али в чужом, а я с ним иду. Он много чего напридумывал, много во что верит…

— Сам-то веришь? — жена безнадёжно перебирала узелок, перекладывая вещи: снедь сверху, чтобы не помялась. Одёжу вниз — ей ничего не сделается.

— Я видел волков. Больших и слишком умных, — вихрастый принял узелок, чмокнул жену в щёку. Подумал и поцеловал ещё раз, как должен муж целовать жену. Пока мальчишки не видят. Мелкие ещё, спрашивать начнут, чего это взрослые делают. — И они мне не понравились. Коли Гринька прав, поганой нечисти нет места среди нас.

— Если ты не вернёшься…

Петька остановился, услышав, что голос жены сорвался на крик. Может, ну её, эту охоту? И друга посадить в подвал на недельку или две, как попытался в своё время егойный батя, чтоб одумался и не мешал добрым людям жить своей жизнью? Женится на той же Заряне, что со Стасей водится, и забудет, как страшный сон, увиденное в пьяном угаре.

Не забудет. Потому что глаза у него и правда звериные. Либо убьёт оборотня, либо сам ума лишится. А Петька очень хотел вернуть старого друга.

— Если ты не вернёшься, я всех со свету сживу!

— Сживёшь, с тебя станется, — гыгыкнул Петька. Но так и не обернулся. А то ведь и правда никуда не пойдёт — дурное предчувствие, не иначе.

Она стояла на дороге, не двигаясь, с поднятой узкой ладонью — прощалась; не трогалась с места, пока муж уверенно шагал по двору, пока мелькала над успевшим покоситься забором его льняная макушка, пока слышались голоса его спутников: торопливые, возбуждённые… Не иначе, нашли что-то. Когда Петька совсем скрылся из виду и возгласы стихли, Стася, обронив наземь привычную светлую прощальную улыбку, медленно опустила руку и бегом кинулась в избу.

— Мама! — попытался ухватить её за мазнувший по лбу подол старший из детей. Куда там!

Женщина бежала в дом, спотыкаясь; упала, зацепившись о нижнюю подгнившую — всё мужу поправить некогда! — ступень крыльца, не отряхивая рук и не глядя на прореху в понёве, неслась дальше. Младшего она чуть не за шкирку выкинула из дома. Тот, не успев собрать важные игрушки, зашёлся рёвом, призывая брата на помощь. Скорее! Скорее! Успеть бы…

С разбегу бухнулась на колени, проскользив последнюю сажень по полу, схватилась, словно тонущий за бревно, за резную крышку сундука. Раньше в нём хранилось приданое, но вот уже три года, как его место заняло нечто куда более ценное.

Нынче свадебный наряд в их доме носит не Стася. Женщина бережно достала соломенную куколку, одетую в праздничный убор. Рубаха не по размеру: рукава крыльями свисают до самого пола, подол — точно хвост огромной страшной птицы. Куколка глядела безглазым лицом; чернявая, как и поклонившаяся ей женщина, простоволосая. Бледная и холодная, будто не из соломы её сплели, а из снега слепили.

— Маренушка, — хрип не выпускал голос наружу, лишь губы, дрожа, повторяли страшное имя, заклинали, как делали уже не раз, заученно молили, — Маренушка, Зимушка, Ноченька! Никто из богов не отвечал мне, никто не отозвался… Молю тебя, Чёрная Богиня, защити мужа! Обереги! Укрой узорным крылом тех, кто тянет его в бездну! Возьми жертвой всех, кто рядом… Возьми Гриньку, охотников проклятых забери, забери волков и людей, только насыться! Отпусти мужа! Нет мне без него жизни, одна тьма и холод, как нет и тебе жизни без любимого! Отпусти сокола ясного, любую жертву проси, только не забирай! Маренушка, Зимушка, Ноченька…

Сыновья отчаянно колотили в дверь, требуя впустить их или хотя бы подать голос.

Стася, не слушая, словно становясь всё более тонкой и прозрачной, раскачивалась из стороны в сторону, клонила голову перед Куколкой, крошила дрожащими пальцами хлеб на платье вечной невесты. Если бы она хоть на миг открыла глаза, в которых крепила, не выпускала слёзы, возможно смогла бы рассмотреть тень, упавшую на лицо идола. Тень, которую нечему было отбрасывать.

Обычно они возвращались через три-четыре дня. Хотя бы через седмицу. Пробегались по лесам, обходили ближайшие деревни, заглядывали на торг, коли попадался. Охотники… Одно название! Но то обычно.

Нынче дорога пустовала слишком долго. Уже и лето вошло в полную силу, и сыновья слишком часто спрашивали, скоро ли ждать отца… Самое время поливать огороды, да собирать ранний урожай, а мужа всё нет — справляйся, как хочешь. И она справлялась: где-то Заряна выручала — сидела с детишками, чтобы Стася, не отвлекаясь, трудилась по дому; где-то голова, понимая, что вдовой она стала при живом муже из-за его непутёвого сынка, присылал мужиков натаскать воды из колодца да перекопать тяжёлую глинистую землю; разок даже довелось по-тихому, чтобы не пошли слухи среди Выселокских, продать заезжим купцам оберег в дорогу. Почти такой же, какой она тайком зашила за подклад дорожной сумы мужа, только, конечно, без любви сделанный. Главный в ватаге — рыжий и крепкий — не поскупился, приметив, что баба одиноко вечера коротает, купил и запирающий кровь отвар, и пахучую мазь от грудного кашля, и травы, что заваривают при великой усталости. Стася многому успела научиться, вымаливая у Богини Смерти жизнь для мужа. Даже тому, о чём не стоило бы сказывать. Да жить на что-то надо. Не всё ж побираться по соседям.

Того гляди, ведьмой за глаза называть станут. Немудрено: когда Петька сидел дома, Стася аж светилась от счастья, озаряла улыбкой всё вокруг, добра была, приветлива… Но стоило мужу ступить за порог, как улыбка гасла, плечи опускались, глаза проваливались и уже не осыпали детей счастливыми искорками, а пачкали беспросветной темнотой. Соседки всё чаще перешёптывались: нелюдима стала наша горлица, невесела… Сами бы, небось, день ото дня краше не становились, коли оставались одни-одинёшеньки; коли муж родной семью променял на сходящего с ума сквернавца[1].

И чем чаще вдова при живом муже слышала шепотки за спиной, оборачивалась на соболезнующие взгляды, тем чаще хотелось те глаза выдавить. Потому что они были правы: усыхающая на глазах баба одной ногой уже стояла в Нави.

— Стасенька, не тревожь сердце попусту! — Заряна притулилась на скамье, чинно сложив округлые руки на коленях.

Всякий раз она лучом света врывалась в тёмную холодную избу. Когда уходил Петька, только верная подруга радовала. Смолоду они смотрелись рядом, как Доля с Недолей: округлая, розовощёкая, пышущая теплом, как иной пирог, Заряна и тёмная, худая, насупившаяся, как ворона, Стася. Годы шли, подруги отличались всё сильнее. Не иначе, как счастье да здоровье одной к другой перетекало. Да только, хоть и была подруженька молода, красива и свежа, замуж всё никто не звал. Вот и тетешкалась почти ставшая перестарком с чужим выводком, как с родными.

— Пришла детей поразвлечь — развлекай. Я советов не просила. Как и помощи, — Стася огрызнулась и сразу пожалела. Мало кто приходил к ней с искренним добром, а не жадной страстью набрать сплетен или выдавить из брошенки горючую слезу, чтоб стало, о чём толковать с кумушками. Заряна — верная подруженька. Не бросила, не оставила, слова поперёк не сказала. И не заглядывала заискивающе в лицо, выпрашивая жалобу или ругань во след непутёвому муженьку.

У гостьи даже румянец на щеках бледнее не стал — никогда она обижаться не умела, тем более, на названую сестрицу. Она разгладила подол:

— Ты не думай, я не обижаюсь. Я твоих деток, как родных, люблю. Иди, коли надобно. Накормлю-напою, спать уложу. Будут спрашивать…

— Не будут.

— Будут. Ты мать им как-никак. Спросят, скажу, за подарками им пошла.

— Нету у меня для них подарков. Перебьются, — женщина торопливо убирала посуду со стола, уронила ложку, обтёрла передником и небрежно сунула в ларь к остальным.

Заряна запустила ладошку в поясную суму и выудила двух сахарных петушков на палочке — радость любому сорванцу:

— Я приберегла. К ночи вернёшься — сама отдашь, — и спрятала обратно.

— Если не уснут раньше, — чернявая отряхнула юбку, поправила растрёпанные волосы.

— Дождутся. Они всякий раз тебя ждут, — посестра, глядя, что у подруженьки руки трясутся, сама поднялась и выровняла ей косы, поправила пряди, где выбились, и крепко-крепко обняла. — Он вернётся. Не впервой. Никого не найдут и воротятся. Вся деревня уже смеётся над остолопами, скоро и до самих дойдёт, какой ерундой заняты.

Стася ревниво зыркнула и сильно хлопнула заслонкой печи, убирая недоеденную за обедом кашу. Дети наворачивали будь здоров, хоть и похныкали, что немасляно. Самой же Стасе кусок в горло не лез. Взять хоть ломоть хлеба? Она глянула на румяный бок каравая и тут же отвернулась, не давая кому тошноты вырваться наружу. Нет уж, без еды обойдётся.

Женщина спешно вышла из избы, едва не бегом припустила к калитке, торопливым шагом отделила себя от качающих головами соседок, мужиков, тыкающих пальцем, похабно улыбающихся. Знают они, куда Петька девается! На охоту, как же! Небось потащился в соседнюю деревню на побывку к дородной, не чета жене, красавице. Стася знала всё, что говорили про неё за глаза: Заряна передавала. Не пересудов ради, а по неразумности наивной. Возмущалась, злилась заместо подруги, норовила волосы повыдергать неуёмным злословам. Всё равно было лишь одной Стасе.

Как и вчера, и день назад, и два, и седмицу… Как каждый вечер, когда Петьки не бывало дома, она шла его встречать за околицу. Стояла там одна-одинёшенька, на жаре и на пронизывающем ветру, в дождь и снег. Стояла и ждала. Молилась, чтобы и на этот раз вернулся невредим.

Она стояла прямо, ровно, не прикрывая глаза от летящей дорожной пыли, не давая отдыха усталым ногам. Солнце ещё не спешило клониться к закату, но припекающие спину лучи уже отзывались зябью в плечах. Длинная чёрная тень, что отбрасывала женщина, жила своей жизнью: росла, колыхалась, съедала пустующую дорогу пядь за пядью. Вот стала выше, сильнее хрупкой фигурки; вот проглотила выглянувшего погреться лягушонка; вот стала напоминать огромное чучело, которое сжечь впору, чтобы малых детей не пугало…

Время шло. А путников всё не видать. Лишь вороны перекаркиваются, занимая места поближе: подобрать издыхающего в пыли крота, когда человеку надоест стоять столбом и мешать им.

Видимо, не сегодня.

Стася уже отвернулась, когда краем глаза выцепила тёмное пятнышко в дрожащем воздухе. Оно быстро увеличивалось, приближалась, принимая всё более чёткую форму.

Слабая надежда угасла ещё раньше, чем появилась: человек коротко стриженный, с мышиными волосами и бесцветным лицом, узкоплеч и невысок. Даже близко на любимого не похож, к тому ж верховой.

Так отчего ж сердце так томительно сжимается в груди?

— Эй, молодуха! — приезжий поленился спешиваться, лишь пустил шагом уставшего в галопе мерина. — Это, что ли, Выселки?

Женщина ответила тихо, не поднимая глаз, не пытаясь рассмотреть говорящего:

— Это.

Наездник дважды объехал бабу по кругу. Иная б заволновалась: сейчас как даст сапогом в лоб, подхватит, перекинет через седло… И некому станет ждать непутёвого муженька в маленькой деревеньке.

Однако ж мужичонка, хоть и вёл себя нагло, словно сам тут за главного, лишнего себе не позволил, рук не распускал:

— Где у вас голова живёт? Дело к нему.

— По левой стороне осьмой дом, — махнула Стася, не поворачиваясь к селению, но всё не решаясь поднять глаз на приезжего.

— Добро.

Конник хлебнул из едко пахнущей фляги, не иначе для храбрости, выпрямил спину, согбенную дальней дорогой, и всё с тем же гордым видом двинулся дальше.

Почему сердце всё так же колотится, бьётся, как подраненная птица?

— Беда какая приключилась? — в последний момент баба ухватилась за стремя.

Мужичонка хотел было вякнуть, что не её ума это дело: он к голове от самого Любора едет, а не всем желающим вести доносит, но смягчился. Сам не сильно-то хотел вести разговор, хоть и гнал коня, как велели, во весь опор.

— Весть из Городища для него. Дурная…

Стася, сама не заметив, перенесла руку выше и уже не стремя сжимала, а до боли стискивала ногу вестника:

— Дурная? — вскинула она чёрные глаза.

Конник засомневался, будто их подслушать могли, будто через час после его отъезда вся деревня и так не станет судачить, оперся о колено, наклонился к самому лицу красивой, но такой страшной женщины: вот-вот вцепится ногтями в щёки, если не услышит заветных слов.

— Сына его убили. Наш городничий с ним, вроде, сдружиться успел, так отрядил меня с вестью. Чтоб не ждали…

— Сына, — Стася повторила, пробуя слово на вкус. Нет, не то. — Кого… Кого ещё?

— Ещё? — подивился странной бабе гонец.

— Он один был? Одного его убили? Или… Или ещё кого-то с ним?

Мужичонка попытался отнять ногу: пальцы побелели от натуги и давили нестерпимо. Того гляди, кость раздробят. И откуда в квёлой бабе столько силы?

— С мужиками был. Кажись, целая дюжина — всех положили. Трое охотников, — стал он загибать пальцы, — шестеро наёмников. Тех даже я знаю, встречались. Из вашей деревни ещё один. Высокий такой, с льняной головой…

Гонец не договорил. Стася неведомой силой сдёрнула его за ногу, скинула на землю, освобождая коня. Вскочила в седло, не глядя, что понёва задралась, обнажив острые колени, и огрела мерина так, что тот, прежде чем припустить в обратном направлении, встал на дыбы.

И страшна же она была в тот миг… Точно сама Смерть на вороном коне несёт возмездие душегубцам!

— Стой! — бывший верховой безнадёжно попытался ухватить уводимую животину хоть за хвост, но, перепугавшись, отпрянул, махнул рукой. Бабы! Перебесится и вернётся. Воронка бы не загнала…

Измождённый, весь в мыле, с двумя сорванными подковами, мерин уже сотню раз успел пожалеть, что не сбросил наездницу сразу: вцепилась, как когтями, жмёт, давит ногами на гулко вздымающиеся бока и гонит, гонит, гонит…

Воронок не издох лишь потому, что Любор и сам не жалел ни своего гонца, ни его верного коня, как не жалел и чистой воды с отборным овсом.

Лишь иногда Стася позволяла животному перейти с бешеного галопа на трусцу, да и то лишь потому, что у самой сердце заходилось. Ночной воздух слегка охолонил разгорячённого коня, но даже близко не принёс покоя напуганной женщине. По-хорошему, ей бы к обеду следующего дня добраться до Городища, но к воротам столицы подобрались с рассветом.

Ленивые охранники только-только приоткрывали створки и потирали ладошки, заранее ощущая тяжесть монет в карманах. Очередь из торговцев, покупателей, побирушек и просто приезжих негромко переругивалась, стараясь занять место поближе, пока сторожа не достаточно проснулись, чтобы дотошно обыскивать каждого и требовать лишнюю мзду.

Тут бы притормозить да мирно попроситься без очереди. Её бы пропустили: простоволосая, в грязной пропитанной пылью одежде, вся в поту не хуже того мерина… Сошла бы за нищенку, коли не приехала б на богато убранном Воронке в знакомой каждому служивому упряжи. А может и остановили бы, стали допрашивать, откуда путь держит, где сам гонец, не украла ли городскую собственность…

Да только Стася ждать не намеревалась. Что ей та очередь, что сонные мужики и помятые бабы с их проблемами?!

Она подстегнула коня. Тот истово заржал, привлекая всеобщее внимание и заставляя шарахаться в стороны самых бойких и кричать от боли нерасторопных.

— Тпр-р-р-р-у! — попытался ухватить за поводья кругленький низкорослый охранник.

Стася только походя отпихнула его ногой, и не думая придерживать скакуна.

— Баба бешеная!

— Стой!

— Лошадь, небось, понесла!

— Да какая лошадь?! То наш Воронок!

— Как наш?!

— Хватай!

— Держи!

Да разве удержишь?! Словно чёрный вихрь, она снесла выстроившихся в ряд караульных и едва притворённые ворота! Отпихнула, ударила, сбросила чьи-то цепкие руки — и была такова.

Позади ещё слышалась ругань, топот, угрозы… Но всё тонуло в клубах пыли и беспамятства.

Однажды ей довелось погостить в столице. Точно помнила: мимо дома городничего не пройти — в самом центре, аккурат стена к стене с общинной избой стояли хоромы. Лишь бы полный молодых вояк двор не стал помехой.

Узкий кулачок замолотил по воротцам. Не по большим, через которые выезжают на обход конные, а чуть в стороне — в малозаметную дверцу, через которую шмыгали новобранцы, стараясь улизнуть от строгих наставников.

— Ну кто там? — недовольно отозвались с другой стороны.

— Отворите! — Стася наподдала ногой для верности.

— Чего вопишь? Пожар, никак?

Открыл совсем молодой парнишка — даже борода не росла, лишь небольшой пушок на чуть скошенном вправо подбородке — смело, не таясь и не волнуясь, что кто худой подкрадётся (да и кто бы оказался столь неразумен?).

— Чего надобно? — паренёк скрестил руки на груди, думая, что так выглядит солиднее. Что бы не показать силушку перед переполошённой бабой? Только рубаха не по размеру да меч, чуть тронутый ржавчиной говорили, что вояку дальше двора и не думают выпускать, покамест молоко на губах не обсохло.

— Любор! Мне к Любору! — Стася попыталась протиснуться, но паренёк заступил дорогу хилым, но всё ж покрепче, чем женское, плечом.

— С чего это вдруг?

— Пусти! — не в силах сложить слова, объясниться, она забилась, кинулась прямо на сторожа: чаяла сбить с ног.

Не сбила. Юнец и сам хорошо перепугался, но удержал тронувшуюся умом.

— Ты давай по-хорошему говори, по порядку. Кто такая, чего случи…

Нет у неё времени лясы точить! Стася выхватила из ножен неумехи паршивый меч и полоснула наотмашь, неловко, снизу-вверх. Парнишка вскрикнул и схватился за грудину, выжидая, когда кровь захлещет, окрашивая ворота алым, принося отроку не честную славу, а насмешки однокашников…

Женщина выронила меч и, как во сне, кинулась дальше.

Осознавший, что рана очень уж далека от смертельной, парнишка выругался ей вслед, осторожно притворил дверцу и решил никому не докладывать. Засмеют ведь. А баба… Ну, выведет бабу кто другой! Мало ли, как она забралась во двор? Может, заночевала у кого, а может, через забор перелезла.

Городничий нашёлся тут же: высок, силён, красив и до дрожи страшен.

Стася собиралась кинуться в ноги: умолять, упрашивать…

Вместо этого стала ровно и твёрдо, бесшумно вздохнула и совершенно чужим, слишком сильным, слишком спокойным голосом произнесла:

— Мой муж. Он мёртв?

Любор не обернулся. Выпрямился, опустил простенький дешёвый меч, которым безжалостно рубил набитое соломой чучело, бросил тут же — услужливые мальчишки подберут после; не глядя на незваную гостью, спрятался в тень от стрехи — там, где на скамье оставил настоящее оружие, с которым на ворога идти, а не на идола нападать, разминаясь поутру; укрепил сверкающие каменьями ножны, проверил, легко ли выходит лезвие, вышагнул на свет и только тогда смерил бледную решительную Стасю взглядом — брезгливым и равнодушным.

— Кто впустил? — городничий небрежно опустил левую руку на крестовину, рассеянно принялся оглаживать алый камень, что словно впитывал солнечные лучи, но никак не мог ими напиться.

Такой убьёт за неверное слово. Не посмотрит, женщина или ребёнок. Не станет разбираться. Эти глаза видели столько крови, что не наполнятся влагой, даже если в них отразится затухающая надежда умирающей женщины.

Стася не склонилась в уважительном поклоне, не улыбнулась заискивающе. Не стала даже прокашливаться, чтобы голос звучал хоть чуть живее. Одинокий порыв ветра холодом пощекотал лопатки, огладил прядями распустившихся кос бледное лицо.

— Из Выселок. Гонец весть привёз.

Если бы Любор не смотрел на женщину такими же мёртвыми глазами, он бы испугался. Испугался бы любой, кто воочию увидел, как, некогда горящие любовью, они покрываются инеем смертельной потери.

— Выселокских сожгли намедни за городом. Двое ваших, остальных анчутки знают, где набрали. Дюжина человек всего.

— Сожгли? — узкие губы дрогнули, вместо нежного прощания выдыхая ледяную безысходность.

Городничий отнял руку от меча, повёл ей в сторону крохотной пристройки с незапертой дверью.

— Негоже людям видеть то, что стало с телами. Вещи там. Иди, смотри. Забирай, что приглянется, если мои ещё не растащили, и проваливай.

Она дышала едва-едва, неглубоко, точно иначе могла набрать полную грудь трупного смрада. Приоткрытая дверь, манящая мраком, обещающая ответы и покой знания, бесшумно открылась, обдавая неухоженной сыростью кладовой.

Ничего ценного не осталось. Разобрали оружие, вытащили из сумок одежду поновее, не тронув единственный плащ в коричневых пятнах. В сапогах, наверное, сожгли. Или сняли незадолго до погребения — на что обувка на том свете? По-вороньи растащили перстни, гребни, огниво и плетёные пояса, точило и пряжки; у порога, незамеченная и безжалостно втоптанная в земляной пол, виднелась печать Велеса, которую два года не снимал Гринька, веря, что та принесёт удачу в нелёгком деле.

Не то располосованная когтями, не то разодранная жадными пальцами сумка Петьки выглядывала с самого низа. Стася потянула за краешек, словно пытаясь за руку вытянуть любимого из Нави. Привычным движением вывернула наизнанку, нащупала твёрдое, рванула подкладку…

На ладони лежал оберег, который она сама вырезала для мужа и тайно зашила за подклад: ложащаяся волной и сплетающаяся в узел линия, что крестом[2] прятала от беды.

Попустила.

Больше ничего искать не нужно. Прижимая студёный символ к груди, чая наполнить опустевшее, она, цепляясь ногами одна за другую, вышла на свет.

— Кто их…так?

Любор будто и не ждал, пока баба выйдет, убедившись, что муж оказался среди мёртвых. Сидел поодаль, точил меч, не поднимая головы, равномерно скрёб металл, как когтями по костям.

— Волки, — плюнул он на лезвие.

— Ты умрёшь страшной смертью за то, что не оказался с ним, — неожиданно нежно и певуче, светло улыбаясь, проговорила совершенно непохожая на прибежавшую поутру женщина.

— Иди-иди, — городничий поёжился — не иначе попрохладнело, но даже мысли не допустил, что брошенное истеричной бабой проклятье его хоть чуть напугало, — а то ещё розг велю в дорогу всыпать!

Она улыбнулась, и от улыбки пробрало дрожью.

Женщина шла очень медленно. А куда теперь торопиться?

Общинный двор.

Ворота, которые почему-то никто не спешил открывать.

Пыльные душные улицы с ругающимися и норовящими задеть лавочниками.

Огромная, кажущаяся неприступной стена вокруг Городища.

Дорога.

Дорога.

Дорога.

Дорога.

Дорога, кривящаяся дрожащей улыбкой.

День.

Ночь.

День.

И снова…

Выселки не изменились. Так и стояли расплавленные зноем дома; прятались, выпячивая животы, под перешёптывающимися кронами берёз жирные коты; хлопали от сквозняка распахнутые настежь ставни; самозабвенно вытягивали из земли сорняки терпеливые старушки; мрачнел дом Головы, готовящегося к похоронам того, чьего мёртвого тела в глаза не видел и уже не увидит, не поцелует в лоб, не сложит руки на груди.

Чёрной ямой зиял дом, в котором уже никогда никто не будет счастлив. У крыльца, с которого совсем недавно сбегала Стася, чая удержать, не пустить мужа в дорогу, сидела улыбчивая Заряна, выигрывая в ладушки у старшего сироты; младший уложил кудрявую льняную голову на колени девки, прикрытые яркой юбкой, и любовался на облака.

— Стася! — Заряна протянула руки, побоявшись вскакивать навстречу, чтобы не потревожить детей.

Подруга молча, как чёрная туча, проплыла мимо, даже не повернувшись.

— Мама!

— Мама! — наперебой заскакали, обрадовались дети. Подбежали, хватаясь за подол, но женщина не остановилась.

Заряна не выдержала, мягко оттеснила старшего, подхватила на руки готовящегося зарыдать младшего, поймала вдову за ледяные пальцы:

— Стасенька, мы заждались. Что случилось, милая?

— Уходите, — равнодушно разомкнула губы та.

— Стася! Подруженька, горлица, не молчи! Где была? Где Петька? — испуганно округлила тут же наполнившиеся слезами глаза красавица.

— Уходите.

— Как? Дети скучали!

Вдова остановилась. Внимательно, изо всех сил стараясь припомнить, что когда-то любила этих двух светловолосых малышей, посмотрела на одного, на второго… Погладила холодной рукой горячую пухлую щёчку. Дитёнок тут же отпрянул, спрятав лицо в шею нянюшки.

— Я всё равно была плохой матерью.

Стася притворила дверь перед самым носом у расстроенной, ничего не понимающей, но трясущейся от ужаса посестры.

— Милые, — обратилась Заряна к ребятишкам, стараясь, чтобы голос не выдавал весь перепуг, который охватил её, — матушке нужно отдохнуть. Пойдёмте до меня. Пойдёмте. Скорее. Скорее!

Со двора она бежала бегом, чуя могильную стужу, хватающую за пятки.

А в единый миг ставшая одинокой женщина зло распахнула сундук, в котором когда-то хранилось её приданое. Погрузила руки в темноту, нащупывая куколку-Мару.

— Не жена. Не мать. Неживая… Забери меня, Прекраснейшая. Бери тело, бери душу. Всё бери, что осталось, коли найдёшь ещё что-то. Только…убей. Отомсти. Найди и раствори в боли и страхе. Никого не оставь. Убей…всех их убей.

Капля крови с прокушенной руки упала на бледную безликую Марену, вырисовывая улыбку.

Богиня приняла жертву.

Дом погружался в холодный беспросветный мрак. Темнота расползалась, заглатывая тепло, свет, жизнь… Оставляя один лишь выжженный пепел от домов. Такой же, в какой превратилось сердце вдовы.

[1] Сквернавец — человек, дурно поступающий.

[2] Здесь имелось в виду не современное изображение креста, а стилизованный оберег Мары: линия, ложащаяся узлами и волнами, образовывающая равносторонний крест.

Глава 19. Встреча

— Я тебе говорю, сбираемся и дёру! Без оглядки!

— Ага, Неждан уже в лес стрекача дал. Видал ты его после? А я вот видал: тропка от порога и до самого леса в егойной кровушке! Надо всем миром насесть и…

— Что? Удушить?

— Ну, зачем же удушить? Сказать так, мол, и так. Не дури, а то мы того…

— В штаны со страху наложим?

— Что-то ты сильно труслив стал. Небось, до сих пор поутру просыпались живыми. И дальше ноги-руки на местах будут.

— До сих пор мы истинного обличья ентой ведьмы не видали!

— Да сам ты ведьма! Вурдалак она.

— Вурдалак!

— Волкодлак!

— Упырь!

— Ммммме! — влезла в разговор Чернушка: видимо, спорщики непростительно приблизились к её едва не почившему рыжему любимцу.

— Ведьма, говорю вам!

Я приплясывала под дверью от любопытства: голоса становились всё громче; в пылу спора мужики, того гляди, забудут, что, вообще-то, от меня сховались и перемывают косточки невольной спасительнице. Правда, покамест даже не определились, кто я такая: в волка-то при них не перекинулась, а когти да зубы много у кого встречаются. Я болела за «ведьму».

Радомир, хоть и досталось ему в потасовке больше всех, защищал чудище. Правда, явно и сам побаивался:

— Она ваши животы уберегла! Спасла от верной смерти. Прирезали бы разбойники во сне и поминай как звали!

— Тоже мне, защитница! — спорил Толстый. Даже сейчас его голос дрожал пуще всех. Не отпустило страшное видение моей добродушной клыкастой улыбки. — Сам же сказал, она не нас оберегала, а на троицу головорезов охотилась. Первыми надо пойти! Показать, чья сила!

— Ага, покажи, — возражал не менее испуганный, но самый благоразумный Тонкий, — а пока будешь ей показывать (спину али пятки сверкающие), мы — в лес. Ежели повезёт, она тебя всего лишь снова на руках уделает.

— Никуда мы не побежим! Это же наша Фроська! — не выдержал Радомир, гулко зло стукнув в стену и сразу зашипев: неловко дёрнулся.

— Это твоя Фроська. Мы её седмицу знаем. Мало ли, чем она промышляет.

— Ну так и что, что седмицу? Я, может, не многим дольше с ней водился. Но видно же, что человек хороший!

— Человек?!! — хором удивились братья.

— Нет, други, вы как знаете, а я козни за спиной строить не намерен. Вот пойду и сам переговорю.

— Да куда ты?

— Лежал бы уже! — купцы попытались удержать беспечного командира. — Сейчас рана закровит!

Благо, до выхода рукой подать. Радомир доковылял, придерживаясь за распоротый бок, что отзывался кусачей болью при каждом движении.

Я приосанилась, чтобы в проёме предстать во всей красе и, чего уж, посмеяться над заговорщиками.

— О, и ты здесь! — рыжий, как ни в чём не бывало, радушно предложил войти в провонявшую кровью, травяными настоями и мокрыми тряпками комнату.

На полу валялись пустые бутыли, горшочки с остатками какой-то мази, обрывки повязок, туго наложенных вокруг поясницы раненого. В ладони Радомир крепко сжимал оберег — аж пальцы побелели. Небось, до утра молился богам, чтобы кровь уняли; тут лечись — не лечись, заливай язву волшебными средствами, а без чуда не выжить. Но конопатый везуч. Все осчастливленные жёны и обманутые мужья от Моруссии до Пригории подтвердят.

Я укоризненно пробежалась взглядом по заляпанным после ночного бдения стенам, по приоткрытому, чтобы вонь на держалась, окну, по растерянному лицу Тонкого и испуганному — Толстого.

— Бу! — не выдержав, подалась вперёд, словно пытаясь схватить.

Братья разом кинулись на пол: один — за кровать, второй — под стол. Бойцы, ничего не скажешь!

Чернушка посмотрела на меня, как на полную дуру. Пришлось мысленно с ней согласиться.

— Ой, да как будто я вас есть собралась! — я закатила глаза и демонстративно начала ковырять в зубах, приговаривая: — Это что ещё такое? Никак, кусок рубахи? Тфу, гадость!

— А будто нет! — тоненько донеслось из-за кровати.

— Ммм? — промычала я рассеянно, увлёкшись ощупыванием зубов: человеческие-волчьи; человеческие-волчьи; и снова человеческие. Интересно!

— Точно сожрёшь! — сделала вывод высунувшаяся из-под стола щекастая голова Толстого.

Радомир цыкнул на олухов. Олухи и правда нарывались: сожрать не сожру (плотно позавтракала найденными в закромах Неждана разносолами, пока мужики играли в лекарей), но покусать могу. Просто из вредности.

К слову, Неждан жил ох как небедно! В ларях обнаружились драгоценности на любой вкус, монеты разной чеканки и достоинства, которые я не преминула присвоить, одежда, книги и свитки… В подвале нашлись даже свежеразделанные куски коровы, молоко которой я допивала не далее чем вчера. Небрежно, надо сказать, разделанные. Непозволительно для такого мастера: покромсал да засыпал солью. Не то не успел как следует заготовить, пока нас обхаживал, не то попросту поленился.

Зато аккуратные мешочки с прядями волос разложены по цвету и длине с такой любовью и заботой, что я невольно залюбовалась потайным ящичком на дне сундука. А потом, повинуясь какому-то странному чуждому желанию, собрала их все в охапку, вынесла во двор и подпалила.

Воняло. Несло так сильно, словно воедино собрались все запахи, что так тщательно прятал хозяин проклятого постоялого двора. Но я дотерпела, пока от жуткого сокровища не осталось и следа.

— Пока — нет, — я, виляя попой, прошла к кровати, брезгливо откинула окровавленную тряпку, присела, склонилась так, чтобы лицо оказалось наравне с болтуном из-под стола, — но поговори ещё, и посмотрим, что можно сделать.

Толстый, сразу боязливо отпрянувший, тут же налился краской и дёрнулся поучить дерзкую бабу уму-разуму, да только неуклюже вписался макушкой в столешницу, обернув ту и едва не расшибившись.

Зарождающуюся потасовку прервал Радомир. Не верилось, что легкомысленный зубоскал взаправду превратился в строгого командира. Вроде и веснушчатое лицо осталось таким же улыбчивым, и вихры всё так же переливались в свете заглядывающих в окошко рыжих лучей, а посерьёзнел. Может быть, даже я бы его послушалась. Если бы я была не я.

Я щёлкнула Толстого по носу, ехидно добавив:

— Тебе пастух велит сидеть смирно. Лучше слушайся, а то без обеда оставит.

— Ах ты! — забияка сразу позабыл, что часть назад прятался от меня под столом, полез в драку.

— А ну стоять! Стоять, сказал!

Радомир придерживал за шкирку огромного, похожего на буйвола мужика, другой рукой зажимая норовящую снова открыться рану. Но держал крепко, не выпуская. Проникновенно заглянул в лицо Толстому и продолжил тихо, даже не пытаясь никого перекричать, но так, что слышали все, включая переползшего под кровать Тонкого:

— У нас здесь не дружеские посиделки. Вы, самовлюблённые неудачники, — обратился он к купцам, — сами предложили мне год назад ходить с обозом вместе. Я вас не звал и прекрасно справлялся один. Вы признали меня главным и только благодаря мне можете содержать жён и детей. В обмен обещали слушаться всегда и во всём. Поэтому вот что я вам скажу: вы оба засунете свои страхи и обиды в… — рыжий запнулся, бросив на меня быстрый взгляд, — в суму. И будете вести себя так, словно ничего не случилось. Потому что ничего и не случилось. Просто вы чуть лучше узнали своих попутчиков. А теперь извинитесь перед Фроськой.

Коза нарезала круги, бросая недовольные взгляды на разбушевавшегося Толстого и недвусмысленно почёсывая рога о его ногу. Дескать, только останешься один…

Братья молча переглянулись и без единого звука, склонив головы, стали рядом. Я закинула ногу на ногу, наслаждаясь зрелищем.

— Прости… Прости. Фрось. Переволновались. Сама понимаешь, — нескладно протянули они.

И только я открыла рот, Радомир снова перебил:

— А теперь ты послушай, Фроська. Ты тоже пришла ко мне сама. Силком тебя не тащили, а приняли, как родную. Поэтому прекращай задирать народ. Должно же у тебя быть чувство… благодарности, что ли. И тоже извинись, потому что вела себя, как… Как… Как не очень разумная баба.

Я опешила. Извиняться? Мне?!

Радомир стоял ровно, не сгибаясь и не подавая виду, что рана разошлась. Но я чуяла запах: она вновь кровила. А этот упрямец так и стоял, требовательно хмуря брови. Даже его возлюбленная зверюга заволновалась, заперхала, схватила зубами за штанину, не зная, то ли от меня спасать, то ли помогать.

— Иди ложись, — я уступила кровать.

— Вначале извинись.

— Ложись, а то рана вскроется.

— Нет.

— Радомир!

— Фрося!

Ей-богу, прямо как мой Серый! Упрямый настолько, что, скорее, помрёт, чем уступит.

Я поднялась и взяла рыжего под руку, подталкивая к ложу.

— Извините, постараюсь дразнить вас через раз, — буркнула, не глядя на удивлённых купцов. Не ожидали небось? А вот вам! — Пошли вон, лекари недоделанные. Кто вас учил так повязку накладывать?

Коза, наконец-то, успокоилась и со всей присущей ей наглостью, запрыгнула, устроилась рядом с миротворцем и вытянулась вдоль раненого бока.

И что на меня нашло? Словно тянуло отплатить спасённой жизнью за отнятые. И не за Неждана с выродками, нет. За тех, чьи останки сожгла на рассвете. Могла ведь оказаться здесь немного раньше. Могла, но не повезло…

— Ещё кое-что, — Радомир страдальчески морщился, закусывал губы и думал, что ругается неслышно, но тут отвлёкся, остановил мои пальцы, отдирающие засохшие тряпки. — Мы тут без охраны остались… А ты оказалась покрепче любого вояки. Фрось, возьмёшься нас проводить до торгового тракта?

Тонкий голосок, похваливший меня за то, что помогаю раненому, сразу затих. И так слишком много воли ему дали.

— Десять золотых, — сложила руки на груди я, мысленно добавляя горсть к и так изрядно потяжелевшему за утро кошелю.

— Десять?! — ужаснулся Радомир. — Полдороги же за спиной! Пять. Ни монетой больше.

— Семь и я пообещаю не сожрать вас ночью, — смягчилась я.

— Пять и ни медькой больше! — привычно упрямился купец.

— Десять и я выполню своё обещание.

— Семь, — безропотно согласился Радомир.

Уж не знаю, у кого рыжий купил свои чудодейственные зелья, но рана затягивалась едва не на глазах. То ли заботливая богиня оберегает везунчика от смерти, то ли сама Смерть к нему неровно дышит.

Нет, ехал Радомир со всеми удобствами: укутавшись в прихваченные в качестве платы за неудобства плотные шерстяные одеяла, потягивая медовый сбитень из красной смородины. Просил, конечно, пива, да куда ему? И так руды незнамо сколько вытекло. Но отлёживаться на постоялом дворе отказался. Дескать, товар сбыть вовремя не успеем. Ага, конечно! А то я не видела, как мужики шарахались от каждой тени. Везде-то им острый нож мерещился. Сами не храпели и мне мешали. Коза пригрелась рядышком, глазела по сторонам, словно видела сокрытое от простых смертных, и осуждающе фыркала, когда телега подскакивала на мёрзлых морщинах дорожного полотна.

Впервые довелось выспаться только в пути. Благо, чем ближе подходили к столице, тем теплее становились ночи. Нет, осень по-прежнему продолжала холодить бока, зато промозглость, пробирающая до костей и шмыгающая сопливым носом, ушла. Вечером уже не дрожали от сырости посреди болота, а уютно устраивались у костра, наслаждаясь всё чаще выглядывающими из-за туч звёздами.

Иногда шёл снег.

Лёгкий, почти незаметный. Крошечные песчинки боязливо спускались на землю, проверяя, можно ли, пора ли? Достаточно ли остыла земля, не растаем ли? Я ловила их на язык, безжалостно прерывая путь за сажень до цели.

А внутри тоскливо выло. По-женски, тягуче, едва слышно. С чего бы?

Нет, надо глушить эту кручину.

— До рассвета вернусь, — сообщила я мужикам, ни на кого не глядя.

— Как так? — возмутился Радомир. — Ты ж наша охранница! А если нападёт кто, а я лежу пластом?

— Паршиво вам тогда будет, — пожала плечами я, но добавила под гнётом возмущённых воплей: — Побегаю проверю округу. Ну как притаились разбойники?

И разбойники не заставили себя ждать. Стоило, перекинувшись, отбежать на пяток вёрст, а они тут как тут. Едут, голубчики, высматривают место для ночёвки, безжалостно дёргают поводья хмурого измученного коня, едва тянущего почти пустую повозку: только тряпки какие-то валяются, видимо, прикрывать поклажу от непогоды.

Гнедой почуял зверя, дёрнулся и тут же жестоко получил плетью по хребту. Издохнет ведь со дня на день, а они его ещё и подхлёстывают, словно их где-то свеженький да здоровый поджидает…

— Эта кляча нас до Неждана не дотянет, — задумчиво смотал хлыст первый, покрупнее и помоложе.

— Ты стариков-то не недооценивай! — легонько пнул его второй — в летах, но ещё довольно крепкий и с выправкой дружинника. — Они своё дело знают и не подведут.

— Это как Неждан нас не подвёл? — молодой снова замахнулся на коня, чтобы сорвать злобу, но поленился вдругорядь сматывать плеть. — Уже с середины лета хорошей добычи от него не брали!

— Ну так и что? По лету одни босоногие бедняки ищут доли получше, да селяне до ярмарки иногда поедут. А ныне жди купцов, — пожилой аж облизнулся в предвкушении.

— Ну смотри, — согласился спутник.

А вот и перекупщики! Не зря покойный ждал их со дня на день. Вот только на этот раз им тоже не свезёт.

Я припала на передние лапы, готовясь к прыжку. Сначала сбить клячу, а там и за людей можно взяться.

— Фро-о-о-оська! Ау! Фро-о-о-оська!

Да ну что ж такое-то?! Опять Радомир мне всю игру портит!

Всё равно успела бы, кабы прикинувшиеся торговцами не поостереглись и не выхватили самострелы из складок грубых роб не по размеру. Раньше походили на неуклюжих странников, а тут на тебе — самые настоящие тати! Два привычных ловких движения — и наконечники стрел уже внимательно вглядываются в темноту леса.

— Фро-о-о-оська!

Я досадливо вздёрнула губу, но не проронила ни звука. А перекупщики, быстро сориентировавшись, уже повернули на голос.

Пока встреченные скрылись из виду, пока добежала до орешника, где схоронила одежду, пока перекинулась да натянула порты… Едва успела обогнать перекупщиков, чтобы перекинуться хоть парой слов:

— Ты чего орёшь?! — набросилась я на прихлёбывающего лечебный отвар рыжего. — Жизнь не дорога?!

Радомир сидел на лежаке, прислонившись спиной к тележному колесу, демонстративно притворялся умирающим и командовал братьями, поочерёдно помешивающими кашу и то укрывающими, когда холодно, то раскрывающими, когда жарко, ему ноги. Чернушка лежала рядом, поджав под себя копытца, — стерегла покой раненого и требовательно мотала мордой, когда его указания недостаточно расторопно выполняли.

— Вечерять зову, — гордо тряхнул он золотыми кудрями, словно сам приготовил, — ты ж не сказала, ждать ли тебя, али кого в лесу сожрёшь.

— Да вот, собиралась! — я подтянулась и перескочила борт воза, принялась рыться в запасах, выискивая оружие. Никому ведь в голову не пришло переложить хоть нож охотничий поближе! Всё на оборотня! Оборотень сильный! Оборотень защитит! — Накликали беду! Перекупщики Неждана сейчас здесь будут!

Толстый так и сел, забыв выплюнуть ложку, которой только что отпробовал варево. Тонкий закрыл себе рот руками, но, быстро сообразив, кинулся заливать костёр.

— Да куда! — даже Радомир попытался подняться, тут же неловко поскользнувшись и плюхнувшись на место. — Только дыму больше будет! Хватай мечи! Самострел где? Точно ж клали! Сколько их, Фрося?

— Двое. Обоих положу быстро. Вы, главное, отвлеките. Уж очень они шустро железо из ножен достают…

— Двое? — командир сменился в лице. — Фрось, не надо тебе никого убивать. У меня есть идея получше…

Едва успели сговориться, знакомая кляча вывернула из-за поворота.

— Эй, честной народ! Не примете ли к костерку? — радушно приветствовал тот, что постарше.

Успевшие окружить котёл и беззаботно чавкающие купцы переглянулись и поочерёдно махнули руками, подходите, мол.

— Здравствуйте, добры молодцы, — я склонилась в поясном поклоне, стараясь не реагировать на булькающего кашей от смеха Радомира. — Располагайтесь, сделайте милость.

— Откуда путь держите? — Тонкий добродушно предложил гостям флягу с брагой. Как раз ту, в которую я долю назад щедро сыпанула порошка из грибов, что только тяжело больным для забытья дают, а добрым людям есть нипочём нельзя: кошмары замучают.

Перекупщики приложились и обратно флягу не отдали. Ещё бы! Брага-то хорошая, дорогая! Я лично выбрала, что получше, пополняя запасы.

— Как звать вас? — добавила я вопросов, чтобы отвлечь мужиков от странного привкуса, и сразу протянула по ломтю хлеба с салом. Взяли, но есть не торопились. Тем лучше: нечего хлеб преломлять с эдакими…

— Меня Ярополком величают, — рыгнул выпивкой старший, — а это Яромир. На ярмарке были, вот домой возвращаемся. А вы? Что-то компания у вас странная.

— Странная, верно говоришь, — Радомир ловко выцепил из котла самый крупный кусок мяса и, обжигаясь, под порицательными взглядами Толстого и Тонкого, слопал в одно лицо, — а как больше расскажем, так вообще не поверите!

Перекупщики прижались один к другому плечом. Никак, условный знак. Но быстро расслабились, как только наш болтун повёл речь:

— Родом мы с сестрицей, — приобнял он меня куда крепче, чем следовало брату, даже по бедру погладил, показывая заботу, — из самого Торжка. Батя там не последний человек. И любит нас — сил нет! Любые деньги за наше благополучие отдаст! — даже потряс для убедительности тугим кошелём, при виде которого у гостей аж лица переменились, выпустив на волю хищные улыбки. — Да только завистников на свете много… Горе горькое! Беда приключилась в нашем доме: сестрицу мою прокляли!

Тонкий ажно закашлялся:

— Простите, не в то горло.

Брат заботливо похлопал его по спине, едва не обернув в костёр, и с нескрываемым интересом уставился на Радомира: чего ещё сочинит?

— Прокляли? — не то спросила, не то согласилась я. Точно сговориться мы не успели, поэтому придумывал рыжий на ходу. А придумывать он горазд…

— Пф! — подтвердила затихарившаяся было Чернушка, чтобы я и не думала спорить.

Я и не думала. Интересно же!

— Прокляли! — Радомир трагично ущипнул меня за попу. Благо никто, кроме ревниво приставившей к моей спине рога козы, не заметил.

А Яромир и Ярополк тем временем, сами не осознавая, потихоньку начинали почёсываться: то один прихлопнет несуществующую муху, то второй одёрнет и без того спущенные рукава… А Радомир знай тянет время!

— Прокляли, — балабол горестно хлопнул себя по колену и, не удержавшись, увлек меня в объятия. Я пискнула, ощутив недвусмысленно упёршиеся сзади рога. — Наша горлица горемычная света белого не видит от сего недуга! Вы только представьте страх какой: выдумали злые люди, что она пророчествовать умеет! И уверяют, что мерещится им всякое, и что слова она страшные молвит! Вот и ищем мы того, кто бы излечил болезную. Все сокровища отдадим, лишь бы спасти!

Радомир распустил тесьму на кошеле, позволив монетам блеснуть в свете огня, и даже рубашку на груди рванул: дескать, хоть что берите. А лиходеи бы и взяли. Подались вперёд, протягивая жадные трясущиеся ручонки; готовились уже и арбалеты заряжать, поддавшись напущенному зельем туману, да приметили мои вспыхнувшие золотом глаза и замерли. Показалось?

— Что языком чешет — то нестрашно. Мало ли, что кому баба сболтнуть может, — Яромир отмахнулся от видения, отвлёкся и принялся копошиться в волосах друга, уверенный, что вылавливает перебирающего лапками паука.

Ярополк словно и не замечал, яростно расчёсывая руки и приговаривая, что муравьям под кожей делать нечего.

— А глаза нечеловеческие? А когти вострые? — подливал масла в огонь рассказчик. — Говорят, видится всякое сначала, а потом она как слово молвит, так считай, что и всё…

— Нормальные у неё глаза, — отвлёкся на миг Ярополк и снова вернулся к прерванному занятию. Уже и рубаху задрал. Вот-вот вовсе с голым задом останется, спасаясь от непонятных видений.

— Так и я говорю, — подтвердила я, изменяя глаза на волчьи и проводя языком по клыкам, — врут всё, завистники проклятые!

— А! А?! — шарахнулись мужики, но тут же опомнились: перед ними сидела самая обычная баба. Без сверкающих глаз и выглядывающих между губ клыков.

— Точно, врут, — подтвердил «братец», — потому как никто, окромя тех, кому она пророчила, не видал ничего необычного. Вот как мы с вами сейчас сидим, сидели рядом с клеветниками. Фроська как была красавицей, так и оставалась! Никаких ведьминских когтей!

— Никаких! — развела я ладонями с отчётливыми волчьими когтями.

Перекупщики в ужасе воззрились друг на друга:

— Это же почудилось, да?

— Вот-вот, всем чудится, — вновь сверкнула я пожелтевшими глазами. — И слов страшных я никому никогда не говорила. Жадность вас погубит!

— Что? — хором переспросили начавшие сходить с ума, дёргающиеся бандиты.

— Слов страшных никому не говорила, — покорно повторила я, улыбаясь самой искренней из своих улыбок.

— Ну да, ну да…

— Зря вы с близкими не попрощались.

— А?!

— Спрашиваю, что ж вы кашей-то не угощаетесь?

— Ммммммме! — вставила своё веское слово Чернушка, всунув рогатую морду в круг света от костра.

Мужики не выдержали. Подскочили, завопили, заносились… Сталкиваясь и ругаясь, никак не могли выбрать единое направление бегства. Да и зелье дало о себе знать, спутав мысли окончательно. Яромир остался в одних портах, отмахиваясь скинутой одеждой от чего-то, видимого только ему; Ярополк, напротив, носился в одной рубахе, сверкая из-под неё обвислыми булками.

— Неужто не видите?! Баба! Ведьма! Пауки-и-и-и! — кричали они, падая, пачкая ладони и размазывая грязь по лицам. Полоумные…

— Чего не видим? — Радомир с нежностью обнимал меня: растрёпанную, с вытянувшейся мордой, волосатыми руками и острыми, готовыми нести смерть когтями.

— Вам не уйти отсюда! — пророкотала я.

— Что не так, друже?

— Случилось что? — Толстый и Тонкий в мою сторону старались всё-таки не смотреть, но, молодцы, виду не подали. Сделали всё, как надо.

— Ам! — подалась вперёд я, и это стало последней каплей.

Заверещав, как баба, которой шаловливые дети задрали подол, Яромир и Ярополк, если их взаправду так звали, бросились наутёк. Прямо так, полуголыми, позабыв обоз и спокойно вздохнувшую вместо того, чтобы испугаться, клячу.

— Фрось, мне сейчас в голову пришло, — задумчиво протянул Радомир, вылавливая последние отблески босых пяток среди деревьев, — а ты точно уверена, что это перекупщики Неждана?

Я пожала изменившими форму плечами, едва не разорвав при этом рубашку:

— А какая разница? Так и эдак повеселились.

Брошенная разбойниками одёжа отправилась прямиком в костёр: нам теплее, а им… а им — шиш; лишней телеге обрадовались в ближайшем селе так, словно только её для полного счастья и не хватало, а кляча, кажется, помолодела на радостях и готовилась пуститься в пляс вместе с новым хозяином. Спрашивать, с чего вдруг на никому не нужного бобыля[1] снизошла такая благость, одаренный старичок поостерёгся: передумают ещё! Ломанулся в дом, по самые пятки залез под кровать, выудил из угла куль стареньких обмоток и попытался всучить в благодарность припрятанные в них подёрнутые зеленцой медные монетки. Радомир мало того, что не взял, но ещё и втихаря выложил половину нашей снеди, пока дедок поочерёдно обнимал кормильцев, путаясь, называя меня отцом родным, а Толстого — матушкой. До торгового тракта идти оставалось всего нечего, но вяленой лопатки было жаль. Хотя слова в укор не произнёс никто. Вообще, мужики ещё долго молчали, лишь изредка кидая в мою сторону косые взгляды.

— Фрося, — первым разродился рыжий, — а ты нас через Выселки поведёшь?

— Так короче, — коротко пояснила я, даже не сверившись с картой.

— А в гости зайдёшь? Там сестрица твоя дома наверняка, — мечтательно облизнулся рыжий.

— Даже не думай! — я сунула ему под нос кукиш.

— Пхе-е-е-е! — ревниво рыгнула Чернушка.

— А что я? Я просто спросил!

Блюстительница порядка смерила меня подозрительным взглядом и, поддев рогами одеяло на ногах больного, забралась в тепло.

Взаправду похолодало. Хоть я последние месяцы мёрзла куда как меньше, а всё одно поёжилась, когда почуяла ледяной всполох ветра. Завистливо показав язык довольной козьей морде, я схватилась за второй край одеяла.

— Эй! — Радомир потянул на себя свой край. — Это я здесь умирающий! Хорош меня раскрывать!

— Умирающим удобства не положены. Зачем добро переводить, если всё одно на тот свет собрался?

— Тогда я передумал помирать!

— Тем более должен одеяло бабе отдать! Одеяло, последний кусь мяса и крепкое мужское плечо.

— Что, плечо тоже сожрёшь? — восставший из полумёртвых прикрыл конопатую физиономию до носа и сверкал хитрющими глазами.

— А тебе что, жалко? Второе ж есть!

— С двумя как-то привычнее… И сподручнее.

— Тпррррру! — Толстый завалился назад, едва не задавив Радомира и перепугав до визга Чернушку. Я успела перекувырнуться и уцепиться за борта телеги, когда лошадь понесла. Тонкий с приотставшим возом чудом остановился и успокаивал вторую — не менее перепуганную и встающую на дыбы, — его фигурка стремительно уменьшалась из-за бешеного галопа.

Радомир морщился, придерживая бок, и страдальчески матерился, тратя все силы на то, чтобы делать это не в голос. Толстый ругался куда более шумно, пытаясь ухватить хлещущие по пальцам поводья.

А я принюхивалась, чувствуя, как волоски на загривке встают дыбом.

Лошадь, унюхавшая сразу двух волков, с ужасом осознав, что один из них внезапно оказался в телеге, заметалась так, что грозила в щепки переломать оглобли.

Я собралась, позволяя ногам по-звериному спружинить, и сиганула в придорожные кусты — туда, откуда тревожно, жутко, сладко, маняще пахнуло догоняющим нас зверем.

Когти.

Удар.

Клыки.

Укус.

Брызжущие золотом глаза: человеческие, волчьи — не разобрать, сверкали в лесных сумерках.

Шерсть, пуками вздымалась в воздух.

Удар.

Укус.

Ещё удар и первые алые капли.

— Фроська! Фроська!!! Это же я! — в ужасе завопил Серый.

— А я и не сомневалась! — я ещё раз опустила когтистую руку на серый загривок, не сумев распороть, но хорошенько оцарапав.

— Что стоишь? Спасай! Твоя ж подруга!

— Что я, дурак, что ли? Это ж два оборотня! Без меня разберутся, — спорили в стороне Толстый и Радомир.

— Говорил же, нечего связываться!

— Без тебя тошно! Доставай ларь с лекарствами! Уж не знаю, кто кого, но без перевязки точно не обойдёмся…

Кто кого одолел? Знамо, опытный волк оказался шустрее. Серый выцепил миг, когда я, распалённая, ослабела, начав перекидываться, и прижал меня к земле тяжёлыми лапами, навис над самым лицом, щеря зубы и капая на нечеловечески вытянувшуюся шею вязкой слюной.

А потом принялся облизывать: рот, нос, щёки, лоб… Шершавый язык прошёлся по свежей царапине на плече, запутался в растрёпанных волосах, изрядно нацеплявших листьев и веток во время борьбы. Волк отряхнулся, недовольно чихнув, и обессиленно рухнул сверху, не нападая, но и не позволяя встать, поджал под себя хвост и…уснул.

Измученный, грязный, со свалявшейся шерстью, он не заметил ни моих тщетных попыток освободиться, ни ехидных замечаний Радомира, ни испуганных соболезнований братьев-купцов, ни попыток снять с меня его тушу.

Когда рыжий сообразил, что волчара, едва не отправивший в овраг весь его обоз, — не просто говорящий зверь, а мой муж, старый знакомец Серый, он так и сел рядом.

— Это у вас семейное? — аккуратно потыкал он палочкой в лохматый звериный бок.

— Ага, по… по наследству передаётся, — хрипло съязвила я, пытаясь хоть вздохнуть полной грудью, — ты мне вылезти поможешь или как?

Рыжий развёл руками:

— Увы! Куда мне тяжести таскать? Самого впору на носилках туда-сюда; а братья подойти боятся.

— И ты б побоялся.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — приятель пощекотал травинкой волчий нос, — я вообще смелый.

— Или дурной.

— Тоже может быть.

Я попыталась приподняться на локтях, но не сдюжила: где это муж так разъесться успел?

— Да снимите вы уже эту зверюжину с меня!

Радомир приподнял волку лапу, разжал пальцы и с ехидной рожей наблюдал, как она падает мне на грудь:

— Как можно? Наверняка у него к тебе какое-то важное дело. А в такие моменты людям…или волкам мешать нельзя.

— Тогда хоть оттащите его в телегу! Как проспится, сволочь такая, будем решать эти его дела!

— Скотину пожалей. Они и так на тебя косятся постоянно. Думаешь, волк в обозе им спокойствия прибавит?

Я выглянула из-за мохнатой тучи и нашла взглядом Толстого с Тонким. Выглядели они и вправду пришибленными и перепуганными.

— Перетерпят, — я снова откинулась на спину.

Друг проследил за направлением моего взгляда:

— Я, вообще-то, про лошадей говорил. Но братьев тоже лишний раз лучше не стращать. Перекидывай своего волка в человека и поехали. До Выселок вёрст десять осталось, не больше. Отсюда я дорогу уже знаю.

— Этой дорогой нельзя!

Оборотень, казалось бы, спавший крепче некуда, мгновенно подорвался.

— Почему это? — возмутился купец, — я тут уже ходил несколько раз. Хорошая дорога.

— А нынче — плохая, — Серый приблизил морду к лицу человека, и спорщик тут же затих, изобразив смирение.

Воспользовавшись случаем, я окончательно столкнула волка:

— Этот обоз веду я. И едем мы через Выселки. Тебя спросить забыли.

— Фрося, — Серый запнулся и замолчал, — погоди, я сейчас.

Оборотень отбежал, чтобы перекинуться, наскоро натянул порты из брошенного тут же перед дракой узелка и только тогда начал снова, широко улыбаясь и раскрывая объятья:

— Фрося, я очень-очень скучал…

— Да пошёл ты…лесом! — я прервала отряхивание, чтобы оттолкнуть руки мужа, и снова вернулась к вычёсыванию листьев из косы.

— А почему коса одна? — ревниво обратил внимание Серый.

— Потому что две только у мужатых. А меня муж бросил.

Я шлёпнула его по рукам вдругорядь, втайне надеясь, что он попытается облапить ещё раз. А я снова ударю. И ещё. И только потом, может быть, позволю себя обнять.

— И в мыслях не было! Фрося, послушай…

— Я в стороночке постою, — вежливо сообщил Радомир покосившейся ёлке, — не буду лезть, — и, придерживаясь за больной бок, ухромал туда, где беспокойно покачивала вздувшимися боками Чернушка: приговорила под шумок остатки снеди.

— Нет, это ты меня послушай! — я вспыхнула, уткнув палец в разодранную моими же когтями грудь мужа. Царапины, конечно, несерьёзные, и после обращения сразу затянулись, посветлели, но почему-то всё одно заставили всколыхнуться в животе чему-то неправильному. Чему-то, что требовало разреветься и броситься на шею, забыв все обиды, а потом объяснить, как больно пришлось, как тяжело и обидно… Объяснить и потребовать, чтобы больше никогда так не делал. А потом снова зареветь. Но я так уже не умела. Не хотела уметь. Вместо того, чтобы кинуться и обвить руками, я залепила Серому звонкую пощёчину и, ни слова больше не говоря, направилась к возам.

— Фрося?

Я не обернулась.

— Фроська!

Даже плечи не вздрогнули, хотя внутри скреблось, стучалось, требуя выпустить на волю, что-то чуждое и давно забытое.

— Фроська!!!

«Если ты так и будешь стоять на месте, идиот, я уже никогда не вернусь», — коротко промелькнуло в голове.

И Серый не выдержал: кинулся вдогонку, ухватил, поймал, прижал к себе. А я кусалась, царапалась и брыкалась, пока он просто держал и по-детски прятал глаза, не давая бросить оскорбление прямо в наглое, счастливое лицо.

— Я по тебе очень-очень скучал, — прошептал муж мне на ухо. — И пожалуйста, прошу тебя, не ходи к Выселкам. Выбери другую дорогу.

Холод пробежал по спине: он не имеет права просить меня. Ни о чём. Не сейчас.

— Что не так с Выселками? — я поймала щёки Серого в ладони, заставив посмотреть на меня.

Он скосил взгляд, наморщил лоб, подбирая слова.

— Это очень просто, — подсказала я, — что не так с Выселками?

— Деревни больше нет, — слова вырвались вместе с комом в горле. Оборотень пытался говорить что-то ещё. Гладил меня по спине, убирал волосы за ухо…

Я оттолкнула мужа так сильно, как могла. Он аж захрипел, сложившись пополам.

Обратилась я уже в лесу, убежав достаточно далеко, чтобы не слышать погони. Перекинулась, бросив обрывки одежды на месте, и припустила дальше. Вперёд. Домой.

С Выселками всё должно быть хорошо. Хоть что-то в этом мире должно остаться по-прежнему. Если не я, то хоть они. Богиня, пожалуйста!

[1] Бобыль — одинокий крестьянин-бедняк.

Глава 20. Курган

Деревня стояла на том же месте.

С теми же чуть покосившимися от времени домиками, с той же пыльной дорогой, с теми же никому особо не нужными, но всё равно старательно пропалываемыми (а что иначе соседи скажут?) огородиками. По дворам сновали упитанные, довольные жизнью коты; на крылечках восседали в кучах свежесобранного урожая хозяюшки. Дети, которых в деревнях с каждым годом всё меньше, бегали по перекопанным грядкам, гоняя ворон и, когда попадались, унося ноги от строгих родителей: нечего притаптывать землю, весной не засеем!

И чего бежала? Только одежду порвала. Не щеголять же теперь по родным местам в чём мать родила? Эдакой сплетне слишком обрадуется бабка Бояна. Жирно ей будет. Пришлось стащить сушащуюся в ближайшем дворе понёву и рубаху к ней. Оказались велики — хоть вдвое заворачивайся, — но ничего, переживём.

Мимо промчали два светловолосых мальчонки: совершенно одинаковые, с льняными кудрями, но тёмными взрослыми бровями. Их лица излучали радость, а маленькие рты раскрывались в беззвучном хохоте, словно насмеялись вдоволь и могли только широко улыбаться; следом, добродушно их припугивая, широко шагала Заряна. Всё такая же красивая, румяная… Будто и не прошло… Сколько? Три года?

Красавица прошла мимо, не заметив, не узнав старую знакомую. Видимо, оказалась слишком занята мелюзгой. Но и мне недосуг с ней лясы точить. Я торопилась по знакомым тропкам, по лазам в заборах, через чужие дворы туда, где уже давно должна была появиться.

А что, если встречу по пути Гриньку?

Выйдет из-за угла, упрёт, как за ним водилось, руки в боки, скажет грубую гадость, чтобы и я едко ответила. А следом Петька: добродушный, высокий, широкоплечий… И живой.

Не встречу. Уже никого из них, пока сама не шагну в Навь. И, пожалуй, рада этому. Только бы не столкнуться с деревенским головой…

— Смотри, куда идёшь! — взбеленилась я.

Неужто обойти сложно?! Я поднялась и потёрла ушибленный зад — синяк останется! — поправила волосы, подтянула сползающую юбку и только тогда посмотрела, кто это меня сбил.

Глаша!

Тётка Серого, до сих пор, как в детстве, внушающая безотчётный страх намозоленными ручищами и наморщенным лбом, заставляющая прятать уши и давать стрекоча, как только появляется на другом конце улицы! Казавшаяся сейчас куда менее крупной, она всё равно заставляла соображать, не попалась ли я на какой урезине. Глаша, что-то неслышно приговаривая, собирала в обронённую корзину рассыпанные яблоки. Не остановилась, чтобы доступно объяснить, что это мне, а не ей, по сторонам смотреть надо, не завопила, что «ходють тут разные, добрым людям мешают!», не обрадовалась, в конце концов, давно не виденной соседке…

— Я случайно, — попыталась завести беседу я.

Тётка даже головы не подняла.

— Я говорю, случайно я! — я повысила голос, присела рядом, подавая укатившееся подальше наливное яблочко.

Будто и нет меня. Ни меня ни яблочка.

— Давно не приезжала — засмотрелась по сторонам, — я сунула руку под самый нос бабе.

Глаша, неслышно покряхтывая, подняла корзину, повесила на локоть и прошла мимо. Я не выдержала, ухватила за плечо и развернула к себе:

— Чего молчишь? Али не узнала?!

Тётка посмотрела сквозь меня, поправила накренившуюся корзину, покачала головой и пошевелила губами. Но ни звука не вырвалось из её рта.

Я бездумно поднесла яблоко к лицу и вдохнула. Не пахло.

И тут тишина накрыла. Петухи не пели; коты не мяукали; листья, из последних сил цепляющиеся за почти голые ветки, не шелестели; босые пятки не ухали не земле; люди открывали рты…

Но ни звука.

В ушах звенела тишина, а жители Выселок беззвучными тенями проходили мимо. Они здоровались, переговаривались, шутили и ругались, но где-то далеко. В другом мире. Там, где я не могла их услышать. Там, где меня и не было.

— Глаша!!! — я подбежала, зло ударила женщину по руке, вдругорядь сбивая плетёнку со сбором, замахала руками, шлёпнула по спине.

Тётка заозиралась, видать, решив, что ума лишилась, присела собрать обронённое.

Тишина.

Мама!

Я развернулась и понеслась к дому.

— Мама!!!

Настасья Гавриловна устроилась под берёзой на старой телогрейке и перебирала хрупкие опята.

Осторожно, чтобы не повредить шляпки, счищала маленьким ножом хвоинки с листьями, срезала чумазые корешки, где пропустила, бережно складывала в чугунок — потушить на радость мужу; всё одно ведь не дождётся зимы, чтобы съесть заготовки, как добрые люди.

Я с разбегу упала на колени, чувствуя, как сползает, оголяя спину рубаха, поймала маленькую, с чуть шершавой кожей, руку.

— Мама?

Она замерла на миг. Неужто увидела? Почувствовала?

Приподняла уголки губ, выдохнув два слова там, где я не могла их услышать, и вновь склонила голову.

Серый нашёл меня здесь же. Свернувшись калачиком, положив голову матери на колени, я горько рыдала, не пытаясь утереть лицо. Слёзы стекали в уши, капали на платок с разложенными остатками опят, оставляли на нём влажные разводы. А мама сидела тут же, нежно улыбаясь неслышным никому мыслям. Наверное, она скучала. Наверное, думала, что у меня всё хорошо…

— Фрося, пойдём отсюда, — муж приподнял меня за локти.

Я мигом осушила слёзы и зарычала:

— Не тронь, сказала!

Серому терпения не занимать. Иначе давно бы уже удавился с такой женой (или, скорее, меня удавил), поэтому только мирно склонил буйну голову и скрутил сопротивляющуюся бабу, заставляя идти чуть впереди:

— Всё хорошо, Фросенька, мы со всем разберёмся. Давай только за околицу выйдем сначала.

И так ласково, мерзавец, говорил, так осторожно подталкивал, делая вид, что я по своей воле двигаюсь, а не потому, что он мне руки едва ли не узлом завязал!

Вывернусь — горло перегрызу!

Отпустил, только когда петляющая меж изб узкая тропка сменилась перепаханным колёсами торговым трактом. Я тут же набросилась с кулаками, порываясь поколотить и вернуться к дому:

— Какое право ты имеешь?!..

— Фрося…

— Да как у тебя рука поднялась?!..

— Фросенька…

— Я сама могу за себя решать…

— Фроська, кусать тебя за левую пятку! — не выдержал Серый, — деревни на этом месте не было!

Я замерла с приподнятым и нацеленным куда следует коленом:

— Как — не было?

— Так! Вчера на месте Выселок было пепелище!

Я выглянула из-за мужниного плеча: покосившиеся домики, плешивые огороды, маленькие фигурки бывших соседей… Протёрла глаза. Нет, деревня определённо на месте.

— Я весь день бегал вокруг и вынюхивал: ни следа, ни обронённой сумы — ничего. Пепелище — есть, а следов — нет. Как сквозь землю провалились! А потом пошёл перехватить тебя. Ты же наверняка не прошла бы мимо. И не прошла ведь.

Я рассеянно взглянула на ладонь и сжала пальцы в кулак. А потом хорошенько заехала остолопу, за которого угораздило выскочить замуж, в челюсть:

— И ты решил, что лучше всего от меня это скрыть?

Придерживая подбородок рукой, оборотень дважды открыл и закрыл рот. Вроде, не сломала. А жаль.

— Я бы сказал, — ошалело прошамкал он, — потом. Позже. Когда отошли бы на безопасное расстояние.

Я сжала в кулак пальцы второй руки, а то первая саднила; Серый благоразумно отступил назад.

— Я понятия не имел, что деревня может вернуться! Но, если вернулась на чуть, придумаем, как вытащить её целиком из… из…

— С того света? — подсказала я. А и правда, словно между Явью и Навью застряла. Надолго ли?

— Эгей! Чего тут у вас?! — обоз едва поспел к шапочному разбору. Радомир обеспокоенно подгонял обоих возничих, а Толстый и Тонкий явно не хотели спешить, косились и переругивались с рыжим. Вот только их мнения никто не спрашивал.

Приятель велел остановить лошадей чуть поодаль, с наветренной стороны, неловко, морщась и чуть горбясь, спустился на землю и как мог скоро подошёл:

— Чего тут у вас? Замирились?

— Да!

— Нет! — ответили мы с мужем одновременно.

— Милые бранятся — только тешатся, — ухмыльнулся рыжий. — Уже солнце заходит. Возьмут нас на ночлег твои, Фрось?

— Нет! — в этот раз мы с Серым сошлись во мнениях.

— А что такого? — приятель обиженно надулся, — не съем я твою сестру, не бойся! Очень надо… Да ко мне любая баба на шею!..

— Кх-кх, — я ненавязчиво полюбовалась на мгновенно отросшие когти.

— Почти любая баба, — поправился друг, — сама вешается. Ты вон тоже передо мной нагишом скакала! Неспроста небось.

— Что делала? — вкрадчиво уточнил Серый.

— Нагишом… ой! — сообразил наконец болтун.

Я молча хлопнула себя ладонью по лбу. Интересно, когда товар сбывает, он тоже всем и каждому рассказывает, за сколько сам его взял?

Сейчас будет буря. И, скорее всего, муж мне голову оторвёт. Я подобралась, готовясь перекинуться и бежать, пока он не поостынет, чтобы потом с гордым видом сообщить, мол, считаю себя свободной женщиной: делаю что хочу. Но это потом. Когда оборотень сорвёт злость на ком-нибудь ещё.

Чернушка, остерегающаяся бросать поклажу на недобросовестных, с её точки зрения, купцов, возмутилась, завидев, что её любимца сейчас обижать начнут. Как так? Радомиру по шее, да не она?! Коза кубарем скатилась с воза и навострила рога аккурат пониже спины Серого. Волк — не волк… Потом разберёмся!

— Ммммммме!!!

Не ожидавший подобной наглости волк аж подскочил на месте, разозлившись пуще прежнего. Поймал защитницу за рог и подтянул ко мне:

— Подержи.

— И не подумаю, — я сложила руки на груди, трезво оценив боевой дух спутницы.

— Я подержу, — предложил Радомир и действительно прижал к бедру козью морду, покорно подставляя собственную под удар.

Оборотень сжал плечо Радомиру и по-дружески предложил:

— Отойдём?

У рыжего колени чуть подогнулись: всё-таки, рука у волка тяжёлая, хоть сам и поуже в плечах вдвое.

— Неееее. Темно уже. Страшно. Чего ходить? Лучше костерок развести да перекусить чего…

— А мы быстро, — пообещал Серый, захватывая второе плечо.

— Да я ничего такого не видел!

— Какого это такого ты не видел? — добродушный Серый нет-нет да сверкал глазами. Неужто муженёк тоже не побрезгует чужой кровушкой?

— Да на что там смотреть?! Не запомнил ничего!

— Как это не запомнил?! — возмутилась уже я. Руки сами собой потянулись к завязкам на рубахе — напомнить. А то ишь!

— Меня бить нельзя: без того битый! — раненый в доказательство задрал телогрейку. Я бы сразу и напала, но Серый же у нас из благородных: отпустил и только ревниво оттеснил языкастого подальше от супруги.

Уставших от ночёвок в лесах купцов с трудом удалось убедить, что в деревню лучше не ходить. Толстый и Тонкий явно побаивались сидеть в темноте с двумя жуткими оборотнями, зато Радомир радостно подтрунивал над обоими, обещая, что, если что, позволит сожрать себя первым. Дескать, его уже надрезали маленько.

Рыжий даже не поленился дохромать до ближайшего дома и помахать руками перед его жильцами, чтобы убедиться, правду ли ему сказали про деревню или насмехаются.

— Может, волчий недуг такой, что вас добрые люди не замечают? — предположил он. Зато вернувшись, слова против не сказал. Только показал братьям купцам на Выселки и покачал головой. А те и не пытались ни идти куда-то, ни проверять сказанное, ни даже что-то понимать.

— Ненормальные, — выдавил Толстый.

— С вами связываться — себе дороже, — поддакнул Тонкий.

— Зато не соскучишься, — подвёл итог Радомир. — Что делать-то станем?

Тонкий в ужасе выронил старательно прогреваемый гриб в костёр.

— Станем?!

— А то как же! Такое приключение на носу, а вы в кусты?

— Именно! — Толстый усиленно закивал. — Ты куда лезешь, друг? Мы купцы, а не ратники! Наше дело — шкурами торговать, а не… Что там с вашей деревней?

— Деревня-призрак! Ууууу! — рыжий склонился к огню и замахал руками, раздувая таинственную дымную пелену.

— Во-во, тем более. Ноги моей в ваших Выселках не будет!

— И моей! — подтвердил Тонкий.

Чернушка, ещё до сумерек добравшаяся до последних запасов еды и сожравшая всё мало-мальски вкусное, вновь проголодавшись, пыталась губами выудить платок из его кармана, но тут оскорбилась и, уронив пару шариков из-под хвоста, перебежала к Радомиру.

— Вот, даже Чернушка от вас такого не ожидала! Тут же столько всего интересного происходит! Вы как хотите, а я, пока не спасу какую-никакую девку (лучше, конечно, покрасивше) от беды, домой не вернусь! Да и Фроська без меня никуда. Мы же теперь лучшие друзья, скажи, Фрось?

— Больно ты мне нужен, — фыркнула я. — Толку с тебя, что с Чернушки молока.

Коза удивлённо вскинулась: нашли, чем упрекать! С начала пути её доить и не пытались! Может, она и не дойная, но попытаться же можно! Хотя бы из уважения.

— Дело говоришь, — Серый ухватил меня на колено, за что тут же схлопотал подзатыльник: мириться я покамест не собиралась. — Ты, Радомир, сам говорил, что битый. Тебе с нами нельзя.

— И от тебя одни беды, — закончила я, обращаясь к мужу. — Без вас справлюсь.

Волк не на шутку обиделся:

— Когда ж ты успела такой лютой стать?

— А вот как муж меня ради любимой матушки бросил, так и стала! — я пнула непонятливого, скидывая с лежака. Серый разве что в костёр не угодил, лбом в котелок.

— Да потому что ты меня не слушала! — не выдержал он.

— Это я тебя не слушала? Да это ты меня не слушал! Ты был мне нужен, а сам сбежал при первой же возможности к новым дружкам!

— А ты хоть раз сказала, чем я помочь могу?!

Я замялась. Вообще-то, и правда не говорила:

— А то ты так не видел! — по-бабьи выкрутилась я.

— Нет, не видел! А с новыми дружками, между прочим, сбежала ты!

Дружки в лице трёх слегка напуганных, но всё равно жадно внимающих скандалу купцов активно двигали челюстями и поворачивали головы от одного разъярённого оборотня к другому. Радомир даже козу от избытка чувств обнял и чесал за ухом, грозя прочесать сквозную дыру.

— А что мне оставалось делать, если тебе я оказалась не нужна, как только обратилась?!

— Да это я тебе оказался не нужен, как только ты обратилась! Из родной жены слова не вытянуть стало!

— Да о чём с тобой говорить, дурня ты кусок?! Если ты даже не попытался меня остановить перед побегом!

— Да я бы попытался! Если бы Агния не заперла в подвале…

— Что? — как холодной водой окатили, смывая злобу. Пробрало на смех: — Ты хочешь сказать, что не помчался за мной вслед, потому что мама заперла тебя в подвале?

— И отлупила, — добавил муж, прежде чем сообразил, что оправданиями вызывает смех, и тут же поправился: — ну, не сама отлупила. Там целая дюжина оборотней против меня одного… Ну, против нас троих. Двоих даже.

Я уже не слушала, держась за животик, чтобы не рассмеяться в голос:

— Потому что мама заперла тебя в подвале? И от… и от… и отлупи-и-и-и-ила! — залилась, не выдержав.

— Зря уточнил, — шепнул Радомир маменькиному сынку. — Так бы героический образ сложился.

Золотые мухи искр бесцельно носились над костром, ещё не ведающие, что им остались считанные мгновения. Они хотели жить, хотели дарить жизнь новым языкам пламени, хотели оставить след в воздухе. Но им было суждено потухнуть, оставив лишь крошечный всполох тепла. Одна, вторая, третья… Вот уже почти стемнело, огонь заканчивал свою трапезу и начал подпускать ночь и пронизывающий холод к съёжившимся, придвинувшимся поближе друг к другу путникам. Несмотря на страхи и опасения, люди, оборотни — те и другие жались к крошечному костерку, прячась от подступающей стужи. И пропадали косые взгляды, вытягивались к теплу испуганно теребящие подстилку пальцы, прижималось плечо к плечу.

Тонкий пошевелил палкой дрова, всколыхнув целый сноп алых крапинок. Словно маленькие горячие звёзды, они освещали лагерь и грели озябшие руки. Кто знает, быть может иногда, чтобы прогнать темноту, достаточно всего лишь нескольких искр. Если они достаточно горячи.

— Кто с завтрего хоть слово мне поперёк скажет, — сожру, — прервала я сонливое молчание.

Серый попробовал ногтем боровичок, запекавшийся над огнём, остался доволен, снял и неспешно покрошил себе в миску с пустой, благодаря Чернушке, кашей. И только потом спокойно проговорил, ни к кому не обращаясь:

— А слишком ретивых молодых волчиц можно и в подвале запереть…

— Как тебя — матушка? — съехидничала я.

— Не такой уж плохой способ, вообще-то.

Поутру, задолго до рассвета, помстилось, кто-то плачет. Тихо, желая не поделиться горем, а лишь выплеснуть боль.

Я недовольно сморщила замёрзший нос: давно потухший костёр не дарил тепла, пришлось прижиматься друг к дружке как можно плотнее, прятать ноги в ворох многострадальных шкурок. Справа прижималась Чернушка, спрятав бородатую морду под одеяло. Она приятно жарко пыхтела в бедро, так что даже пошевелиться жалко.

Левый бок подпирал Серый, судя по нагло обвившим меня рукам, считающий себя целиком и полностью прощённым. Скинуть бы его с телеги, да борта высоковаты.

Я сощурилась, выискивая, где небо светлеет, обозначая восход солнца. Не видать. Неужто настолько рано? Сделать, что ли, вид, что не просыпалась? Можно даже руки Серого не скидывать: не заметила во сне. Да и теплее.

Кто ж там рыдает?! Подранок какой? Кот загулял в лесу и лапу прищемил?

Пришлось вставать, осторожно выбираться из кучи-малы. Перелезла через приобнявшего за ногу Чернушку Радомира, легко перешагнула Тонкого, с трудом — Толстого. Неслышно спрыгнула наземь и двинулась на зов — напрямик к деревне.

— Кто тут? — неужто этот хриплый шёпот — мой? Нет уж, не мне пугаться какой-то плаксы. — Я тут!

Скованные морозцем Выселки приближались. Безлюдные, пустые… Как к кургану идёшь: вроде люди есть, а вроде и нету.

Плач звал, манил, уговаривал.

— Да где ты?!

Пожухлая трава льдинками хрустела под сапогами, заботливо прихваченными хозяйственным Радомиром. Небось решил продать, если я помру и не пригодятся боле.

— Любимая, ты уверена, что тебе стоит туда ходить? — Серый не таился, когда подходил, но из-за проклятого воя, кажется, уши заложило. Ничего, кроме него, не слышу. И подкравшегося мужа не заметила.

— Тссс, — я приложила палец к его губам, и оборотень замер, не решив, принять ли это за ласку или попросту замолчать. Сделал то и другое, чтобы не напутать, и выворачиваться не стал, — слышишь?

Выселки по-прежнему не издавали ни звука. Стоило сделать шаг с дороги на тропку, как пропадал ветер, нечутными становились шаги, замолкала редкая птичья возня. Шаг назад — и мир оживал.

Но плач не исчезал ни там, ни там.

— Здесь слышу, — Серый обогнул меня, пересёк невидимую границу, — а здесь нет. Как и вчера.

Я замотала головой, снова прикрыв ладонью его рот.

— Не то, — я указала пальцем себе на ухо, мол, лучше прислушивайся.

Муж упёрся взглядом в носки сапог, изо всех сил выполняя требование. И непонимающе пожал плечами.

Да что ж это такое? С ума, никак, схожу?

— Плач, — подсказала я.

— А что, сильно надо? — опешил он, — если очень, я могу, конечно…

— Дурень! Плачет кто-то!

— Это плохо, — сообразил муж, оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет. — Умные волки дали бы дёру.

— А мы умные?

— С каких это пор? — шаловливо улыбнулся Серый, словно мальчишка выглянул из-за плеча взрослого серьёзного мужика.

Деревня спала. Ни единой души не нашлось на улице. Даже не вынюхаешь никого в этом проклятом месте, только смотреть во все глаза. И слушать… Причём слушать мне одной. Серый так и ходил следом хвостиком, не понимая, что ищем.

Да и я не понимала. Звук… шёл отовсюду и не был нигде. Плакала старая берёза у главных ворот, плакала растекавшаяся каждый год возле колодца лужа, плакал вертун-петушок[1] на крыше избы старой Бояны. И при этом всё молчало.

И за околицей так же.

— Да где же оно?! — я бессильно села на мёрзлую землю, прикрыв уши руками, чтобы хоть ненадолго заглушить наваждение. Но и тогда оно не исчезло. И стало по-настоящему страшно.

— Фрося, — Серый нерешительно, медленно, не глядя на меня, тронул за плечо, — пойдём-ка отсюда.

— С чего бы? Раскомандовался! — я резко скинула руку.

Муж не отступал:

— Пойдём.

Лучше бы не пререкалась, а сразу проследила, куда уставился волк. Оборотень, не мигая, следил за тем местом, откуда вот-вот должны были показаться живительные лучи рассветного солнца. Но вместо них с востока, растопырив длинные тонкие пальцы, сковыривая-гася бледные холодные звёзды, тянулась Тьма.

Чернота чернее ночи, темнее неба, страшнее Смерти надвигалась, словно огромная одинокая птица. Беззвучно крича, неслышно рыдая, она звала, манила, просила… И она ползла к нам.

Смерть жрала воздух, проглатывала деревья, не оставляла ничего от неба и земли, пока, наконец, не добралась до деревни. Мазнула напоследок, рассекая небо надвое, чёрным хвостом и втянулась в деревню.

Выселки вымирали у меня на глазах. Я снова теряла дом. Опять. Всегда. Раз за разом. Теряла его снова и снова.

Тьма сжигала горечью избы, оставляя обгоревшие брёвна. Одну за другой, хоромы головы, маленькую аккуратную хатку старой Бояны, лачужку Заряны… Они пропадали, рассыпаясь смоляным пеплом, превращаясь в груды углей.

«Беги», — требовала волчица, — «не оглядывайся, спасайся».

— Бежим! — вторил ей муж.

А внутри разгоралось ярким огнём что-то странное и давно забытое. Что-то, что не желало молчать и стоять на месте.

— Мама!

Оттолкнув нерасторопного мужа с дороги, я рванула навстречу Смерти, готовая кинуться и раствориться в самой Тьме. Ну и пусть! Пусть сожрёт, проглотит, спалит и не оставит ни следа!

— Мама!

Я бежала, спотыкаясь, падая, царапая песком локти. Без неё не уйду! Сама останусь, костьми лягу, шагу не сделаю боле из дома, но без неё не уйду!

— Фроська!

Серый нёсся следом. Прыгнул, повалил, вжимая носом в покрытую инеем траву, выкручивая руки.

— Пусти!

— Послушай меня!

— Пусти сейчас же!

— Ты им ничем не поможешь!

— Тогда сдохну на пороге! Пусти!

— Мы что-нибудь придумаем! Фросенька, милая, я обещаю! Вернулись один раз — вернутся снова. Ты же сама видела! Пожалуйста, милая!

Тьма близилась, слизывая строения одно за другим, готовая походя, даже не заметив, заглотить две крохотные возящиеся на земле фигурки.

Что сделает молодая волчица против матёрого волка? Как женщина отобьётся от обезумевшего мужа?

— Ты мне потом спасибо скажешь, — Серый впервые ударил меня, сильно, до гула в голове, огрев кулаком чуть ниже затылка.

Обмякшую, ничего не соображающую, он легко подхватил меня на руки и во все лопатки припустил к обозу.

— По коням! — закричал волк ещё на подходе. — Бежим!

Купцы подскочили быстрее, чем проснулись. Видать, привычные драпать. Толстый сразу прыгнул на козлы и стеганул лошадь плетью вдоль хребта. Небось сейчас злорадствует: с вечера столько шуток выслушал, что побоялся разнуздывать кобылку. Тонкий замешкался. Брат перекинул ему затерявшуюся уздечку, когда сам уже тронулся с места. Хилыми ручками едва затянул подпругу. Радомиру, хоть и раненому, пришлось помогать — быстрее вышло.

Серый сгрудил меня в телегу.

— Трогай!

— Забирайся! — подал ему руку Радомир.

Волк отступил назад:

— Я остаюсь, — грубо поймал меня за затылок, вцепившись пальцами в волосы, взглянул в осоловелые глаза: — Я сделаю всё, что смогу, чтобы спасти их. А теперь бегите!

Муж впопыхах мазнул губами по моим и, сверкнув сузившимися глазами, утробно зарычал, пугая лошадь. Рыжий с протянутой рукой так и завалился на спину, а возничий едва успел направить наспех запряжённую лошадь по дороге.

Серый стоял прямо, боясь оторвать от меня взгляд, ещё мгновение. А потом повернулся и побежал в деревню, навстречу тьме, уже поймавшей чёрным чревом половину домов.

Один.

Против огромной, непроглядной, голодной темноты.

Это неправильно.

Так не должно быть.

Волчица рвалась и требовала спасаться. Он взрослый. И сам может решать.

«Молчать!», — и волчица испуганно, не готовая к отпору, поджала хвост.

Взрослый. Может. Но не должен. Потому что когда-то очень давно я пообещала растрёпанному мальчишке, что он никогда больше не будет один. Я обманула его. Оставила один раз. Ошиблась. Больше не ошибусь.

Голова гудела, мешая ориентироваться, ноги подкашивались.

Я сиганула через борт, перекувырнувшись по земле и тут же завалившись на бок, едва не оставив на обочине вчерашний ужин. Некогда себя жалеть!

Подхватилась, не обращая внимания на крики и ругань позади, и помчалась за мужем. Видимо, как и клялась на свадьбе, помирать с ним рядом. Правда, тогда я не думала, что клятву исполнять придётся так скоро.

— Фроська! Какого лешего?!

— Я догадывалась, что ты мне обрадуешься, — я зло сплюнула тошнотный привкус, — а за эту оплеуху я тебе отплачу сполна. Когда выберемся.

Серый обхватил меня руками, замер, снова прижал к себе, не понимая, должен ли оттолкнуть или поблагодарить, что не бросила. Наконец, забыв про всё: про надвигающуюся опасность, про разлетающуюся дымом деревню, про обиды, горести и то, что жена, кажется, с глузду двинулась, крепко, как и подобает мужу, поцеловал.

То был полный горечи и надежды поцелуй. Через край лилось ожидание Смерти и желание жить. Я ответила. Ответила и волчица. Впервые за долгое время мы с ней согласились: если кто и угробит этого мужика, то это определённо должны быть мы и никто иной.

Муж попытался сдержать улыбку, но не вышло. Довольная волчья морда! Неужели он считал, что отделаться от меня можно так просто? Нет уж, я надеюсь отравить ему ещё много-много зим…

— И на что же ты надеялся? — я взяла мужа за руку и стала рядом с ним лицом к надвигающейся Смерти.

— Понятия не имею. Но однажды я уже её прогнал. И потом, как твой приятель говорил? Двум смертям не бывать?

— А одной не миновать! — послышался позади задорный голос.

— А ты тут что забыл? — разозлилась я, попыталась черкануть по конопатой физиономии отросшими когтями, но муж рук не разжал, так что не дотянулась.

Радомир, зажимая перевязанный бок, поднял руку, прося миг отдышаться, согнулся вдвое, глотая воздух. Потом снова встал прямо, как подобает герою, выставив вперёд одну ногу:

— А как же иначе? Тут такое деется! Ежели пропущу, вовек себе не прощу! Так и что же мы будем делать с этой… А что это вообще такое?!

— Это — Смерть, — жёстко сообщила я.

Серый подставил плечо раненому, но рыжий уж решил строить из себя героя до конца — отказался. Он многозначительно кивнул и совершенно обыденно, словно товар сбывал, поинтересовался:

— Так и что мы с ней будем делать?

— Молить о пощаде? — предложила я.

Купец первым вскинул руку:

— Это я умею!

— Вообще-то, — Серый смущённо прокашлялся, внезапно жутко заинтересовавшись замёрзшей лужей посередь дороги, — петь…

— Петь?! — мы с Радомиром переглянулись. Отлично. Один уже умом тронулся. Теперь против Тьмы двое.

— Один раз помогло. Правда, то в видении было… Эй! Эй, я тут! — оборотень подпрыгнул, словно приманивая дикого зверя. — Иди сюда, чернявая!

— Помрём? — безнадёжно поинтересовался у меня Радомир.

— А то как же, — подтвердила я.

Рыжий вздохнул и встал в один ряд с Серым:

— Я только частушки похабные знаю.

Я тоже хотела пошутить. И даже сказала что-то, но… Рот открывался, а звуков не было. Не было ничего вокруг: замерли муж и друг, замер сам воздух, замерла, настороженно принюхиваясь, Тьма.

Вернулся плач.

Он занял всё вокруг. Вытеснил голоса, живое дыхание, страх; наполнил уши, голову, сердце…

Перестань.

Плач становился громче. Звал и заманивал.

Прекрати!

Тьма выла и молила, выпрашивая толику тепла.

Хватит!!!

Она будто ожила. Будто нашла то, что давно искала и уже не надеялась увидеть.

Тьма заглянула мне в душу. И она была…

Несчастна.

Одиночеством и холодом веяло от той, что не хотела убивать, но не умела быть ничем, кроме Смерти.

— Помоги мне…

— Кто ты?

— Ты знаешь меня. Ты видела меня. Ты пожалела меня.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу согреться. Пожалуйста, помоги мне. Я не могу больше быть одна!

— Я не могу тебе помочь! Я не знаю, как!

— Ты знаешь. Только ты и знаешь.

— Ты отпустишь их? Отпустишь мою семью?

— Я последую за тобой. Я уже иду за тобой по пятам. Я не оставлю тебя. Никогда.

Никогда.

Обещание или проклятье?

— Маренушкой примечена. Смертушкой отмечена.

Всё-таки проклятье.

— Но почему я? За что?!

— Ты пожалела меня. Ты такая же, как я.

Одинокая.

Жестокая.

Холодная.

Жизнь, потухающая в самой глубине глаз первого человека, которого я убила.

Я стала ею. Я позволила Марене отметить меня. Я сама призвала Смерть и впустила в свою душу.

Потому что боялась проходить через это одна.

— Отпусти деревню, и я дам тебе то, чего ты хочешь.

Алая капля разделила жизнь и смерть. Отчеркнула одинокую волчицу от чёрной богини. И Тьма замерла, прислушиваясь, не понимая, что отвлекло, что задержало.

Во время страшной метели в Марину ночь, когда испуганная девчонка сбежала, впервые столкнувшись с нечеловеческой жестокостью, когда её угораздило лицом к лицу столкнуться с тем, кого людям видеть не следуют, Выселки откупились. Разбрызганной кровью после глупой мальчишеской драки. Кровью того самого рыжего прохвоста, который теперь, кусая побледневшие губы, пытался стянуть края никак не желающей заживать раны.

— Бей его! — отмерла я, закричала на мужа.

Серый недоумённо отпрянул, но чего уж? Ревнивый муж не первый день мечтал расквасить нос охальнику. Помирать, так с музыкой! Что бы напоследок не размяться? И вписал кулак аккурат в нос Радомиру.

Брызнула кровь, отрезая Явь от Нави. Отпугивая Тьму, выторговывая у Богини ещё немного времени.

Чернота заметалась у границы, как края раны, стягивая пересёкшиеся на месте неудачливой деревни миры.

Но жертва — есть жертва.

Древние не зря отдавали самое дорогое богам, выпрашивая защиту и заключая грозные, но нерушимые договоры.

Тьма сжалась в тучу, уменьшилась, забилась в алых оковах.

Сдалась, юркнув в последнее убежище — в дом, где ей впервые позволили ступить на землю, невзирая на древние законы.

Темнота затаилась в доме, когда-то принадлежавшем несчастной вдове, отдавшейся на волю Богини, а на Выселки разом обрушились звуки.

Запело, заухало, зачирикало, завозилось… Солнце, оказывается, давно поднявшееся над горизонтом, разом осветило дома с отмершими, не заметившими ничего странного людьми.

Деревня ожила.

И только одна маленькая волчица, знающая, какую цену придётся за это заплатить, не спешила радоваться.

Я остановила дёрнувшегося к домам мужа. Стоит ли видеться с роднёй, если вскоре им всё одно провожать меня в последний путь?

— Нам придётся уйти.

Серый мигом посерьёзнел, понимающе поглядывая туда, где только что спряталась наша Смерть.

— Это ещё не всё?

Я покачала головой.

— Нам придётся расплатиться с ней за деревню.

— И чем же? — Радомир, кажется, хоть сейчас готовился торговаться, хоть и едва держался, чтобы не завалиться от потерянной руды. Неужто решил, его на алтарь положим?

— Не тобой, не боись, — усмехнулась я. — Но есть у меня по этому поводу мыслишка…

Серый нехотя двинулся к лесу, поддерживая заваливающегося друга:

— Поделишься?

— Может быть. Позже. Сейчас принеси мне кое-какие травы и своруй тряпок для перевязки. Да смотри, чтоб тебя не видели. Полечим этого невезучего.

С Мареной придётся расплатиться. Боги не забывают обещаний и жестоко мстят обманщикам.

И я не собиралась ей врать.

Ну, или почти не собиралась…

[1] Вертун — это тот же флюгер. Проблема в том, что в описываемые времена флюгеры были, а названия для них — нет. Выкручиваемся, как можем.

Глава 21. Мосты

— Что ты собираешься сделать?!

Радомир ковылял между нами, демонстративно заваливаясь то на мужнино плечо, то на моё. Причём, припадая на мою сторону, с завидным постоянством прихватывал за талию, а то и пониже, всякий раз рискуя снова схлопотать по носу от ревнивого волка.

— Перехватить Агнию по дороге в Городище и не пустить за ворота её оборотней.

— Оборотней, — рыжий, пытаясь успокоиться, бездумно погладил меня по плечу. Серый нахмурился, обошёл, поднырнул и встал на моё место, заменив тонкую девичью руку собственной жилистой. Радомир и не заметил, продолжая рассеянно водить ладонь вверх-вниз. — Ну конечно. Оборотней. Как же иначе?

Я бросила мимолётный взгляд на туго затянутую повыше его пояса ткань: не кровит ли опять?

— А то ты не догадался!

— Не то чтобы я об этом думал, — сознался купец. — Платить — платили. Встречали хорошо, провожали по-доброму.

— А сами втихомолку собирались перерезать всех жителей столицы, — закончила я, грубо поправляя норовящий распуститься узел на повязке.

Серый пробурчал:

— Так уж и всех…

— А то нет? — неужто спорить вздумал?

Волк тяжело вздохнул, в очередной раз убирая от меня шаловливые руки Радомира и молча показывая ему шиш:

— Вообще-то, с неё станется.

— Неужто все тамошние оборотни так людей ненавидят? Я ж с ними… Мы из одной чарки! По одним девкам! — Радомир умоляюще заглянул Серому в глаза, — ты ж хороший мужик, значит, и с ними договориться можно!

Я припомнила колючие глаза одинокой волчицы. Жестокой, несчастной, холодной… Нет, она не остановится ни перед чем. И если до сих пор все её волки не разбежались, поджав хвосты, они костьми лягут за вожака. Правда, и я не лыком шита. Есть, чем удивить разошедшихся вояк. Маренушкой примечена, Смертушкой отмечена. И супротив меня им не устоять. Вот только моим мужичкам этого знать не стоит. Пусть развлекаются, думают, обсуждают. А я уж потом по-своему решу. Когда время придёт.

Я нехотя оглянулась туда, где уже скрылись за деревьями родные Выселки. Выкуплю. Живота не пожалею, а выкуплю у страшной богини.

— Идёшь?

— Ты знаешь.

Конечно, знаю. Я заплачу. Дай только срок.

— Они не ненавидят людей, — Серый всматривался в заворачивающую за ёлки дорогу, осторожно принюхиваясь, — они слишком любят её. Она им ближе матери.

— Мать своё дитя не обидит, — уверенно топнул ногой и тут же скривился от боли Радомир.

Серый тихо усмехнулся. Не обидит. Только добра желает. Да, Агния именно такая. Вот только не спросит, нужно ли сыну то самое «добро». Как и он не спросил у Фроськи, когда пытался из волчицы снова слепить человека.

— Ты уверен, что мы успеем её перехватить? — я не сомневалась, что волчица не отступится, рано или поздно явится. Вот только появится ли тогда, когда это нужно мне? Не придётся ли ждать слишком долго?

— Она неплохо меня знает. И догадывается, что я захочу ей помешать. Успеем. Уверен, что успеем.

— Нам сейчас этому радоваться полагается? — Радомир недоумённо завертел головой.

Мы промолчали. Потому что и сами не знали.

Почему Толстый и Тонкий не сбежали на край света при первой же возможности, я так и не поняла. Но трясущиеся, как осиновый лист, меряющие ногами опушку вдоль и поперёк, не решающиеся ни разнуздать лошадей, ни позволить им отправиться знакомой дорогой в более безопасное место, они ждали нас. Даже на пяток вёрст не отъехали.

Обеспокоенно нарезающую круги Чернушку пришлось привязать верёвкой к оглобле, чтобы не помчалась спасать ненаглядного. Первой завидев любимца, — живого! — она задёргалась, едва не задохнувшись, завизжала, замотала головой и не успокоилась до тех пор, пока один из купцов не скинул с её шеи петлю, при этом с трудом уворачиваясь от рогов.

— Ба! Ребята! Я же вас того, — начал Радомир, ловя передние копыта, устремлённые ему в грудь. Словно на шею кинулась!

— Послал? — напомнил обиженный Тонкий.

— Так я ж для ускорения! Чтобы и вас ненароком не задело, чтобы к жёнам вернулись…

Толстый, зло спинав примёрзшую к колесу грязь, выругался едва слышно.

— Чего? — не понял рыжий.

— Говорю, остолоп ты безголовый! — купец не выдержал, раскраснелся, подбежал к рыжему, оттолкнул облизывающую и щекочущую бородой Чернушку, сжал его в объятьях едва не до хруста.

Я хотела разнимать: сейчас же окончательно раненого уморят!

— Эй, потише! Он и так едва стоит! — Серый подоспел первым.

— Сами бы лучше ноги уносили, — смущённо пробормотал Радомир, — сказал же: не вернусь, — весь товар ваш.

— Да что нам твой товар! — Тонкий, думая, что незаметно, утёр мокрые глаза.

— И ты иди сюда! — Толстый сграбастал и обнял Серого, — и ты, нескладёха, — и меня, раз уж такое дело.

Коза тёрлась мордой о ноги, меканьем напоминая, что именно она первой приметила спутников.

Оставшийся не у дел Тонкий тоже поспешил к нам, чтоб не думали, что он не волновался.

А я… А что я? Я, кажется, удивлялась. Волчица недовольно урчала: слишком много людей, запахов, слишком близко, но уже не пыталась со мной спорить.

— Значит, в Городище? — деловито уточнили братья.

Радомир кивнул, устраиваясь поудобнее, так, чтобы и самому складно, и Чернушку не согнать:

— Всё одно лучше, чем там, товар бы не сбыли. Так что, считай, и пути не меняли.

— А что там? — Толстый уже не ожидал ничего хорошего от незадавшегося путешествия.

— Там, — друг неуверенно взглянул на меня, на Серого, — там — приключение!

Братья горестно застонали.

* * *

Городище осталось прежним. Такие города всегда остаются прежними, хоть и меняются незримо с каждым новым восходом солнца: один булочник успевал разориться, потому как не углядел в муке крысиный помёт, на его место тут же приходил другой; разъевшиеся профессиональные нищие, уже не походящие на голодающих, заменялись на вызывающих большую жалость; женились, рожали, переезжали, бросали опостылевшую столицу или, напротив, рвались к толпе в надежде на лучшую жизнь… Люди были разные, а город — один и тот же.

У ворот, как всегда, лениво проверяли приезжих стражники, больше напоминающие ростовщиков, собирающих долги.

— Ты, ты! Куда лезешь? Не видишь, тут все своего часа ждут! — ругался маленький толстенький охранник. Ему приходилось смотреть на всех снизу вверх, что, само собой, злило лишь сильнее. — Ну-ка, покажь зубы! Покажь, сказал!

Серый покачал головой:

— Ничего не меняется…

— Как это ничего? — возмутился Радомир. — Неужто ты думаешь, что ваш надежда и опора не заимел нужных знакомств в столице? Нынче купцам без друзей никак. Есть у меня ключик и от этого замка.

Приятель подмигнул и выудил из-за пазухи сверкающую под холодным солнцем монету. Знай охранники, сколько таких же припрятано у купцов за голенищами сапог, под подкладками сумок и в хитрых поясных кармашках, нипочём бы не пропустили, пока не вытрясли бы всё до гроша. А то как же? Целых пять человек, к тому же, с козой! По серебрушке с каждого за въезд! Купцы? Торговать приехали? По две! Один явно ранен? Стало быть, на руку не чист. Три серебрушки! Две телеги, набитые подпорченными, но всё ещё лучшими в городе шкурами? Да тут золотая жила, не иначе!

И это в случае, если нам очень-очень повезёт, и никто из дознавателей не окажется настолько умён, чтобы распознать оборотней. Тогда хоть сразу в петлю.

— Эй, друг! — Радомир натянул на лицо улыбку заместо страдальческой гримасы, точно и не мучает его язва, и, не стесняясь, растолкал народ и хлопнул по спине толстячка, с особым тщанием осматривающего беззубую старуху на предмет клыков или, что куда лучше, лишней монеты. — Сколько лет, сколько зим?! Ты, я смотрю, большим человеком стал!

Охранник сморщился, изо всех сил стараясь припомнить имя приятеля, но обошёлся и без него:

— А то! Или ты думал, мне до старости суждено грязные подворотни проверять? Вот, нынче тут.

— Уж не заместо ли Береста тебя поставили? Не видать его, — рыжий сделал вид, что, чтобы заглянуть коротышке за плечо, нужно привстать на цыпочки.

— Берест вконец сдал. Его разве по харчевням теперь искать, — толстячок попытался скрестить руки на груди, но получилось только поверх живота. Всем своим видом он показывал, что на месте Береста нипочём бы не упустил столь хлебную должность.

— Зря он так, конечно, зря. Но что уж, — Радомир аккуратно отвёл собеседника в сторонку и понизил голос. Теперь разве что мы с Серым могли расслышать, о чём они беседуют. Остальные стражники не решались окликнуть отошедших, но и нас не пропускали. Недовольно оглядывали честные лица и широкие улыбки, а обыскивать-допрашивать не спешили.

А хитрец между тем продолжал своё дело:

— Я тебе так скажу: коли, как у тебя, голова на плечах, без заработка не останешься. Вот, к примеру, монета. Золотая, — лицо стражника озарило понимание. Теперь-то он знал, что не зря лясы точит с похожим на лиса мужиком. — Я ж могу её тебе за просто так отдать, верно?

— Верно, — осторожно подтвердил коротышка.

— А ты точно так же можешь хорошего друга впустить в город без лишней мзды, так? Ведь одна монета лично тебе — это куда лучше, чем десять, но в казну, ага?

— Ага, — стражник заворожённо смотрел, как сверкающий кругляшок исчезает в его кошеле, и только когда тот окончательно спрятался, очнулся: — И правда, что это я, любезный? Проходи, не жалко. Купцы в Городище всегда желанные гости.

Радомир напоследок обнял «приятеля» и, не теряя времени даром, забрался в телегу, нырнувшую в ворота сразу после того, как толстячок согласно кивнул остальным завистливо вздыхающим сторожам.

— Ты ж сто лет в столице не был, — заметил Тонкий, — откуда стражника знаешь?

— А я его и не знаю, — легко сознался рыжий, — Береста вот знал. Хороший мужик, надо б его отыскать. Но золотая монета — она, знаешь ли, способствует завязыванию дружбы.

Нет, всё-таки с купцами путешествовать — это не на своих двоих. И в город пустили без допросов и придирок. Даже не пришлось следить, чтобы ненароком не напугать какую зверюшку: шарахнулась бы от волчьего духа — и считай прямиком в темницу нас отправила. А так часть-другая, и мы уже за неприступными стенами. Никто и подумать ничего не успел, даже не возмутились, что без очереди влезли.

А какой постоялый двор! Не чета тем, что могли в прошлый раз позволить себе мы с мужем. Небольшой, сразу видно, не каждого гостя здесь ждут, не всякому найдётся место, зато высокий — словно три избы на дружке стоят! Терем, а не дом! С резной дверью, украшенной хитрой вязью. Не иначе ветви переплелись и испуганно замерли при виде ножа искусного мастера.

У входа нас словила дородная румяная красавица, сразу сообразившая, что угождать по первой нужно Радомиру, потому как и деньгами распоряжается он (ну, и просто симпатичный). Подставила под шлепок круглую попку, похихикала, многозначительно подмигивая, отрядила мальчонку почистить да покормить измученных, почти два дня шедших без отдыха, лошадей, и отвела дорогих (хитрец сразу сунул девке монетку за сообразительность) гостей за дальний неприметный столик.

— И козочке хлеба! — купец ласково почесал ревниво прихватившую его губами за рукав подругу между рогами. Ни на миг с ней теперь не расставался. Смешно сказать, до кустов ходили в месте!

Добрые люди вовсе животину бы в дом не пустили, но Радомир не пожалел приплатить, с честными глазами заявив, что это его заколдованная сестрица. Хозяин двора почесал в затылке, подумал, но решил, что с теми, кто платит, спорить вредно для здоровья: узнавшая об упущенной прибыли жена и прихватом огреть может. Разрешил.

Чернушка скосила жёлтый глаз на сдобную красавицу и проникновенно заблеяла: вот тебе, разлучница! По заду он кого угодно хлопнуть может, а кормит токмо меня!

— Вот так приключения надо приключать! — рыжий скормил козе мякиш и наконец блаженно вытянул ноги. Опрокинул залпом полкружки пива, что притащила подавальщица, обойдя Чернушку по широкой дуге.

Мы с мужем недоумённо переглянулись. Купцам бы дрожать от страха, наперво, добравшись до людей, от нас подальше держаться. А они ничего, смеются, пиво хлещут, гороховой кашей с томлёной свининкой заедают да облизываются. Тонкий и Толстый хоть помалкивают, понимая, что не им геройствовать, а Радомир знай веселится и строит планы:

— Нам сейчас главное надо вашу оборотницу в город не пустить, правильно я говорю? — большая деревянная ложка черканула между жирным кусем мяса и зеленоватой горкой. — Есть у меня знакомцы, которым под силу такое устроить. Попросить, конечно, хорошо придётся, но договоримся. Сыскать бы его только…

— А сами отсидимся за воротами? — с надеждой булькнул в кружку Тонкий.

— А то ещё как-то можно? — здоровенный ломоть румяного хлеба мелькнул и скрылся во рту Толстого. — Чего мы супротив оборотней?

Радомир откинулся на стуле назад, опасно закачавшись на задних ножках:

— Раньше тебя это не пугало.

— Раньше я не знал, что они меня сожрать могут!

— Да чего они там могут?!

— Можем, — влезла я.

— Ещё как! — подтвердил Серый.

Толстый округлил глаза и повёл в нашу сторону ладонью: могут, дескать, чего споришь?

Чернушка показала над столом рога, ненавязчиво намекая, что кого-кого, а Радомира мы точно не обидим.

— Стало быть, носу не кажем? — решил всё-таки уточнить Тонкий, с надеждой выныривая из не по размеру крупного для его тощей ручонки сосуда.

Серый задумчиво размазывал кашу по краям тарелки, смешивая с мясными кусочками:

— Вы — не кажете. А мне придётся выглянуть.

Я кашлянула. Муж точно и не заметил, увлечённый игрой. Я кашлянула снова — молчок.

— Нам придётся, — докончила я, пнув его под столом, чтоб не решал за двоих.

— Ай! — подскочил Радомир. — Чего дерёшься?

Коза под столом мстительно куснула обидчицу за колено.

Волк долго внимательно смотрел на меня, потом передёрнул плечами и до обидного равнодушно поправился:

— Нам придётся.

— И что ж вы супротив целой стаи сделаете? — нахмурился Толстый, наполняя кружки пивом по второму кругу.

— Найдём что, — я опрокинула свою, пока в остальные не налили, и подставила снова. Во рту второй день сушило, а голова нет-нет, да кружилась. Вот уж бьёт, значит любит! Я Серому припомню его спасительную оплеуху!

Уж не знаю, что там муж задумал, а мне точно есть, с каким подарком идти в гости к любимой свекрови. Не сунулся бы только зазноба под горячую руку, а остальных не жалко.

Волчица недовольно заурчала: ей не нравилось то, что я собиралась сделать. Но какой у нас выбор?

— Я не пущу её к людям, — Серый решил, что напряжённая тишина возникла из-за общего испуга: совладает ли молодой волк с жестокой матерью?

Я в этом очень сомневалась. Он, кажется, тоже. Но всё одно не отступался. Храбрый и дурной. Совершенно неисправимый. Знает, что снова останется ни с чем, проиграет, хорошо, если не помрёт, а всё одно упрямо идёт, не сворачивает. И за что полюбила? Уж не за то ли, что всегда стоял на своём?

Хорошо бы и его от беды огородить. Мало ли, кого Смерть заберёт, когда устанет ждать? Не нужно, чтобы он был рядом.

Волчица показала зубы: себя спасай, пустоголовая, не думай о других!

Я припомнила звенящую тишину, вырывающуюся из губ матери.

О себе и думаю! Семья — это я и есть. Кто я без них? Одинокая холодная и жестокая? Как Чёрная богиня?

Не бывать этому!

Если же не станет тех, других… Тех, кто не моя семья… Если снесёт Городище, проглотит стаю… Что ж, они мне — никто.

Волчица заинтересованно наклонила голову.

А женщина безрадостно завыла, словно теряла нечто важное и дорогое.

Радомир — вот уж обрадовался важному делу! — убежал, едва приговорив ужин. Взял с нас слово, что шагу за ворота не сделаем, пока он с вестями не явится. Дал указания встретившей нас улыбчивой девке и был таков.

Чернушка, ясное дело, увязалась следом. Один раз уже выпустила из вида! Будет! Но рыжий не спорил, погладил по шее, сказал «ай-да народ спасать, сестрица» и скрылся в лучах заходящего солнца, словно витязь.

Закрыть ворота огромного торгового города? Самой столицы? Непростая задачка. Но, кажется, этому лису всё по плечу. А и не справится — невелика беда. По крайней мере, для меня. Моя задача — спасти всего две шкуры.

Я с тоской посмотрела на приоткрытую сквозняком дверь, за которой только что скрылся…друг. Да, рыжий, чтоб его, взаправду стал другом.

Ладно, три шкуры.

Я снова подставила кружку под пиво. Задира-Толстый наполнял их с охотой, заливая страх. Передала порцию дрожащему Тонкому. Сидят. Не бегут.

Так и быть, их тоже спасу. Но на том и закончим.

Под негодующие вопли мужиков я подхватила кувшин (уже третий, хватит им!) с остатками пива и подозвала подавальщицу. Путь покажет, где здесь добрые люди ноги вытягивают. Пока есть время, надобно сил набраться. Девка с готовностью проводила по лесенке наверх и устроила в просторной светлой комнате. Жила бы и жила в такой! Жаль, недолго радоваться.

За окном совершенно неправильно гудели улицы. Толкотня, суета, зазывающие в допоздна открытые лавочки торговцы, спешащие по домам или подальше от сварливых жён и доставучих детей работяги… Не сравнятся со рвущим горло петухом, скребущимся, цепляющимся за нагретые солнцем брёвна котом: вот сейчас, ещё долечка, и он словит голосистую птицу! А ещё запах. Тут тоже вкусный: горячим маслом, мясом, хлебом. Всё правильно. Но не так. Должно пахнуть печевом…тем самым. Родным. Как дома. Вот тогда можно быть счастливой.

И я буду. Обязательно. Я и Серый. Осталось совсем немного. Сделать последнее, самое важное — выжить. И тогда мы снова станем счастливы. Я научусь быть счастливой заново. Вместе с волчицей. Не просыпаясь от кошмаров, не надеясь углядеть за каждым поворотом тех, кого уже никогда не увижу, не виня себя в том, за что уже не попросить прощения.

Волчица металась. Ей не нравилось чувствовать боль. Она боролась с женщиной, мечтающей о простом семейном счастье, не желающей ни убивать, ни охотиться.

Одна требовала спасти свою жизнь. Откупиться, защититься — и будь что будет со всеми остальными.

Другая царапала невидимую стену, рвалась наружу, умоляя спасти тех, кто сам не в силах за себя постоять.

И ни одна не могла одержать верх.

— Фро-о-ося!

Если Серый надеялся застать меня врасплох, он сильно ошибался. Я прекрасно видела, как узкая полоска света увеличилась, как прошмыгнула по ней быстрая тень; слышала, как тихонько, словно лапы по траве, прошуршали по полу сапоги; и конечно, внимательно наблюдала из-под опущенных ресниц, как муж залезает в кровать и нависает в пяди от моего лица, разглядывая, точно впервые увидел.

Я подцепила его ногу своей, дёрнула, перекатилась и оказалась сверху:

— Ты правда думал, что я тебя не замечу?

— Неа, — легкомысленно мотнул головой волк, — а ты правда думала, что меня достаточно один раз бросить, чтобы я отстал?

— Видимо, нет.

— Точно нет!

Я уселась верхом, а подумав, и вовсе легла сверху. Хорошо! И пахнет вкусно. Так, как должен пахнуть муж, — спокойствием. Как же мне его не хватало! И спокойствия, и мужа. Не знаю, чего больше.

Серый зарылся ладонями мне в волосы, распуская косу, переплетая её снова надвое. Вот уж точно упрямец!

— Ещё бы ногу мне пометил, чтоб все знали, что мужняя.

— Не искушай, — пригрозил он, пропуская пряди между пальцами. — И сознавайся, чего удумала?

Я попыталась возмущённо отстраниться, но он удержал, не дав с места двинуться. Ещё и ногу сверху закинул для верности.

— Всё хорошо. Не хочу говорить об этом.

— Душа моя, я, конечно, не семи пядей во лбу, но даже мне достаточно одного раза, чтобы запомнить: если ты не хочешь говорить — это не к добру. Что случилось в Выселках? Это ведь… Это ведь была…

— Марена, — кивнула я.

— Дела… — протянул Серый. — Это вообще нормально или мы просто с ума сошли?

— Засомневался оборотень? — не удержалась уколоть я.

— Тоже верно. Но как-то это всё…

— Невозможно.

— Невозможно. И нехорошо. Чего она хотела? Она ведь искала что-то.

— Искала.

— Нашла?

Я засомневалась. Нашла, но пока не добралась. И мужу об этом знать необязательно.

— Понятия не имею, — соврала я.

Серый вздохнул:

— И я не знаю. Когда я её впервые увидел, почувствовал, что ей кто-то нужен, что она ищет и ждёт, что она…

— Одинока?

— Жестока. И очень голодна. Повезло, что кровь Радомира её отпугнула.

— Как и в прошлый раз.

— Может нам того, — Серый заговорщицки подмигнул, — провести рыжего вокруг Выселок и по носу бить время от времени? Тогда точно деревню огородим.

— А тебе лишь бы ему физиономию разукрасить!

— А чего он?! — насупился муж.

Я рассмеялась: если бы всё было так просто!

— Лучше скажи, что мы будем делать с Агнией? — надо Серому зубы заговорить, а то ведь не отстанет, начнёт пытать и допрашивать. А я и сама не знаю, удастся ли провернуть то, что задумала.

Волк нахмурил брови, став на мгновение похожим на того мудрого старца, каким мог бы стать через сорок зим:

— Когда ворота закроют, я останусь снаружи. Вы будете в безопасности, а я…

— Попытаешься переубедить стаю и уговорить никого не убивать? — я фыркнула. Не отступятся ведь.

Оборотень хмуро мотнул головой:

— Я брошу ей вызов. Если она так хотела доказать, что всё, что принадлежит ей, — моё по праву рождения, я соглашусь. И стая послушает того, кто победит.

— Или порвёт на части зазнавшегося серого волчонка, посягнувшего на их вожака.

— Тоже может быть.

Радомир всё не возвращался. Да и не ждали его рано: непростую задачку на себя взял. А нам уже очень давно нужен отдых. Серый уснул, свернувшись калачиком. Я невольно залюбовалась, но и позавидовала: готовится мало не к смертному бою, а спит, как младенец. Вот и пусть спит. Пусть не тревожится, не знает, что задумала его непутёвая жена. А если получится, ещё спасибо скажет. Огреть бы по темечку для верности, чтобы следом не увязался. За мной как раз один хороший удар остался! Пожалела. Пусть спит.

А сама между тем тихонько спустилась и выскочила на улицу, вдыхая морозный, полный ожидания зимы воздух. Небо затягивали тёмные тучи, чая не то согреть землю от стужи, не то окончательно охолонить снегопадом. Хорошо бы и меня не замело вместе с той землёй.

Я решительно и торопливо двинулась по плотно застроенным улочкам. Благо, остановились в самой серёдке — не заблужусь, выбираясь из города. Я оставила позади мирно почивающие, не ведающие нависшей опасности домики, дощатую мостовую, похороненную под остатками дневного пиршества: обломков сахарных крендельков, растоптанной свежей редьки, странных заморских ярко-красных не то ягод, не то овощей, что пытались впихнуть всем и каждому бойкие торговцы. За спиной остались матери и дети, хорошие и не очень мужья, продажные девки и склочные старухи… Все они мирно спали. И все хотели жить.

Если мне повезёт… Если мне очень-очень повезёт, утром они проснутся и не узнают, какая беда прошла стороной.

Я легко обошла дремавших на посту сторожей и, запуская когти глубоко в деревянную плоть ворот, перебралась на другую сторону.

Тем вечером у Радомира тоже хватало забот. Найти иголку в стоге сена проще, чем отыскать пьянчугу в столице. Да не какого-нибудь, а того единственного, который мог помочь добраться до самого Любора и убедить того рискнуть прибылью в казне ради безопасности жителей.

— Берест. Да, который бывший воевода, — объяснял он фигуркам в тёмных плащах, которые, как известно, за нужную сумму найдут кого угодно. А за другую нужную сумму оставят кого угодно без головы, — да, тот, что спился, — с горечью соглашался рыжий.

Чернушка крутилась неподалёку. Так, чтобы подозрительные собеседники сразу понимали, что при такой охране с Радомиром шутки плохи, но ещё и так, чтобы, если что, и сам рыжий пришёл ей на помощь.

Пришлось обойти не одну таверну из тех, где когда-то любили сиживать купец и вояка. Берест, хоть и сильно старше Радомира и годился ему если не в отцы, то хотя бы в дядьки, мужиком был доброжелательным и словоохотливым. Правда, скажи кому из дружины городничего, что строгий воевода с радостью заливается брагой да подпевает похабным песням, те бы нипочём не поверили. А если бы и поверили, то лишь пожали плечами: каждый волен отдыхать, как ему вздумается; а Береста осуждать — чревато. Не поколотит, нет, но посадить голым задом в муравейник вполне может.

Но то раньше.

С лета что-то поменялось.

Поджарый, крепкий, как породистый скакун, давний друг постарел и осунулся. Стало видно, что он немолод, что прошёл куда больше, чем шёпотом рассказывал молодому другу, когда в харчевнях почти никого не оставалось, а последние тусклые лучинки нарочно подносили поближе к заставленному пустыми чарками столу. От тех историй у Радомира бежали мурашки по коже: и от страха, и от странного, заставляющего немедленно вскакивать и искать приключений чувства. Он по-хорошему завидовал рассказчику, но прекрасно понимал, что, хоть и не обижен силой и ловкостью, никогда не наберётся достаточно храбрости и лихачества, чтобы пойти по его стопам.

Но истории купец слушал, ловя каждое слово. Всякий раз, проезжая столицу, старался выделить вечерок на посиделки. А потом, когда поздно возвращался на постоялый двор, прямо в грязных портянках заваливался на кровать и представлял, что герой всех услышанных историй — не старый опытный воин, а молодой, широкоплечий рыжий смельчак.

Чернушка заинтересовалась лежащим первой. Подошла, сунулась поискать чего вкусного и отпрянула, принюхавшись.

Валявшийся под стеной (мог бы и в грязи, кабы не заморозки), спрятавший озябшие руки в засаленные рукава когда-то очень дорогого шитого на заказ кафтана, воняющий самой дешёвой брагой, которую не станет подавать ни одно уважающее себя заведение, человек не мог быть Берестом.

Но это был именно он.

— Вот тебе твой красавец, — фигура в тёмном плаще пнула носком сапога лежавшего. Мужчина выругался, обдав купца новой волной запахов. Раньше в вечер загула Берест пах хорошим вином и ароматным маслом, которое использовали продажные, но небедно живущие девки. Нынешний аромат оказался…несколько иным.

Радомир, не глядя, протянул провожатому монету.

— И за молчание, — подсказала фигура.

Чернушка сразу навострила рога, решив, что провожатый потребовал лишнее.

— Ить, какая! — восхитился ищейка. — Продашь?

Купец хотел пригрозить, что отдаст бесплатно, ещё и приплатит, если рогатую точно не вернут, и добавить, что уж точно не собирался делась с пьяным что-либо, о чём стоило бы молчать, но махнул рукой и сунул золотой. Фигура издевательски поклонилась и растворилась в только начавшейся ночи: ей предстояло совершить ещё немало выгодных сделок.

— Эх, друг, как же тебя так? — Радомир, стараясь не дышать, поднапрягся и попытался поставить Береста на ноги. Или хотя бы посадить. В крайнем случае — разбудить.

Не получилось ни того, ни другого, ни третьего.

— Ы-у-а-и! Ыш! — чётко выговорил лежащий и наугад лягнул ногой.

Купец легко увернулся и хотел пнуть в ответ, но, памятуя, насколько старый вояка скор на расправу, не рискнул.

— Куда ты меня послал?! — перевёл рыжий. — Да сам ты! Ах так?!

Радомир, позабыв, кто тут воин, а кто — завистливый юнец, отбежал до маленького колодца, набрал пригоршню ледяной воды и выплеснул в лицо забулдыге. Коза в поддержку обронила несколько шариков из-под хвоста.

— Ну-ка вставай, пропойца! Ты себя видел? На кого похож, воевода?!

— Радомир, ты?! — Берест проморгался, растёр мозолистой ладонью мигом порозовевшее лицо.

— Нет! Смерть твоя пришла! А чтобы не слишком тебя радовать, мой облик приняла!

— Мммме!

— Чур меня! — перепугался несчастный рогатого видения, но, сообразив, что то не спешит корчить рожи и пускаться в пляс, как примерещилось с вечера, успокоился. — Ну точно ты! Какими судьбами?!

Берест протянул было руки облапить приятеля, но тут же смутился, осознав, в каком положении оказался, с трудом, опираясь на стену, поднялся и принялся смущённо отряхиваться, разумеется, не делая лучше.

— Да вот, по старому другу соскучился, — Радомир поучаствовал в процессе и снял со спины собеседника прилипшее гнилое яблоко.

— А я тут, — развёл руками Берест.

— Да я вижу. Как угораздило тебя?

— А ты поднеси чарку, — расскажу, — привычно предложил бывший вояка.

— Нет уж, будет. Пошли-ка в порядок тебя приведём.

Берест горько усмехнулся:

— Куда? Я ныне в общинную избу не вхож. Бросил я дружину.

— Да хоть куда! Но чтоб в грязи я тебя боле не видел!

Привести пропойцу в порядок оказалось не такой уж простой задачей. И не потому, что постоялые дворы столицы отказывались принимать припозднившихся гостей, а потому, что почти в каждом уже зареклись иметь дело с Берестом.

— Неужто ты за три месяца всем насолить успел?! — дивился купец.

— Кому насолить, кому задолжать по забывчивости, кому морду набить, — мужик покачивался на нетвёрдых ногах и терпеливо наблюдал, как раз за разом перед носом его друга захлопывали двери, не давая даже сказать, что деньги у Береста (ну ладно, у его спутника) есть и вести он себя будет хорошо. По крайней мере, постарается.

Радомир уж собирался тащиться через полгорода ко двору, где остались спутники, но гостеприимное заведение нашлось раньше. Точнее, оно стало таковым, когда выглянувшая старушка с маленькими влажными глазками наткнулась взглядом на золотую монету. Не разбирая, кто там, она протянула ручку, но рыжий отдёрнул заманчиво поблескивающий кругляшок:

— Деньги — есть, — заявил он, внимательно оглядывая хозяйку не внушающего доверия, но всё ж таки приличного заведения.

— Ну так, значит, рады вам, — буркнула старушка, внимательно следя, чтобы монетка не исчезла из виду.

— Так значит, вот этого мне в порядок приведи, — в тон ей ответил купец.

Судя по поджатым сухим губам, хозяйка сразу узнала гостя. Но разве кто может устоять перед говорливым лисом с тугим кошелём? К тому же, завидев козочку, старуха переменилась в лице. Оно и Чернушка расстаралась, польщённая восторженным взглядом: медленно прошла туда-сюда между столиками, высоко задирая хвост, по-лебяжьи изогнула шею, почесала рогом хребет, только что танец не сплясала, превращая настороженную бабку в улыбчивую бабулечку.

— Красавица! Что ж за ирод тебя посередь ночи из дома вытащил?! — уголки тонких сухих губ тут же поползли вверх, руки сами тянулись погладить смоляную шерсть, выбрать затерявшиеся колючки. — Иди сюда, милая! Иди, угощу! Можно? — заискивающе поинтересовалась у владельца животины старушка.

Купец сделал вид, что согласился на великое одолжение, но и про друга напомнить не забыл.

Пока козочка наслаждалась заботой и разносолами, бывшего воеводу отмывали, причёсывали и переодевали. Справились только к утру. Солнце всходить не спешило, но волноваться о том, что городничий не примет посетителей из-за позднего часа, уже не приходилось. Теперь, если и не примет, то лишь из-за рани.

Радомир и перекусить успел, и выпить, многозначительно отодвинув вино подальше от Береста, и даже вздремнуть. Зато, когда взглянул на свежего и бодрого, хоть и слегка отёкшего друга, остался невероятно доволен.

— Совсем другое дело же! А?

Берест пожал плечами. Благодарности он не чувствовал. Радомир сделал так, как считал нужным, но, как только он уедет, всё снова станет по-прежнему. Потому что нет смысла что-то менять. Однако на жареные яйца с колбасками он накинулся с превеликим удовольствием. Сразу бы так!

— Друг мой! — торжественно начал купец. — Я безмерно рад тебя видеть, но должен признать, что нашу встречу омрачает беда, надвигающаяся на Городище…

— Да пусть хоть в Навь провалится! — Берест от злости прикусил язык, вполголоса вспомнил мать, но уплетать завтрак не перестал.

— Берест, — мигом посерьёзнел Радомир, — я понимаю, что ты сейчас решишь, что я пытаюсь тебя использовать, но мне очень нужна помощь.

Тот даже не удивился. Потянулся к кувшину с вином, но, когда купец решительно его отодвинул, равнодушно хмыкнул и с удовольствием осушил кружку молока.

— Меня все пытались использовать. Не ты первый; не ты последний. Что надо?

Радомир перевёл дух. Обиды и ссоры не ожидается. Уже хорошо.

— Мне нужно попасть к Любору. Прямо сейчас. Это вопрос жизни и смерти.

— Тебе девку уложить — вопрос жизни и смерти.

Охальник задумался. Вообще-то, тут приятель прав.

— Я серьёзно. От этого зависит безопасность города.

— Плевать я хотел, — Берест медленно вытер жирные пальцы о новенький, куда менее дорогой, но зато чистый и выглаженный кафтан.

— И жизнь моих друзей. И… моя, — помедлив, закончил купец.

Воевода смерил друга взглядом. Скрестил руки на груди и долго молчал. Радомир даже решил, что он сейчас закроет глаза и свалится со скамьи от усталости.

— Идём, — воин встал, едва не опрокинув неудобный стол, и так быстро вышел в предрассветный мрак, что Радомир едва успел свистнуть, привлекая внимание клюющей носом хозяйки, и бросить ей обещанную монету.

Чернушка, мигом забыв о благодетельнице, потрусила следом.

Воевода постучал в ворота общинного двора так уверенно, словно только вчера оттуда вышел и возвращался хозяином.

— Кто там? — послышался неуверенный тонкий голосок.

— И это — защитники города? — усмехнулся старый солдат. — Ты бы ещё в будку к псу спрятался, чтоб не обидел кто. Живо отворяй!

Чернушка тоже пожелала участвовать в игре: цокнула копытом по доскам и вопросительно уставилась на Радомира: твой черёд!

Молодой испуганный парнишка, узнав голос, забегал туда-сюда вдоль частокола, путаясь и звеня кольчугой, которую, разумеется, и не подумал надеть: мало ли, что там по уставу! Неудобно же! Приоткрыл воротца на половину локтя и, прежде, чем успел спросить, какими судьбами здесь добровольно бросивший службу воевода, отлетел назад от мощного пинка по дверям.

— Зззззащитнички, — прошипел Берест. — Любор где обычно?

Мальчишка испуганно кивнул и открыл рот, но воевода уже потерял к нему интерес.

Городничий взаправду оказался «где обычно»: ещё до рассвета встал и начищал без того сверкающий любимый меч, что не доверял никому брать в руки.

Берест распахнул дверь и замер на пороге, придирчиво оглядывая того, кого любил, как родного сына.

— Ты бы ещё гвоздём по острию повозил, — недовольно пробурчал он, — ровнее точило веди.

Любор поднял на вошедших холодные пустые глаза. Совершенно мёртвые, колючие, затягивающие пустотой туда, откуда нет возврата:

— Не ждал. Зачем пожаловал? — и продолжил точить меч так же, как прежде.

— У друга дело к тебе. Важное.

— Пусть записывается в просители. Как все.

Берест прерывисто, точно с трудом пробирался через болото, подошёл и сел рядом, протягивая руку к мечу — показать, как надо:

— Если он говорит, что важное, — значит важное. Ты когда-то прислушивался ко мне. Прислушайся и сейчас. В память о былых временах.

Любор отдёрнул меч, но всё-таки взглянул на боящегося проронить слово Радомира ещё раз:

— Что у тебя?

Перепуганный купец выпалил быстрее, чем сумел сообразить, что готовил длинную проникновенную речь, что смогла бы убедить и мёртвого:

— Нельзя открывать сегодня ворота! Надо выставить стражу и держать оборону!

Чернушка пискнула и спряталась за спину верного защитника, почуяв бурю.

— С чего это? — Любор старался казаться равнодушным, но в его глазах на миг отразился алый блеск камня из рукояти меча. И блеск этот пугал так, что хотелось упасть на землю и забиться, умоляя не трогать.

— Оборотни! — Радомир ляпнул то, что держал в голове с самого начала, и сразу пожалел. Оборотни? Да его сейчас взашей вытолкают! И Берест наподдаст для верности! Никто же не поверит…

Но городничий изменился в лице и, не говоря больше ни слова, едва ли не бегом помчал к общинной избе.

Одного не заметил Радомир, когда Любор, отталкивая его с дороги, сверкал глазами так, как не умел даже самый жестокий зверь. Он не заметил, что Берест подскочил к другу и замахнулся, готовясь сильно и крепко ударить в лицо:

— Зачем?! Зачем?! — безнадёжно, как полоумный, повторял он, не решаясь опустить кулак. — Дурень! — не выдержал, схватился за голову и сполз по стене.

— Прости! Ляпнул лишнего! Не ожидал, переволновался… Можно мне ещё раз с ним поговорить? Я объясню, чтобы без оборотней…

— Идиот! — Берест бессильно пнул скамью. — Именно оборотни ему и нужны!

— Но Агния бы иначе всех положила, — безнадёжно захныкал рыжий, ища поддержки у ничего не понимающей Чернушки.

— Агния?.. — с лица старого воина словно стёрли десять зим, словно умыли холодной росой. Но то лишь на миг. Тень гнева и ужаса тут же вернулась на морщинистый лоб. — Идём! Что сидишь?! Бегом!!!

— Куда?!

— Спасать мою волчицу.

Глава 22. Новая дорога

Семь зим назад

Тонкие пальцы очертили спутавшуюся поросль на подбородке, спустились вдоль шеи, соскользнули по плечам и упокоились чуть выше смуглого живота. Широкие мозолистые ладони поймали их, поднесли к губам и вернули на место. Или чуть ниже. Женщина спрятала лицо под россыпью волос, чтобы любовник не разглядел совсем девичьей дурной улыбки. Она знала, что совершает ошибку. Но ничего не могла с собой поделать: сумасшедшее крикливое счастье раз за разом звало утонуть в глазах, обрамлённых чуть тронутыми морщинами веками, раствориться в сильных горячих объятиях…

— Останься, — уже зная, что опять получит отказ, безнадёжно попросил Берест.

Она не ответила. Вжалась носом в его изрубленную шрамами грудь, вдохнула горький запах. Она уйдёт сейчас. И будет уходить снова и снова. Но, как бы не старалась убедить себя, что эти встречи не сулят ничего хорошего, вернётся вновь.

Лёгкая прохладная рука заманчиво скользнула вниз и тут же, как ошпаренная, отдёрнулась. Пора.

Она села на край кровати, потянулась за гребнем и привычно разделила волосы надвое. Золотые лучи, подглядывающие в тонкую щель ставен, перебирали пряди цвета дубовых ветвей, стекали по хрупкой спине, терялись меж сомкнутых бёдер. Она походила на Богиню. Она и была Богиней. Для него.

Воевода изловчился, ухватил любимую поперёк тонкого стана и втянул обратно в постель:

— Не пущу!

Она и не противилась. Переплела свои руки, ноги с чужими, превращаясь в единое полное страсти существо, впилась голодным поцелуем.

Вновь отстранилась.

— Он ждёт.

— Муж не любит тебя! — пытаясь ухватить последние крохи тепла, подался Берест. — А я люблю!

Она склонила голову набок, точно ребёнку собиралась сказку рассказать. Сказку о том, что герои всегда побеждают злодеев и получают справедливую награду, что одной любви достаточно для того, чтобы победить невзгоды, что двое непохожих людей, рождённых в разных мирах, будут вместе, о том, что, что бы не произошло, сколько бы не утекло времени и как бы далеко друг от друга они не были, они обязательно снова встретятся. А он бы верил. А она — нет. Но всё равно бы мечтала.

— Ты всё ещё любишь его?

Мужчина отвернулся, уселся с другого края и принялся подбирать разбросанную одежду. Провонявшая потом после утренней муштры новобранцев рубаха, наспех скинутые, вывернутые наизнанку, едва не узлом завязанные штаны, сапог, маленький аккуратный башмачок. Берест подал его женщине и требовательно насупил брови с редкими серебряными волосками — отвечай!

— Он холоден со мной. Так бывает, когда женишься не по любви, а по родительскому наставлению. Уже очень давно он не касался меня, не целовал, не прижимал к груди. Не был…тобой. Он не видит ни меня, ни сына. Только свой проклятый долг.

— Но ты всё равно любишь его?

— А ты разве не любишь до сих пор жену?

— Моей жены нет уже много зим.

— И всё-таки?

И всё-таки…

— Но я не шепчу ночами её имя.

Она усмехнулась: старого воина не проведёшь.

— Не все проклинают устроенный родителями брак. Некоторые очень ему радуются. До поры… — Богиня играючи опрокинула любовника навзничь, — но я и тебя люблю. За то, что молчишь. За то, что терпишь, за то, что не спрашиваешь.

Берест и правда не задавал вопросов. Прекрасная, таинственная, неуловимая, она всегда приходила сама и ускользала прежде, чем ему становилось невмоготу делить её с кем-то ещё, прежде чем он успевал сказать нечто, о чём бы оба пожалели.

— Убежим? — предложил он. — Бросим всех, забудем, как растаявшую зиму! Я заставлю тебя забыть мужа. Обещаю.

И он бы сумел. Женщина покачала головой:

— У меня есть семья. Муж. Сын. И секреты, о которых тебе не стоит знать. Оставь и не мучай меня. Прошу.

Прекраснейшая из всех женщин, которых он знал, порывисто встала и грубо натянула на нежную кожу богатое платье, едва не разорвав переливающуюся холодным блеском бисерную вышивку. Такая холодная и такая одинокая. А ведь миг назад пылала огнём.

Он бы заставил её забыть всех мужчин на свете! Запретил бы произносить любое имя, кроме собственного, одарил бы негаснущим жаром… если бы она только позволила.

Когда она неслышно, по-звериному, выходила из комнаты, он не удержался и окликнул:

— Агния! — она обернулась. — Возвращайся.

Ненависть — слишком сильное слово. Берест рубил волков одного за другим, распарывал глотки, насаживал на острие меча, взмахом руки стравливал с десятками бойцов… Но разве ненавидел? Нисколько! Ненавидел Любор. И злоба разъедала изнутри, заживо сжигала. Разве этого хотел его покойный отец? Впрочем, бывший городничий вряд ли тревожился о будущем сына. О том, какую девку уложить греть кровать этой ночью, о том, какой выпивкой залить похмельную со вчерашнего голову — об этом он размышлял частенько. А о сыне, которого едва ли ни с рождения, как родного, воспитывал воевода, и не задумывался.

Но Любор мстил оборотням за смерть родича. Хотел не просто изгнать из города, а выследить, уничтожить, истребить стаю до последнего. Молился б на бесплатных защитников города, олух! Но городничий не слушал наставника. А тот не привык перечить тем, кому клялся в верности.

И Берест рубил, пока не уставала рука, не наслаждаясь, стараясь быстрее прекратить мучения застигнутых врасплох, окружённых, пойманных в капкан зверолюдей.

Алое и чёрное чавкало под ногами. Волки умирали, стараясь последней судорогой дотянуться до нападавших, утащить с собой на тот свет хотя бы ещё одного. Но дружина городничего хорошо подготовилась. Запаслись самострелами, обросли крепкими кольчугами, не подпускали близко сильных умных зверей. И волков становилось всё меньше.

— Воевода! — крик захлебнулся, молящий о помощи упал раньше, чем его голос отразился от стен подземелья.

Но воин услышал достаточно и устремился туда, где без него не справлялись.

Волчица успела положить многих. Те, кого он мальчишками обучал держать оружие, лежали на холодной земле, так и не выпустив рукояти. А она щерила окровавленные зубы из угла, не подпуская, закрывая собственным телом трясущегося сероволосого мальчишку, испуганного слишком сильно, чтобы хотя бы обратиться. Щенка было жаль. Будь на то воля Береста, он не убил бы ни одного. Но волк или волчонок — всё одно враг. Он поднял меч, сделал шаг мимо посторонившихся товарищей.

— Берест, — на него смотрели её глаза.

Он помедлил лишь один удар сердца.

Крепче перехватил меч и скомандовал:

— Чего стали, как вкопанные? Ждёте, пока вам глотки перережут? Разошлись! Без вас сил достанет!

Один замешкался:

— Зверюга уже троих загрызла. Не управишься один! Я справа зайду, и мы её…

Договорить он не успел. Берест бездумно вперился взглядом в льняной затылок. Сколько раз он таскал упрямца за лохмы, когда тот просыпал разминку и, зевая, на ходу пытался влезть в кольчугу. А старый воевода посмеивался в усы и делал вид, что не замечает опоздавшего, пока тот не становился в один ряд с побратимами…

Берест с силой ударил крестовиной чуть пониже вихров и уже не глядел, как падает ничего не понимающий боец.

Вокруг танцевала смерть. Мальчишка волчонок смотрел с затравленной злобой, изо всех сил стараясь хотя бы выпустить когти, чтобы защитить мать.

Но в целом мире были лишь они: старый воин и его волчица.

— Уходите, — лезвие меча сверкнуло ярким всполохом надежды и утонуло во мраке.

* * *

Сейчас

Пушистые мягкие снежинки деловито пытались устроиться на носу, путались в волосах, талыми каплями стекали по щекам. Я не пряталась от них: ледяные комочки остужали пылающее лицо. К лучшему, а то ведь и развернуться могу, припустить по покрывающейся белой пеленой дороге, оставляя тёмные следы, назад, в тёплую постель, к мужу. Спрятаться под одеялом, рассказать, что за глупость задумала, что боюсь. Страшно боюсь.

И волчица тоже боялась. Но мы шли вперёд, позволяя небу заметать обратный путь. Потому что, если мы сегодня не справимся, возвращаться всё равно станет некуда. Исчезнет Городище с его заброшенным подземным волчьим городом, пропадут наглые торговцы, не станет Толстого с Тонким и Радомира с вездесущей Чернушкой. Не станет даже Серого. Но в первую очередь не станет меня. Нас — меня и волчицы, которая, кажется, впервые признала человека равным себе и позволила принимать решения.

Стоило оставить их раньше. Где-нибудь далеко-далеко, чтобы Марена не задела друзей чёрным плащом. Но богиня шла по пятам, тихо ступала, не отставая, не давая спокойно вздохнуть, и каждой тенью, каждым холодным дуновением ветра напоминала о долге. Не станет меня — кто же приглядит за теми, кого и стаей назвать нестыдно?

Придётся выживать.

Я снова принюхалась.

Они даже не пытались скрываться. Воняло потом, дымом и кровью. А ещё, еле уловимо, — ненавистью. Холодной, пустой, годами взращиваемой и подкармливаемой. Так могла пахнуть только она.

Агния.

Раньше, может, я её немного жалела. Но больше нет. Женщина, разлучившая меня с мужем и готовая сделать это снова. Женщина, которая может стать моим спасением, если я окажусь достаточно жестока.

И я окажусь. Должна.

Ну конечно, они почуяли меня издалека. Да и я не таилась. Оборотни, наверное, думали, что иду просителем. Подпустили и готовились смеяться. Невдомёк, что я пришла с войском: заспанные лесовички, не решающиеся отпроситься на боковую, незримо шелестели листьями; полевик, осуждающе поглядывающий на лесных соседей, катился близёхонько; водяные показывали округлые лица из промёрзших луж… И их становилось всё больше. Откликались на зов, спешили, мчали выполнить приказ отмеченной Смертью.

И Она. Ночь. Тьма. Богиня.

Шла следом, не отставала. Шептала на ухо, торопила. Сколько ещё времени мне отмерено? День? Или миг?

Марена ждала платы слишком долго.

— Уже соскучилась?

Агния стояла у затухающего под утренней прохладой костра. Прямая, строгая. Не морщилась ни от порывов ветра, ни от летящего в глаза снега. Идол из стужи и льда: не вздрогнет, не шелохнётся. И только тонкие губы того и гляди изогнутся в едкой усмешке: она помнила испуганную, едва обращённую, не умеющую договориться со зверем девчушку. Откуда бы ей знать, как много может изменить одна седмица?

— А ты, никак, заждалась? Встречаешь с хлебом и солью?

Я привстала на цыпочки, осматриваясь. Ни хлеба, ни соли. Зато целое войско тут. Хмурые волки — кто в человечьем обличье, кто в зверином — от мала до велика, все здесь. Никого хозяйка не оставила в селении, всех готова положить под воротами Городища. Бабы прятали глаза: Василиса стыдливо отворачивалась, серьёзная Доброгнева смотрела прямо, не оправдываясь, близняшки обернулись зверями и прикрывали носы, едва подрагивая от страха — их-то, почти детей, первыми положит защищающаяся дружина.

А ведь радушно принимали совсем недавно.

Мужики почти все сидели перекинувшись, кто клубочком, кто поджав хвосты. Выкусывали блох, правили кольчуги, подгрызали оставшиеся с ужина косточки. Лишь Пересвета не хватает. Видать, поумнее прочих оказался и не пошёл за сумасшедшей бабой. Они ждали приказа, с любопытством наклоняли головы: что пришла?

— Щенят на бойню пригнала? — я, обогнув недовольно заурчавших охранников, подошла, пнула в огонь наметённый снежный бархан. Пламя недовольно зашипело, силясь побороть холод и погреть ещё хоть малость. Никак. Потухло.

Агния не обернулась к умирающему костру. Так же она не обернётся, когда её стая станет умирать. Снова.

— Я веду своих детей домой, — гордо подняла она подбородок. — Мы заберём наше по праву.

Оборотни согласно шевельнулись.

— Агния нам зла не пожелает, — заслонил названую мать Данко. Он остался человеком: правая рука сломана. От волка на трёх лапах толку меньше, чем от бойца с одной рукой. Я сделала вид, что не услышала глупого подхалима, небрежно отстранила его с дороги, снова уставилась на ту, за кем пришла.

— О, так ты этим оправдываешься? — Агния поперхнулась от негодования, а я возликовала: выдавила-таки что-то живое из этой чёртовой бабы!

— Мне не за что оправдываться! — волчица пригладила волосы.

Я медленно обошла её, не забывая закидывать костёр снегом. Ни к чему нам сейчас жар:

— Так твои волки знают, что большинство из них умрёт? Что Городище охраняется, что за воротами сидит дружина с оружием? Как думаешь, что быстрее: волчий прыжок или стрела? Я так думаю, стрела. А если болтов окажется два? А дюжина? Скажите мне, волчатки, вы хотите умереть?

Оборотни переглянулись. Они никогда не трусили. Знали, на что шли. Но биться собирались мужи. Опытные, готовые голову положить ради будущего семей. А если семей не станет, за что же бороться?

— Если Агния прикажет, — твёрдо кивнул Данко.

— А вы хотите, чтобы умерли ваши дети? Вот ты, — я схватила за шкирку ближайшего волчонка. Его мать попыталась цапнуть меня за руку, но Агния вскинула свою раньше, и та не двинулась с места. — Вот ты хочешь умереть?

— Ты надеешься, что они послушают тебя и разбегутся? — страшная женщина словно изучала меня, следила за каждым словом, ожидая, когда я скажу лишнее, и можно будет закончить игру. — Они не разбегутся. Я — их вожак. Мать! Ты когда-нибудь любила кого-то так сильно, что готова была отдать за него жизнь?

Я рассмеялась:

— Может, ты удивишься. Но я пришла именно за этим.

Вот только собиралась отдать чужую жизнь, а не свою.

— Ты не представляешь, как легко иногда исполняются желания.

Волчица махнула рукой, подзывая давно мнущихся в нетерпении волков. Два зверя и два человека. На одну меня. Лестно!

Данко прерывисто засопел, неуклюже полез за кистенём.

Я отбросила пищащий комок в сторону, вздохнула, делая шаг в бездну.

Пора.

Пора!

— А ну разошлись! — прорезал мрак звонкий, до щемоты знакомый голос. — Моя жена — мне её и лапать! Своих тискайте!

Разрывая снежное покрывало, единым махом вместе с ударом ветра, он сиганул в самую гущу. Волки разлетелись в две стороны, не ожидая подвоха и пинка под хвост. Данко без лишних слов юркнул в сторону, баюкая повреждённую руку.

Уже лишь наполовину человек, в разошедшейся по шву рубахе, с вытянутой мордой, с когтями и сверкающими азартом глазами, Серый ловко подцепил под коленку нападавшего покрупнее и уронил его на второго — поменьше.

Те, конечно, очухались сразу, но вот незадача: без команды не умели ни драться, ни думать. Остановились, вылупившись на Агнию, ожидая приказа.

Высокий, гибкий и ловкий оборотень ухватил меня за локоть:

— Ты действительно думала, что я упущу тебя снова? Каким же дурнем ты меня считаешь?!

Я вежливо промолчала.

— Ратувог, — Агния протянула руки к сыну, — я верила, что ты вернёшься.

— Моё. Имя. Серый! — муж показал матери язык и демонстративно прижал меня к себе. — Ты совсем с глузду двинулась или как?! Собираешься вести в бой баб? Щенят? Ты в своём уме?! Хотела, чтобы я принял своё наследие, так будь по-твоему, — оборотень расправил плечи, показавшиеся внезапно шире обычного, и громко чётко продолжил: — Вожак стар и глуп. Он не может больше вести вас. По праву наследия я бросаю вызов Агнии!

Её брови взметнулись вверх. Восхищаться сыном, что наконец-то повёл себя, как мужчина, или приказать скрутить зарвавшегося сопляка, пока он и правда не помешал делу? Он ведь победит. Серый вырос сильным и умным волком. Хоть и не самым сообразительным мужем.

— Я принимаю вызов, — женщина, похожая на ледяную статую, внезапно растянула губы в улыбке: — Мы сойдёмся, как только войдём в город. Я верну наш дом, а после отдам тебе власть. Вы можете пойти с нами и сражаться вместе с настоящей семьёй. Показать, что вы — достойны стаи. А можете… стоять истуканами. Наступаем!

Молчаливые звери, за миг до того готовые задуматься, признать право наследника и оставить войну, разом поднялись и единой волной направились к Городищу.

Они уходили, таяли в снежной дымке. Последняя надежда, последняя возможность, моё спасение! Они уходили, Серый стоял рядом и бессильно сжимал кулаки.

А Тьма лизала пятки.

Выползала из-под земли, сгущаясь, оживая, цепляясь костлявыми руками за живую плоть.

И Серый — последний, кто должен быть рядом в этот миг, — взял меня за руку.

— А вот этого я не ожидал, — он глубокомысленно почесал в затылке, — и что теперь делать?

Я лопатками чуяла пока ещё невидимую теряющую терпение Мару. А последняя надежда на спасение скрывалась за поворотом. Нет уж! Так просто не уйдёшь! Надо остановить их! Поймать, отвлечь, удержать… Мне нужна только Агния, но, если придётся отдать Марене каждого из них, чтобы выкупить не только себя, но и не вовремя подоспевшего мужа, я это сделаю.

— Как что? Догонять!

Они не пройдут дальше ворот. Уж на что Радомир способен — это языком молоть. Если он только нашёл своего знакомца, город уже превратился в неприступную крепость. А уж у стен я не оплошаю. Никуда не денется свекровушка.

— Верта-а-ай! Поворачива-а-ай!

Белая пелена подняла на миг занавесь, подпуская встречных поближе, заигрывая с ними вьюгой, норовя сбить с ног. Один, повыше, шёл чуть наклонив голову, упрямо, не прикрывая лица от кусачих снежинок; второй постоянно сбивался, вертелся, точно проверяя кого-то третьего, вытирался рукавом и размахивал руками.

Радомир! Голос и запах выдали друга прежде, чем стало можно разглядеть лица: его и сурового мужика с военной статью, скоро шагающего чуть впереди. Вот и верная Чернушка показалась: не отставала, бочком, испуганно вдыхая метель, от ветра не понимая, откуда несёт звериным духом, торопилась следом. Этим-то что в безопасности не сиделось?!

— Поворачивай! — не замолкал рыжий. — Назад! В лес!

Волки опешили. Они готовились к войне, шли убивать, а тут им дорогу преградили два безоружных не по погоде одетых взволнованных мужика. Защитнички! Вот их-то первыми Агния и положит.

А мне как быть? Спасать? Спасаться?

«Свою шкуру лучше выторгуй», — советовала волчица.

«Друга спасай, потом о себе думай!», — кричала женщина.

Я закрыла уши ладонями.

Хватит! Обе! Замолчите сейчас же! Сколько можно, Богиня-мать?! Разрываться надвое, решать, кто дело говорит, а кто бредит?

Воочию увидела: сходятся в схватке женщина и волчица. Яростные, ослабленные постоянной враждой, нетерпимые. Каждый раз, когда нужно выбирать. Снова и снова, изнуряя, обескровливая одна другую битвой, сжигая то единственное, что могло помочь поладить, запугивая и заставляя забиться в самый дальний уголок кого-то третьего, кого-то, кто раньше был хозяином изодранной в клочья души.

Когда-то я умела принимать решения сама. Без оглядки: плохо ли поступаю, хорошо ли. Делала, как сердце велело. А там уж пусть обе души между собой спорят, лишь бы меня не вмешивали!

Осмелюсь ли на это снова?

— А рыжий дело говорит! — я нагнала Агнию и, не поворачивая головы, как и она, глядючи на приближающуюся парочку, добавила: — Отойдём до леса. Поговорить надо. С глазу на глаз.

— Помолчи, — прошептала волчица. Показалось? Или взаправду попросила, а не приказала?

Агния не отводила взгляд, словно опасаясь, что видение — лишь шутка усилившегося снегопада. И в ледяных глазах её мелькнул золотой огонь. Мелькнул — и погас. Но мелькнул ведь, не почудился!

Оборотни с места не двигались без приказа вожака. Стояли, позволяя ветру трепать густую шерсть или оглаживать голую шею, зорко следили за приближающимися, но ни один не решился задать вопроса или помешать, когда немолодой крепкий мужчина подошёл к волчице вплотную и упал перед ней на колени, желая, но не решаясь прикоснуться.

— Агния, — как приговор выдохнул Берест.

Радомир, успев разглядеть в толпе знакомые лица, перебежал к нам, не забыв проверить, на месте ли Чернушка, и крутил кудрявой головой:

— А что это вы тут? Вы же на постоялом дворе? Вы же не к врагам переметнулись? Если так, я с вами! Но мы же убивать тогда никого не будем? А эти двое, подумать только, знакомы! Я, правда, сам ничего не понял…

Серый не выдержал и заткнул говоруну рот снежком.

Берест стоял на коленях, согнув спину, погрузив ладони в наметённый снег, смирившись с ледяным холодом, тянувшимся от земли к самому сердцу.

Агния, натянутая сильнее иной струны, не наклонила голову, не обратилась к мужчине, даже взглядом вперилась не в него, а повыше разукрашенной сединой головы. И не произносила ни слова.

Рыжий выплюнул снег и своими пояснениями мешал наблюдать. Без его рассказа видно, как мелко подрагивают кончики пальцев волчицы, как замерзает, не пролившись, влага в глазах старого воина.

— Агния, — первым не выдержал Берест, — он знает. Он ждёт вас. Прошу, не повторяй старой ошибки! Уходите!

Она встрепенулась, как раненая птица, как если бы услышала проклятие из уст того, кого любила больше жизни, и… расхохоталась.

— Ты хочешь уберечь мою жизнь, старый предатель? Ты хочешь спасти меня, убийца? Ты? Меня?!

Хохот прорывался сокрытой болью, высохшими слезами; рвал горло, дрожал на щеках, бурлил в крови; хохот травил изнутри, раздирая старые раны, разрывая шрамы, которым давно пора было зарасти. Агния смеялась, превращаясь из холодной богини в бездушную мавку.

Покаяние воеводы как рукой сняло: он взвился, схватил за плечи, встряхнул проклятую хохочущую бабу:

— Почему ты мне не сказала?! Почему?! Неужто не заслужил?! Я ненавидел тебя все эти годы! Я себя ненавидел! Почему ты молчала?! Лучше бы я убил тебя тогда!

Оборотни зарычали, подобрались, но вновь послушались молчаливого спокойствия вожака: ни один не оторвал лап от земли.

Волчица успокоилась так же внезапно, как зашлась. Озёра глаз вновь затянулись льдистой пеленой:

— А ты и убил меня тогда.

Я не заметила, когда горячая ладонь мужа, сжимающая мою, исчезла. Серый потемнел лицом и ринулся вперёд:

— Ублюдок!

Первый удар пришёлся аккурат по подбородку, в кровь разбивая губы, приказавшие когда-то дружине войти в катакомбы.

— Ты думал, я не узнаю тебя?!

Нос воеводы хрустнул, брызнул алым.

— Ты снился мне в кошмарах!

Берест согнулся от удара в живот.

— Как ты посмел явиться к нам?!

Бывший воевода упал в снег, не пытаясь защищаться:

— А ты стал матёрым волком, волчонок, — расплескал он красным по белому.

Оборотни топтались на месте: рвать? Грызть? Не вмешиваться?

Сложилось. Нескладный отрывочный рассказ Радомира, сумасшедший хохот Агнии, явившийся на верную смерть старый воин…

Кто-то должен был привести бойцов в катакомбы. И тогда, в первый раз, это был он.

И Серый убьёт его. Никто не попытается остановить, потому что он — вправе. Только никто из этих сильных жестоких послушных волков не знает важной вещи. Этого не знает даже мать Ратувога, даже он сам.

Он — не убийца. И не должен им стать. Не должен стать таким, как мы.

— Довольно! — донеслось сразу с двух сторон. Мы с Агнией черканули друг по другу удивлёнными взглядами.

Я повисла на руке мужа:

— Не надо.

— Ты знаешь, кто это? — Серый побледнел, тяжело дышал, лил золотом из глаз.

— Догадалась. Он уже получил своё.

Агния кивком приказала подручным, оставшимся в человечьем обличии, поднять воеводу. Те подхватили его под руки. Берест отмахнулся: сам в силах стоять. Он шёл умирать, а воины не должны умирать, повиснув на чужих плечах.

Волчица нахмурилась. Недоумённо переглядывались оборотни: постарше, помоложе, женщины и мужчины, с лапами и ногами… Ни один из них не видел того ужаса, который видела она. Кто-то сбежал раньше, кто-то оказался слишком мал, чтобы понять. А кто-то не дожил. Но все они верили ей и готовились идти до конца. И она не подведёт их. Ни живых, ни мёртвых. Не сейчас, когда от ворот любимого и ненавистного города её отделяет лишь метель:

— Вы хотели задержать меня? Поворотить? Надеялись, что я передумаю? — волчица искривила губы. — Вы просто никогда ничего не теряли, — и отдала последний приказ своим обречённым воинам: — Не отступать! Никого не жалеть! Всех людей, пока ещё сами можем дышать, — убивать!

Словно уставшая рука отпустила, наконец, тетиву. Теперь они точно знали, что делать.

— Он ждёт вас! Любор ждёт! Стойте! — Берест пытался докричаться сквозь топот ног, гомон, боевые крики… Хватал кого-то за плечи, стопы… А перед глазами мелькали спешащие за собственной смертью волки. Агния смотрела сквозь них на того, кого когда-то умела любить, и улыбалась. — Ты послала их на смерть!

— Эта участь лучше, чем забвение.

— Нужно было убить тебя тогда!

— Нужно было, — согласилась волчица.

Мы с Серым разом повернулись к притаившемуся за нашими спинами другу:

— Ворота! Ворота закрыты?

Радомир судорожно кивнул и тут же замотал головой.

— Ну? — поторопили мы.

— Я не знаю! — рыжий схватил двумя руками напуганную мечущуюся козочку. — Были — да. Мы шли — были заперты. Берест приказал. Ну, и наподдал сторожам для верности. А городничего я того…

— Чего? — отшатнулась я. Чтобы Радомир кого-то убил?!

— Ну, того… В кладовой запер. А то он за дружиной бежал. Биться собирался. Чернушка ему рогами пониже спины — на! А я добавил. И под замок затолкали. Только как скоро он выберется, этого я не знаю.

Мне много времени и не надо.

Выскальзывая одной рукой из ладони Мары, второй я дёрнулась схватить волчицу.

И — чтоб им всем пусто было! — снова замерла.

Ворота оказались заперты. Но перед ними, готовая к сражению, решительная, вооружённая, выстроилась дружина. Городничий стоял первым. Во всполохах алого плаща, рвущегося с плеч под пощёчинами ветра, горел ненавистью и ждал встречи с полной ледяной решимости волчицей.

Кровь и лёд.

Сойдутся — и не оставят в живых никого.

Не правды ищут, не защищают любимых. Лишь мстят, не надеясь обрести ни счастья, ни покоя.

Беззвучный крик с двух сторон переплёлся в один яростный вой, подхваченный рассмеявшейся метелью, и армии кинулись в объятия смерти.

Удар!

Острие вспороло живот смелому зверю.

Вопль ликования и жажды крови сошёлся с последним визгом. Волк больше не поднялся.

Звери глухо зарычали, пошли умнее, окружили прижатых к стене бойцов. Они думали, что поймали людей, застали врасплох. Но люди умны, опытны в боях. Дружинники не первый год сражалась плечом к плечу. Они подпустили врагов ближе, отступая, пока камни не начали холодить лопатки.

Городничий свистнул. Из бойниц выглянули лучники.

Зашипели стрелы.

Закричали люди.

Зарычали волки.

Агния, прямая, гордая, безоружная, так и не перекинувшаяся, шла, не отрывая взгляда от Любора. Шла умирать.

— Разбей строй! — Серый скорее стрелы помчался уберечь мать от последнего удара. — Идиоты! Разбейте строй!!!

Краткая передышка — новая стрела ложилась на тетиву. Волки, прикрывая друг друга, уворачиваясь, подставляя мохнатые бока, об которые так приятно греть озябшие пальцы, безжалостному металлу, прикрывали сородичей, давали им пройти ещё на сажень вперёд.

Словно пальцы, переплелись воины, слились в единую тучу.

Быстрый росчерк тьмы, рассекающий белые нити снега — и алое, горячее расплылось чуть ниже сердца ледяной волчицы.

— Мама! — не успел.

Серый подхватил чей-то тонущий в снегу меч и встал подле матери: кто посмеет добить распятую во льдах женщину? А та, как назло, лежала и не шевелилась, словно того и ждала.

— Агния! — крик Береста захлебнулся в толпе. Предатель для людей, враг для оборотней… Ни один не желал пропустить его.

Я рыкнула и пошла пробиваться к мужу. Через волков — легко, те приняли меня за свою, но от защитников города так просто не отбиться.

Свист…

— Не за что! — поклонился Радомир, неуклюже перехватывая ненужное прежнему хозяину оружие за рукоять, которой только что огрел подкравшегося воина.

— Квиты! — я полоснула когтями упавшего, но не умершего, потянувшегося к рыжему с ножом.

— Серый!

Муж рубился, защищал мать, без устали грязно ругался, изо всех сил стараясь не убить ни своих, ни чужих. А кто тут свой? Кто чужой? Не разобрать. Все — остолопы.

Перемешались.

Бежали.

Кричали.

Люди, оборотни; звери, волки.

Данко, забывший, что мнил себя верным бойцом, хватал испуганно мечущихся щенков, уносил как можно дальше, за сугробы, и возвращался, лишь чтобы утащить новых раненых.

Проливали кровь, выпускали кишки, вгрызались и вдавливали пальцами глаза, разрывали пасти…

— Нужно остановить их! — Серый невольно оказался в самой серёдке битвы, и мы к нему присоединились. Так и стояли втроём, отбивая никому не нужный пятачок не истоптанного поля. Мужчины с мечами, я с когтями и Чернушка, четвёртой затесавшаяся между нами, блеющая от ужаса, мотающая головой в поисках достаточно близкого для единственно возможного удара зада.

— Как?! — Радомир махал мечом, больше мешая соседям, чем защищая. Ещё бы глаза зажмурил!

Я изловчилась и разодрала ногу особенно упрямому, похожему на бочонок мужику, что всё ещё пытался добраться до Агнии.

А та, обхватив колени, зажимая рану, наблюдала из-за наших спин за битвой, словно за петушиными боями:

— Вы не сможете. Это должно было случиться рано или поздно. Смиритесь. Умрите с нами или спасайтесь.

— А как же право наследия? Это же мой город! — передразнил Серый. — Уже не надеешься его отбить?

Волчица вскинула глаза в тёмное небо:

— Красивая сказка. Я в неё даже иногда верила.

— Сука! — я бессильно пнула женщину, вновь повалив на спину. Та тихонько заскулила от боли.

Серый недовольно зыркнул, буркнул:

— Перекинься наконец! Хоть рана затянется.

— Ты думаешь, я всё ещё могу? После всего, что было? После всего, что потеряно?

Он не ответил. С силой плашмя опустил меч на огромного мужика, брызжущего слюной.

— Дура! Вы же все умрёте! И ты тоже! — «а нас утащишь с собой», — безнадёжно додумала я.

— Лучше так, — пропела Агния. — Умрём мы. Умрут те, кто нас ненавидит. И больше ненависть не родится. Потому что ненавидеть будет слишком страшно.

— Вы же могли жить спокойно и счастливо! — Радомир никак не мог понять, что женщина, устроившая бойню, уже очень давно не пыталась стать счастливой. Она просто надеялась что-то почувствовать. И не могла. Не могла даже сейчас, глядя, как умирают те, кого она звала детьми, как ложатся рядом названные врагами. Холод вцепился в её сердце так сильно, что даже это не могло освободить волчицу. Она хотела умереть.

Не так просто!

Я пнула под коленку ещё одного нападавшего, а Серый добавил ребром ладони под затылком, когда тот склонился.

— Это невозможно прекратить! — безнадёжно озирался оборотень.

— Никто из них хотя бы не попадёт в город, — по крайней мере, я на это надеюсь.

— Перебили бы уже друг друга поскорее! — Радомир отпихнул назад выглянувшую Чернушку.

Паршивое соседство что для волчицы, что для козы. Каждая неприязненно косится на вторую. Прости, Чернушенька, недолго осталось терпеть эту гадину!

— Агния! — вот же везёт, как утопленнику! Изодранный, избитый Берест, отбиваясь ото всех подряд, прорубался к нам. Не бился ни за оборотней, ни за людей. Старался лишь дотянуться до возлюбленной, увидеть, упросить … А может, просто умереть рядом с ней. — Агния!

— Вали отсюда! — Серый поднял меч.

Берест привычно отбил удар, пропустил мои острые когти, охнул, когда я полоснула ему по спине, и скользнул туда, куда никто из нашей троицы и не взглянул. Отвлеклись на наступавших от ворот и не заметили, что с другой стороны подбирается городничий. Оскалившись похлеще оборотня, продирался, чтобы добить ту единственную, кого узнал в лицо.

Успел бы. Походя пырнув Радомира, которому до воина, как мне до Любавы, зарезал бы меня или Серого первым и придушил волчицу голыми руками.

Кабы не Чернушка.

Раз за разом Радомир отталкивал мешающуюся в пылу сражения козу, но та упрямо высовывала морду и наблюдала. Первой приметила подкравшегося убийцу и, прежде, чем закричал и подбежал Берест, пырнула его рогами, делая всё возможное, чтобы род паршивых городничих не продолжился.

Воевода подскочил почти одновременно, опустил кулак. Любор закатил глаза и стёк на землю.

Бой набирал обороты.

Умирали.

Все умирали.

Когти раз за разом находили податливую плоть, а внутри молчало. Ни волчица, ни женщина не решались вставить слова. В голове — пусто и легко. Справа — муж; слева — друг со своей доставучей живностью. И я не хочу, чтобы кто-то из них попал в жернова чужой жестокости.

Это нужно остановить.

Кто-то должен это остановить.

Я набрала в грудь густого воздуха.

У ворот столицы не две армии. Три.

Маренушкой примечена.

Смертушкой отмечена.

Нежить лесная! Духи земли! Сослужите последнюю службу хозяйке! Покажись, Забытая Сила! Взвейся, ступи на землю! Выплесни обиду на забывших, бросивших тебя людей! Останови бой! Слуги мои! Встаньте между убивающими и умирающими!

Сердце словно выдрали из груди, а время замерло.

Замерли занесённые мечи, изуродованные ненавистью и страхом лица, брызжущая из разодранного горла кровь повисла в воздухе, поднятая над поверженным волком нога — сломать хребет последним ударом — так и осталась на месте…

Расступилась стужа.

И из запятнанной кровью, измученной, попранной ногами земли поднялась единая Сила. Лешие, полевики, водяные, домовые, русалки, кикиморы и богинки… Забыли о раздоре, встали рядом, взялись за руки, вняв молитве. Солнечным лучом, ярким тёплым всполохом пронеслось первое маленькое солнышко меж запачканных сапог и израненных лап, огладило мёртвые лица и оскаленные морды, унеслось ввысь, взрывая непроглядные тучи.

Казалось, солнышко потухло. Не выдержало людского холода, растворилось в огромном море злобы. Но лишь на миг.

Туча дёрнулась, содрогнулась и выпустила на волю упрямый луч. Вторая золотая нить прорезала чёрное чрево наискось, переплелась с третьей.

Четвёртая.

Пятая.

Шестая…

Тучи пронизывало солнечным светом, льющимся рекой, трогающим глупцов внизу забытым детским счастливом теплом.

Словно бабушка во сне накрыла пуховым платком.

Потянуться, перевернуться на бок и забыть кошмар.

Выбрать другой, счастливый сон.

А утром проснуться, почуяв запах сырого теста. Подольше понежиться в постели, чтобы не заставили помогать, но не выдержать: вскочить, утащить кусок самого сладкого — сырого. И, конечно же, получить по рукам.

Золотой свет оплетал, разглаживал лица, растворялся в сердцах, чтобы навсегда замереть в них крохотным живым огоньком.

Когда-нибудь он потухнет. В сердцах детей, внуков, правнуков, он не выдержит раз за разом согревать и не получать нежности в ответ.

Но иногда… Очень-очень редко. В горячем сердце, не пожелавшем отпустить память дедов, не забывшем бабкины сказки, огонь всколыхнётся сотнями искр, взовьётся пламя до самого неба, разгорится, выпустит на волю Силу великую и напомнит о том, что когда-то мы умели жить в мире. Когда-то мы помнили. Умели. Знали.

Золотые лучи всползали по заляпанным кровью рукавам, отражались в глазах.

Первый воин бросил меч на землю.

Мужчина недоумённо оглядывался, в ужасе от содеянного пятился, отказываясь отнимать жизнь.

Волки переступали мягкими лапами, не желая выпускать когти.

Люди опускали оружие.

Не друзья.

Но точно не враги.

Любор и Агния лежали рядышком, как брат с сестрой, на снегу, глядели в золотое небо и не приказывали, не требовали, не заставляли ненавидеть.

А воевавшие молчаливо, шаг за шагом, расступались.

Если бы это был конец…

Ты получила всё, чего хотела. Мой черёд.

Золотое сменилось чёрным. Богиня собрала кровавый урожай, но не забыла про долг.

Золотой свет ушёл, пришла Тьма. И из неё соткалась моя спасительница и моё проклятье. Марена.

Она больше не пряталась во Тьме. Перестала быть невидимой силой, дышащей тленом в спину.

Она стала высокой, худой, несчастной женщиной с печальными глазами Стаси.

Женщина ступила, сгущая тень в обнажённую ногу.

— Ты пойдёшь со мной?

Серый открыл рот. Радомир часто моргал и наверняка пытался подобрать подходящие слова, чтобы разговорить нежданную гостью.

— Ты пойдёшь со мной?

Я отшатнулась, оборотень заступил дорогу женщине, но я тут же оттащила его назад — не вмешивайся.

Сердце зашлось в груди. Сейчас. Или будет поздно.

Муж возненавидит меня за это. Нельзя ему это видеть, нельзя, нельзя…

Давай! «Я предлагаю вместо себя Агнию». Давай! Скажи это!

Она такая же, как ты.

Холодная.

Одинокая.

Жестокая.

Тебе нужна она, не я!

Я же за этим пришла! Торгуйся! Торгуйся же!

— Маренушкой примечена, — хрипло выдохнула я, — Смертушкой отмечена. Забытая Сила, взвейся, защити!..

Богиня затряслась всем прозрачным бледным телом:

— Неужели ты думала, что они слушаются тебя?! Они лишь отзывались на отголосок моей силы, девочка!

— М…М…Маренушкой примечена, — шептала я, отступая, оттесняя мужа и друга. Бегите! Бегите, прошу! — Почему я? За что?!

— Потому что ты пожалела меня.

Мне жаль.

Мне очень, очень жаль…

О чём там шепчутся позади мужики?

Кровь из распоротой Радомировой ладони упала перед мысками моих сапог.

Богиня улыбнулась страшной улыбкой:

— Вы лишь отвлекли меня. Один раз. Я остановилась тогда, потому что помнила эту кровь со дня нашей первой встречи. Вы не откупитесь снова. Ты дала мне обещание, девочка!

— Ты вынудила меня!

— Неправда. Я спасла тебя. Когда та, что отдала мне своё тело, умоляла забрать тебя, я этого не сделала. Много лет назад я приметила девочку, что пылала жаждой жизни, что сумела обжечь даже меня. Я не тронула, не забрала тебя. Но ты призвала меня вновь. А после — ещё. Каждый раз, когда ты призывала меня, когда забирала жизнь, это был твой выбор. Твоё желание. Ты звала меня — и вот я здесь. Я лишь приметила тебя. А отмеченной Смертью ты стала добровольно.

— Я не хотела…

— Ты хотела, девочка. Тебе нравилось убивать.

— Я больше не хочу!

— И это неправда. Тебе нравится моя сила. А мне нравится твоя душа. Она борется. Она сможет бороться за нас обеих.

— Моя душа тоже борется! — выступил вперёд Серый. — Тебе нужна жертва? Возьми меня!

— Ты? Разве ты убивал?

— А разве нет?

— Но ты не наслаждался смертью.

Серый приставил острие меча к неподвижно лежащему Любору:

— Уверен, с этим я справлюсь.

Берест дёрнулся защитить, но волк убрал оружие раньше.

— Ты не нужен мне. Мне нужна такая же, как я. Она поможет, поймёт, согреет… Она нужна мне. А я нужна ей. Прошу…

— Нет! — Серый поймал мою руку. — Нет! Даже не думай!

— У меня нет выбора. Ни у кого из нас нет.

— У нас всегда есть выбор! Мы всё время выбирали неправильно, так не совершай ошибку снова! Позволь мне защитить тебя! Я знаю, ты сильная. Ты со всем справишься, но один раз, хотя бы один раз, анчутки тебя раздери, позволь мне быть сильным за тебя!

— Ты не можешь, — я стряхнула обхватившие мои плечи руки мужа, — не имеешь права защищать меня! Я не та, кого ты полюбил. Я никогда не смогу стать ею! Ты понял бы это слишком поздно. Ты был бы слишком упрям, чтобы признать. Мне пришлось уйти!

Мне пришлось уйти… Его любовь умирала бы медленно и мучительно, гнила бы глубоко в сердце. Серый не мог бы любить зверя. Не должен любить чудовище. Я больше не та, кого он знал. И никогда не смогу снова стать ею…

Он провёл по моей щеке холодными пальцами:

— Нет, ты именно та. Невыносимая, вредная и невероятно упрямая. Но ты изменишься. Ещё не раз. И я больше не стану тебе мешать. Я изменюсь вместе с тобой. Потому что это правильно, потому что это и есть семья. Отпусти её! — мужчина спокойно преклонил колено перед Богиней Смерти. — Я стану служить тебе! Дам всё, что ты хочешь!

Женщина и волчица могут истязать друг друга ещё очень долго. Хоть целую вечность. Но без меня. Огромный серый волк прошёл мимо сражающихся, как если бы их и не было, и остановился у самого тёмного уголка, где притаилась та, что когда-то звалась хозяйкой моего тела. Ткнулся носом в заплаканное лицо напуганной девочки и опустился рядом, делясь теплом. Он не уйдёт. Он — самый упрямый и несносный из всех мужчин, которых я когда-либо знала.

И я должна сохранить ему жизнь.

— Ты мне ещё спасибо скажешь, — прошептала я, прижимая его голову к животу. И ударила так сильно, как только могла. — Я иду с тобой, — развернулась я к Марене.

Холодно. Богиня, как же холодно! Как ты терпишь это? Вечно… Одна. Пустая. Замёрзшая. Тебе так хочется тепла. Хоть самую капельку… Ты искала так долго, бесконечно ждала, снова и снова тянулась к солнцу озябшими руками… Один раз за множество веков, единственный раз, тебе встретилась та, что не испугалась, но пожалела. Есть ли в целом свете ещё хоть кто-то, кто поймёт тебя? Я не смогу согреть тебя: меня так мало! Но я постараюсь, отдам весь свет, что ещё остался внутри и, может быть, тогда тебе станет чуточку легче.

— Довольно! — Агния, гордо выпрямившаяся, смотрела в точно такие же, как у неё, глаза: холодные, несчастные, молящие. — Я иду с тобой. Отпусти девочку.

— Ты ведь понимаешь, верно? Такая, как она, нужна тебе не меньше.

— Она нужна моему сыну. На этом свете должна быть хоть одна женщина, которая в силах его любить.

— Ты и так умираешь.

— Поверь, я очень живучая, — Агния ухватилась за древко стрелы, дёрнула, не проронив ни звука, лишь сильно, до скрипа, сжимая зубы, и откинула в сторону не сумевшее сломить её жало.

Возможно, Марена не приняла бы жертву. Возможно, забрала бы всех нас за то, что наглая девчонка попыталась её обмануть. Но разве Агния станет спорить?

Волчица отпихнула с дороги Радомира, крепко сжала моё плечо, склонилась над Берестом, заботливо придерживающим голову Любора:

— Мы ещё встретимся, любимый. Теперь-то уж точно. И, возможно, когда-нибудь сумеем друг друга простить.

Берест лишь прижал к шершавым губам холодеющие пальцы и отпустил, как отпускают присевшую погреться на плече бабочку.

— Мама…

— Я любила тебя, Ратувог. И тебя, и твоего отца. Если ты хотел спросить об этом.

А потом Агния обняла Смерть, как старую подругу. Вздохнула, спокойно и радостно.

И упала, чтобы никогда больше не подняться.

Богиня приняла жертву.

Может быть, кто-то из них сумеет отогреть своё ледяное сердце.

Я бросилась поднимать мужа. Ещё не раз он станет жаловаться, что родная жена его избивает. Прильнула к груди — погреться. Радомир, улучив момент, тоже присоединился к объятиям, не забыв одну руку опустить пониже моей спины.

Так бы и стояли долго-долго, кабы не завозился пришедший в себя городничий. Берест помог ему сесть, озабоченно осматривая окровавленную голову.

— Ну уж нет! — Серый приставил меч к шее человека, начавшего безумную войну.

Старый воевода ухватил остриё и пытался оттолкнуть, пока из-под пальцев не потекла кровь.

— Кто это, тятя? — Любор смотрел на нас совершенно искренними, детскими, ничего не понимающими глазами. Из уголка рта тонкой струйкой текла слюна. — Тятя, я их боюсь! Пошли лучше петушка вырежем! — взрослый мужик, словно трёхлетка, попытался влезть на руки к тому, кого ныне считал отцом.

— Сегодня прозвучало слишком много молитв, — глухо произнёс воевода, — если тебе нужно забрать жизнь, я пойму. Но, если ты отпустишь нас, клянусь, что больше никогда не увидишь.

Серый шумно выдохнул. Поверженные, сломленные, ждали своей участи два воина, уничтожившие его семью. Лишившие его дома. И, если убить их сейчас, возможно, всё закончится.

А может быть, начнётся заново.

— Пускай это действительно будет «никогда», — Серый аккуратно положил меч на землю.

Берест помог подняться хнычущему новорождённому, пообещав вырезать из дерева самых замысловатых животных, каких тот только придумает, с благодарностью снизу-вверх взглянул на оборотня:

— В столице больше нет городничего. Этот город давно должен был стать твоим. Я готов привести тебя как победителя.

Серый молчал.

— А стае нужен новый вожак, — подсказал Радомир. — Разве это не то, чего ты так хотел?

— Да пошли вы все! — по-мальчишески усмехнулся Серый. — Я хочу домой. Как думаешь, Фрось, тёща меня в таком виде в дом впустит?

Я придирчиво осмотрела мужа: рваный, грязный, лохматый, в крови…

— Ещё и накормит, — подтвердила я.

— А чем у вас кормят-то? — встрял Радомир. — А стол красивые девки накрывают? Их, я помню, мно-о-о-го у вас водится!

— Мммме? — возмутилась Чернушка.

— Ой, да отстань ты! Ну ладно, не обижайся! Мало там красивых девок, мало! Все средней привлекательности. Некоторые даже с когтями. Но это ничего: я человек широких взглядов…

Мы ушли вместе. Не оглядываясь, не жалея и не собираясь возвращаться. Не то странная семья, не то стая.

Дорога извивалась и петляла, манила и обещала, что так просто наша сказка не закончится.

А высоко в небе почти по-весеннему светило солнце, напоминая, что после зимы всегда наступает весна.

КОНЕЦ

Content

Даха Тараторина
Кривая дорога

Глава 1. Распутье

Глава 2. Привал

Глава 3. Колдобина

Глава 4. Направо пойдёшь — битым будешь

Глава 5. Яма

Глава 6. Поворот

Глава 7. За поворотом

Глава 8. Налево пойдёшь — жену потеряешь

Глава 9. Перекрёсток

Глава 10. Ночёвка

Глава 11. Капкан

Глава 12. Лужа

Глава 13. Прямо пойдёшь — голову сложишь

Глава 14. Ручеёк

Глава 15. Ты иди по этой дороге, а я пойду по той

Глава 16. Кривая дорога

Глава 17. Дом у дороги

Глава 18. Немёртвая

Глава 19. Встреча

Глава 20. Курган

Глава 21. Мосты

Глава 22. Новая дорога