Федерико Гарсиа Лорка

Луна и Смерть

Книга стихов

Баллада морской воды

Эмилио Прадосу (ловцу облаков)

Перевод Анатолия Гелескула

Море смеется

у края лагуны.

Пенные зубы,

лазурные губы.

– Девушка с бронзовой грудью,

что ты глядишь с тоскою?

– Торгую водой, сеньор мой,

водой морскою.

– Юноша с темной кровью,

что в ней шумит не смолкая?

– Это вода, сеньор мой,

вода морская.

– Мать, отчего твои слезы

льются соленой рекою?

– Плачу водой, сеньор мой,

водой морскою.

– Сердце, скажи мне, сердце, —

откуда горечь такая?

– Слишком горька, сеньор мой,

вода морская…

А море смеется

у края лагуны.

Пенные зубы,

лазурные губы.

1919

Деревья

Перевод Виктора Андреева

Деревья!

Вы – стрелы,

что небесами созданы?

Какие лучники вами стреляли?

Были вы звездами?

Музыка ваша – музыка птичьих душ,

Господнего взора,

Христовых страстей.

Деревья!

Будет ли узнано сердце мое в земле

сплетением ваших корней?

1919

Луна и смерть

Перевод Анатолия Гелескула

Зубы кости слоновой

у луны ущербленной.

О, канун умиранья!

Ни былинки зеленой,

опустелые гнезда,

пересохшие русла…

Как луне на закате

одиноко и грустно!

Донья Смерть ковыляет

мимо ивы плакучей

с вереницей иллюзий —

престарелых попутчиц.

И как злая колдунья

из предания злого,

продает она краски —

восковую с лиловой.

А луна этой ночью,

как на го́ре, ослепла —

и купила у Смерти

краску бури и пепла.

И поставил я в сердце

с невеселою шуткой

балаган без актеров

на ярмарке жуткой.

1919

Желание

Перевод Виктора Андреева

Только сердце твое пылающее,

более ничего.

Мой рай – это сад

без лиры,

без соловьев —

слышен лишь родника

и ручья неспешного зов.

Без острой шпоры

ветра в плетенье ветвей густом,

без света звезды, что хотела бы

стать листом.

Только свет необъятный, который

был бы лишь светлячком

иного

сиянья,

свет в чистом поле,

в изломе взглядов признанья.

Полное отдохновение,

и мы в поцелуе слились,

и звонкие пятна

эха,

раскрывшего высь.

И только сердце твое пылающее,

более ничего.

1920

Море

Перевод Виктора Андреева

Море, оно —

Люцифер лазури. С библейских времен

за стремленье быть светом

низринутый небосклон.

Море обречено

на движение вековое,

а когда-то на своде небесном оно

пребывало в покое.

Но от горечи роковой

ты спасалось, море, любовью,

рождена ведь Венера тобой,

и своей глубиной

ты не связано с болью.

Ты прекрасно даже в печали.

И не покоряешься никому ты.

Правда, звезды твои отсверкали,

вместо них – медузы да спруты.

Море страданий и слёз,

вечное в нашей судьбе.

Шел по тебе Христос,

шел и Пан по тебе.

А Венера-звезда

свет гармонии льет над землею.

Разве все суета?

Свет Венеры стал, море, душою

твоей…

…Кто же ты, человек?

Падший ангел, не боле, признай.

И земля – вероятно, навек —

твой потерянный рай.

Апрель 1919 года

Осенний ритм

Мануэлю Анхелесу

Перевод Геннадия Шмакова

Горька позолота пейзажа.

А сердце слушает жадно.

И сетовал ветер,

окутанный влажной печалью:

– Я плоть поблекших созвездий

и кровь бесконечных далей.

Я краски воспламеняю

в дремотных глубинах,

я взглядами весь изранен

ангелов и серафимов.

Тоскою и вздохами полнясь,

бурлит во мне кровь и клокочет,

мечтая дождаться триумфа

любви бессмертно-полночной.

Я в сгустках сердечной скорби,

меня привечают дети,

над сказками о королевах

парю хрусталями света,

качаюсь вечным кадилом

плененных песен,

заплывших в лазурные сети

прозрачного метра.

В моем растворились сердце

душа и тело Господни,

и я притворяюсь печалью,

сумеречной и холодной,

иль лесом, бескрайним и дальним.

Веду я снов каравеллы

в таинственный сумрак ночи,

не зная, где моя гавань

и что мне судьба пророчит.

Звенели слова ветровые

нежнее ирисов вешних,

и сердце мое защемило

от этой тоски нездешней.

На бурой степной тропинке

в бреду бормотали черви:

– Мы роем земные недра

под грузом тоски вечерней.

О том, как трещат цикады

и маки цветут, – мы знаем

и сами в укромном логе

на арфе без струн играем.

О, как идеал наш прост,

но он не доходит до звезд!

А нам бы – мед собирать,

и щелкать в лесах, как птицы,

и грудью кормить детей,

гулять по росе в медунице!

Как счастливы мотыльки

и все, что луной одеты,

кто вяжет колосья в снопы,

а розы – в букеты.

И счастлив тот, кто, живя

в раю, не боится смерти,

и счастлив влюбленный в даль

крылато-свободный ветер.

И счастлив достигший славы,

не знавший жалости близких,

кому улыбнулся кротко

наш братец Франциск Ассизский.

Жалкая участь —

не понять никогда,

о чем толкуют

тополя у пруда.

Но им дорожная пыль

ответила в дымке вечерней:

– Взыскала вас щедро судьба,

вы знаете, что вы черви,

известны вам от рожденья

предметов и форм движенья.

Я ж облачком за странником

в лучах играю, белая,

мне бы в тепле понежиться,

да падаю на землю я.

В ответ на жалобы эти

деревья сказали устало:

– А нам в лазури прозрачной

парить с малолетства мечталось.

Хотелось летать орлами,

но мы разбиты грозою!

– Завидовать нам не стоит! —

раздался клекот орлиный, —

лазурь ухватили звезды

когтями из ярких рубинов.

А звезды сказали: – За нами

лазурь схоронилась где-то…

А космос: – Лазурь замкнута

надеждой в ларец заветный.

Ему надежда ответила

из темноты бездорожья:

– Сердечко мое, ты бредишь!

И сердце вздохнуло:

– О Боже!

Стоят тополя у пруда,

и осень сорвала их листья.

Мерцает серебряной чернью вода

средь пыли дорожной и мглистой.

А черви уже расползлись кто куда,

им что-то, наверное, снится.

Орлы укрываются в гнездах меж скал.

Бормочет ветер: – Я ритм вечный!

Слышны колыбельные песни в домах,

и блеет отара овечья.

На влажном лике пейзажа

морщин проступают сети —

рубцы от задумчивых взглядов

давно истлевших столетий.

Пока отдыхают звезды

на темно-лазурных про́стынях,

я сердцем вижу свою мечту

и тихо шепчу:

– О Господи!

О Господи, кому я молюсь?

Кто Ты, скажи мне, Господи?!

Скажи, почему нет нежности ходу

и крепко надежде спится,

зачем, вобрав в себя всю лазурь,

глаза смежают ресницы?

О, как мне хочется закричать,

чтоб слышал пейзаж осенний,

оплакать свой путь и свою судьбу,

как черви во мгле вечерней.

Пускай вернут человеку Любовь,

огромную, как лазурь тополевой рощи,

лазурь сердец и лазурь ума,

лазурь телесной, безмерной мощи.

Пускай мне в руки отмычку дадут —

Я ею вскрою сейф бесконечности

и встречу бесстрашно и мудро смерть,

прихваченный инеем страсти и нежности.

Хотя я, как дерево, расколот грозой,

и крик мой беззвучен, и листьев в помине нет,

на лбу моем белые розы цветут,

а в чаше вино закипает карминное.

1920

На мотив ночи

Перевод Бориса Дубина

Я страшусь туманов

затканного луга

и сырых обочин

с палою листвою.

Если задремлю я,

разбуди, подруга,

отогрей дыханьем

сердце неживое.

Что за эхо дошло

и откуда?

Это ветер в стекло,

мое чудо!

Нес тебе мониста,

где горели зори.

Что же на дороге

брошен, обделенный?

Без тебя и птица

высохнет от горя,

и не брызнет соком

виноград зеленый.

Что за эхо дошло

и откуда?

Это ветер в стекло,

мое чудо!

И никто не скажет,

сказка снеговая,

как тебя любил я

на рассвете мглистом,

когда моросило

не переставая

и сползали гнезда

по ветвям безлистым.

Что за эхо дошло

и откуда?

Это ветер в стекло,

мое чудо!

1919

Завязь жизни

Перевод Виктора Андреева

Что таится во мне

в минуты горькой печали?

О, кто вырубает лес,

мой лес золотисто-цветущий?

Что в зеркалах я читаю,

в их серебре туманном?

Что мне рассвет предлагает,

сверкающий над рекою?

Что за высокий вяз

моих раздумий повален?

Что за дождь тишины

меня дрожать заставляет?

И если моя любовь

на бреге печали мертва,

что за колючки сокрыли

нечто, рожденное мной?

1919

Иная песнь

(Осень)

Перевод Виктора Андреева

Сон навсегда пропал!

И в дождливой ночи

сердцем я осознал,

с какой трагической силой

осенний лес возрыдал.

В сокровенной печали

пейзажа, что исчезал,

крики мои ослабели.

Сон навсегда пропал!

О, навсегда! Навек!

Падает уже снег

на пустынное поле

жизни моей.

Опасаться

приходится мне, что мечта

может вдали затеряться.

Дождь все твердит и твердит:

сон навсегда пропал!

Да разве сон бесконечен?

Туман – словно снежный шквал,

но и туман осенний

уже от снега устал.

Мне ритм стиха говорит:

сон навсегда пропал.

И в дождливой ночи

сердцем я осознал,

с какой трагической силой

осенний лес возрыдал.

1919

Поэма о Канте Хондо

Балладилья о трех реках

Сальвадору Кинтеро

Перевод Виктора Андреева

Струится Гвадалквивир

среди садов апельсинных.

Текут две реки Гранады

со снежных вершин к долине.

Ах, любовь,

ты исчезла ныне!

Струится Гвадалквивир,

струи – под цвет граната.

Словно слезы и словно кровь —

текут две реки Гранады.

Ах, любовь,

ты ушла без возврата!

Парусники в Севилье

белеют над гладью синей;

а над водой Гранады

одни только вздохи стынут.

Ах, любовь,

ты исчезла ныне!

Гвадалквивир… Хиральда,

апельсинных садов прохлада.

Хениль и Дарро… Руины

башен, высоких когда-то.

Ах, любовь,

ты ушла без возврата!

Зачем уносить воде

крики и вздохи унынья?

Ах, любовь,

ты исчезла ныне!

Уносит в море река

цветы апельсинного сада.

Ах, любовь,

ты ушла без возврата!

Поэма о цыганской сигирийе

Пейзаж

Перевод Марины Цветаевой

Масличная равнина

распахивает веер,

запахивает веер.

Над порослью масличной

склонилось небо низко,

и льются темным ливнем

холодные светила.

На берегу канала

дрожат тростник и сумрак,

а третий – серый ветер.

Полным-полны маслины

тоскливых птичьих криков.

О, бедных пленниц стая!

Играет тьма ночная

их длинными хвостами.

Гитара

Перевод Марины Цветаевой

Начинается

плач гитары.

Разбивается

чаша утра.

Начинается

плач гитары.

О, не жди от нее

молчанья,

не проси у нее

молчанья!

Неустанно

гитара плачет,

как вода по каналам – плачет,

как ветра над снегами – плачет,

не моли ее о молчанье!

Так плачет закат о рассвете,

так плачет стрела без цели,

так песок раскаленный плачет

о прохладной красе камелий.

Так прощается с жизнью птица

под угрозой змеиного жала.

О, гитара,

бедная жертва

пяти проворных кинжалов!

Крик

Перевод Бориса Дубина

Крик полукружьем

от склона

до склона пролег.

Черною радугой

стянут

сиреневый вечер.

Ай!

По струнам ветров

полоснул

исполинский смычок.

Ай!

(Цыгане в пещерах

затеплили свечи.)

Ай!

Тишина

Перевод Анатолия Гелескула

Слушай, сын, тишину —

эту мертвую зыбь тишины,

где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеют сердца,

где не смеют

поднять лица.

Поступь сигирийи

Перевод Анатолия Гелескула

Бьется о смуглые плечи

бабочек черная стая.

Белые змеи тумана

след заметают.

И небо земное

над млечной землею.

Идет она пленницей ритма,

который настичь невозможно,

с тоскою в серебряном сердце,

с кинжалом в серебряных ножнах.

Куда ты несешь, сигирийя,

агонию певчего тела?

Какой ты луне завещала

печаль олеандров и мела?

И небо земное

над млечной землею.

Вослед шествию сигирийи

Перевод Виктора Андреева

Дети глядят

на дальний закат.

Свечи погасли,

и слепые юницы

к луне обращают лица,

и возносятся ветром

спирали печали.

Горы глядят

на дальний закат.

А потом…

Перевод Марины Цветаевой

Прорытые временем

лабиринты —

исчезли.

Пустыня —

осталась.

Немолчное сердце —

источник желаний —

иссякло.

Пустыня —

осталась.

Закатное марево

и поцелуи —

пропали.

Пустыня —

осталась.

Умолкло, заглохло,

остыло, иссякло,

исчезло.

Пустыня —

осталась.

Поэма о солеа

«Земля сухая…»

Перевод Виктора Андреева

Земля сухая,

земля немая

в ночи

без края.

(Ветер в садах,

ветер в горах.)

Земля —

старей

страдания

и свечей.

Земля

глубинной мглы.

Земля

безглазой смерти,

каленой стрелы.

(Ветер полей.

Дрожь тополей.)

Селенье

Перевод Марины Цветаевой

На темени горном,

на темени голом —

часовня.

В жемчужные воды

столетние никнут

маслины.

Расходятся люди в плащах,

а на башне

вращается флюгер.

Вращается денно,

вращается нощно,

вращается вечно.

О, где-то затерянное селенье

в моей Андалузии

слезной…

Кинжал

Перевод Виктора Андреева

Кинжал,

в жилах кровь леденя,

входит в сердце – как плуг,

взрезающий землю.

Нет.

Не вонзайте его в меня.

Нет.

Кинжал —

словно луч раскаленного дня

пламенит

глубины ущелий.

Нет

Не вонзайте его в меня.

Нет.

Перекресток

Перевод Виктора Андреева

Вечер, фонарь,

ветра шквал,

и – в сердце

кинжал.

Улица —

как струна,

дрожит в напряженье она,

дрожит,

от жалящей боли черна.

Всюду,

что бы ни увидал,

вижу: в сердце

кинжал.

Ай!

Перевод Виктора Андреева

Крик расстилает по ветру

Тень кипариса.

(Один я хочу остаться

и разрыдаться.)

Все порушено в мире.

Осталось только безмолвие.

(Один я хочу остаться

и разрыдаться.)

А ночной горизонт

искусан кострами.

(Я ведь сказал: один

я хочу остаться

и разрыдаться.)

Неожиданное

Перевод Виктора Андреева

Мертвый, на улице он лежал,

с кинжалом в груди.

Никто из прохожих его не знал.

Как дрожит фонарь на ветру,

Боже!

Никак не может унять он

дрожи.

Холод рассвета скользнул по лицу.

Но никто не решился

закрыть глаза мертвецу.

Мертвый, на улице он лежал,

да, с кинжалом в груди,

нет, никто из прохожих его не знал.

Солеа

Перевод Анатолия Гелескула

Под покрывалом темным

ей кажется мир ничтожным,

а сердце – таким огромным.

Под покрывалом темным.

Ей кажется безответным

и вздох и крик, унесенный

неумолимым ветром.

Под покрывалом темным.

Балкон распахнулся в дали,

и небеса балконом

текли и в зарю впадали.

Ай айяйяй,

под покрывалом темным!

Пещера

Перевод Анатолия Гелескула

Протяжны рыдания

в гулкой пещере.

(Свинцовое

тонет в багряном.)

Цыган вспоминает

дороги кочевий.

(Зубцы крепостей

за туманом.)

А звуки и веки —

что вскрытые вены.

(Черное

тонет в багряном.)

И в золоте слёз

расплываются стены.

(И золото

тонет в багряном.)

Встреча

Перевод Виктора Андреева

Ни ты и ни я, право слово,

не жаждали

встретиться снова.

Ты… почему, ты знаешь сама.

Я… я страстно влюбился в другую.

Одолевай

дорогу крутую.

Остались следы от гвоздей

на ладонях моих.

Неужели же ты

не увидела их?

Никогда не смотри назад,

тревожить покой твой не стану;

лучше, как я,

святому молись Каэтану,

чтобы ни ты и ни я, право слово,

не жаждали

встретиться снова.

Заря

Перевод Виктора Андреева

Звон колокольный

в рассветной прохладе, —

слышен и в Кордове он,

и в Гранаде.

Светлые слезы Андалусии, —

видят их девушки

в утренней сини.

И среди гор,

и у моря

в низине.

Юбки мелькают,

стучат каблучки,

ритм солеа́, —

улица светом

вся залита.

Звон колокольный

в рассветной прохладе, —

слышен и в Кордове он,

и в Гранаде.

Поэма о саэте

Перевод Анатолия Гелескула

Лучники

Дорогами глухими

идут они в Севилью.

К тебе, Гвадалквивир.

Плащи за их плечами —

как сломанные крылья.

О, мой Гвадалквивир!

Из дальних стран печали

идут они веками.

К тебе, Гвадалквивир.

И входят в лабиринты

любви, стекла и камня.

О, мой Гвадалквивир!

Ночь

Светляк и фонарик,

свеча и лампада…

Окно золотистое

в сумерках сада

колышет

крестов силуэты.

Светляк и фонарик,

свеча и лампада.

Созвездье

севильской саэты.

Севилья

Севилья – башенка

в зазубренной короне.

Севилья ранит.

Ко́рдова хоронит.

Севилья ловит медленные ритмы,

и, раздробясь о каменные грани,

свиваются они, как лабиринты,

как лозы на костре.

Севилья ранит.

Ее равнина, звонкая от зноя,

как тетива натянутая, стонет

под вечно улетающей стрелою

Гвадалквивира.

Ко́рдова хоронит.

Она смешала, пьяная от далей,

в узорной чаше каждого фонтана

мед Диониса,

горечь Дон Хуана.

Севилья ранит.

Вечна эта рана.

Процессия

Идут единороги.

Не лес ли колдовской за поворотом?

Приблизились,

но каждый по дороге

внезапно обернулся звездочетом.

И в митрах из серебряной бумаги

идут мерлины, сказочные маги,

и вслед волхвам, кудесникам и грандам —

Сын Человеческий

с неистовым Роландом.

Шествие

Мадонна в ожерельях,

мадонна Соледад,

по морю городскому

ты в лодке проплыла:

сама – цветок тюльпана,

а свечи – вымпела.

Минуя перекаты

неистовых рулад,

от уличных излучин

и звезд из янтаря,

мадонна всех печалей,

мадонна Соледад,

в моря ты уплываешь,

в далекие моря.

Саэта

Спешите, спешите скорее!

Христос темноликий

от лилий родной Галилеи

пришел за испанской гвоздикой.

Спешите скорее!

Испания.

В матовом небе

светло и пустынно.

Усталые реки,

сухая и звонкая глина.

Христос остроскулый и смуглый

идет мимо башен,

обуглены пряди,

и белый зрачок его страшен.

Спешите, спешите за Господом нашим!

Балкон

Лола

поет саэты.

Тореро встали

у парапета.

И брадобрей

оставил бритву

и головою

вторит ритму.

Среди гераней

и горицвета

поет саэты

та самая Лола,

та непоседа,

что вечно глядится

в воду бассейна.

Рассвет

Певцы саэт,

вы слепы,

как любовь.

В ночи зеленой

стрелами саэт

пробит каленый

ирисовый след.

Уходит месяц

парусом косым.

Полны колчаны

утренней росы.

Но слепы лучники —

ах, слепы,

как любовь!

Силуэт Петенеры

Перевод Виктора Андреева

Колокол

Зачин

На желтой

башне

колокол гудит.

Над желтым

ветром

гул его летит.

На желтой

башне

колокол молчит.

А пыль по ветру

сребристым парусом летит.

Дорога

Едут сто всадников в черном

не по родным полям —

над рощами апельсинными,

по небесам.

Ни в Кордову, ни в Севилью

им не войти.

И не будет Гранады

на их пути.

Задремавшие кони

их довезут

до лабиринта с крестами,

в котором их песни ждут.

Вскрикнув семь раз перед смертью,

не по родным полям —

едут сто андалусцев

по небесам.

Танец

В саду Петенеры

Под ветвями сада

в темноте ночной

шесть цыганок танец

начинают свой.

Под ветвями сада…

их волосы украшены —

красное на черном —

розами бумажными.

Под ветвями сада…

сумрачный покров

обожжен цыганским

жемчугом зубов.

Под ветвями сада…

тени их длинны,

в страстном танце тянутся

до луны.

De profundis[1]

Сном вечным под землею

уснули сто влюбленных,

безмолвная поникла

листва дерев зеленых.

Красны, длинны дороги

среди просторов знойных.

А Кордовы оливы —

как память о покойных.

Сном вечным под землею

уснули сто влюбленных.

Погребальный звон

На желтых

башнях

колокола гудят.

Над желтым

ветром

гулы их летят.

А по дороге

смерть не спеша идет,

венком цветов увядших

ее венчал народ.

И вот уже запела,

рыдая,

виуэла.

На желтых башнях

колокола молчат.

А пыли облачка по ветру

сребристым парусом летят.

Две девушки

Перевод Виктора Андреева

Лола

В тени апельсинных деревьев

Лола пеленки стирала;

глаза у нее – зеленые,

голос – цвета фиалок.

Цветущий сад

до чего же хорош для любовных услад!

Вода по саду струится,

жарким солнцем согрета;

воробышек зачирикал

среди оливковых веток.

Цветущий сад

до чего же хорош для любовных услад!

Когда истончится мыло

и Лола закончит стирать,

придут сыновья-торерильо.

Цветущий сад

до чего же хорош для любовных услад!

Ампаро

Ампаро,

ты в доме сейчас одна,

в платье белом и длинном.

(В саду у окна

нард с жасмином.)

Ты слушаешь, глядя в окно,

садовых фонтанов струенье

и, желтое в свете заката,

кенара пенье.

Ты видишь дрожь кипариса —

на ветках его птичья стая.

О чем задумалась ты,

узор по канве вышивая?

Ампаро,

ты в доме сейчас одна.

Что за жестокая кара —

хочу и не в силах сказать:

тебя я люблю,

Ампаро!

Виньетки с фламенко

Перевод Виктора Андреева

Кафе и песня

Сияние ламп

и отблеск зеркал зеленый.

На сцене Паррала ведет

разговор напряженный

со смертью.

Ее зовет.

Но пока что не слышен

смерти приход.

Зовет ее снова и снова.

Сидящий в кафе народ

замер, едва не рыдая. А в зеркалах,

что зеленым светом мерцают,

длинные змеи шелка

мелькают.

Заклинаю

Вздрогнувшая рука,

словно медуза,

ослепила болезненный глаз

кадила.

Трефовый туз.

Ножницы крестом.

Над ладанным белым дымком —

нечто, похожее

на крота

и на мотылька.

Трефовый туз.

Ножницы крестом.

Сердце незримо сжато.

Ты это видишь?

Сердце,

что ветром отражено.

Трефовый туз.

Ножницы крестом.

Memento[2]

Когда я умру,

похороните меня с гитарой

в песчаном яру.

Когда я умру —

в апельсиновой роще,

омытой дождем поутру.

Когда я умру —

во флюгерной башенке,

стынущей на ветру.

Когда я умру!

Три города

Перевод Анатолия Гелескула

Малагенья

Смерть вошла

и ушла

из таверны.

Черные кони

и темные души

в ущельях гитары

бродят.

Запахли солью

и женской кровью

соцветия зыби

нервной.

А смерть

все выходит и входит,

выходит и входит…

А смерть

все уходит

и все не уйдет из таверны.

Квартал Кордовы

Местный ноктюрн

Ночь как вода в запруде.

За четырьмя стенами

от звезд схоронились люди.

У девушки мертвой,

девушки в белом платье,

алая роза зарылась

в темные пряди.

Плачут за окнами

три соловьиных пары.

И вторит мужскому вздоху

открытая грудь гитары.

Танец

Танцует в Севилье Ка́рмен

у стен, голубых от мела,

и жарки зрачки у Кармен,

а волосы снежно-белы.

Невесты,

закройте ставни!

Змея в волосах желтеет,

и словно из дали дальней,

танцуя, встает былое

и бредит любовью давней.

Невесты,

закройте ставни!

Пустынны дворы Севильи,

и в их глубине вечерней

сердцам андалусским снятся

следы позабытых терний.

Невесты,

закройте ставни!

Сцена с подполковником жандармерии

Знаменный зал.

Подполковник. Я подполковник жандармерии.

Сержант. Так точно.

Подполковник. И никто мне не смей перечить.

Сержант. Никак нет.

Подполковник. Меня приветствует архиепископ в мантии. Одних кистей двадцать четыре, и все лиловые.

Сержант. Так точно.

Подполковник. Я – подполковник. Под-полковник. Я – подполковник жандармерии.

Ромео и Джульетта – лазурь, белизна и золото – обнимаются в табачных кущах сигарной коробки. Карабинер гладит ружейный ствол, полный подводной мглой.

Голос (снаружи).

Полнолунье, полнолуньев пору сбора винограда. Лунно светится Касорла, тенью кроется Кесада.

Полнолунье, полнолунье. На луне тоскует кочет. Полнолунье, мой алькальд, ваших дочек заморочит.

Подполковник. Что это?

Сержант. Цыган.

Взглядом молодого мула цыган затеняет и ширит щелки подполковничьих глаз.

Подполковник. Я подполковник жандармерии.

Цыган. Вижу.

Подполковник. А ты кто такой?

Цыган. Цыган.

Подполковник. Что значит цыган?

Цыган. Что придется.

Подполковник. Как тебя зовут?

Цыган. Попросту.

Подполковник. Говори толком!

Цыган. Цыган.

Сержант. Я встретил его, и я его задержал.

Подполковник. Где ты был?

Цыган. На мосту.

Подполковник. Так. Через какую реку?

Цыган. Через любую.

Подполковник. И… что же ты там замышлял?

Цыган. Сахарную башню.

Подполковник. Сержант!

Сержант. Я, господин жандармский подполковник!

Цыган. Я придумал крылья и летал. Мак и сера на моих губах.

Подполковник. Ай!

Цыган. Что мне крылья! Я и так летаю. Талисманы и тучи в моей крови.

Подполковник. Айй!

Цыган. В январе цветут мои апельсины.

Подполковник. Аййй!

Цыган. И в метели зреют.

Подполковник. Айййй! Пум, пим, пам. (Падает мертвый.)

Его табачная душа цвета кофе с молоком улетает в окно.

Сержант. Караул!

Во дворе казармы четверо конвоиров избивают цыгана.

ПЕСНЯ ИЗБИТОГО ЦЫГАНА

Двадцать и два удара.

Двадцать и три с размаху.

Меня обряди ты, мама,

в серебряную бумагу.

Воды, господа гвардейцы!

За каплю вознаградится!

Воды, где весло и солнце!

Воды мне, воды, водицы!

Ай, полицейский начальник

там наверху на диване!

Таких платков не найдется,

чтоб эту кровь посмывали.

Сцена с Амарго

Пустошь.

Голос.

Амарго.

Вербная горечь марта.

Сердце – миндалинкой горькой.

Амарго.

Входят трое юношей в широкополых шляпах.

Первый юноша. Запоздали.

Второй. Ночь настигает.

Первый. А где этот?

Второй. Отстал?

Первый (громко). Амарго!

Амарго (издалека). Иду!

Второй (кричит). Амарго!

Амарго (тихо). Иду.

Первый юноша. Как хороши оливы!

Второй. Да.

Долгое молчание.

Первый. Не люблю идти ночью.

Второй. Я тоже.

Первый. Ночь для того, чтобы спать.

Второй. Верно.

Лягушки и цикады засевают пустырь андалусского лета. Амарго – руки на поясе – бредет по дороге.

Амарго.

А-а-а-ай…

Я спрашивал мою смерть…

А-а-а-ай…

Горловой крик его песни сжимает обручем сердца тех, кто слышит.

Первый юноша (уже издалека). Амарго!

Второй (еле слышно). Амарго-о-о!

Молчание.

Амарго один посреди дороги. Прикрыв большие зеленые глаза, он стягивает вокруг пояса вельветовую куртку. Его обступают высокие горы. Слышно, как с каждым шагом гулко звенят в кармане серебряные часы. Во весь опор его нагоняет всадник.

Всадник (останавливает коня). Доброй вам ночи!

Амарго. С Богом.

Всадник. В Гранаду идете?

Амарго. В Гранаду.

Всадник. Выходит, нам по дороге.

Амарго. Выходит.

Всадник. Что ж вы не садитесь ко мне на лошадь?

Амарго. Я на ноги не жалуюсь.

Всадник. Еду из Малаги.

Амарго. В добрый час.

Всадник. У меня там братья.

Амарго (угрюмо). Много?

Всадник. Трое. У них выгодное дело. Торгуют ножами.

Амарго. На здоровье.

Всадник. Золотыми и серебряными.

Амарго. Достаточно, чтобы нож был ножом.

Всадник. Вы ничего не смыслите.

Амарго. Спасибо.

Всадник. Ножи из золота сами входят в сердце. А серебряные рассекают горло, как соломинку.

Амарго. Значит, ими не хлеб режут?

Всадник. Мужчины ломают хлеб руками.

Амарго. Это так.

Конь начинает горячиться.

Всадник. Стой!

Амарго. Ночь…

Горбатая дорога змеит лошадиную тень.

Всадник. Хочешь нож?

Амарго. Нет.

Всадник. Я ведь дарю.

Амарго. Да, но я не беру.

Всадник. Смотри, другого случая не будет.

Амарго. Как знать.

Всадник. Другие ножи не годятся. Другие ножи – неженки и пугаются крови. Наши – как лед. Понял? Входя, они отыскивают самое жаркое место и там остаются.

Амарго смолкает. Его правая рука леденеет, словно стиснула слиток золота.

Всадник. Красавец-нож!

Амарго. И дорого стоит?

Всадник. А хочешь такой? (Вытаскивает золотой нож, острие загорается, как пламя свечи.)

Амарго. Я же сказал, нет.

Всадник. Парень, садись на круп!

Амарго. Я не устал.

Конь опять испуганно шарахается.

Всадник. Да что это за конь!

Амарго. Темень…

Пауза.

Всадник. Как я уж говорил тебе, в Малаге у меня три брата. Вот как надо торговать! Один только собор закупил две тысячи ножей, чтобы украсить все алтари и увенчать колокольню. А на клинках написали имена кораблей. Рыбаки, что победнее, ночью ловят при свете, который отбрасывают эти лезвия.

Амарго. Красиво.

Всадник. Кто спорит!

Ночь густеет, как столетнее вино. Тяжелая змея южного неба открывает глаза на восходе, и спящих заполняет неодолимое желание броситься с балкона в гибельную магию запахов и далей.

Амарго. Кажется, мы сбились с дороги.

Всадник (придерживая коня). Да?

Амарго. За разговором.

Всадник. Это не огни Гранады?

Амарго. Не знаю.

Всадник. Мир велик.

Амарго. Точно вымер!

Всадник. Твои слова!

Амарго. Такая вдруг тоска смертная!

Всадник. Оттого что скоро придешь. А что тебе там делать?

Амарго. Что делать?..

Всадник. И когда ты на месте, на что оно тебе?

Амарго. На что?..

Всадник. Я вот еду на коне и продаю ножи, а не делай я этого – что изменится?

Амарго. Что изменится?..

Всадник. Добрались до Гранады.

Амарго. Разве?

Всадник. Смотри, как горят окна!

Амарго. Да, действительно…

Всадник. Уж теперь-то ты не откажешься сесть на коня.

Амарго. Еще немного…

Всадник. Да садись же! Скорей! Надо поспеть, пока не рассвело… И бери этот нож. Дарю!

Амарго. А-аа-ай!

Двое на одной лошади спускаются в Гранаду.

Горы в глубине порастают цикутой и крапивой.

ПЕСНЯ МАТЕРИ АМАРГО

Руки мои в жасмины

запеленали сына.

Лезвие золотое.

Август. Двадцать шестое.

Крест. И ступайте с миром.

Смуглым он был и сирым.

Душно, соседки, жарко, —

где поминальная чарка?

Крест. И не смейте плакать.

Он на луне, мой Амарго.

Первые песни

Заводи

Перевод Анатолия Гелескула

Кипарис.

(Покой пруда.)

Тополь.

(Ясная вода.)

Ива.

(Темная река.)

Сердце.

(Озеро зрачка.)

Затон

Перевод Анатолия Гелескула

Я глаза увидел,

где душа скорбела.

Белая вербена.

Я глядел на губы,

в памяти живые.

Маки полевые.

Но узнал лишь тени

смертного покоя.

Черные левкои.

Вариация

Перевод Анатолия Гелескула

Затоны тишины

под отголоском росным.

Затоны синевы

под листопадом звездным.

Затоны твоих губ

под поцелуем слезным.

Последняя песня

Перевод Анатолия Гелескула

Ночь на пороге.

По наковальне потемок

месяц рассыпался звоном.

Ночь на пороге.

Сад растворился в напеве,

в отзвуке слов монотонном.

Ночь на пороге.

Если бы встала ты тенью,

словно туман на поляне…

Ночь на пороге.

…знала бы, как я тоскую

в сумерках под тополями.

Под тополями, подруга.

Под тополями.

Лунный серп

Перевод Виктора Андреева

В небе так тихо и ясно!

Луна по реке поплыла,

срезая рябь – пусть не морщит

она речного стекла.

А юная ветка луну

за зеркальце приняла.

Палимпсесты

Хосе Морено Вилье

Перевод Анатолия Гелескула

I

ГОРОД

Извечный гул сосновый

стоит над городком,

но сами эти сосны

давно на дне морском.

Свистят в округе стрелы,

и войско при щитах,

но битва заблудилась

в коралловых кустах.

И только отголоски

лесные сберегло

морского небосвода

волнистое стекло.

II

ГАЛЕРЕЯ

Галереи в доме гулки.

Два сеньора на прогулке.

(Небо

молодое.

Бледно —

золотое.)

…Два сеньора ходят мимо.

Были оба пилигримы.

(Небо

как горнило.

Синие

чернила.)

…Ходят, ходят – и ни слова.

Были оба птицеловы.

(Небо

стало старым.

Сделалось

янтарным.)

…Два сеньора ходят мерно.

Были оба…

Всё померкло.

III

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

Исабель Кларе, крестнице

Сквозная синь,

речной хрусталь.

И столько в небе

стай!

Речной хрусталь,

сквозная синь.

Как жарок

апельсин!

Вода.

Небеса.

Колос едва

налился!

Небо.

Вода.

Как еще рожь

молода!

Песня («По веткам лавровым прыгают…»

Перевод Виктора Андреева

По веткам лавровым прыгают

две голубки. Одна —

нечто иное, как солнце,

другая – луна.

Спросил я: – Голубки, где мне

могила отведена?

– В хвосте моем, – солнце сказало.

– В клюве, – сказала луна.

И я пошел по дороге,

едва ли не падая ниц,

увидел я деву нагую

и мраморных двух орлиц.

Одна из них – это другая,

а дева – никто и одна.

Спросил я: – Орлицы, где мне

могила отведена?

– В хвосте моем, – солнце сказало.

– В клюве, – сказала луна.

По веткам вишневым прыгают

две голубки весной.

Одна из них – это другая,

а обе – нет ни одной.

Песни

Темы

Схематический ноктюрн

Перевод Анатолия Гелескула

Мята, змея, полуночь.

Запах, шуршанье, тени.

Ветер, земля, сиротство.

(Лунные три ступени.)

«Песня хочет стать светом…»

Перевод Виктора Андреева

Песня хочет стать светом.

Ее в темноте пронзают

фосфора нити, лунные нити.

А свет о желаньях своих не знает.

В опаловой раме он сам себя

встречает,

себе возвращая.

Весы

Перевод Анатолия Гелескула

День пролетает мимо.

Ночь непоколебима.

День умирает рано.

Ночь – за его крылами.

День посреди бурана.

Ночь перед зеркалами.

Присказка

Перевод Анатолия Гелескула

Март

уйдет, как вода.

А январь остается,

январь – навсегда.

Январь – это звездная в небе метель.

А март на земле – только тень.

Январь.

(Пережитое встарь.)

Март.

(Мимолетный азарт.)

Фриз

Густаво Дурану

Перевод Анатолия Гелескула

Земля

Девичьи марева

стелют воланы по дну.

Небо

Ветры вихрастые

прыгают через луну.

Охотник

Перевод Виктора Андреева

В небо взгляд.

Четыре голубки над рощей летят.

Четыре голубки

в небе кружатся,

и тени от них

на землю ложатся.

На землю взгляд.

Четыре голубки – мертвы – лежат.

«Август…»

Перевод Анатолия Гелескула

Август.

Персики и цукаты,

и в медовой росе покос.

Входит солнце в янтарь заката,

словно косточка в абрикос.

И смеется тайком початок

смехом желтым, как летний зной.

Снова август.

И детям сладок

смуглый хлеб со спелой луной.

Арлекин

Перевод Виктора Андреева

Солнце – один сосок.

Луна и лазурь – другой.

Тело: наполовину – коралл,

наполовину – свет с полумглой.

Срубили три дерева

Эрнесто Альфтеру

Перевод Виктора Андреева

Было их три.

(Явился день с топором.)

Осталось два.

(Прощально птица махнула крылом.)

Одно лишь всего.

Ни одного.

(Нет покрова над родником.)

Ноктюрны из окна

Памяти Хосе Сириа-и-Эскаланте, поэта

Перевод Анатолия Гелескула

1

Лунная вершина,

ветер по долинам.

(К ней тянусь я взглядом

медленным и длинным.)

Лунная дорожка,

ветер над луною.

(Мимолетный взгляд мой

уронил на дно я.)

Голоса двух женщин.

И воздушной бездной

от луны озерной

я иду к небесной.

2

В окно постучала полночь,

и стук ее был беззвучен.

На смуглой руке блестели

браслеты речных излучин.

Рекою душа играла

под синей ночною кровлей.

А время на циферблатах

уже истекало кровью.

3

Открою ли окна,

вгляжусь в очертанья —

и лезвие бриза

скользнет по гортани.

С его гильотины

покатятся разом

слепые надежды

обрубком безглазым.

И миг остановится,

горький, как цедра,

над креповой кистью

расцветшего ветра.

4

Возле пруда, где вишня

к самой воде клонится,

мертвая прикорнула

девушка-водяница.

Бьется над нею рыбка,

манит ее на плесы.

«Девочка», – плачет ветер,

но безответны слезы.

Косы струятся в ряске,

в шорохах приглушенных.

Серый сосок от ветра

вздрогнул, как лягушонок.

Молим, мадонна моря, —

воле вручи всевышней

мертвую водяницу

на берегу под вишней.

В путь я кладу ей тыквы,

пару пустых долбленок,

чтоб на волнах качалась —

ай, на волнах соленых!

Студенческая резиденция,

1923

Песни для детей

Ракушка

Наталите Хименес

Перевод Артема Андреева

Мне подарили ракушку.

И я смог услышать вскоре,

как внутри нее поет море.

Море плещет

в сердце моем,

и рыбки блещут

в нем серебром.

Мне подарили ракушку.

«Муж ящерки плачет и плачет…»

Мадмуазель Тересите Гильен, разучивающей на пианино гаммы

Перевод Виктора Андреева

Муж ящерки плачет и плачет.

И ящерка плачет и плачет.

В большие платки носовые

мокрые мордочки прячут.

Колечко свое обручальное

ящерки потеряли.

Ай-яй, укатилось колечко —

отыщешь его едва ли.

О, дивное небо дневное

в радужном многоцветье,

и жаркое круглое солнце

в ярко-желтом жилете, —

вы, небо и солнце, взгляните,

взгляните, увидите сами:

две ящерки плачут и плачут,

исходят от горя слезами.

Песенка-повторяшка

Перевод Виктора Андреева

Серым был небосклон,

сделался серым

Грифон.

И курочка Куд-Куда

серая —

хоть куда.

Чтобы стать серым на сером,

и я покрасился серым.

О, как же я засверкал

серый на сером!

Пейзаж

Рите, Конче, Пепе и Карменсите

Перевод Анатолия Гелескула

Вечер оделся в холод,

чтобы с пути не сбиться.

Дети с лучами света

к окнам пришли проститься

и смотрят, как желтая ветка

становится спящей птицей.

А день уже лег и стихнул,

и что-то ему не спится.

Вишневый румянец вспыхнул

на черепице.

Андалусские песни

Песня всадника

(1860)

Перевод Анатолия Гелескула

Под луною черной

подпевает шпорам

ремешок наборный…

(Вороной бывалый,

не дождаться мертвому привала!)

…Словно плач заводят.

Молодой разбойник

уронил поводья.

(Вороной мой ладный,

о, как пахнет лепесток булатный!)

Под луною черной

заплывает кровью

край дороги горной.

(Вороной бывалый,

не дождаться мертвому привала!)

На тропе отвесной

ночь вонзила звезды

в черный круп небесный.

(Вороной мой ладный,

о, как пахнет лепесток булатный!)

Под луною черной

дальний крик горючий,

рог костра крученый…

(Вороной бывалый,

не дождаться мертвому привала!)

«Ежевика, со своих ветвей…»

Перевод Виктора Андреева

– Ежевика, со своих ветвей

ягод для меня не пожалей.

– Ежевичные в шипах кусты.

Я люблю тебя, коль любишь ты.

– Кровь на пальцах, но не стану плакать.

Дай попробовать твоих мне ягод мякоть.

– Ягоды тебе согласна дать я,

если выдержишь мои объятья.

– Ты куда уходишь, ежевика?

– Отыскать хочу любви великой.

Вечер

(Моя Лусия, речку вброд переходила?)

Перевод Виктора Андреева

Три тополя высоких

с единственной звездой.

Лягушками искусан

покой воды речной —

как будто тюль запятнан

зеленою слюной.

Дерева засохшего

наклоненный ствол

в речке – круг за кругом —

молодо расцвел.

И вздохнул я, взгрустнув на закате,

об одной мавританке в Гранаде.

Песня всадника

Перевод Анастасии Миролюбовой

Кордова.

Одна и далека.

Черный конь, багровый месяц,

в сумке – горсть оливок горьких.

Кордовы мне не видать,

хоть знакомы все дороги.

По равнине – черный конь,

месяц по ветру двурогий,

с Кордовы, с высоких башен,

смерть моя взирает строго.

Ай, как дорога петляет!

Ай, мой конь быстроногий!

Ай, смерть меня ожидает

до Кордовы. На дороге.

Кордова.

Одна и далека.

Это правда

Перевод Виктора Андреева

Любить, как люблю я тебя, —

ох, до чего же тяжко!

Мне все причиняет боль:

воздух,

сердце,

рубашка.

Кто бы купил у меня

пояс с тяжелой пряжкой

и нити безмерной тоски —

сшить для рыданий платки?!

Любить, как люблю я тебя, —

ох, до чего же тяжко!

«Де́ревце, деревцо́…»

Перевод Анатолия Гелескула

Де́ревце, деревцо́

к засухе зацвело.

Девушка к роще масличной

шла вечереющим полем,

и обнимал ее ветер,

ветреный друг колоколен.

На андалусских лошадках

ехало четверо конных,

пыль оседала на куртках,

на голубых и зеленых.

«Едем, красавица, в Ко́рдову!»

Девушка им ни слова.

Три молодых матадора

с горного шли перевала,

шелк отливал апельсином,

сталь серебром отливала.

«Едем, красотка, в Севилью!»

Девушка им ни слова.

Когда опустился вечер,

лиловою мглой омытый,

юноша вынес из сада

розы и лунные мирты.

«Радость, идем в Гранаду!»

И снова в ответ ни слова.

Осталась девушка в поле

срывать оливки в тумане,

и ветер серые руки

сомкнул на девичьем стане.

Де́ревце, деревцо́

к засухе зацвело.

«Ухажеришко…»

Перевод Виктора Андреева

Ухажеришко,

ухажер.

До каких же терпеть тебя пор?!

Я на ключ запираю дверь,

не войти тебе в дом мой теперь.

И всегда я теперь начеку,

привязала ключ к пояску.

Неразлучна я с пояском,

надпись вышила я на нем:

«Никогда не буду с тобой».

Обходи-ка мой дом стороной!

Ухажеришко,

ухажер.

До каких же терпеть тебя пор?!

Вариации

На ушко девушке

Перевод Виктора Андреева

Не хотел.

Не хотел и слова сказать.

Но увидел в глазах твоих

два деревца чудны́х.

Смешливых, ветреных, золотых.

Их взгляда не удержать.

Не хотел.

Не хотел и слова сказать.

«Уходили люди…»

Перевод Виктора Андреева

Уходили люди,

приходила осень.

Уходили люди

в зеленя и просинь.

Петухов, гитары

унося с собою,

уходили люди

в царство полевое.

Там родник струился

и река сверкала.

И в груди от счастья

жарко сердцу стало.

Уходили люди

в зеленя и просинь.

В желто-звездном свете

приходила осень —

с птицами печали,

с дождевой водою.

И склонялась низко

сонной головою.

Стынущему сердцу

счастия не будет.

Приходила осень,

уходили люди.

Дерево песен

Для Аны Марии Дали

Перевод Анатолия Гелескула

Все дрожит еще голос,

одинокая ветка,

от минувшего горя

и вчерашнего ветра.

Ночью девушка в поле

тосковала и пела —

и ловила ту ветку,

но поймать не успела.

Ах, луна на ущербе!

А поймать не успела.

Сотни серых соцветий

оплели ее тело.

И сама она стала,

как певучая ветка,

дрожью давнего горя

и вчерашнего ветра.

«Апельсин и лимон…»

Перевод Виктора Андреева

Апельсин и лимон.

Ах, я любовью

сражен!

Лимон, апельсин.

Ах, лишь она —

властелин!

Лимон.

(Как лучист

небосклон!)

Апельсин.

(Над водою

долин.)

Лунные песни

Луна восходит

Перевод Виктора Андреева

Когда восходит луна,

колокола исчезают

и появляются тропы,

по коим никто не ходит.

Когда восходит луна,

море скрывает землю

и сердце себя ощущает

островом во вселенной.

Никто в ночи полнолунья

не будет есть апельсины.

А станут съедать плоды

зеленые, ледяные.

Когда восходит луна

столикая и всё та же,

серебряная монета

исходит в кармане плачем.

Смерть на рассвете

Перевод Вероники Капустиной

Четыре луны у ночи,

и дерево с тенью глубокой,

и одинокая птица

на дереве одиноком.

Следы твоих губ напрасно

на коже своей ищу я.

Родник посылает ветру

нежные поцелуи.

Я держу на ладони

«нет», что сказала ты просто,

держу, как лимон холодный

из белого воска.

Четыре луны у ночи

над деревом одиноким.

Любовь моя – словно флюгер

на острие иголки.

Цветок

Перевод Анатолия Гелескула

Ива дождя,

плакучая, легла.

О, лунный свет

над белыми ветвями!

Эрот с тросточкой

Интерьер

Перевод Анатолия Гелескула

Не хочу я ни лавров, ни крыльев.

Белизна простыни,

где раскинулась ты, обессилев!

Не согрета ни сном,

ни полуденным жаром, нагая,

ускользаешь, подобно кальмарам,

глаза застилая

черной мглою дурманною,

Ка́рмен!

Ню

Перевод Виктора Андреева

Под олеандром, изнемогая,

ты столь некрасива, нагая.

Тело твое в искании

желтого цвета Испании.

Ты – из французского края,

и ты некрасива, нагая.

Укрыть наготу я готов

плащом прекрасных стихов —

красно-зеленым, зеленым и красным.

Нам вместе не быть, столь разным!

Серенада

(В честь Лопе де Веги)

Перевод Виктора Андреева

На берега реки

росой сумрак ночи лег,

а на груди Лолиты

умирает любви цветок.

Умирает любви цветок.

Ночь, нагая, поет,

и голос ее высок.

В реку вошла Лолита,

струится вдоль тела поток.

Умирает любви цветок.

Ночь серебра и аниса;

уже светлеет восток.

Серебро воды и зеркал.

Анис твоих белых ног.

Умирает любви цветок.

Запредельность

Перевод Анатолия Гелескула

Сцена

Высокие стены.

Широкие реки.

Фея

Пришла я с кольцом обручальным,

которое деды носили.

Сто рук погребенных

о нем тосковали в могиле.

Я

В руке моей призрак колечка —

и я прикасаюсь смятенно

к соцветьям бесчисленных пальцев.

Кольца не надену.

Широкие реки.

Высокие стены.

Обручение

Оставьте кольцо

в затоне.

(Дремучая ночь на плечи

уже мне кладет ладони.)

Сто лет я живу на свете.

Оставьте. Напрасны речи!

Не спрашивайте без проку.

Закиньте кольцо

в затоку.

Прощанье

Если умру я —

не закрывайте балкона.

Дети едят апельсины.

(Я это вижу с балкона.)

Жницы сжинают пшеницу.

(Я это слышу с балкона.)

Если умру я —

не закрывайте балкона.

Любовь

Маленький мадригал

Перевод Анатолия Гелескула

Четыре граната

в саду под балконом.

(Сорви мое сердце

зеленым.)

Четыре лимона

уснут под листвою.

(И сердце мое

восковое.)

Проходят и зной, и прохлада.

Пройдут —

и ни сердца,

ни сада.

Отголосок

Перевод Анатолия Гелескула

Уже распустился

подснежник зари.

(Помнишь сумерки

полночи летней?)

Разливает луна

свой нектар ледяной.

(Помнишь августа

взгляд последний?)

Идиллия

Энрике Дурану

Перевод Бориса Дубина

Что за тайна в весне таится,

не проси, не могу открыться.

Будто ель, перед тайною тою

околдован я немотою.

Каждой веткой тебе тропу я

укажу – выбирай любую.

Но молчу, отчего не зная,

цепенеет вода речная.

Так хоть серое небо взгляда

урони в мой застой, отрада!

Закружись над глухим колодцем,

но смотри, чтоб не уколоться.

Закружись, наклоняясь в пляске

легкой норией – черпать ласки.

Одного не проси: не могу открыться,

что за тайна в весне таится.

Гранада и 1850

Перевод Анатолия Гелескула

Слышу, как источник

искрится струей.

В пальцах винограда

луч – как острие,

и готов он сердце

отыскать мое.

И не наяву ли,

глядя в облака,

я себе приснился

струйкой родника.

Прелюдия

Перевод Анатолия Гелескула

И тополя уходят —

но след их озерный светел.

И тополя уходят —

но нам оставляют ветер.

И ветер умолкнет ночью,

обряженный черным крепом.

Но ветер оставит эхо,

плывущее вниз по рекам.

А мир светляков нахлынет —

и прошлое в нем потонет.

И крохотное сердечко

раскроется на ладони.

«На небосклоне зеленом…»

Перевод Виктора Андреева

На небосклоне зеленом

зеленая светит звезда.

Что же нам сделать, чтобы

любовь не ушла в никуда?

В туман, ледяной и плотный,

башни погружены.

Сквозь узкие окна-бойницы

мы хоть кому-то видны?

На небосклоне зеленом

зажглись сто зеленых звезд,

им не видны сто башен

сквозь ледяной нарост.

Чтобы любви томленье

жило в груди моей,

мне должно его украсить

улыбкой – крови красней.

Песни для окончания

На иной лад

Перевод Анатолия Гелескула

Костер долину вечера венчает

рогами разъяренного оленя.

Равнины улеглись. И только ветер

по ним еще гарцует в отдаленье.

Кошачьим глазом, желтым и печальным,

тускнеет воздух, дымно стекленея.

Иду сквозь ветви следом за рекою,

и стаи веток тянутся за нею.

Всё ожило припевами припевов,

всё так едино, памятно и дико…

И на границе тростника и ночи

так странно, что зовусь я Федерико.

Песня – ноябрьская и апрельская

Перевод Виктора Андреева

От небесной эмали

глаза мои белыми стали.

Чтоб не иссяк жизни ток,

к ним подношу я

желтый цветок.

Глазам желтый цвет не мил.

Холодом белый застыл.

(Но душа моя золотая

ликует, в груди взлетая.)

Лишь от лазурного неба в апреле

мои глаза засинели.

Чтобы душа в глазах ожила,

им белая роза свой цвет отдала.

Но как ни стараюсь и что ни делаю,

не растворяется в синем белое.

(И душа моя, безучастная и слепая,

затихает, едва взлетая.)

Обманное зеркало

Перевод Виктора Андреева

Ветвь освободилась

от рулад и птиц.

Отголосок плача —

в нем ни губ, ни боли.

Человек и Лес.

Плачу возле моря.

Горечь слёз от горя?

И в моих глазах —

два поющих моря!

Мартовский сад

Перевод Виктора Андреева

Яблоня —

птицы и полосы света.

Я опять

зачарован луной!

Яблоня

в нежную зелень одета.

И я вспомнил,

как снежно было зимой!

Яблоня…

(по-над землей ветерок).

Яблоня…

(неба глубокий глоток).

Томление памятника

Перевод Виктора Андреева

Молва.

Кроме молвы, мне ничего не досталось.

Запах.

Кроме запаха, мне ничего не осталось.

Пусть же будут вырваны из меня

память и цвет старинных времен.

Боль.

Лицом к магической и живучей боли.

Сраженье.

В достоверном кровавом сраженье.

Пусть же уйдет незримый народ,

которым мой дом окружен.

Песня сухого апельсинного дерева

Для Кармен Моралес

Перевод Виктора Андреева

Дровосек, отруби

мою тень на земле,

чтобы жалкий, сухой

ствол не виделся мне.

Тень мою каждый миг

свет обводит дневной,

а в ночи тыщи звезд

силуэт множат мой.

Жить, не видя себя.

Только грезить о том,

что мой высохший ствол

стал цветущим стволом.

Дровосек, отруби

мою тень на земле,

чтобы жалкий, сухой

ствол не виделся мне.

Песня об уходящем дне

Перевод Виктора Андреева

Как тяжело мне, день,

позволить тебе уйти!

Уйдешь ты, наполненный мною,

вернешься – меня не узнаешь.

Как тяжело мне, день,

оставить в твоей груди

все, что было возможно

в невозможности мига.

Приходит вечер – Персей

цепи с тебя срывает,

и ты бежишь по горам,

раня ноги свои.

Не могут тебя обольстить

ни тело мое, ни плач,

ни реки, в которых ты

дремлешь в часы сиесты.

От Востока на Запад

несу твой округлый свет.

Великий твой свет, что держит

душу мою в напряженье.

Как тяжело мне, день,

от Востока на Запад

нести тебя, и твой ветер,

и птичьи стаи твои.

Цыганское романсеро

Перевод Анатолия Гелескула

1

Романс о луне, луне

Кончите Гарсиа Лорке

Луна в цыганскую кузню

вплыла жасмином воланов.

И смотрит, смотрит ребенок.

И глаз не сводит, отпрянув.

Луна закинула руки

и дразнит ветер полночный

своей оловянной грудью,

бесстыдной и непорочной.

– Луна, луна моя, скройся!

Если вернутся цыгане,

возьмут они твое сердце

и серебра начеканят.

– Не бойся, мальчик, не бойся,

взгляни, хорош ли мой танец!

Когда вернутся цыгане,

ты будешь спать и не встанешь.

– Луна, луна моя, скройся!

Мне конь почудился дальний.

– Не трогай, мальчик, не трогай

моей прохлады крахмальной!

Летит запоздалый всадник

и бьет в барабан округи.

На ледяной наковальне

сложены детские руки.

Прикрыв печальные веки,

одни в ночной глухомани,

из-за олив выходят

бронза и сон – цыгане.

Где-то сова зарыдала —

так безутешно и тонко!

За ручку в темное небо

луна уводит ребенка.

Вскрикнули в кузне цыгане,

замерло эхо в горниле…

А ветры пели и пели.

А ветры след хоронили.

2

Пресьоса и ветер

К Дамасо Алонсо

Пергаментною луною

Пресьоса звенит беспечно,

среди хрусталей и лавров

бродя по тропинке млечной.

И, бубен ее заслыша,

бежит тишина в обрывы,

где море в недрах колышет

полуночь, полную рыбы.

На скалах солдаты дремлют

в беззвездном ночном молчанье

на страже у белых башен,

в которых спят англичане.

А волны, цыгане моря,

играя в зеленом мраке,

склоняют к узорным гротам

сосновые ветви влаги…

Пергаментною луною

Пресьоса звенит беспечно.

И оборотнем полночным

к ней ветер спешит навстречу.

Святым Христофором вырос

нагой великан небесный,

и мех колдовской волынки

поет голосами бездны.

– О, дай мне скорей, цыганка,

откинуть подол твой белый!

Раскрой в моих древних пальцах

лазурную розу тела!

Пресьоса роняет бубен

и в страхе летит, как птица.

За нею косматый ветер

с мечом раскаленным мчится.

Застыло дыханье моря,

забились бледные ветви,

запели флейты ущелий,

и гонг снегов им ответил.

Пресьоса, беги, Пресьоса!

Все ближе зеленый ветер!

Пресьоса, беги, Пресьоса!

Он ловит тебя за плечи!

Сатир неземного леса

в зарницах нездешней речи…

Пресьоса, полная страха,

бежит по крутым откосам

к высокой, как сосны, башне,

где дремлет английский консул.

Дозорные бьют тревогу,

и вот уже вдоль ограды,

к виску заломив береты,

навстречу спешат солдаты.

Несет молока ей консул

и потчует для порядка

стаканчиком горькой водки,

но ей без того несладко.

Она и словечка молвить

не может от слёз и дрожи.

А ветер верхом на кровле,

хрипя, черепицу гложет.

3

Схватка

Рафаэлю Мендесу

В токе враждующей крови

над котловиной лесною

нож альбасетской работы

засеребрился блесною.

Отблеском карты атласной

луч беспощадно и скупо

высветил профили конных

и лошадиные крупы.

Заголосили старухи

в гулких деревьях сьерры.

Бык застарелой распри

ринулся на барьеры.

Черные ангелы стелют

снежную пряжу по скалам.

Крылья их сталь оперила,

сталь с альбасетским закалом.

Монтилец Хуан Антоньо

скатился к темным провалам.

В лиловых ирисах тело,

над левою бровью – гвоздика.

И крест огня осеняет

дорогу смертного крика.

Судья с отрядом жандармов

идет масличной долиной.

А кровь змеится и стонет

немою песней змеиной.

– Так повелось, сеньоры,

с первого дня творенья.

В Риме троих недочтутся

и четверых в Карфагене.

Полная бреда смоковниц

и отголосков каленых,

заря без памяти пала

к ногам израненных конных.

И ангел черней печали

тела окропил росою.

Ангел с оливковым сердцем

и смоляною косою.

4

Сомнамбулический романс

Глории Хинер и Фернандо де лос Риосу

Любовь моя, цвет зеленый.

Зеленого ветра всплески.

Далекий парусник в море,

далекий конь в перелеске.

Ночами, по грудь в тумане,

она у перил сидела —

серебряный иней взгляда

и зелень волос и тела.

Любовь моя, цвет зеленый.

Лишь месяц цыганский выйдет,

весь мир с нее глаз не сводит —

и только она не видит.

Любовь моя, цвет зеленый.

Уходят потемки в воду,

серебряный иней звездный

дорогу торит восходу.

Смоковница чистит ветер

наждачной своей листвою.

Гора одичалой кошкой

встает, ощетиня хвою.

Но кто придет? И откуда?

Навеки все опустело —

и снится горькое море

ее зеленому телу.

– Земляк, я коня лихого

сменил бы на эту кровлю,

седло за зеркало б отдал

и нож – за край изголовья.

Земляк, я из дальней Кабры

иду, истекая кровью.

– Будь воля на то моя,

и речь была бы недолгой.

Да я-то уже не я,

и дом мой уже не дом мой.

– Земляк, на стальной кровати

с голландскою простынею

хочу умереть, как люди,

оплаканные роднею.

Не видишь ты эту рану

от горла и до ключицы?

– Всё кровью пропахло, парень,

и кровью твоей сочится,

а грудь твоя в темных розах

и смертной полна истомой.

Но я-то уже не я,

и дом мой уже не дом мой.

– Так дай хотя бы подняться

к высоким этим перилам!

О, дайте, дайте подняться

к зеленым этим перилам!

К перилам лунного света

над гулом моря унылым…

И поднялись они оба

к этим перилам зеленым.

И след остался кровавый.

И был от слёз он соленым.

Фонарики тусклой жестью

блестели в рассветной рани.

И сотней стеклянных бубнов

был утренний сон изранен.

Любовь моя, цвет зеленый.

Зеленого ветра всплески.

И вот уже два цыгана

стоят у перил железных.

Полынью, мятой и желчью

дохнуло с дальнего кряжа.

– Где же, земляк, она, – где же

горькая девушка наша?

Столько ночей дожидалась!

Столько ночей серебрило

темные косы, и тело,

и ледяные перила!

С поверхности водоема,

качаясь, она глядела —

серебряный иней взгляда

и зелень волос и тела.

Баюкала зыбь цыганку,

и льдинка луны блестела.

И ночь была задушевной,

как тихий двор голубиный,

когда патруль полупьяный

вбежал, сорвав карабины…

Любовь моя, цвет зеленый.

Зеленого ветра всплески.

Далекий парусник в море,

далекий конь в перелеске.

5

Цыганка-монахиня

Хосе Морено Вилье

Безмолвье мирта и мела.

И мальвы в травах ковровых.

Она левкой вышивает

на желтой ткани покрова.

Кружится свет семиперый

над серою сетью лампы.

Собор, как медведь цыганский,

ворчит, поднимая лапы.

А шьет она так красиво!

Склонясь над иглой в экстазе,

всю ткань она бы покрыла

цветами своих фантазий!

Какие банты магнолий

в росинках блесток стеклянных!

Как лег на складки покрова

узор луны и шафрана!

Пять апельсинов с кухни

дохнули прохладой винной.

Пять сладостных ран Христовых

из альмерийской долины.

В ее зрачках раздвоившись,

куда-то всадник проехал.

Тугую грудь колыхнуло

последним отзвуком эха.

И от далеких нагорий

с дымной мглой по ущельям

сжалось цыганское сердце,

полное медом и хмелем.

О, как равнина крутая

сотнею солнц заплескала!

О, как, сознанье туманя,

вздыбились реки и скалы!..

Но снова цветы на ткани,

и свет предвечерья кроткий

в шахматы с ветром играет

возле оконной решетки.

6

Неверная жена

Лидии Кабрере и ее негритянке

И в полночь на край долины

увел я жену чужую,

а думал – она невинна…

То было ночью Сант-Яго,

и, словно сговору рады,

в округе огни погасли

и замерцали цикады.

Я сонных грудей коснулся,

последний проулок минув,

и жарко они раскрылись

кистями ночных жасминов.

А юбки, шурша крахмалом,

в ушах у меня дрожали,

как шелковые завесы,

раскромсанные ножами.

Врастая в безлунный сумрак,

ворчали деревья глухо,

и дальним собачьим лаем

за нами гналась округа…

За голубой ежевикой

у тростникового плеса

я в белый песок впечатал

ее смоляные косы.

Я сдернул шелковый галстук.

Она наряд разбросала.

Я снял ремень с кобурою,

она – четыре корсажа.

Ее жасминная кожа

светилась жемчугом теплым,

нежнее лунного света,

когда скользит он по стеклам.

А бедра ее метались,

как пойманные форели,

то лунным холодом стыли,

то белым огнем горели.

И лучшей в мире дорогой

до первой утренней птицы

меня этой ночью мчала

атласная кобылица…

Тому, кто слывет мужчиной,

нескромничать не пристало,

и я повторять не стану

слова, что она шептала.

В песчинках и поцелуях

она ушла на рассвете.

Кинжалы трефовых лилий

вдогонку рубили ветер.

Я вел себя так, как должно,

цыган до последнего часа.

Я дал ей ларец на память

и больше не стал встречаться,

запомнив обман той ночи

у края речной долины, —

она ведь была замужней,

а мне клялась, что невинна.

7

Романс о черной тоске

К Хосе Наварро Пардо

Петух зарю высекает,

звеня кресалом каленым,

когда Соледад Монтойя

сходит по горным склонам.

Желтая медь ее тела

пахнет конем и туманом.

Груди, черней наковален,

стонут напевом чеканным.

– Кого, Соледад, зовешь ты

и что тебе ночью надо?

– Зову я кого зовется, —

не ты мне вернешь утрату.

Искала я то, что ищут, —

себя и свою отраду.

– О, Соледад, моя мука!

Ждет море коней строптивых,

и кто удила закусит —

погибнет в его обрывах.

– Не вспоминай о море!

Словно могила пустая,

стынут масличные земли,

черной тоской порастая.

– О, Соледад, моя мука!

Что за тоска в этом пенье!

Плачешь ты соком лимона,

терпким от губ и терпенья.

– Что за тоска!.. Как шальная,

бегу и бьюсь я о стены,

и плещут по полу косы,

змеясь от кухни к постели.

Тоска!.. Смолы я чернее

и черной тьмою одета.

О, юбки мои кружевные!

О, бедра мои – страстоцветы!

– Омойся росой зарянок,

малиновою водою,

и бедное свое сердце

смири, Соледад Монтойя…

Поет и плещет излука

крылом листвы и зенита.

Новорожденное утро

цветами тыквы повито.

Тоска цыган вековая

чиста и так одинока!

Тоска иного рассвета

и потайного истока…

8

Сан-Мигель. Гранада

Диего Буигасу де Далмау

Склоны, и склоны, и склоны —

и на горах полусонных

мулы и тени от мулов,

грузные, словно подсолнух.

В вечных потемках ущелий

взгляд их теряется грустно.

Хрустом соленых рассветов

льются воздушные русла.

У белогривого неба

ртутные очи померкли,

дав холодеющей тени

успокоение смерти.

В холод закутались реки,

чтобы никто их не тронул.

Дикие голые реки,

склоны, и склоны, и склоны…

Вверху на башне старинной

в узорах дикого хмеля

гирляндой свеч опоясан

высокий стан Сан-Мигеля.

В окне своей голубятни

по знаку ночи совиной

ручной архангел рядится

в пернатый гнев соловьиный.

Дыша цветочным настоем,

в тоске по свежим полянам

эфеб трехтысячной ночи

поет в ковчеге стеклянном.

Танцует ночное море

поэму балконов лунных.

Сменила тростник на шепот

луна в золотых лагунах.

Девчонки, грызя орехи,

идут по камням нагретым.

Во мраке крупы купальщиц

подобны медным планетам.

Гуляет знать городская,

и дамы с грустною миной,

смуглея, бредят ночами

своей поры соловьиной.

И в час полуночной мессы,

слепой, лимонный и хилый,

мужчин и женщин с амвона

корит епископ Манилы.

Один Сан-Мигель на башне

покоится среди мрака,

унизанный зеркалами

и знаками зодиака, —

владыка нечетных чисел

и горних миров небесных

в берберском очарованье

заклятий и арабесок.

9

Сан-Рафаэль. Кордова

Хуану Искьердо Кроссельесу

I

Смутно уходят упряжки

в край тишины тростниковой

мимо омытого влагой

римского торса нагого.

Гвадалквивирские волны

стелют их в зеркале плесов

меж гравированных листьев

и грозовых отголосков.

И возле старых повозок,

в ночи затерянных сиро,

поют, вышивая, дети

про вечную горечь мира.

Но Кордове нет печали

до темных речных дурманов,

и как ни возводит сумрак

архитектуру туманов —

не скрыть ее ног точеных

нетленный и чистый мрамор.

И хрупким узором жести

дрожат лепестки флюгарок

на серой завесе бриза

поверх триумфальных арок.

И мост на десять ладов

толкует морские вести,

пока контрабанду вносят

по старой стене в предместья…

II

Одна лишь речная рыбка

иглой золотой сметала

Кордову ласковых плавней

с Кордовой строгих порталов.

Сбрасывают одежды

дети с бесстрастным видом,

тоненькие Мерлины,

ученики Товита,

они золотую рыбку

коварным вопросом бесят:

не краше ли цвет муската,

чем пляшущий полумесяц?

Но рыбка их заставляет,

туманя мрамор холодный,

перенимать равновесье

у одинокой колонны,

где сарацинский архангел,

блеснув чешуей доспеха,

когда-то в волнах гортанных

обрел колыбель и эхо…

Одна золотая рыбка

в руках у красавиц Кордов:

Кордовы, зыблемой в водах,

и горней Кордовы гордой.

10

Сан-Габриэль. Севилья

Дону Агустину Виньюалесу

I

Высокий и узкобедрый,

стройней тростниковой лагуны,

идет он, кутая тенью

глаза и грустные губы;

поют горячие вены

серебряною струною,

а кожа в ночи мерцает,

как яблоки под луною.

И туфли мерно роняют

в туманы лунных цветений

два такта грустных и кратких,

как траур облачной тени.

И нет ему в мире равных —

ни пальмы в песках кочевий,

ни короля на троне,

ни в небе звезды вечерней.

Когда над яшмовой грудью

лицо он клонит в моленье,

ночь на равнину выходит,

чтобы упасть на колени.

И повелителя горлиц,

чуждого ивам печальным,

Сан-Габриэля встречают

звоном гитар величальным:

– Когда в материнском лоне

зальется дитя слезами,

ты вспомни про тех цыганок,

что бисер тебе низали.

II

Анунсиасьон де лос Рейес,

плеснув косой смоляною,

выходит, кутая плечи

лохмотьями и луною.

И с лилией и улыбкой

пред нею в поклоне плавном

предстал Габриэль-архангел,

Хиральды прекрасный правнук.

Таинственные цикады

по бисеру замерцали.

А звезды по небосклону

рассыпались бубенцами.

– О, Сан-Габриэль мой, трижды

меня пронизало счастье!

Сиянье твое жасмином

мне холодит запястья.

– Пошли тебе Бог отраду,

о, смуглое чудо света!

Дитя у тебя родится

прекрасней ночного ветра.

– Ай, свет мой, Габриэлильо!

Ай, Сан-Габриэль пресветлый!

Заткать бы мне твое ложе

гвоздикой и горицветом!

– Пошли тебе Бог отраду,

звезда под бедным нарядом!

Найдешь ты в груди сыновней

три раны с родинкой рядом.

– Ай, свет мой, Габриэлильо!

Ай, Сан-Габриэль пресветлый!

Как ноет под левой грудью,

теплом молока согретой!

– Пошли тебе Бог отраду,

сто внуков на ста престолах!

Твои горючие очи —

как соль на пустошах голых.

Дитя запевает в лоне

у матери изумленной.

Дрожит в голосочке песня

миндалинкою зеленой.

Архангел восходит в небо

над улицами пустыми…

А звезды на небосклоне

бессмертниками застыли.

11

Как схватили Антоньито эль Камборьо на севильской дороге

Маргарите Ксиргу

Антоньо Торрес Эредья,

Камборьо сын горделивый,

в Севилью смотреть корриду

шагает с веткою ивы.

Смуглее луны зеленой,

шагает, высок и тонок.

Блестят над глазами кольца

его кудрей вороненых.

Лимонов на полдороге

нарезал он в час привала

и долго бросал их в воду,

пока золотой не стала.

И где-то на полдороге,

под тополем на излуке,

ему впятером жандармы

назад заломили руки.

Медленно день уходит

поступью матадора

и плавным плащом заката

обводит моря и долы.

Тревожно чуют оливы

вечерний бег Козерога,

а конный ветер несется

в туман свинцовых отрогов.

Антоньо Торрес Эредья,

Камборьо сын горделивый,

среди пяти треуголок

шагает без ветки ивы…

Антоньо! И это ты?

Да будь ты цыган на деле,

здесь пять бы ключей багряных,

стекая с ножа, запели!

И ты еще сын Камборьо?

Подкинут ты в колыбели!

Один на один со смертью,

бывало, в горах, сходились.

Да вывелись те цыгане!

И пылью ножи покрылись…

Открылся засов тюремный,

едва только девять било.

А пятеро конвоиров

вином подкрепили силы.

Закрылся засов тюремный,

едва только девять било…

А небо в ночи сверкало,

как круп вороной кобылы!

12

Смерть Антоньито эль Камборьо

Хосе Антонио Рубьо Сакристану

Замер над Гвадалквивиром

смертью исторгнутый зов.

Взмыл окровавленный голос

в вихре ее голосов.

Рвался он раненым вепрем,

бился у ног на песке,

взмыленным телом дельфина

взвился в последнем броске;

вражеской кровью омыл он

свой кармазинный платок.

Но было ножей четыре,

и выстоять он не мог.

И той порой, когда звезды

ночную воду калят,

когда плащи горицветов

дурманят сонных телят,

древнего голоса смерти

замер последний раскат.

Антоньо Торрес Эредья,

прядь – вороненый виток,

зеленолунная смуглость,

голоса алый цветок!

Кто напоил твоей кровью

гвадалквивирский песок?

– Четверо братьев Эредья

мне приходились сродни.

То, что другому прощалось,

мне не простили они —

и туфли цвета коринки,

и то, что перстни носил,

и что меня на оливках

с жасмином Бог замесил.

– Ай, Антоньито Камборьо,

лишь королеве под стать!

Вспомни Пречистую Деву —

время пришло умирать.

– Ай, Федерико Гарсиа,

оповести патрули!

Я, как подрезанный колос,

больше не встану с земли.

Он умер, голову вскинув

и рану зажав рукой.

Живая медаль – и больше

второй не отлить такой.

На бархатную подушку

кладет его серафим.

И смуглых ангелов руки

зажгли лампаду над ним.

И в час, когда четверо братьев

вернулись в город родной,

смертное эхо затихло

гвадалквивирской волной.

13

Погибший из-за любви

Маргарите Мансо

– Что там горит на террасе,

так высоко и багрово?

– Сынок, одиннадцать било,

пора задвинуть засовы.

– Четыре огня всё ярче —

и глаз отвести нет мочи.

– Наверно, медную утварь

там чистят до поздней ночи.

Луна, чесночная долька,

тускнея от смертной боли,

роняла желтые кудри

на желтые колокольни.

По улицам кралась полночь,

стучась у закрытых ставней,

а следом за ней собаки

гнались стоголосой стаей,

и винный янтарный запах

на темных террасах таял.

Сырая осока ветра

и старческий шепот тени

под ветхою аркой ночи

будили гул запустенья.

Уснули волы и розы.

И только в оконной створке

четыре луча взывали,

как гневный святой Георгий.

Грустили невесты-травы,

а кровь застывала коркой,

как сорванный мак, сухою,

как юные бедра, горькой.

Рыдали седые реки,

в туманные горы глядя,

и в замерший миг вплетали

обрывки имен и прядей.

А ночь квадратной и белой

была от стен и балконов.

Цыгане и серафимы

коснулись аккордеонов.

– Если умру я, мама,

будут ли знать про это?

Синие телеграммы

ты разошли по свету!..

Семь воплей, семь ран багряных,

семь диких маков махровых

разбили тусклые луны

в залитых мраком альковах.

И зыбью рук отсеченных,

венков и спутанных прядей

бог знает где отозвалось

глухое море проклятий.

И в двери ворвалось небо

лесным рокотаньем дали.

А в ночь с галерей высоких

четыре луча взывали.

14

Романс обреченного

Для Эмилио Аладрена

Как сиро все и устало!

Два конских ока огромных

и два зрачка моих малых

ни в даль земную не смотрят,

ни в те края, где на челнах

уплывший сон поднимает

тринадцать вымпелов черных.

Мои бессонные слуги,

они всё смотрят с тоскою

на север скал и металлов,

где призрак мой над рекою

колоду карт ледяную

тасует мертвой рукою…

Тугие волы речные

в осоке и остролистах

подхватывали мальчишек

на луны рогов волнистых.

А молоточки пели

сомнамбулическим звоном,

что едет бессонный всадник

верхом на коне бессонном.

Двадцать шестого июня

судьи прислали бумагу.

Двадцать шестого июня

сказано было Амарго:

– Можешь срубить олеандры

за воротами своими.

Крест начерти на пороге

и напиши свое имя.

Взойдет над тобой цикута

и семя крапивы злое,

и в ноги сырая известь

вонзит иглу за иглою.

И будет то черной ночью

в магнитных горах высоких,

где только волы речные

пасутся в ночной осоке.

Учись же скрещивать руки,

готовь лампаду и ладан

и пей этот горный ветер,

холодный от скал и кладов.

Через два месяца минет

срок погребальных обрядов.

Мерцающий млечный меч

Сант-Яго из ножен вынул.

Прогнулось ночное небо,

глухой тишиною хлынув.

Двадцать шестого июня

глаза он открыл – и снова

закрыл их, уже навеки,

августа двадцать шестого…

Люди сходились на площадь,

где у стены на каменья

сбросил усталый Амарго

груз одинокого бденья.

И как обрывок латыни,

прямоугольной и точной,

уравновешивал смерть

край простыни непорочной.

15

Романс об испанской жандармерии

Хуану Герреро, генеральному консулу Поэзии

Их кони черным-черны,

и черен их шаг печатный.

На крыльях плащей чернильных

блестят восковые пятна.

Надежен свинцовый череп —

заплакать жандарм не может;

затянуты в портупею

сердца из лаковой кожи.

Полуночны и горбаты,

несут они за плечами

песчаные смерчи страха,

клейкую тьму молчанья.

От них никуда не деться —

скачут, тая в глубинах

тусклые зодиаки

призрачных карабинов.

О, звонкий цыганский город!

Ты флагами весь увешан.

Желтеют луна и тыква,

играет настой черешен.

И кто увидал однажды —

забудет тебя едва ли,

город имбирных башен,

мускуса и печали!

Ночи, колдующей ночи

синие сумерки пали.

В маленьких кузнях цыгане

солнца и стрелы ковали.

Конь у порога плакал

и жаловался на раны.

В Хересе-де-ла-Фронтера

петух запевал стеклянный.

А ветер, горячий и голый,

крался, таясь у обочин,

в сумрак, серебряный сумрак

ночи, колдующей ночи.

Иосиф с Девой Марией

к цыганам спешат в печали —

они свои кастаньеты

на полпути потеряли.

Мария в бусах миндальных,

как дочь алькальда, нарядна;

плывет воскресное платье,

блестя фольгой шоколадной.

Иосиф машет рукою,

откинув плащ златотканный,

а следом – Педро Домек

и три восточных султана.

На кровле грезящий месяц

дремотным аистом замер.

Взлетели огни и флаги

над сонными флюгерами.

В глубинах зеркал старинных

рыдают плясуньи-тени.

В Хересе-де-ла-Фронтера —

полуночь, роса и пенье.

О, звонкий цыганский город!

Ты флагами весь украшен…

Гаси зеленые окна —

всё ближе черные стражи!

Забыть ли тебя, мой город!

В тоске о морской прохладе

ты спишь, разметав по камню

не знавшие гребня пряди…

Они въезжают попарно —

а город поет и пляшет.

Бессмертников мертвый шорох

врывается в патронташи.

Они въезжают попарно,

спеша, как черные вести.

И связками шпор звенящих

мерещатся им созвездья.

А город, чуждый тревогам,

тасует двери предместий…

Верхами сорок жандармов

въезжают в говор и песни.

Оцепенели куранты

на кафедрале высоком.

Выцвел коньяк в бутылке

и притворился соком.

Застигнутый криком флюгер

забился, слетая с петель.

Зарубленный свистом сабель,

упал под копыта ветер.

Снуют старухи-цыганки

в ущельях мрака и света,

мелькают сонные пряди,

мерцают медью монеты.

А крылья плащей зловещих

вдогонку летят тенями,

и ножницы черных вихрей

смыкаются за конями…

У Вифлеемских ворот

сгрудились люди и кони.

Над мертвой простер Иосиф

израненные ладони.

А ночь полна карабинов,

и воздух рвется струною.

Детей Пречистая Дева

врачует звездной слюною.

И снова скачут жандармы,

кострами ночь обжигая,

и бьется в пламени сказка,

прекрасная и нагая.

У юной Росы Камборьо

клинком отрублены груди,

они на отчем пороге

стоят на бронзовом блюде.

Плясуньи, развеяв косы,

бегут, как от волчьей стаи,

и розы пороховые

на улицах расцветают…

Когда же пластами пашни

легла черепица кровель,

заря, склонясь, осенила

холодный каменный профиль…

О, мой цыганский город!

Прочь жандармерия скачет

черным туннелем молчанья,

а ты – пожаром охвачен.

Забыть ли тебя, мой город!

В глазах у меня отныне

пусть ищут твой дальний отсвет.

Игру луны и пустыни.

Три исторических романса

16

Мучения святой Олайи

Рафаэлю Мартинесу Надалю

ПАНОРАМА МЕРИДЫ

На улице конь играет,

и по ветру бьется грива.

Зевают и кости мечут

седые солдаты Рима.

Ломает гора Минервы

иссохшие пальцы тиса.

Вода взлетит над обрывом —

и вниз, как мертвая птица.

Рваные ноздри созвездий

на небосводе безглазом

ждут только трещин рассвета,

чтоб расколоться разом.

Брань набухает кровью.

Вспугнутый конь процокал.

Девичий стон разбился

брызгами алых стекол.

Свищет точильный камень,

и рвется огонь из горна.

Быки наковален стонут,

сгибая металл упорно.

И Ме́риду день венчает

короной из роз и терна.

КАЗНЬ

Взбегает нагая зелень

ступеньками зыбкой влаги.

Велит приготовить консул

поднос для грудей Олайи.

Жгутом зеленые вены

сплелись в отчаянном вздохе.

В веревках забилось тело,

как птица в чертополохе.

И пальцы рук отсеченных

еще царапают плиты,

словно пытаясь сложиться

в жалкий обрубок молитвы,

а из багровых отверстий,

где прежде груди белели,

видны два крохотных неба

и струйка млечной капели.

И кровь ветвится по телу,

а пламя водит ланцетом,

срезая влажные ветви

на каждом деревце этом, —

словно в строю серолицем,

в сухо бряцающих латах,

желтые центурионы

шествуют мимо распятых…

Бушуют темные страсти,

и консул поступью гордой

поднос с обугленной грудью

проносит перед когортой.

ГЛОРИЯ

Снег оседает волнисто.

С дерева виснет Олайя.

Инистый ветер чернеет,

уголь лица овевая.

Полночь в упругих отливах.

Шею Олайя склонила.

Наземь чернильницы зданий

льют равнодушно чернила.

Черной толпой манекены

заполонили навеки

белое поле и ноют

болью немого калеки.

Снежные хлопья редеют.

Снежно белеет Олайя.

Конницей стелется никель,

пику за пикой вонзая.

Светится чаша Грааля

на небесах обожженных,

над соловьями в дубравах

и голосами в затонах.

Стеклами брызнули краски.

Белая в белом Олайя.

Ангелы реют над нею

и повторяют: – Святая…

17

Небылица о доне Педро и его коне

Романс с размытым текстом

Жану Кассу

Едет верхом дон Педро

вниз по траве пригорка.

Ай, по траве пригорка

едет и плачет горько!

Не подобрав поводья,

бог весть о чем тоскуя,

едет искать по свету

хлеба и поцелуя.

Ставни, скрипя вдогонку,

спрашивают у ветра,

что за печаль такая

в сердце у дона Педро…

На дно затоки

уплыли строки.

А по затоке

плывет, играя,

луна —

и с высот небесных

завидует ей вторая.

Мальчик

с песчаной стрелки

смотрит на них и просит:

– Полночь, ударь в тарелки!

…Вот незнакомый город

видит вдали дон Педро.

Весь золотой тот город,

справа и слева кедры.

Не Вифлеем ли? Веет

мятой и розмарином.

Тает туман на кровлях.

И к воротам старинным

цокает конь по плитам,

гулким, как тамбурины.

Старец и две служанки

молча открыли двери.

«Нет», – уверяет тополь,

а соловей не верит…

Под водою

строки плывут чередою.

Гребень воды качает

россыпи звезд и чаек.

Сна не тревожит ветер

гулом гитарной деки.

Только тростник и помнит

то, что уносят реки.

…Старец и две служанки,

взяв золотые свечи,

к белым камням могильным

молча пошли под вечер.

Бедного дона Педро

спутник по жизни бранной,

конь, непробудно спящий,

замер в тени шафранной.

Темный вечерний голос

плыл по речной излуке.

Рог расколол со звоном

единорог разлуки.

Вспыхнул далекий город,

рухнул, горящий.

Плача, побрел изгнанник,

точно незрячий.

Подняли звезды

вьюгу.

Правьте, матросы,

к югу…

Под водою

слова застыли.

Голоса затерялись в иле.

И среди ледяных соцветий —

ай! – дон Педро лягушек тешит,

позабытый всеми на свете.

18

Фамарь и Амнон

Для Альфонсо Гарсиа-Вальдекасаса

Луна отраженья ищет,

напрасно кружа по свету, —

лишь пепел пожаров сеют

тигриные вздохи лета.

Как нервы, натянут воздух,

подобный ожогу плети,

и блеянье шерстяное

колышет курчавый ветер.

Пустыня к небу взывает

рубцами плеч оголенных,

от белых звезд содрогаясь,

как от иголок каленых.

Ночами снится Фамари,

что в горле – певчие птицы,

и снятся льдистые бубны

и звуки лунной цевницы.

И гибким пальмовым ветром

встает нагая при звездах,

моля, чтоб жаркое тело

осыпал инеем воздух.

На плоской кровле дворцовой

поет под небом пустыни.

И десять горлинок снежных

в ногах царевны застыли.

И наяву перед нею

вырос Амнон на ступени,

смоль бороды задрожала,

пеною чресла вскипели.

Из-за решетки глядит он

полными жути глазами.

Стоном стрелы на излете

вздох на губах ее замер…

А он, рукой исхудалой

обвив железные прутья,

в луну впивается взглядом

и видит сестрины груди.

В четвертом часу под утро

в постель он лег, обессилев,

пустые стены терзая

глазами, полными крыльев.

Тяжелый рассвет хоронит

под бурым песком селенья —

на миг приоткроет розу,

на миг процветет сиренью.

Колодцев тугие вены

в кувшины сливают эхо.

В изгибах корней замшелых

шипит, извиваясь, эфа.

Амнон на кровати стонет,

затихнет на миг – и снова

спаленное бредом тело

обвито плющом озноба.

Фамарь голубою тенью,

в немой тишине немая,

вошла – голубей, чем вена,

тиха, как туман Дуная.

– Фамарь, зарей незакатной

сожги мне грешные очи!

Моею кровью горючей

твой белый шелк оторочен.

– Оставь, оставь меня, брат мой,

и плеч губами не мучай —

как будто осы и слезы

роятся стайкою жгучей!

– Фамарь, концы твоих пальцев,

как завязь розы, упруги,

а в пене грудей высоких

две рыбки просятся в руки…

Сто царских коней взбесились —

качнулась земля от гула.

Лозинку под ливнем солнца

до самой земли пригнуло.

Рука впивается в косы,

шуршит изодранной тканью.

И струйки теплым кораллом

текут по желтому камню.

О, как от дикого крика

все на земле задрожало!

Как над сумятицей туник

заполыхали кинжалы!

Мрачных невольников тени

по двору мечутся немо.

Поршнями медные бедра

ходят под замершим небом.

А над Фамарью цыганки,

простоволосы и босы,

еле дыша, собирают

капли растерзанной розы.

Простыни в запертых спальнях

метит кровавая мета.

Светятся рыбы и грозди —

влажные всплески рассвета.

Насильник от царской кары

уходит верхом на муле.

Напрасно вдогонку стрелы

нубийцы со стен метнули.

Забили в четыре эха

подков голубые луны.

И ножницы взял Давид —

и срезал на арфе струны.

Поэт в Нью-Йорке

Стихи об одиночестве в Колумбийском университете

Перевод Анатолия Гелескула

1910

(Интермедия)

Те глаза мои девятьсот десятого года

еще не видали ни похоронных шествий,

ни поминальных пиршеств, после которых плачут,

ни сутулых сердец, на морского конька похожих.

Те глаза мои девятьсот десятого года

видели белую стену, у которой мочились дети,

морду быка да порою – гриб ядовитый

и по углам, разрисованным смутной луною,

дольки сухого лимона в четкой тени бутылок.

Те глаза мои всё еще бродят по конским холкам,

по ковчегу, в котором уснула Святая Роза,

по крышам любви, где заломлены свежие руки,

по заглохшему саду, где коты поедают лягушек.

Чердаки, где седая пыль лепит мох и лица,

сундуки, где шуршит молчанье сушеных раков,

уголки, где столкнулся сон со своей явью.

Там остались и те глаза.

Я не знаю ответов. Я видел, что всё в этом мире

искало свой путь и в конце пустоту находило.

В нелюдимых ветрах – заунывность пустого пространства,

а в глазах моих – толпы одетых, но нет под одеждами тел!

Нью-Йорк, август 1929 года

История и круговорот трех друзей

Эмилио,

Энрике

и Лоренсо.

Все трое леденели:

Энрике – от безвыходной постели,

Эмилио – от взглядов и падений,

Лоренсо – от ярма трущобных академий.

Эмилио,

Энрике

и Лоренсо.

Втроем они сгорали:

Лоренсо – от огней в игорном зале,

Эмилио – от крови и от игольной стали,

Энрике – от поминок и от фотографий в стареньком журнале.

И всех похоронили:

Лоренсо – в лоне Флоры,

Эмилио – в недопитом стакане,

Энрике – в море, в пустоглазой птице,

в засохшем таракане.

Один,

второй

и третий.

Из рук моих уплывшие виденья —

китайские фарфоровые горы,

три белоконных тени,

три снежных дали в окнах голубятен,

где топчет кочет стайку лунных пятен.

Эмилио,

Энрике

и Лоренсо.

Три мумии

с мощами мух осенних,

с чернильницей, запакощенной псами,

и ветром ледяным, который стелет

снега над материнскими сердцами, —

втроем у голубых развалин рая,

где пьют бродяги, смертью заедая.

Я видел, как вы плакали и пели

и как исчезли следом,

развеялись

в яичной скорлупе,

в ночи с ее прокуренным скелетом,

в моей тоске среди осколков лунной кости,

в моем веселье, с пыткой схожем,

в моей душе, завороженной голубями,

в моей безлюдной смерти

с единственным запнувшимся прохожим.

Пять лун я заколол над заводью арены —

и пили веера волну рукоплесканий.

Теплело молоко у рожениц – и розы

их белую тоску вбирали лепестками.

Эмилио,

Энрике

и Лоренсо.

Безжалостна Диана,

но груди у нее воздушны и высоки.

То кровь оленья поит белый камень,

то вдруг оленьи сны проглянут в конском оке.

Но хрустнули обломками жемчужин

скорлупки чистой формы —

и я понял,

что я приговорен и безоружен.

Обшарили все церкви, все кладбища и клубы,

искали в бочках, рыскали в подвале,

разбили три скелета, чтоб выковырять золотые зубы.

Меня не отыскали.

Не отыскали?

Нет, не отыскали.

Но помнят, как последняя луна

вверх по реке покочевала льдиной

и море – в тот же миг – по именам

припомнило все жертвы до единой.

Меня не отыскали.

Не отыскали?

Нет, не отыскали.

Но помнят, как последняя луна

вверх по реке покочевала льдиной

и море – в тот же миг – по именам

припомнило все жертвы до единой.

Негры

Перевод Анатолия Гелескула

Негритянские будни и рай

Ненавистны им тени крыльев

в белой наледи щек холеных

и раздоры огня и ветра

в облицованных льдом салонах.

Ненавистны платки прощаний,

лук без цели и звук без эха

и запрятанные колючки

в алой мякоти злачного смеха.

Их манит синева безлюдий,

колокольная поступь бычья

и прилива кривая пляска,

и лукавой луны обличья.

Тайновидцы следов и соков,

сетью искр они будят болота

и хмелеют от горькой прохлады

своего первобытного пота.

Ибо там, в синеве хрустящей

без червей и следов лошадиных,

где над яйцами страуса стелется вечность

и колышется танец дождинок,

в синеве изначальной,

где ночь не боится рассвета,

где походкой сомнамбул верблюды туманов

бегут от нагого кочевника-ветра,

там, где сладко траве над тугими телами стелиться,

где рядится в кораллы чернильная скорбь вековая

и под связками раковин меркнут усопшие лица, —

разверзается танец, из мертвого пепла вставая.

Забытая церковь

(Баллада большой войны)

У меня был сын, и звали его Хуаном.

У меня был сын.

На Страстной он ушел в катакомбы.

Я увидел его, непоседу, на лесенках панихиды —

и пастырю в сердце он выплеснул свой котелок.

Я стучался в могилы. Сынок мой! Сынок! Сыночек!

Я разгладил морщинку на зеркальце – и догадался,

что любовь моя стала рыбкой

далеко, где глохнут колеса.

У меня была милая.

У меня была мертвая рыбка под пеплом кадильниц.

У меня было целое море… Боже мой! У меня было море!

Я хотел зазвонить с колокольни, но черви точили плоды,

и горелые спички

глодали весеннее жито.

Видел я, как прозрачный журавль алкоголя

расклевывал черные лбы умиравших солдат,

и видел палатки,

где пускали по кругу стакан со слезами.

Первоцветы причастия! В них я тебя отыщу,

мое сердце, когда пастырь

поставит осла и вола у морозной чаши

пугать полуночных жаб.

У меня был сын, и мой сын был сильным,

но мертвецы сильнее и скоро сглодают небо.

Был бы сын мой медведем,

не боялся бы я кайманов,

не глядел бы, как море прикрутили к деревьям,

как насилуют гавань солдаты.

Был бы сын мой медведем!

От морозного мха я забьюсь под брезент.

Я же знаю – мне сунут мешок или галстук,

но на гребне молитвы я все-таки выверну руль —

и камни охватит безумье пингвинов и чаек,

чтоб каждый, кто спит или спьяну поет, закричал:

«У него же был сын!

Сын его, сын,

он только его был и больше ничей!

Это сын его был! Его сын!»

Улицы и сны

Панорама толпы, которую рвет

(Сумерки на Кони-Айленд)

Перевод Анатолия Гелескула

Впереди шла жирная женщина,

на ходу вырывая корни и топча размокшие бубны,

шла – и толстые губы

выворачивали наизнанку издохших медуз.

Жирная ведьма, врагиня луны,

шла по вымершим этажам

и кидалась в углы,

чтобы выплюнуть маленький череп голубки,

и клубился угар над банкетами гиблых времен,

и звала к себе сдобного беса с небесных задворков,

и цедила тоску фонарей в центрифугу метро.

Это трупы, я знаю, трупы

и останки слезящихся кухонь, в песок зарытых,

мертвецы, и фазаны, и яблоки канувших лет —

они-то и хлынули горлом.

Уже замаячили гулкие джунгли рвоты,

пустотелые женщины с тающим воском детей

у закисших деревьев, среди суматошной прислуги

и соленых тарелок под арфой слюны.

Не поможет, малыш. Извергайся. Ничто не поможет,

ибо это не рвота гусара на груди проститутки,

не отрыжка кота, невзначай проглотившего жабу.

Нет. Это трупы скребут земляными руками

кремневую дверь, за которой гниют десерты.

Жирная женщина шла впереди,

и шли с нею люди пивных, кораблей и бульваров.

Тошнота деликатно тряхнула свой бубен

над девичьей стайкой, молившей луну о защите.

О боже, как тошно!

Зрачки у меня не мои,

взгляд раздет догола алкоголем

и дрожит на ветру, провожая невидимый флот

с анемоновой пристани.

Я защищаюсь зрачками,

налитыми черной водою, куда не заглянет заря, —

я, безрукий поэт, погребенный

под толпою, которую рвет,

я, молящий о верном коне,

чтоб содрать этот липкий лишайник.

Но жирная женщина все еще шла впереди,

и люди искали аптеки

с настоем тропической горечи.

Лишь тогда, когда подняли флаг и забегали первые псы,

город хлынул к портовой ограде.

Нью-Йорк, 29 декабря 1929 года

Панорама толпы, которая мочится

(Ноктюрн Баттери-плейс)

Перевод Анатолия Гелескула

Они разбрелись,

дожидаясь конца велогонки.

Разбрелись, дожидаясь,

когда же умрет мальчуган на японской шхуне.

Разбрелись,

раскрывая рты, как больные птицы,

раскрывая зонты,

словно силясь проткнуть лягушку, —

одни среди крохотных рек

и несметных ушей тишины,

разбрелись по ущельям,

куда не прорваться луне.

Плакал мальчик на шхуне, и сердца тосковали,

призывая свидетелей, требуя общего бденья,

а в ответ на зашарканной синей земле

ныли тусклые буквы, плевки и луженые спицы.

Не важно, что плач оборвется с последней иглой,

не важно, что бриз задохнется в соцветиях ваты, —

бескрайни владения смерти

и тени уплывших пугают за каждым кустом.

Бесполезно искать закоулки,

где ночь забывает дорогу,

уголок тишины

без лохмотьев, скорлупок и слёз,

ибо даже единственный крошечный пир паука

рушит все равновесие неба.

Безвыходны стоны японского юнги,

безвыходны стены внезапно ослепших.

Хвост кусает земля, силясь корни свести воедино,

и клубок на траве бредит неутоленной долиной.

О луна! Полисмены. Гудки океанских судов.

Гривой – дым корпусов, анемоном – резина перчаток.

Все расквашено тьмой,

раскоряченной над мостовыми.

Все дышит испариной

душных бесшумных ручьев.

О толпа! О солдатский бордель!

Есть единственный остров спасенья – глаза слабоумных,

заповедник ручных, зачарованных флейтами змей,

где тела одинаково пахнут мышами и медом,

где висят над могилами яблоки цвета зари, —

надо скрыться туда, чтобы хлынул немыслимый свет,

от которого, прячась за линзы, отпрянут банкиры.

И да станут золой все, кто мочится рядом со стоном

в зеркала, где растет одиночество каждой волны.

Убийство

(Два утренних голоса на Риверсайд-драйв)

Перевод Анатолия Гелескула

– Как это было?

– Надвое скула.

И всё.

Былинка втоптана копытом.

Ныряет, шарит шило,

пока не сыщет сердцевину крика.

И море вдруг перестает дышать.

– Но как же, как могло это случиться?

– Случилось.

– Как же так? И это всё?

– Разжалось сердце. Голое, одно.

И это всё.

– О господи, как тяжко!

Рождество на Гудзоне

Перевод Анастасии Миролюбовой

Этот серый коралл.

Этот мореход с перерезанным горлом.

Эта большая река.

Этот ветер в темных пределах.

Этот клинок, любовь моя, этот клинок.

Четыре морехода боролись со всей вселенной,

со вселенной обломков, вобравших все взгляды,

со вселенной, которую пешим не обойдешь – нужен конь.

Один, и сто, и тысяча мореходов

боролись со вселенной отточенных скоростей

и не вникли в тот факт, что вселенная —

это всего лишь небо.

Одинока вселенная в одиноком небе.

Холмы-наковальни, победа густого бурьяна.

Кишащие муравейники и монеты в грязи.

Одинока вселенная в одиноком небе,

и ветер у каждого домика всякой деревни.

Червь воспевал кошмар колеса,

и зарезанный мореход

воспевал белые лапы океана-медведя, что стиснут его вот-вот.

И они возносили хвалы.

Хвалы. Небо – пустыня.

Все равно, все равно! Хвалы.

Я провел всю ночь на лесах новостроек,

покрывая свежей кровью штукатурку прожекторов,

помогая мореходам ставить разорванные паруса.

А теперь я стою с пустыми руками в шелесте устья.

Не важно, что с каждой минутой

новый ребенок вздымает веточки вен

и роды змеи, развернувшейся под ветвями,

успокоят кровожадных любителей наготы.

Важно одно: пустота. Одинока вселенная. Устье.

Не-заря. Бессильная сказка.

Одно только это: устье.

Это мой серый коралл.

Это мое перерезано горло.

Это моя большая река.

Это мой ветер в темных пределах.

Это моей любви заостренный, жестокий клинок!

Нью-Йорк, 27 декабря 1929 года

Город в бессоннице

(Ноктюрн Бруклинского моста)

Перевод Анатолия Гелескула

Никому не уснуть в этом небе. Никому не уснуть.

Никому.

Что-то выследил лунный народец и кружит у хижин.

Приползут игуаны и будут глодать бессонных,

а бегущий с разорванным сердцем на мостовой споткнется

о живого каймана, равнодушного к ропоту звезд.

Никому не уснуть в этом мире. Никому не уснуть.

Никому.

Есть покойник на дальнем погосте, —

он жалуется три года,

что трава не растет на коленях,

а вчера хоронили ребенка, и так он заплакал,

что даже созвали собак заглушить его плач.

Не сновидение жизнь. Бейте же, бейте тревогу!

Мы падаем с лестниц, вгрызаясь во влажную землю,

или всходим по лезвию снега со свитой мертвых пионов.

Но нет ни сна, ни забвенья.

Только живое тело. Поцелуй заплетает губы

паутиной кровавых жилок,

и кто мучится болью, будет мучиться вечно,

и кто смерти боится, ее пронесет на плечах.

Будет день,

и кони войдут в кабаки,

и муравьиные орды

хлынут на желтое небо в коровьих глазах.

И еще будет день —

воскреснут засохшие бабочки,

и мы, у немых причалов, сквозь губчатый дым увидим,

как заблестят наши кольца и с языка хлынут розы.

Тревога! Тревога! Тревога!

И того, кто корпит над следами зверей и ливней,

и мальчика, который не знает, что мостуже создан, и плачет,

и мертвеца, у которого ничего уже не осталось – лишь голова и ботинок, —

надо всех привести к той стене, где ждут игуаны и змеи,

где ждет медвежья челюсть

и сухая рука ребенка,

где щетинится в синем ознобе верблюжья шкура.

Никому не уснуть в этом небе. Никому не уснуть.

Никому.

А если кому-то удастся, —

плетьми его, дети мои, плетьми его бейте!

Пусть вырастет лес распахнутых глаз

и горьких горящих ран.

Никому не уснуть в этом мире. Никому не уснуть.

Я сказал —

никому не уснуть.

А если на чьих-то висках загустеет мох, —

откройте все люки, пускай при луне увидит

фальшивый хрусталь, отраву и черепа театров.

Слепая панорама Нью-Йорка

Перевод Анатолия Гелескула

Если это не птицы,

покрытые гарью,

если это не стоны, громящие окна свадьбы,

тогда это, верно, хрупкие дети ветра,

которые свежей кровью поят заскорузлый сумрак.

Нет, это не птицы,

потому что мгновенье – и птицы станут волами;

это могут быть камни, белые в полнолунье,

и всегда – это дети, истекшие кровью

до того, как судья приподнимет завесу.

Все знают боль, которая дружит со смертью,

но боль настоящая не обитает в душах,

и в воздухе нет ее, и нет ее в нашей жизни,

и в этих задымленных кубах.

Настоящая боль, та, что все заставляет проснуться, —

это крохотный, вечно горящий ожог

в безвинных глазах неизвестных миров.

Забытые платья так давят на плечи,

что небо порой их сгоняет в шершавое стадо.

А умершие от родов узнают перед смертью,

что каждый шум – это камень, и каждый след – это сердце.

Мы забываем, что есть у мысли задворки,

где заживо съеден философ червями и сбродом.

Но слабоумные дети отыскивают по кухням

маленьких ласточек на костылях,

знающих слово «любовь».

Нет, это не птицы.

Птицы не воплощают мутный озноб болота.

И это не жажда зверства, гнетущая ежечасно,

не лязг самоубийства, бодрящий нас на рассвете.

Это воздушный взрыватель – и весь мир в нас становится болью,

это атом живого пространства, созвучного скорости света,

это смутная лесенка, где облака отдыхают

от вечного гвалта, бурлящего в бухтах крови.

Сколько искал я

этот ожог, никому не дающий заснуть,

а находил лишь матросов, распятых на парапете,

и хрупких детенышей неба, засыпанных снегом.

А настоящая боль оставалась где-то,

где каменели рыбы, внутри бревна задыхаясь,

на пустошах неба, чуждого древности статуй

и пламенной дружбе вулканов.

Нет и в голосе боли. Одни только зубы,

но зубы замолкнут, разъединенные крепом.

Нет в голосе боли. И только земля остается.

Земля, где всегда есть двери,

открытые в рай плодов.

Рождество

Перевод Анатолия Гелескула

Ищет вымя пастух, и к ослепшей коптилке

льнут седые овчарки кудлатой метели.

Восковое дитя с камышовой подстилки

протянуло ладонь стебельком иммортели.

Чу… Шажки обмороженных ног муравьиных.

Рассекли небеса две кровавых полоски.

Чрево беса разверзлось – и в зимних долинах

студенистой медузой дрожат отголоски.

Запевает по-волчьи зеленое пламя,

у костров муравьиное утро теснится.

Сновиденья луны шелестят веерами,

и живому быку изрешеченный снится.

Три слезы на лице у младенца застыли.

В сене видит Иосиф три терния медных.

И плывет над пеленками эхо пустыни,

гул оборванных арф и молений предсмертных.

А рождественский снег по Манхэттену веет

над готической скорбью, подделанной грубо.

И насупленный Лютер ведет по Бродвею

слабоумных святош и хохлатых керубов.

Заря

Перевод Анатолия Гелескула

У зари над Нью-Йорком

четыре осклизлых опоры

и вороньи ветра,

бередящие затхлую воду.

У зари над Нью-Йорком

ступени безвыходных лестниц,

где в пыли она ищет

печальный рисунок фиалки.

Восходит заря, но ничьих она губ не затеплит —

немыслимо завтра и некуда деться надежде.

Голодные деньги порой прошумят над бульваром,

спеша расклевать позабытого в парке ребенка.

И кто пробудился, тот чувствует каждым суставом,

что рая не будет и крохи любви не насытят,

что снова смыкается тина законов и чисел,

трясина бесцветной игры и бесплодного пота.

Рассвет умирает, глухой от кандального лязга,

в содоме заносчивых знаний, отринувших землю.

И снова, кренясь от бессонницы, тянутся люди,

как будто прибитые к суше кровавым потопом.

Стихи озера Эдем-Милс

Двойная поэма на озере эдем

Стадо пасется, и ветер по полю бродит.

Гарсиласо

Перевод Анастасии Миролюбовой

Когда-то мой древний голос

не ведал тягучих и горьких соков,

теперь вот пришел и лижет колени,

запутавшись в папоротниках, до хрупкости мокрых.

Голос древней любви,

голос истинной смерти,

зов претворенной глины

звучал, когда все розы мира капали с языка,

а лужайка не знала невозмутимой челюсти лошадиной.

А теперь вот лижет разверстые вены,

капельки страха с ребячьих рук,

пока глаза разбиваются на ветру

вместе с крыльями из алюминия и голосами пьянчуг.

Хочу проникнуть туда,

где Ева ест муравьев,

где Адам скользит среди ошеломленных рыбешек.

Хочу оттеснить роговых человечков

к роще счастливых зевков

и прыжков на одной ножке.

Едва на асфальте бритва блеснет,

я знаю, как ею тайно орудовать,

и знаю об ужасе глаз, что проснулись

на гладкой поверхности блюда.

И я не хочу ни мира, ни сна, о божественный голос,

хочу своей воли, своей любви человечьей,

в самом темном углу никому не нужного ветра —

своей любви человечьей.

Морские собаки гоняются друг за другом,

ветер подстерегает зазевавшиеся стволы.

О древний голос, глаголом своим упругим

этот голос из жести и талька испепели!

Хочу удариться в рев, просто так, без причины,

как это делают дети в последнем ряду,

не голосом, не стихом, не шелестом лиственным —

ниточкой крови к изнанке вещей приведу.

Я хочу плакать и повторять, откуда я родом:

роза, ребенок, елка у края небес,

чтобы высказать истину из плоти и крови,

убив насмешку и соблазны словес.

Нет, я не прошу ничего, я просто желаю,

чтобы мой голос, с цепи сорвавшись, лизал мне руки,

в лабиринте ширм обнаженное тело

усыпано пеплом секундным, залито лунной мукой.

Я все твердил это.

Я все твердил – и вот Сатурн остановил поезда,

а туман, и Сон, и Смерть бросились по вагонам – меня искали.

Искали меня —

там, где мычали коровы на тоненьких пажеских ножках

и где плавало мое тело, чашами горних весов звеня.

Живое небо

Перевод Анатолия Гелескула

Я искал

и не плачу, хотя не найду никогда.

Среди пересохших камней и пустых насекомых

не увижу сражение солнца с живыми телами.

Я вернусь к изначальному миру

столкновений, приливов и гулов,

к истокам новорожденных,

туда, где поверхности нет,

где увижу, как то, что искал, обретет свою

белую радость,

когда улечу, исчезая в любви и песках.

Туда не проникнет иней зрачков угасших

и стоны деревьев, которые губит шашень.

Там очертанья переплелись так тесно,

что каждая форма – только залог движенья.

И не пробиться там через рой соцветий —

зубы, как сахар, в воздухе растворятся.

И не погладить папоротник ладонью —

оледенит ее ужас слоновой кости.

Там, под корнями и в сердцевине ветра,

так очевидна истина заблуждений,

никелевый пловец, стерегущий волны

и сонных коров розоватые женские ноги.

Я искал

и не плачу, хотя не найду никогда.

Я вернусь к изначальному, влажному трепету мира

и увижу, как то, что искал, обретет свою белую радость,

когда улечу, исчезая в любви и песках.

Улетаю – навеки юный – над пустотою кроватей,

над стайкой бризов и севших на мель баркасов.

Дрожанье удара, толчок о крутую вечность

и любовь – наконец, беспробудная. Любовь!

Любовь наяву!

Эдем-Милс, Вермонт,

24 августа 1929 года

На ферме

Перевод Анатолия Гелескула

Малыш Стэнтон

– Do you like me?

– Yes, and you?

– Yes, yes[3].

Стоит остаться мне одному —

и снова со мной твои десять лет,

три слепых коня,

дюжина твоих рожиц, укрытых под синяками,

и морозная мелкая дрожь на листах кукурузы.

Стэнтон, мальчик мой, Стэнтон!

Ровно в полночь из комнаты вышел рак,

окликая пустые улитки рецептов,

непоседливый рак с ледяной бахромой термометров

и мечтою плода, чтоб его расклевал соловей.

И теперь в этом доме

ночью бредят беленые стены,

а на досках загона и крестах перелеска

появляются пятна ожога.

Моя тоска кровоточила вечерами,

когда твои веки были подобны стенам,

когда твои руки были подобны странам,

а тело мое становилось эхом бурьяна.

Смертная мука искала свои лохмотья —

пыльный саван, изодранный псами, —

и шел ты за нею, ни разу не дрогнув,

до самых ворот непроглядного омута.

Маленький Стэнтон, глупый и чудный звереныш,

с матерью, взломанной сельскими кузнецами,

с парой братьев своих —

старший съеден уже муравьями —

перед бешеным раком, который сорвался с цепи!

Есть няньки, которые к детским губам

подносят замшелые реки и стойкую горечь

там, где черные женщины делят крысиные норы.

Ибо любит толпа

видеть горлиц в помойной яме,

и я знаю, чего они жаждут, —

те, кто нам наступает на пальцы.

Твое незнание, мальчик, было твоим бастионом.

В тот день, когда рак зашвырнул тебя в угол спальни,

где в эпидемию умерли гости,

и раскрыл свою рваную розу из колких стекол и дряблых пальцев,

чтобы замазать тиной зрачки плывущих, —

в тот день ты искал в бурьяне мою кончину,

позеленелую боль в повилике страха.

А недобро притихший рак, чтоб улечься с тобою,

разбрызгал по простыням контуры красных пейзажей

и поставил на гроб

снежный кустик окиси бора.

Укройся в лесу, малыш, со своей иудейской арфой,

укройся в лесу, чтоб учиться синим словам,

которые спят в облаках, желудях, черепашках,

в ленивых щенятах, в металле и ветре,

которые дремлют в бессонных фиалках и замерших каплях

и учат, мой мальчик, тому,

что забыто твоим народом.

Когда забурлит война,

на пороге кухни

я оставлю твоей собаке кусочек сыра.

Тогда твои десять лет

станут той листвой, что слетает на лица мертвых,

станут розами хрупкой серы

на груди моего рассвета.

А я, мой маленький Стэнтон,

один, позабытый всеми,

касаясь губами твоих увядших улыбок,

войду в изваянья зеленых химер Малярии.

Корова

Луису Лакасе

Забили на рассвете.

Кровь из ноздрей текла по небосклону,

а по рогам ручьи вились и ветви.

На рот ее пчелиный

слюна свисала длинными усами.

И белый вой раскачивал долины.

В румянце дня и в пастбищном бальзаме

шли мертвые коровы и живые,

мыча с полузакрытыми глазами.

Мыча траве багровой

и парню, наточившему наваху,

что пробил час обгладывать корову.

Уже бледнели звезды

и жилы под ножами.

А в воздухе копыта всё дрожали.

Чтобы луна узнала

и знали ночи желтые отроги:

ушла корова, сгинув по дороге.

Мыча о милосердье,

ушла на свалку смерзшегося неба,

где пьяницы закусывают смертью.

Девочка, утонувшая в колодце

(Гранада и Ньюбург)

Статуи глаз боятся с их чернотой могильной,

но замогильней воды, которым не выйти к морю.

Не выйти к морю.

Бежали по стенам люди, ломая тростник рыболовов.

Скорее! Сюда! Спешите! И булькали в тине звезды.

…не выйти к морю.

Падая в мою память – капля, звезда, омега, —

всё плывешь ты, слезинка, краем конского глаза.

…не выйти к морю.

И никто тебе в сумраке не подарит ни далей

без границ заостренных, ни алмазного завтра.

…не выйти к морю.

В пору, когда тоскуют о тишине подушек,

сердце твое немое бьется в оправе перстня.

…не выйти к морю.

Вечна ты и нетленна в каждой умершей капле,

шедшей на бой с корнями за роковым сиротством.

…не выйти к морю.

Уже бегут по откосу! Всплыви, привстань над водою!

И каждый блик на запястье стальным звеном обовьется!

…не выйти к морю.

Но тянешь ты вглубь колодца повитые мхом ручонки,

негаданная русалка в неведенье непорочном.

…не выйти к морю.

Не выйти, не выйти к морю. Вода замерла на месте

и слышит, как тяжко дышат ее бесструнные скрипки,

вода на лестнице пыток, вода подземелий мертвых,

которой не выйти к морю.

Введение в смерть

Ноктюрн пустоты

Перевод Анатолия Гелескула

I

Чтобы знал я, что все невозвратно,

чтоб сорвал с пустоты одеянье,

дай, любовь моя, дай мне перчатку,

где лунные пятна,

ту, что ты потеряла в бурьяне.

Только ветер исторгнет улитку,

у слона погребенную в легких,

только ветер червей заморозит

в сердцевине рассветов и яблок.

Проплывают бесстрастные лица

под коротеньким ропотом дерна,

и смутней мандолины и сердца

надрывается грудь лягушонка.

Над безжизненной площадью в лавке

голова замычала коровья,

и в тоске по змеиным извивам

раскололись кристальные грани.

Чтобы знал я, что все пролетело,

сохрани мне твой мир пустотелый!

Небо слёз и классической грусти.

Чтобы знал я, что все пролетело!

Там, любовь моя, в сумерках тела, —

сколько там поездов под откосом,

сколько мумий с живыми руками,

сколько неба, любовь, сколько неба!

Камнем в омут и криком заглохшим

покидает любовь свою рану.

Стоит нам этой раны коснуться,

на других она брызнет цветами!

Чтобы знал я, что все миновало,

чтобы всюду зияли провалы,

протяни твои руки из лавра!

Чтобы знал я, что все миновало.

Сквозь тебя, сквозь меня

катит волны свои пустота,

на заре проступая прожилками крови,

мертвой гипсовой маской, в которой застыла

мгновенная мука пронзенной луны.

Посмотри, как хоронится все в пустоту.

И покинутый пес, и огрызки от яблок.

Посмотри, как тосклив ископаемый мир,

не нашедший следа своих первых рыданий.

На кровати я слушал, как шепчутся нити, —

и пришла ты, любовь, осенить мою кровлю.

Муравьенок исчезнет – и в мире пустеет,

но уходишь ты, плача моими глазами.

Не в глазах моих, нет, – ты сейчас на помосте

и в четыре реки оплетаешь запястья

в балагане химер, где цепная луна

на глазах детворы пожирает матроса.

Чтобы знал я, что нет возврата,

недотрога моя и утрата,

не дари мне на память пустыни —

все и так пустотою разъято!

Горе мне, и тебе, и ветрам!

Ибо нет и не будет возврата.

II

Я один.

Пустота отлилась в изваянье.

Это конь. Грива пепельна. Площадь буграми.

Я один.

Полый оттиск, каверна, зиянье.

Виноградная шкурка в асбестовой рани.

Тонет в капле зрачка все земное сиянье.

Запевает петух – и запев долговечней гортани.

Я один.

Забываются, город, твои плотоядные трупы.

Глохнет гомон зевак —

муравьями кишащие рты.

Мертвый цирк обмерзает, растут ледяные уступы,

капители безжизненных щек. Я озноб пустоты.

Я один.

С этим полым конем, изваянием ветра.

Вестовой моей жизни, бессильной поднять якоря.

Я один.

Нет ни нового века, ни нового света.

Только синий мой конь и заря.

Пространство с двумя могилами и ассирийской собакой

Перевод Анатолия Гелескула

Встань, товарищ,

и вслушайся в вой

ассирийского пса.

Мальчик мой,

отплясали три гнома саркомы.

Остались сургучные горы

и бурые простыни дремлющей боли.

Конский глаз подкатился к горлу,

и такими холодными стали звезды,

что луна раскромсала Венерину гору,

своей пепельной кровью размыв погосты.

Проснись, товарищ,

пока не вздохнули горы

и пока еще травы над сердцем не слишком высоки.

Ты полон морской водой, но забудь про это.

Я знал одного ребенка —

взамен язычка у него было перышко сойки,

мы любили друг друга, а жили внутри стилета.

Привстань. И прислушайся.

Вой —

это длинный и сизый язык. Он, лизнув, оставляет

муравейники страха и приторно-пряную мякоть.

Не высовывай корни наружу. Он лижет леса.

Приближается. Стонет. Старайся во сне не заплакать.

Встань, товарищ,

и вслушайся в вой

ассирийского пса.

Руина

Рехино Саинсу де ла Маса

Перевод Анатолия Гелескула

Зов без ответа.

Бродячий узник собственного тела.

Таким был облик ветра.

Луна над головою

внезапно превратилась в конский череп,

и воздух вызрел черною айвою.

В пустой оконной раме

рассыпала свои бичи и звезды

борьба воды с песками.

И видел я, как травы шли на приступ,

и бросил им ягненка – и ягненок

заплакал на зубах у стрелолиста.

Взъерошивая перья и скорлупки,

внутри повисшей капли

кружился прах растерзанной голубки.

И, не меняя цвета,

отары туч лениво наблюдали

единоборство камня и рассвета.

А травы шли. Всё ближе и всё ближе.

Любовь моя, они вспороли небо

и, как ножи, царапают по крыше.

Любимая, дай руки! Мы в осаде.

По рваному стеклу разбитых окон

кровь разметала слипшиеся пряди.

Одни лишь мы, любовь моя, остались.

Отдай же свой скелет на волю ветра.

Одни лишь мы, любовь моя, остались.

На волю ветра, сирый мой ребенок!

Найдем, любовь, найдем, пока не поздно,

хоть тени наших лиц непогребенных!

Луна и панорама с мошками

(Стихи о любви)

На воде – луны сиянье,

ветер в парусах стенает,

за волной волна взлетает, —

моря синь и серебро.

Эспронседа

Перевод Анастасии Миролюбовой

Мое сердце станет как старый башмак,

если в каждой деревне заведется русалка.

Нескончаема ночь на плечах у смертельно больных —

и есть корабли, что только и ждут неосторожного

взгляда, чтобы спокойно уйти под воду.

Если ветер мягко задует,

мое сердце станет как девочка.

Если же ветер откажется выйти из тростника,

мое сердце станет тысячелетней коровьей лепешкой.

Грести, грести, грести

к зазубренным остриям – имя им легион, —

к засадам, распыленным до акварельной прозрачности.

Единоснежная ночь, подвешенные планеты

и Луна.

Луна?

Да нет, не Луна.

Хитрая кабацкая шлюха,

японский петух, склевавший свои глаза,

пережеванные травы.

Нас не спасут ни одинокие девы за стеклами,

ни гербарии, разбирая которые метафизик

отыщет противоположные склоны небес.

Лгут все вещи. Только и есть, что

окисленные уста, довлеющие кругу,

и Луна.

Да нет, не Луна —

мошки,

крохотные трупики по речным берегам,

боль, растянутая в прямую,

точка, поставленная хлороформом,

толпы на острие булавки,

некто нагой, месящий общую кровь,

и моя любовь – ни конь, ни ожог, —

вскормленная пожранными сосцами,

любовь моя.

Вот уж поют, и кричат, и стонут – лик нам яви!  Свой лик. Лик.

Яблоки – это одно.

И георгины – одно и то же.

У света привкус законченного металла.

Поле, над которым года и планеты прошли,

умещается на щеке у монеты, —

но твой лик нам застит небо над пиром.

Вот уж поют! И кричат! И стонут!

Покрывают! Карабкаются! Ужасают!

Нужно идти – поскорей! – по волнам, по ветвям,

по опустевшим средневековым проулкам, бегущим к реке,

по кожевенным лавкам, где зазвучал рог израненной насмерть коровы,

по лестницам – не надо бояться, – по лестницам.

Обесцвеченный человечек купается в море,

он так нежен, что прожекторы ему играючи выели сердце,

а в Перу тысяча женщин – мошки! – денно и нощно

играют ноктюрны, шагают парадом, сплетая крест-накрест вены.

Крохотная сморщенная перчатка меня останавливает. Довольно!

Прижав платок, почувствовал треск

первой разорвавшейся вены.

Береги свои ноги, любовь моя, – руки!

Я-то уж должен явить свой лик;

лик, мой лик, мой искореженный лик!

Этот чистый огонь для моего желания,

это смятение для жажды равностояния,

эта невинная боль порохом выжженных глаз

облегчит тоску другого сердца —

того, что пожрали туманности.

Нас не спасут ни толпы в сапожных лавках,

ни пейзажи, играющие котильон, если подберешь

к ним заржавленный ключик, —

лгут ветра. Только и есть, что

колыбелька на чердаке,

помнящая все вещи.

И Луна.

Да нет. Не Луна —

мошки,

одни только мошки,

хрустящие, жалящие,

сбитые в содрогающуюся массу.

И Луна,

с перчаткой в руке присевшая у порога своих развалин.

Луна!

Нью-Йорк, 4 января 1930 года

Бегство из Нью-Йорка

Два вальса в сторону цивилизации

Перевод Анатолия Гелескула

Маленький венский вальс

Десять девушек едут Веной.

Плачет смерть на груди гуляки.

Есть там лес голубиных чучел

и заря в антикварном мраке.

Есть там залы, где сотни окон

и за ними деревьев купы…

О, возьми этот вальс,

этот вальс, закусивший губы.

Этот вальс, этот вальс,

полный смерти, мольбы и вина,

где шелками играет волна.

Я люблю, я люблю, я люблю,

я люблю тебя там, на луне,

и с увядшею книгой в окне,

и в укромном гнезде маргаритки,

и в том танце, что снится улитке…

Так порадуй теплом

этот вальс с перебитым крылом.

Есть три зеркала в венском зале,

где губам твоим вторят дали.

Смерть играет на клавесине

и танцующих красит синим

и на слезы наводит глянец.

А над городом – тени пьяниц…

О, возьми этот вальс,

на руках умирающий танец.

Я люблю, я люблю, мое чудо,

я люблю тебя вечно и всюду,

и на крыше, где детство мне снится,

и когда ты поднимешь ресницы,

а за ними, в серебряной стуже, —

старой Венгрии звезды пастушьи,

и ягнята, и лилии льда…

О, возьми этот вальс,

этот вальс «Я люблю навсегда».

Я с тобой танцевать буду в Вене

в карнавальном наряде реки,

в домино из воды и тени.

Как темны мои тростники!..

А потом прощальною данью

я оставлю эхо дыханья

в фотографиях и флюгерах,

поцелуи сложу перед дверью —

и волнам твоей поступи вверю

ленты вальса, скрипку и прах.

Вальс на ветвях

Раз,

и два,

и три —

листья мелькнули в окне.

Рыбка плывет по луне.

Не спит река,

но века

море поет во сне.

Лес

отпевает принцесс.

Мгла

ему свечи зажгла.

Вторит монашка в дупле.

Девочка ждет на ветле.

Звякнула шишками ель,

ищет пернатую трель.

Но кровью истек соловей

в певчей печали своей.

И все печальнее мне,

потому что и раз,

и два,

и три

листья проплыли в окне.

И скрипач с головой из стекла,

и картонная скрипка, и мгла,

и свеченье снегов и седин

с целым миром

один на один.

Тени мертвых и мрамор немой!

Муравейник рассвета зимой!

Где-то молится лес,

отпевая принцесс,

где-то мед на цветке.

Лягушата в реке.

Приближается сумрак

в лавровом венке.

Станет небо для ветра

высоким плетнем,

и гонимые ветки

запляшут на нем

по одной

над луной,

и вдвоем

над ручьем,

и втроем, и по-прежнему врозь,

чтобы мрамору крепче спалось.

Поэт приезжает в Гавану

Сон кубинских негров

Дону Фернандо Ортису

Перевод Анатолия Гелескула

Если ночь будет лунной,

поеду в Сантьяго-де-Куба,

поеду в Сантьяго.

Запрягу вороные буруны

и поеду в Сантьяго.

Заколышется лунное пламя.

Поеду в Сантьяго.

Когда пальмы замрут журавлями,

поеду в Сантьяго.

Когда станет медузой коряга,

поеду в Сантьяго.

Поеду в Сантьяго

с Фонсекою рыжеволосым.

Поеду в Сантьяго.

К Ромео, Джульетте и розам

поеду в Сантьяго.

О, Куба! О, ритмы сухого гороха!

Поеду в Сантьяго.

О, гибкое пламя, зеленая кроха!

Поеду в Сантьяго.

Кайманы. Табак. Тростниковые струны.

Поеду в Сантьяго.

Ведь я говорил, что поеду в Сантьяго —

запрягу вороные буруны

и поеду в Сантьяго.

Шпоры бриза и рома.

Поеду в Сантьяго.

Кораллы и дрема.

Поеду в Сантьяго.

Песок и прилив бездыханный.

Поеду в Сантьяго.

Белый зной. Восковые бананы.

Поеду в Сантьяго.

Зеленый твой сахар,

о, Куба! О, радуга вздоха и праха!

Поеду в Сантьяго.

Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу

Моей дорогой подруге Энкарнасьон Лопес Хулвес

Перевод Виктора Андреева

1

Бык и смерть

Вечером в пять часов.

Ровно в пять часов.

Белый саван в руках почтальона

вечером в пять часов.

Наполняет известь корзины

вечером в пять часов.

Все иное – смерть, только смерть

вечером в пять часов.

Клочья ваты ветер уносит

вечером в пять часов.

Ржа покрыла стекло и никель

вечером в пять часов.

Бой голубки и леопарда

вечером в пять часов.

Пах пропорот был рогом бычьим

вечером в пять часов.

Зазвучало известье рефреном

вечером в пять часов.

Колокольни окутало дымом

вечером в пять часов.

Человечье безмолвие улиц

вечером в пять часов.

Только сердце быка ликует

вечером в пять часов.

Когда пот стал кристаллами снега

вечером в пять часов,

когда йодом пропахла арена

вечером в пять часов, —

семя смерть положила в рану

вечером в пять часов.

Вечером в пять часов.

Ровно в пять часов.

В катафалк постель превратилась

вечером в пять часов.

Флейты полых костей зазвучали

вечером в пять часов.

Рев быка в мозгу отозвался

вечером в пять часов.

Расцветила агония стены

вечером в пять часов.

Отступила гангрена от тела

вечером в пять часов.

Стебли ириса пах оплетают

вечером в пять часов.

Обжигают раны, как солнца,

вечером в пять часов,

и толпа разбивает окна

вечером в пять часов.

Вечером в пять часов.

Как страшны эти пять часов!

И на всех часах – пять часов!

Тьма настала вечером в пять часов.

2

Пролитая кровь

Не хочу смотреть на нее!

Шар луны застыл вдалеке;

не хочу я смотреть на кровь —

кровь Игнасио на песке.

Не хочу смотреть на нее.

Раскрывается шар луны,

кони-тучи неторопливы,

и сереет сырой песок

сновиденьем плакучей ивы.

Не хочу смотреть на нее!

Пусть сгорает воспоминанье.

Белопенным цветкам жасминов

дайте знать о моем не-желанье.

Не хочу смотреть на нее!

А корова старого мира,

повздыхав, языком шершавым

облизала песок арены

с непросохшим пятном кровавым;

вековые быки Гисандо,

полусмерть они, полукамень,

замычали о том, что устали

попирать эту землю ногами.

Нет.

Смотреть не хочу на нее!

По ступеням поднялся Игнасио

с ношей смерти своей за спиною.

Он искал свет зари в горней выси

и не смог повстречаться с зарею.

Он искал свой профиль привычный, —

сновидением был он обманут.

Он искал свое прежнее тело,

а нашел лишь кровавую рану.

Не хочу ее видеть, поймите!

Не хочу ощущать я струи

крови, бьющей все неприметней,

но она окрасить успела

все трибуны корриды летней,

изливаясь на толпы, что жадны

до щекочущий нервы событий.

Не кричите: смотри на нее!

Не хочу ее видеть, поймите!

Не закрыл он глаза, увидев

рог быка над собою, рядом,

и вонзились женщины тотчас

в тело павшего алчным взглядом.

Рев быков с отдаленных пастбищ,

вместе с ветром сумерек росных,

возносился к быкам небесным,

к пастухам туманностей звездных.

Славных много людей в Севилье,

равных нету ему, без спора;

нет добрей, чем он, человека,

нет искуснее матадора.

Его сила была подобна

оглушающим львиным потокам,

мрамор торса – напоминанье

об античном искусстве высоком.

Андалусского Рима солнце

его голову золотило,

а мужское его остроумье

нардом шуток соленых пьянило.

Сколь великим он был тореро!

Горец, как он смотрел на горы!

Как был ласков с колосом спелым!

Как суров был, вонзая шпоры!

Как был нежен с травой росистой!

Как умел покорять Севилью!

И с каким достоинством встретил

тьмы последнюю бандерилью!

Но уже сном вечным уснул он.

И цветок его черепа черный

пальцы трав, пробиваясь сквозь землю,

раскрывают на пустоши горной.

Растекается кровь его песней

по холмам, побережьям, полянам,

и скользит по холодному рогу,

и дрожит предрассветным туманом,

и копытами землю топчет, —

всюду ей неуютно и сиро, —

и лагуной агонии стынет

возле звездного Гвадалквивира.

О, беленые стены Испании!

Черный бык смертельной арены!

О, жестокая кровь Игнасио!

Соловей распоротой вены!

Нет.

Смотреть не хочу на нее!

Нет ни чаш, чтоб ее вместили,

и ни ласточек – выпить до капли,

остудить ее лед не в силе,

не сокроет ее ни песня,

ни поток серебристых лилий.

Нет.

Смотреть не хочу на нее!

3

Присутствующее тело

Камень – чело, где стенает душа сновидений,

в них ни струенья фонтанного, ни ледяных кипарисов.

Камень – спина, на которую время взвалило

рощи рыданий, и ленты тоски, и планеты.

Вижу, как дождь, посерев, устремляется к рекам,

нежные руки в глубоких порезах вздымая,

и все быстрее бежит, не желая, чтоб камень —

в жажде поймать его – ноги ему окровавил.

Камень себе забирает туманы и зерна,

трупы рассветных пичуг и волков черной ночи,

он не рождает ни звука, ни искры, ни влаги,

только арены, арены, арены – и только.

Вот и Игнасио ныне на камне распластан.

Все завершилось уже. На тореро взгляните:

смерть покрывает его обесцвеченной серой,

а на плечах у него голова Минотавра.

Все завершилось уже. И дожди в его рот затекают.

Воздух из легких его вылетает безумцем,

только Амур, ледяными слезами омытый,

греется в ярком сиянии горного солнца.

Что говорят? Здесь почило безмолвие праха.

С нами осталось не боле чем мертвое тело;

прежде мы видели в нем соловья очертанье,

ныне оно наполняется дырами бездны.

Кто его саван морщинит? Здесь лживы все речи!

Здесь не поют, не рыдают тайком в уголке,

шпоры коням не дают и змеей не пугают;

здесь я увидеть хочу, раскрывая глаза до предела,

тело его, – но не то, что лежит неподвижно.

Здесь я увидеть хочу тех мужчин, чьи слова словно камень.

Тех, что умеют взять власть над конем и рекою.

Тех, у кого позвоночник звучит беспечально,

тех, кто поет, озаряя улыбкою песни.

Здесь их увидеть хочу. Перед камнем надгробным.

Перед растерзанным телом, свободным от пут.

Да, я хочу, чтобы мне показали, где выход

для полководца, который взят смертию в плен.

Да, я хочу, чтобы мне показали, не медля,

плач, как река в половодье, бескрайний, —

пусть же уносит река его тело и пусть он не слышит

бычье двойное дыхание, хрипы и крики.

Пусть затеряется он на арене луны полнолицей —

ей полумесяцем острым остаться хотелось,

пусть затеряется он среди ночи, без рыбьего плеска,

в белом бесстрастном бурьяне морозного дыма.

Я не хочу, чтобы к собственной смерти привык он,

не закрывайте лицо матадора платками.

В путь же, Игнасио! Смолкло мычание бычье.

С миром покойся, лети, засыпай. Так умирает море!

4

Отсутствующая душа

Тебя не знают ни смоковница, ни бык,

ни кони, ни в твоем саду термиты.

Тебя не знают ни дитя, ни вечер;

да, это так, ведь ты навеки мертв.

Тебя не знают ни хребтина камня,

ни черный атлас твоего распада.

Тебя не знают и твои воспоминанья;

да, это так, ведь ты навеки мертв.

Настанет осень – с гроздьями туманов,

ракушками, далекими горами, —

никто в твои глаза взглянуть не сможет;

да, это так, ведь ты навеки мертв.

Да, это так, ведь ты навеки мертв,

подобно всем, кто в этом мире умер,

подобно всем, кто умер и забыт

средь мертвых псов, угасших, словно звезды.

Тебя никто не знает. Да. Но я тебя пою.

Пою, спеша запечатлеть твой облик, твою стать.

Твою мужскую зрелость, узнанную мной.

Твое стремленье к смерти, привкус ее губ.

Пою печаль твоей веселости отважной.

Наверное, когда-нибудь еще родится

такой, как ты, андалусиец – с вечной жаждой риска.

Пою, стеная, будущую жизнь его

и вспоминаю грустный ветер над листвой оливы.

Диван Тамарита

Перевод Анатолия Гелескула

Газеллы

I

Газелла о нежданной любви

Не разгадал никто еще, как сладко

дурманит это миртовое лоно.

Не знал никто, что белыми зубами

птенца любви ты мучишь затаенно.

Смотрели сны персидские лошадки

на лунном камне век твоих атласных,

когда тебя, соперницу метели,

четыре ночи обвивал я в ласках.

Как семена прозрачные, взлетали

над гипсовым жасмином эти веки.

Искал я в сердце мраморные буквы,

чтобы из них сложить тебе – навеки,

навеки: сад тоски моей предсмертной,

твой силуэт, навек неразличимый,

и кровь твоя, пригубленная мною,

и губы твои в час моей кончины.

II

Газелла о пугающей близости

Я хочу, чтоб воды не размыли тины.

Я хочу, чтоб ветер не обрел долины.

Чтобы слепли ночи и прозреть не смели,

чтоб не знало сердце золотого хмеля,

чтобы вол шептался с лебедой вечерней,

чтоб, не видя света, умирали черви,

чтобы зубы череп оголил в оскале,

чтоб желтел их отблеск и на белой шали.

Я слежу, как бьется ночь полуживая,

раненой гадюкой полдень обвивая.

Зелен яд заката, но я выпью зелье.

Я пройду сквозь арки, где года истлели.

Только не слепи ты чистой наготою —

как игла агавы в лозах над водою.

Дай тоской забыться на планете дальней —

но не помнить кожи холодок миндальный.

III

Газелла об отчаявшейся любви

Не опускается мгла,

чтобы не смог я прийти

и чтобы ты не смогла.

Все равно я приду —

и пускай скорпионом впивается зной.

Все равно ты придешь,

хоть бы губы сжигал тебе дождь соляной.

Не подымается мгла,

чтобы не смог я прийти

и чтобы ты не смогла.

Я приду,

бросив жабам изглоданный мой огнецвет.

Ты придешь

лабиринтами ночи, где выхода нет.

Не опускается мгла,

не подымается мгла,

чтобы я без тебя умирал,

чтобы ты без меня умерла.

IV

Газелла о скрытной любви

В венок я вплел тебе вербену

лишь ради

колокола Велы.

Гранада, затканная хмелем,

луной отсвечивала белой.

Сгубил я сад мой в Картахене

лишь ради

колокола Велы.

Гранада раненою серной

за флюгерами розовела.

И ради колокола Велы

я этой ночью до рассвета

горел в огне твоего тела,

горел – и чье оно, не ведал.

V

Газелла о мертвом ребенке

Каждую ночь в моей Гранаде,

каждую ночь умирает ребенок.

Каждую ночь вода садится

поговорить о погребенных.

Есть два ветра – мглистый и ясный.

Крылья мертвых – листья бурьяна.

Есть два ветра – фазаны на башнях

и закат – как детская рана.

Ни пушинки голубя в небе —

только хмель над каменной нишей.

Ни крупинки неба на камне

над водой, тебя схоронившей.

Пала с гор водяная глыба.

Затосковали цветы и кони.

И ты застыл, ледяной архангел,

под синей тенью моей ладони.

VI

Газелла о горьком корне

На свете есть горький корень

и тысячи окон зорких.

Нельзя и рукой ребенка

разбить водяные створки.

Куда же, куда идешь ты?

Есть небо пчелиных оргий —

прозрачная битва роя —

и горький тот корень.

Горький.

С изнанки лица в подошвы

стекает осадок боли,

и ноет обрубок ночи

со свежей слезой на сколе.

Любовь моя, враг мой смертный,

грызи же свой горький корень.

VII

Газелла о воспоминании

Останься хоть тенью милой,

но память любви помилуй —

черешневый трепет нежный

в январской ночи кромешной.

Со смертью во сне бредовом

живу под одним я кровом.

И слезы вьюнком медвяным

на гипсовом сердце вянут.

Глаза мои бродят сами,

глаза мои стали псами.

Всю ночь они бродят садом

меж ягод, налитых ядом.

Дохнет ли ветрами стужа —

тюльпаном качнется ужас,

а сумерки зимней рани

темнее больной герани.

И мертвые ждут рассвета

за дверью ночного бреда.

И дым пеленает белый

долину немого тела.

Под аркою нашей встречи

горят поминально свечи.

Развейся же тенью милой,

но память о ней помилуй.

VIII

Газелла о темной смерти

Хочу уснуть я сном осенних яблок

и ускользнуть от сутолоки кладбищ.

Хочу уснуть я сном того ребенка,

что все мечтал забросить сердце в море.

Не говори, что кровь жива и в мертвых,

что просят пить истлевшие их губы.

Не повторяй,

как больно быть травою,

какой змеиный рот у новолунья.

Пускай усну нежданно,

усну на миг, на время, на столетья,

но чтобы знали все, что я не умер,

что золотые ясли – эти губы,

что я товарищ западного ветра,

что я большая тень моей слезинки.

Вы на заре лицо мое закройте,

чтоб муравьи мне глаз не застилали.

Сырой водой смочите мне подошвы,

чтоб соскользнуло жало скорпиона.

Ибо хочу уснуть я – но сном осенних яблок —

и научиться плачу, который землю смоет.

Ибо хочу остаться я в том ребенке смутном,

который вырвать сердце хотел в открытом море.

IX

Газелла о чудесной любви

Огонь и гипс

безжалостной пустыни,

была ты в сердце влагой на жасмине.

Огонь и блеск

безжалостного неба,

была ты в сердце шелестами снега.

Пустырь и небо

руки мне сковали.

Пустыни неба

раны бичевали.

X

Газелла о бегстве

Моему другу Мигелю Пересу Ферреро

Я не раз затеривался в море,

с памятью, осыпанной цветами,

с горлом, полным нежности и боли.

Я не раз затеривался в море,

как в сердцах детей я затерялся.

Нет ночей, чтоб отзвук поцелуя

не будил безгубые улыбки.

Нет людей, чтоб возле колыбели

конских черепов не вспоминали.

Ведь одно отыскивают розы —

лобной кости лунные рельефы.

И одно умеют наши руки —

подражать корням захороненным.

Как в сердцах людей я затерялся,

я не раз затеривался в море.

Мореход слепой, ищу я смерти,

полной сокрушительного света.

XI

Газелла о любви за сто лет

Четверо влюбленных

поднялись к воротам,

ах, ах, ах, ах.

На уклоне трое

ждут за поворотом,

ах, ах, ах.

Двое, подбоченясь,

подошли с приветом,

ах, ах.

Вздохами влюбленный

обменялся с ветром.

Ах!

Миртами белея,

вымерла аллея.

XII

Газелла об утреннем рынке

Я под аркой Эльвиры

буду ждать на пути,

чтоб узнать твое имя

и, заплакав, уйти.

Что за луны льдом озерным

на лице твоем застыли?

Как в заснеженной пустыне

твой костер собрать по зернам?

Твой хрусталь колючим терном

кто задумал оплести?..

Я под аркой Эльвиры

буду ждать на пути,

чтобы взгляд твой пригубить

и, заплакав, уйти.

Ранит голос твой весенний

среди рыночного крика!

Сумасшедшая гвоздика,

затерявшаяся в сене!

Как близка ты в отдаленье,

а вблизи – не подойти…

Я под аркой Эльвиры

буду ждать на пути,

чтобы бедер коснуться

и, заплакав, уйти.

Касыды

I

Касыда о раненном водою

Хочу спуститься в глубь колодца,

хочу подняться лестницей крутою,

чтобы увидеть сердце,

ужаленное темною водою.

Теряя силы, бредил мальчик

в венке из инея и крови.

Ключи, колодцы и фонтаны

клинки скрестили в изголовье.

О, вспышки страсти, всплески лезвий,

о белой смерти пение ночное!

О, желтый прах сыпучего рассвета

среди пустыни зноя!

Один на свете, бредил мальчик

с уснувшим городом в гортани.

Прожорливую тину заклинало

приснившихся фонтанов бормотанье.

Агония дугою выгибалась

и, выпрямляясь, холодела.

Сплелись двумя зелеными дождями

агония и тело.

Хочу спуститься в глубь колодца,

и черпать смерти снадобье густое,

и впитывать ее замшелым сердцем,

чтобы найти пронзенного водою.

II

Касыда о плаче

Я захлопнул окно,

чтоб укрыться от плача,

но не слышно за серой стеной

ничего, кроме плача.

Не расслышать ангелов рая,

мало сил у собачьего лая,

звуки тысячи скрипок

на моей уместятся ладони.

Только плач – как единственный ангел,

только плач – как единая свора,

плач – как первая скрипка на свете,

захлебнулся слезами ветер,

и вокруг – ничего, кроме плача.

III

Касыда о ветвях

В Тамарите – сады и своры,

и собаки свинцовой масти

ждут, когда опустеют ветви,

ждут, когда их сорвет ненастье.

Есть там яблоня в Тамарите,

грозди слёз ее ветви клонят.

Соловей там гасит рыданья,

а фазан их пепел хоронит.

Не печалятся только ветви —

одного они с нами склада:

в дождь не верят и спят так сладко,

словно каждая стала садом.

На коленях качая воду,

ждали осени две долины.

Шло ненастье слоновьим шагом,

частокол топча тополиный.

В Тамарите печальны дети,

и всю ночь они до восхода

ждут, когда облетят мои ветви,

ждут, когда их сорвет непогода.

IV

Касыда о простертой женщине

Видеть тебя нагой – это вспомнить землю.

Ровную землю, где ни следа подковы.

Землю без зелени, голую суть земную,

замкнутую для времени: грань алмаза.

Видеть тебя нагою – постигнуть жажду

ливня, который плачет о хрупкой плоти,

и ощутить, как море дрожит и молит,

чтобы звезда скатилась в его морщины.

Кровь запоет по спальням, и станет эхом,

и тишину расколет клинком зарницы —

но не тебе дознаться, в каких потемках

спрячется сердце жабы и сон фиалки.

Бедра твои – как корни в борьбе упругой,

губы твои – как зори без горизонтов.

Скрытые в теплых розах твоей постели,

мертвые рты кричат, дожидаясь часа.

V

Касыда о бездомном сне

Жасмин и бык заколотый. Светает.

Булыжник. Арфа. Карта. Полудрема.

Быком жасмина девушка рядится,

а бык – исчадьем сумрака и рева.

Будь это небо маленьким ребенком,

полночи бы жасмином расцветало

и бык нашел бы синюю арену

с неуязвимым сердцем у портала.

Но это небо – стойбище слоновье,

жасмин – вода, не тронутая кровью,

а девушка – ночной букет забытый,

у подворотни брошенный на плиты.

Жасмин и бык. И люди между ними

в пустотах сна подобны сталактитам.

Слоны и облака сквозят в жасмине,

и девичий скелет – в быке убитом.

VI

Касыда о недосягаемой руке

Я прошу всего только руку,

если можно, раненую руку.

Я прошу всего только руку,

пусть не знать мне ни сна, ни могилы.

Только б алебастровый тот ирис,

горлицу, прикованную к сердцу,

ту сиделку, что луну слепую

в ночь мою последнюю не впустит.

Я прошу одну эту руку,

что меня обмоет и обрядит.

Я прошу одну эту руку,

белое крыло моей смерти.

Всё иное в мире – проходит.

Млечный след и отсвет безымянный.

Всё – иное; только ветер плачет

о последней стае листопада.

VII

Касыда о розе

Роза,

уже становясь неземною,

искала не утренний проблеск —

искала иное.

Не жаждала света,

ни тьмы не просила, ни зноя —

рубеж полусна-полуяви,

искала иное.

Роза,

застыв под луною,

на небе искала не розу —

искала иное.

VIII

Касыда о золотой девушке

В воде она застыла —

и тело золотое

затон позолотило.

Лягушками и тиной

пугало дно речное.

Пел воздух соловьиный

и бредил белизною.

Ночь таяла в тумане,

серебряном и светлом,

за голыми холмами

под сумеречным ветром.

А девушка вздыхала,

над заводью белея,

и заводь полыхала.

Заря горела ясно,

гоня стада коровьи,

и, мертвая, угасла

с венками в изголовье.

И соловьи рыдали

с горящими крылами,

а девушка в печали

расплескивала пламя.

И тело золотое

застыло цаплей белой

над золотой водою.

IX

Касыда о смутных горлицах

Клаудио Гильену

Две горлицы в листьях лавра

печалились надо мною.

Одна из них была солнцем,

другая была луною.

Спросил я луну: «Сестрица,

где тело мое зарыли?» —

«Над сердцем моим», – сказала,

а солнце раскрыло крылья.

И я вдалеке увидел,

по пояс в земле шагая, —

две снежных орлицы взмыли

и девушка шла нагая.

Спросил я у них: «Сестрицы,

где тело мое зарыли?» —

«Над сердцем», – луна сказала,

а солнце сложило крылья.

И я двух нагих голубок

увидел в тени орлиной —

и были одна другою,

и не было ни единой.

Сонеты темной любви

Перевод Анатолия Гелескула

«О, шепоток любви глухой и темной…»

О, шепоток любви глухой и темной!

Безрунный плач овечий, соль на раны,

река без моря, башня без охраны,

гонимый голос, вьюгой заметенный!

О, контур ночи четкий и бездонный,

тоска, вершиной вросшая в туманы,

затихший мир, заглохший мак дурманный,

забредший в сердце сирый пес бездомный!

Уйди с дороги, стужи голос жгучий,

не заводи на пустошь вековую,

где в мертвый прах бесплодно плачут тучи!

Не кутай снегом голову живую,

сними мой траур, сжалься и не мучай!

Я только жизнь: люблю – и существую!

«Всё выплакать с единственной мольбою…»

Всё выплакать с единственной мольбою —

люби меня и, слёз не отирая,

оплачь во тьме, заполненной до края

ножами, соловьями и тобою.

И пусть на сад мой, отданный разбою,

не глянет ни одна душа чужая.

Мне только бы дождаться урожая,

взращенного терпением и болью.

Любовь моя, люби! – да не развяжешь

вовек ты жгучий узел этой жажды

под ветхим солнцем в небе опустелом!

А все, в чем ты любви моей откажешь,

присвоит смерть, которая однажды

сочтется с содрогающимся телом.

«В том городе, что вытесали воды…»

В том городе, что вытесали воды

у хвойных гор, тебе не до разлуки?

Повсюду сны, ступени, акведуки

и траур стен в ожогах непогоды?

Всё не смывает лунные разводы

хрустальный щебет хукарской излуки?

И лишь терновник ловит твои руки,

ревниво пряча свергнутые своды?

Не вспоминалась тень моя дорогам

в затихший мир, который, как изгоя,

томит змею, крадущуюся логом?

И не расцвел ли в воздухе нагорья

тебе из сердца посланный залогом

бессмертник моей радости и горя?

«Любовь до боли, смерть моя живая…»

Любовь до боли, смерть моя живая,

жду весточки – и дни подобны годам.

Забыв себя, стою под небосводом,

забыть тебя пугаясь и желая.

Ветра и камни вечны. Мостовая

бесчувственна к восходам и заходам.

И не пьянит луна морозным медом

глубин души, где темень гробовая.

Но за тебя шел бой когтей и лилий,

звериных смут и неги голубиной,

я выстрадал тебя, и вскрыты жилы.

Так хоть бы письма бред мой утолили,

или верни меня в мои глубины

к потемкам, беспросветным до могилы!

«Турийский голубь с нежными зрачками…»

Турийский голубь с нежными зрачками

к тебе летит посланцем белоперым,

как дым костра, сгорая на котором

я заклинаю медленное пламя.

Пуховый снег над жаркими крылами,

вскипая, словно пена по озерам,

жемчужно стынет инистым узором

в саду, где наши губы отпылали.

Погладь рукою перышко любое —

и снежная мелодия крылато

весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката

боится, окольцовано любовью,

не вымолить тебя, моя утрата.

«Я прянул к телефону, словно к манне…»

Я прянул к телефону, словно к манне

небесной среди мертвенного зноя.

Пески дышали южною весною,

цвел папоротник в северном тумане.

Откуда-то из темной глухомани

запела даль рассветною сосною,

и, как венок надежды надо мною,

плыл голос твой, вибрируя в мембране.

Далекий голос, нежный и неверный,

затерянный, затихший дрожью в теле.

Такой далекий, словно из-за гроба.

Затерянный, как раненая серна.

Затихший, как рыдание в метели.

И каждой жилке внятный до озноба!

«Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю…»

Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю.

Сплетай и пой! Сплетай и плачь над нею!

Январь мой ночь от ночи холоднее,

и нет потемкам ни конца ни краю.

Где звездами цветет земля сырая

между твоей любовью и моею,

там первоцветы плачутся кипрею

и круглый год горят, не отгорая.

Топчи мой луг, плыви моей излукой

и свежей раны впитывай цветенье.

В медовых бедрах кровь мою баюкай.

Но торопись! В неистовом сплетенье

да изойдем надеждою и мукой!

И времени достанутся лишь тени.

«Мы вплыли в ночь – и снова ни уступки…»

Мы вплыли в ночь – и снова ни уступки,

ответный смех отчаянье встречало.

Твое презренье было величаво,

моя обида – немощней голубки.

Мы выплыли, вдвоем в одной скорлупке.

Прощался с далью плач твой у причала.

И боль моя тебя не облегчала,

комочек сердца, жалостный и хрупкий.

Рассвет соединил нас, и с разгону

нас обдало студеной кровью талой,

разлитой по ночному небосклону.

И солнце ослепительное встало,

и снова жизнь коралловую крону

над мертвым моим сердцем распластала.

«Вся мощь огня, бесчувственного к стонам…»

Вся мощь огня, бесчувственного к стонам,

весь белый свет, одетый серой тенью,

тоска по небу, миру и мгновенью

и новый вал ударом многотонным.

Кровавый плач срывающимся тоном,

рука на струнах белого каленья,

и одержимость, но без ослепленья,

и сердце в дар – на гнезда скорпионам.

Таков венец любви в жилище смуты,

где снишься наяву бессонной ранью

и сочтены последние минуты,

и, несмотря на все мои старанья,

ты вновь меня ведешь в поля цикуты

крутой дорогой горького познанья.

«Мне страшно не вернуться к чудоцветам…»

Мне страшно не вернуться к чудоцветам,

твоим глазам живого изваянья.

Мне страшно вспоминать перед рассветом,

как на щеке цвело твое дыханье.

Мне горько, что безлиственным скелетом,

засохший ствол, истлею в ожиданье,

неутоленным и неотогретым

похоронив червивое страданье.

И если ты мой клад, заклятый роком,

мой тяжкий крест, которого не сдвину,

и если я лишь пес, бегущий рядом, —

не отбирай добытого по крохам

и дай мне замести твою стремнину

своим самозабвенным листопадом.

«Ты знать не можешь, как тебя люблю я…»

Ты знать не можешь, как тебя люблю я, —

ты спишь во мне, спокойно и устало.

Среди змеиных отзвуков металла

тебя я прячу, плача и целуя.

Тела и звезды грудь мою живую

томили предрешенностью финала,

и злоба твои крылья запятнала,

оставив грязь, как метку ножевую.

А по садам орда людей и ружей,

суля разлуку, скачет к изголовью,

зеленогривы огненные кони.

Не просыпайся, жизнь моя, и слушай,

какие скрипки плещут моей кровью!

Далек рассвет, и нет конца погоне!

Стихи разных лет

Это – пролог

Перевод Артема Андреева

В этой книге оставить

я хотел бы всю душу свою.

С этой книгой я прожил

дней священных немало,

и пейзажи я в ней узнаю.

Боль и мука от книги,

что кладет в твои руки

звезды, розы, а после

не спеша исчезает!

Что за грусть и печаль

видеть муки и боль,

кои сердце поэта

на алтарь возлагает!

Видеть призраки тех,

кто уходит навеки,

на бескрылом Пегасе

человека нагого,

видеть жизнь, видеть смерть,

видеть мира единство,

что в глубинах пространства

ожидает нас снова.

Поэтический сборник —

это мертвая осень,

а стихи – это листья,

что чернеют на белой земле,

голос, их прочитавший,

это ветра дыханье,

в грудь оно проникает

и в осенней теряется мгле.

Сам поэт – это древо,

оно плачет ночами

над плодами печали,

над увядшей листвой.

Да, поэт – это медиум,

и Природа величье свое

раскрывает лишь речью

человеческой, стиховой.

Ведь поэт понимает,

что другим непонятно,

все, враждебное в мире,

примиряет поэта душа.

Знает он: нет дорог,

и поэтому он

по вечерним дорогам

идет не спеша.

В поэтической книге

среди роз алой крови

неизменно проходят

караваны печали

и рождают поэта,

он – заложник видений,

что в минуты страданья

перед ним возникали.

Ведь поэзия – это

мед, небесный и горький,

и в невидимых ульях

души трудятся, делая мед.

Да, поэзия может

невозможное сделать возможным.

Арфа, в струнах которой

сердце, вечно сгорая, поет.

Да, поэзия – жизнь;

мы выходим в открытое море,

веря только в того,

кто корабль наш ведет.

Стихотворные книги —

это звезды: во мраке ночном

в мир, который зовется Ничто,

проплывают безмолвным путем

и на тверди небесной

пишут строки свои серебром.

В горьких песнях, рожденных

в андалусском краю,

скорбный голос поэтов,

обреченных страдать, узнаю.

В этой книге хотел бы

я оставить всю душу свою…

7 августа 1918 года

«Каждая песня…»

Перевод Артема Андреева

Каждая песня —

заводь

любви.

Свет каждой звезды —

заводь

эпох.

Завязь

эпох.

Заводь

возгласа —

каждый вздох.

1921

Смуглая песня

Перевод Анатолия Гелескула

Пусть, Мария дель Ка́рмен,

я сгину,

твою смуглую меря чужбину.

Затеряюсь

в глазах нелюдимых,

трону клавиши

губ этих дивных.

Здесь и воздух смуглеет

и тоже

бархатится пушком

твоей кожи.

Заблужусь,

на груди умирая,

в тайниках

непроглядного края.

Пусть, Мария дель Кармен,

я сгину,

твою смуглую меря чужбину.

«Вновь свинцовые тучи…»

Перевод Артема Андреева

Вновь свинцовые тучи

солнечный свет преломили.

С горных вершин прилетает звонкоголосый ветер.

А по небесному лугу

между звездных цветов

лунный плывет полумесяц,

словно бы серп золотой.

По вечернему полю (вот-вот появятся души),

по безлюдной дороге

я иду с грузом боли;

правда, в сердце моем

греза счастья поет,

греза страсти заветной,

бесконечно далекой.

Белый отзвук ладоней

на моих прохладных висках.

Страсть моя созревает

вместе с моей слезой.

1921?

Сюита воды

Перевод Анастасии Миролюбовой

Деревня

В черной воде

тополя на дне,

и маргаритки,

и маки.

По глухому пути

упряжке идти.

По ветру —

лететь соловью,

тополиному сердцу.

Дрожь

Глубокую память

посеребрит впечатленье —

росный камень.

В безбурном поле

светлые воды —

погашенный родничок.

Север

Зябко светят звезды

над перекрестком.

Кто-то входит в леса дымовые,

кто-то выходит из дымного леса,

тяжко вздыхают шалаши

под вечными бликами утра.

В утреннем стуке

топора

леса и долины плещут,

как мелкие волны бассейна.

В утреннем стуке

топора!

Юг

Юг

миражи

отразит.

Спутаешь все слова:

апельсин и звезда,

небеса и река.

Только стрела

жива:

вот что такое

юг —

без цели по ветру летит

золотая стрела, легка…

Восток

Лестница благовоний

опускается

к югу,

прыгая через ступени.

Запад

Лунная лестница

поднимается

к северу —

переход светотени.

1921 (?)

Сюита зеркал

Перевод Геннадия Шмакова

Символ

У Христа

по зеркалу

в каждой руке.

Дрожит Его лик

и множится.

А черные взгляды

сердцем Его

полнятся.

Верую!

Огромное зеркало

Мы живем

под зеркалом огромным.

Человек – живая лазурь!

Осанна!

Блик

Донья Луна.

(Может, ртуть пролилась?)

Навряд ли.

Что за мальчик засветил

ее фонарик?

Мелькнет мотылек,

и все погрузится во мрак.

Молчите… тишина!

Ведь этот светляк —

луна.

Лучи

Всё вокруг – раскрытый веер.

Брат, открой свои объятья.

Бог – лишь точка впереди.

Отзвук

Птица поет

от одиночества.

Воздух множится.

Мы слышим зеркалами.

Земля

Все мы ходим

по зеркалу

незрячему,

по стеклу

прозрачному.

Если б ирисы росли

лепестками вниз,

если б розаны цвели

лепестками вниз,

если б корни видели

звезды и высь,

а умерший спал

с открытыми глазами,

все мы жили бы – лебедями.

Фантазия

За гладью зеркальной —

погасшие звезды

и девочка-радуга,

спящая крепко.

За гладью зеркальной —

покой бесконечный,

гнездовье затиший

бескрылых и вечных.

Зеркальная гладь —

это мумия водная,

ты в полночь закроешься

ракушкой света.

Зеркальная гладь —

первородные росы,

упавшая в вечер

раскрытая книга и эхо, ставшее плотью.

Синтоизм

Золотые колокольчики.

Пагода – дракон.

Дзинь, дзинь, дзинь

над рисовым простором.

Родник изначальный,

источник правды.

А где-то вдали —

розовые цапли

и вулкан увядший.

Глаза

В них столько тропинок,

распахнутых настежь!

Там – два перекрестка

тенистых и влажных.

Смерть – частая гостья

с полей этих тайных.

(Срезает садовница

слезные маки.)

В зрачках горизонтов

вовек не отыщешь.

В глазах мы блуждаем,

как в девственной сельве.

И в замок «Войдешь,

а назад не воротишься»

проходим по

радужной оболочке.

О, мальчик безлюбый,

да спасет тебя Бог

от зарослей красных плюща.

Елена, ты галстуки вышиваешь,

но бойся захожего странника.

Начало

Адам и Ева.

Стараньями змия

разбилось зеркало

на сотню осколков.

А камнем

яблоко было.

Колыбельная спящему зеркалу

Баю-бай,

не бойся

взглядов беспокойных.

Баюшки-баю.

Сон не потревожат

бабочка ночная,

слово, или фраза,

или луч-пролаза

из замочной щелки.

Баюшки-баю.

Ты похоже,

зеркало,

на мое сердечко.

Сад мой, где любовь

ждет со мною встречи.

Спи себе спокойно,

пробудись же, если

на губах моих умрет

поцелуй последний.

Воздух

Бременеющий радугами

воздух

разбивает над листьями

зеркала в звезды.

Смятение

Неужели сердце мое —

это сердце твое?

Кто же мысли мои отражает?

Кто мне эту страсть

беспочвенную

внушает?

Почему мой наряд

меняет цвета?

Всё на свете – скрещенье дорог.

Отчего же ты видишь на небе

столько звезд?

Брат, это ты

или я?

И чьи это руки

так охладели?

Я вижу себя в огнях зарницы,

и людской муравейник

в сердце моем копошится.

Покой

Филин

устал размышлять,

очки протирает

со вздохом,

светляк

катится кубарем под гору,

падучие звезды

мерцают.

А филин, хохлясь, крыльями бьет

и о чем-то мечтает.

1921

Безнадежная песня

Перевод Анатолия Гелескула

Сливаются реки,

свиваются травы.

(А я

развеян ветрами.)

Войдет благовещенье

в дом к обрученным,

и девушки встанут утрами —

и вышьют сердца свои

шелком зеленым.

(А я

развеян ветрами.)

«Земля и небо…»

Перевод Геннадия Шмакова

Земля и небо,

извечный угол.

(А биссектрисой

пусть ветер будет.)

Дорога в небо,

гигантский угол.

(А биссектрисой

желанье будет.)

Студенческая резиденция

«Башня и тополь…»

Перевод Артема Андреева

Башня и тополь.

Неподвижная тень

и тень живая.

Тяжелая исполинская тень

и тень зеленоголосая, луговая.

Друг против друга камень и ветер,

камень и тень вековая.

1925

Роза

Перевод Анатолия Гелескула

Роза ветров!

(Преображение

точки.)

Роза ветров!

(Точка настежь.

Прообраз почки.)

Песня

Перевод Анатолия Гелескула

Пора проститься с сердцем однозвучным,

с напевом безупречнее алмаза —

без вас, боровших северные ветры,

один останусь сиро и безгласо.

Полярной обезглавленной звездою.

Обломком затонувшего компа́са.

1926

Песня о маленькой смерти

Перевод Анастасии Миролюбовой

Саван луны – долина.

Старая кровь под землею.

Травы напитаны кровью.

Свет вчерашний и завтрашний.

Саван травы – небеса.

Свет и песка полоса.

Смерть свою встретил я.

Саван земли – долина.

Смерть маленькая моя.

Собака завыла у пепельного портала.

Моя обнаженная рука

бесконечные горы бессмертников

пронизала.

Развеялся пеплом собор.

Луна на песке заметает след.

Маленькая моя смерть.

Смерть – она, мужчина – я.

Я один и она одна,

смерть маленькая моя.

Саван луны – долина.

Дрожат и стонут снега

за этой дверью старинной.

Мужчина, и что? Только это:

я один и она одна.

Долина, любовь, песок и луна.

1933

Песня о семи сердцах

Перевод Анатолия Гелескула

Семь сердец

ношу по свету.

В колдовские горы, мама,

я ушел навстречу ветру.

Ворожба семи красавиц

в семь зеркал меня укрыла.

Пел мой голос семицветный,

разлетаясь легкокрыло.

Амарантовая барка

доплывала без ветрила.

За других я жил на свете

и живу. Мою же душу

в грош не ставят мои тайны,

и для всех они наружу.

На крутой вершине, мама

(той, где сердце заплуталось,

когда с эхом побраталось),

повстречались я и ветер.

Семь сердец

ношу по свету.

Своего еще не встретил!

Этюд с игрушкой

Перевод Анатолия Гелескула

Мой циферблат конфетный

в пламени тает, бедный.

А ведь меня морочил,

вечное завтра прочил.

Сласти, цветы, чернила…

(Господи – все, что было!)…

в огненное жерло.

(Все, что меня ждало!)

Еще картинка

Перевод Анатолия Гелескула

Сеньориты былого

бродят замершим садом —

те, кого не любили,

с кавалерами рядом.

Кавалеры безглазы,

сеньориты безгласны;

лишь улыбки белеют,

словно веер атласный.

Словно в дымке, где розы

все от инея седы,

монастырские свечи

кружит марево бреда.

Бродит сонм ароматов,

вереница слепая,

по цветам запоздалым

невесомо ступая.

На раскосых лимонах

блики мертвенно-серы.

Свеся ржавые шпаги,

семенят кавалеры.

Тихие воды

Перевод Анатолия Гелескула

Глаза мои к низовью

плывут рекою…

С печалью и любовью

плывут рекою…

(Отсчитывает сердце

часы покоя.)

Плывут сухие травы

дорогой к устью…

Светла и величава

дорога к устью…

(Не время ли в дорогу,

спросило сердце с грустью.)

Песенка нерожденного ребенка

Перевод Анатолия Гелескула

Зачем вы уплыть мне дали

к низовьям темных рыданий?

Зачем учился я плакать?

Мой плач такой уже старый,

что еле слезы волочит

и скоро сгинет, усталый.

Кто взял себе мои руки,

во тьме безрукого бросил?

Они другому ребенку

послужат парою вёсел.

Кого мои сны смутили?

Я спал так тихо и мирно.

И сон мой изрешетили.

И мама уже седая.

Зачем уплыть вы мне дали

по темной глади рыданий?

Белый фавн

Перевод Анатолия Гелескула

Нестареющие нарциссы

усыпили седого фавна.

Непорочен был лоб широкий

под опаловыми рогами.

Укрощенным драконом солнце

к женским пальцам его ласкалось.

Уплывала любовь рекою,

бездыханных наяд качая.

Сердце фавна вбирало ветер

и дышало былой грозою.

И синела у ног сиринга —

семиструйный лесной родник.

Рассвет и перезвон

(За краем сада)

Перевод Анатолия Гелескула

Сторогое солнце тучу

с разгону выносит в гору.

Быки выгибают выю

и вторят его напору.

Гремят с колоколен камни,

ложится удар к удару

и пыльные ветры в поле

сгоняет в одну отару.

Запруда, где бьются рыбы,

подернулись рябью алой.

Душа моя, детка, тише!

Душа, мой ребенок малый…

Песня («Над сводом зыбкости…»)

Для Альфредо Марио Феррейро

Перевод Виктора Андреева

Над сводом зыбкости

золотой

столь одинок

тополь мой.

В кроне его

птицы нет ни одной.

Над сводом зыбкости

золотой.

Река подступает к моим ногам —

волна за волной

под сводом зыбкости

золотой.

И я на плечах своих ощущаю

сумрак ночной,

словно под лапами волка

козленок, едва живой,

под сводом зыбкости

золотой.

Монтевидео, 1934

ВрПеревод Анатолия Гелескулаата

Перевод Анатолия Гелескула

Трах-тах!..

И воздух умер.

Съежилось небо в крене.

Пали живые сосны.

Стоя дрожали тени.

Три наших тени.

Песенка

Перевод Анатолия Гелескула

Тук-тук…

Кто бы это мог?

– Я пришла на твой порог,

я осенняя тоска.

– Что ты хочешь?

– Смоль виска.

– Не отдам я, спрячь суму.

– Не отдашь – сама возьму.

Тук-тук.

Та же тьма…

– Это я, твоя зима.

Черные луны

Перевод Анатолия Гелескула

Над берегом черные луны,

и море в агатовом свете.

Вдогонку мне плачут

мои нерожденные дети.

Отец, не бросай нас, останься!

У младшего сложены руки…

Зрачки мои льются.

Поют петухи по округе.

А море вдали каменеет

под маской волнистого смеха.

Отец, не бросай нас!.

И розой

рассыпалось эхо.

Прощанье

Перевод Анатолия Гелескула

Прощаюсь

у края дороги.

Угадывая родное,

спешил я на плач далекий —

а плакали надо мною.

Прощаюсь

у края дороги.

Иною, нездешней дорогой

уйду с перепутья

будить невеселую память

о черной минуте.

Не стану я влажною дрожью

звезды на восходе.

Вернулся я в белую рощу

беззвучных мелодий.

Примечания

Виктора Андреев

КНИГА СТИХОВ

Первый поэтический сборник Гарсиа Лорки. Он был издан летом 1921 года в Мадриде.

Баллада морской воды

Эмилио Прадос (1899–1962) – испанский поэт, друг Лорки.

Море

Люцифер (лат.) – носитель света, светоносный.

Низринутый небосклон. – Ср. с двустишием испанского поэта, нобелевского лауреата Хуана Рамона Хименеса (1881–1958) – из книги «Дневник поэта и моря» (1917):

О, море! Мятежное небо, низринутое с небес!

(Перевод В. Симонова)

Венера. – Римская богиня любви Венера (греческая – Афродита) родилась из пены морской.

Разве все суета? – Отсылка к Екклесиасту (глава 1, стих 2).

Осенний ритм

Мануэль Анхелес (1895–1984) – художник, друг Гарсиа Лорки.

Франциск Ассизский (1181–1226) – итальянский религиозный деятель, основатель ордена францисканцев. Согласно легендам, Франциск Ассизский понимал язык зверей и птиц.

Завязь жизни

Вяз. – В классической испанской поэзии вяз символизирует достойную жизнь, честность, честь.

ПОЭМА О КАНТЕ ХОНДО

Произведения данного сборника были написаны в 1921–1922 годах, но отдельным изданием вышли только в 1931-м.

Канте хондо (букв.: глубинное пение) – народные андалусские песни-танцы; исполняются под аккомпанемент гитары. Эти песни-танцы, вобравшие в себя элементы арабского, испанского и цыганского музыкального фольклора, требуют от исполнителя высочайшего эмоционального накала.

Летом 1922 года Гарсиа Лорка вместе с композитором Мануэлем де Фалья (1876–1946) организовал в Гранаде фестиваль канте хондо. В лекции, которую поэт прочел 19 февраля 1922 года в Гранаде, он, в частности, сказал: «Канте хондо, глубокое пение. Глубокое, глубинное. Оно поистине глубокое, глубже всех бездн и морей, много глубже сердца, в котором звучит, и голоса, в котором воскресает, – оно почти бездонно. Оно идет от незапамятных племен, пересекая могильники веков и листопады бурь. Идет от первого плача и от первого поцелуя… Ни по чувству, ни по насыщенности, ни по тону в Испании нет ничего равного этим песням» (перевод Н. Малиновской).

Балладилья о трех реках

Хиральда – колокольня кафедрального собора в Севилье (бывший минарет главной мечети; построен в XII веке).

Хениль и Дарро. – Город Гранада расположен при слиянии рек Хениль и Дарро; позже Хениль впадает в Гвадалквивир. Река Дарро – прозрачна, река Хениль красновата из-за глинистого дна.

Поэма о цыганской сигирийе

Сигирийя – одна из основных и древних форм канте хондо.

Поступь сигирийи

Олеандр. – В испанской поэзии и фольклоре олеандр – символ горечи, обреченности, измены.

Поэма о солеа

Солеа (букв.: одиночество) – одна из древних форм канте хондо; исполняется, как правило, женщинами.

Селенье

…в моей Андалузии… – Марина Ивановна Цветаева переводила стихи Гарсиа Лорки в 1941 году. Тогда в России было принято говорить и писать – Андалýзия. Ныне принята форма – Андалуси`я. Впервые переводы Марины Цветаевой были опубликованы в книге: Гарсиа Лорка Ф. Избранное. М., 1944.

Ай!

Кипарис – кладбищенское дерево, дерево скорби, траура.

Пещера

В предместье Гранады есть холм Сакро Монте, в пещерах которого издавна жили андалусские цыгане.

Встреча

Каэтан (1480–1547) – итальянский религиозный деятель; основатель ордена театинцев, которые, в частности, старались облегчить страдания приговоренных к смертной казни.

Поэма о саэте

Саэта (букв.: стрела) – песня-выкрик. Такой песней встречают фигуру Христа во время процессий на Страстной неделе и в саму Пасху.

Лучники

Лучники (saeteros) – здесь: певцы саэт. См. также стихотворение «Рассвет».

Севилья

Дионис – в греческой мифологии бог плодородия.

Дон Хуан – Дон Жуан (у Пушкина в «Каменном госте» – Дон Гуан).

Процессия

Единороги. – Лорка называет единорогами участников пасхальных процессий в остроконечных головных уборах, которые похожи на митры (колпаки) звездочетов. Поэтому далее в стихотворении «единороги» превращаются в «звездочетов».

Мерлины – мн. число от имени волшебника Мерлина, героя средневековых романов Артурова цикла.

Неистовый Роланд – заглавный герой поэмы итальянского поэта Лудовико Ариосто (1474–1533).

Саэта

Гвоздика. – В испанской поэзии гвоздика – символ страсти.

Силуэт Петенеры

Петенера – одна из форм канте хондо; названа по имени легендарной певицы-цыганки.

Погребальный звон

Виуэла – разновидность гитары.

Две девушки

Лола

Фиалка – символ смирения и терпения.

Торерильо – уменьш. и ласкательное от «тореро».

Ампаро

Ампаро – имя значимое: помощь, поддержка, опора.

Нард. – В классической испанской поэзии нард символизирует надежду на любовь.

Жасмин – символ страсти, нежности, верности.

Виньетки с фламенко

Кафе и песня

Зеленый – цвет бессмертия, символ жизни и смерти, а также удачи, риска, чувственности.

Паррала (Долорес Ла Паррала) – андалусская цыганка, исполнительница канте хондо.

Три города

Малагенья

Малагенья – народная песня-танец; ее родина – провинция Малага.

Сцена с подполковником жандармерии

Ромео и Джульетта… в табачных кущах сигарной коробки. – См. прим. к разделу «Поэт приезжает в Гавану» (книга «Поэт в Нью-Йорке»).

Касорла, Кесада – города в андалусской провинции Хаэн.

Алькальд – глава городского муниципального совета, мэр; сельский голова.

Сцена с Амарго

Амарго – имя значимое: горький, горестный.

Жасмины. – В оригинале: олеандры (adelfas); см. прим. к стихотворению «Поступь сигирийи».

ПЕРВЫЕ ПЕСНИ

Эта небольшая книжка Лорки (в нее вошло только одиннадцать стихотворений) была опубликована в Мадриде в январе 1936 года.

В предисловии, которое написал поэт Мануэль Альтолагирре (1905–1959), говорилось: «„Первые песни“ (1922) Гарсиа Лорки, до сих пор, как это ни поразительно, не издававшиеся, являются частью юношеской книги, все еще не приведенной автором в порядок, но сыгравшей важнейшую роль в последующем развитии его поэтического мира. Здесь они объединены наудачу, как предварительный вариант более полного и представительного сборника» (перевод Л. Осповата).

Палимпсесты

Палимпсест – букв.: древняя рукопись, написанная на пергаменте поверх соскобленного либо смытого текста.

Хосе Морено Вилья (1887–1955) – испанский поэт, драматург, художник (создал, в частности, портрет Гарсиа Лорки).

Песня

(«По веткам лавровым прыгают…»)

Ср. со стихотворением «Касыда о смутных горлицах».

По веткам вишневым… – Вишня – символ юности.

ПЕСНИ

Книга вышла в свет в 1927 году в Малаге. Сборник составили стихотворения, созданные в 1921–1924 годах.

Темы

Фриз

Фриз – здесь в значении: горизонтальная полоса.

Срубили три дерева

Эрнесто Альфтер (1905–1989) – испанский композитор.

Ноктюрны из окна

Хосе Сириа-и-Эскаланте (1902–1923) – друг юности Гарсиа Лорки.

Цедра – наружный слой кожуры лимонов, апельсинов и т. п.

Студенческая резиденция – так в обиходе называли созданный в Мадриде в 1910 году Центр исторических исследований. В Студенческой резиденции Лорка жил (с перерывами) с 1919 по 1929 год.

Песни для детей

«Муж ящерки плачет и плачет…»

Тересита Гильен – дочь поэта Хорхе Гильена (1893–1984), друга Федерико Гарсиа Лорки.

Андалусские песни

«– Ежевика, со своих ветвей…»

Ежевика – символ чистоты и невинности, но также настойчивости и зависти.

«Де́ревце, деревцо́…»

Мирт – символ смирения, сострадания и пылкой страсти.

Вариации

Дерево песен

Ана Мария Дали – сестра Сальвадора Дали, с которой Гарсиа Лорка был дружен.

Сохранился один из вариантов этого стихотворения.

ПЕСНЯ ДЕРЕВА

Деревцо над ручьем

плачет вместе со мною,

не зная о чем.

И дрожит не смолкая

одинокая ветка

от минувшего горя

и вчерашнего ветра.

Ночью девушка в поле

тосковала и пела

и ловила ту ветку,

но поймать не успела.

Ах, то солнце, то месяц!

А поймать не успела.

Триста серых соцветий

оплели ее тело.

И дрожит ее голос,

как певучая ветка,

дрожью светлого моря

и давнего ветра.

Деревцо над ручьем

плачет вместе со мною,

не зная о чем.

(Перевод А. Гелескула)

«Апельсин и лимон…»

Апельсин. – В классической испанской поэзии апельсин – символ счастливой любви.

Лимон – символ отвергнутой либо обманутой любви.

Эрот с тросточкой

Ню

Желтый цвет – цвет силы, славы, вдохновения, страсти, символ солнца и зерна.

Зеленый – см. прим. к стихотворению «Кафе и песня».

Красный – цвет ярости и жизненной силы, символ мученичества и страдания.

Запредельность

Прощанье

Если умру… – В оригинале: «Si muero» – формула из завещания, означающая «В случае моей смерти».

Любовь

Маленький мадригал

Гранат. – В испанской поэзии гранат – символ бессмертия, плодородия, единства мира.

Идиллия

Нория – водонаборное колесо с черпаками.

Прелюдия

Тополь – символ гордости.

Песни для окончания

Песня – ноябрьская и апрельская

Белый – цвет смерти и вечности.

Белая роза – символ чистоты, робости, равнодушие, отказа во взаимной любви.

Синий – цвет истины, справедливости, стойкости.

Песня об уходящем дне

Персей // цепи с тебя срывает. – Отсылка к древнегреческому мифу о Персее, который освободил прикованную к скале Андромеду.

ЦЫГАНСКОЕ РОМАНСЕРО

Первым изданием книга вышла в 1928 году в Мадриде.

Подчеркивая, что его произведение – отнюдь не романсеро о цыганах, Гарсиа Лорка писал: «Эта книга, хотя и названа „цыганской“, на самом деле – поэма об Андалусии. Я назвал ее цыганской потому, что цыгане – самое благородное и глубокое на моей родине, ее аристократия, хранители огня, крови и речи» (перевод Н. Малиновской).

1. Романс о луне, луне

Кончита Гарсиа Лорка (1903–1962) – младшая сестра поэта.

2. Пресьоса и ветер

Дамасо Алонсо (1898–1990) – поэт, друг Лорки.

Христофор – по библейскому преданию: великан, перенесший через речной поток младенца Христа, – за что и получил имя Христофор (греч. Несущий Христа).

3. Схватка

…нож альбасетской работы… – Альбасете – провинция северо-восточнее Андалусии.

Монтилец – уроженец города Монтилья (провинция Кордова).

Ирис – символ чистоты, робости, душевной муки, надежды на утешение.

В Риме троих недочтутся / и четверых в Карфагене. – В Андалусии некоторые участники пасхальных процессий наряжались римлянами и карфагенянами; они образовывали особые братства, враждовавшие между собой. (Древний Рим и Карфаген постоянно воевали друг с другом.)

4. Сомнамбулический романс

Фернандо де лос Риос (1879–1949) – политический и общественный деятель Испании, в годы Республики (1931–1936) – министр просвещения. Гарсиа Лорка познакомился с ним в юности.

Кабра – город в Андалусии, в провинции Кордова.

И сотней стеклянных бубнов / был утренний сон изранен. – Данные две строки сам Гарсиа Лорка прокомментировал так: «Если вы спросите меня, что это означает, я отвечу, что видел эти бубны в руках ангелов и деревьев – и всё» (перевод Н. Малиновской).

5. Цыганка-монахиня

Хосе Морено Вилья – см. прим. к стихотворению «Палимпсесты» (сборник «Первые песни»).

Левкой – символ печали, заката жизни.

Магнолия – символ единственной любви.

Пять апельсинов… – В оригинале: грейпфруты (toronjos). В испанской поэзии грейпфрут – символ тайной либо запретной любви.

…из альмерийской долины. – Альмерия – андалусская провинция.

6. Неверная жена

Сант-Яго (Сантьяго, святой Иаков) – небесный покровитель Испании. День святого Иакова – 25 июля.

7. Романс о черной тоске

Хосе Наварро Пардо – арабист, гранадский друг Лорки.

Соледад – имя значимое: одиночество.

Тыква. – В испанской поэзии тыква символизирует холодность, отказ.

8. Сан-Мигель

Сан-Мигель (святой Михаил) – небесный покровитель Гранады. Статуя архангела Михаила находится в храме Сан-Мигель дель Монте, расположенном на холме, с которого открывается вид на город и на окрестный горный пейзаж.

Эфеб (греч.) – юноша.

Манила – столица Филиппин.

…в берберском очарованье… – Берберы – группа народов Северной Африки. В 711 году вооруженные отряды берберов (в Испании их стали называть маврами) переправились через Гибралтарский пролив и за семь лет захватили почти весь Пиренейский полуостров – кроме самой северной его части. Здесь в 718 году астурийские воины в сражении у реки Ковадонга разбили мавров. Это сражение принято считать началом Реконкисты – отвоевания испанцами своей территории. Реконкиста длилась более семи веков и была завершена только в 1492 году – с падением Гранадского эмирата. На завершающем этапе Реконкисты в испанской поэзии как раз и появился новый жанр – романсы.

9. Сан-Рафаэль

Сан-Рафаэль (святой Рафаил) – страж и покровитель города Кордова. Его статуя, о которой идет речь в романсе, установлена на старинном римском мосту через Гвадалквивир и соединяет древнюю (мавританскую) и более позднюю части города.

Товит – ветхозаветный праведник, излеченный от слепоты архангелом-целителем Рафаилом.

…сарацинский архангел… – Сарацины – так в Средние века европейцы стали называть всех арабов. Но почему Гарсиа Лорка назвал архангела Рафаила «сарацинским»? В 1926 году поэт дал такое объяснение: «Он – покровитель христиан, но прежде всего – мусульманин».

10. Сан-Габриэль

Сан-Габриэль – архангел Гавриил, принесший Деве Марии благую весть о том, что она родит Спасителя.

…бисер тебе низали. – В Испании одеяния святых украшают, в частности, вышивками бисером.

Анунсиасьон – имя значимое: Благовещение.

Лилия – символ Благовещения, означающий непорочную чистоту Богоматери.

Хиральда – см. прим. к стихотворению «Балладилья о трех реках» (сборник «Поэма о канте хондо»).

11. Как схватили Антоньито эль Камборьо на севильской дороге

Камборьо – старинный цыганский род Андалусии.

Маргарита Ксиргу (1888–1969) – каталонская актриса, руководительница театральной труппы (эта труппа ставила пьесы Лорки).

…среди пяти треуголок… – В пору создания романса треуголки носили испанские жандармы.

12. Смерть Антоньито эль Камборьо

Хосе Антонио Рубьо Сакристан – друг Гарсиа Лорки по Студенческой резиденции в Мадриде.

Кармазинный платок – платок красного цвета.

Оливка (олива) – символ стойкости.

Жасмин – см. прим. к стихотворению «Ампаро».

14. Романс обреченного

Тугие волы речные… – Речными волами в Андалусии называют участки реки с сильным и спокойным течением.

15. Романс об испанской жандармерии

Хуан Герреро (1895–1955) – литератор, издатель журнала «Стихи и проза», в котором, в частности, печатался Лорка.

Херес-де-ла-Фронтера – город в андалусской провинции Кадис.

Педро Домек – андалусский винодел, глава коньячно-ликерной фирмы. На бутылочных этикетках этой фирмы были изображены три волхва. Отсюда в романсе Лорки идущая вслед за упоминанием Педро Домека строка: «и три восточных султана» («con tres sultanes de Persia»).

Кафедрал – кафедральный собор.

У Вифлеемских ворот (En el portal de Belen)… – Фольклорная строчка, зачин испанских рождественских песенок. Белен – испанское название Вифлеема.

16. Мучения святой Олайи

Олайя (Евлалия) – христианская мученица, покровительница испанского города Мерида (провинция Бадахос), в котором она, согласно преданию, была казнена римлянами в 304 году.

Рафаэль Мартинес Надаль – испанский литературовед.

Минерва – в римской мифологии богиня мудрости, покровительница ремесленников, целителей, ваятелей, музыкантов, поэтов; помощница в войнах.

Консул – в Древнем Риме высшее должностное лицо.

Глория – слава; в переносном смысле: рай.

Чаша Грааля – чаша, в которую была собрана кровь распятого Христа.

17. Небылица о доне Педро и его коне

Дон Педро – герой нескольких народных романсов, а также пьесы Лопе де Веги (1562–1635) «Кабальеро из Ольмедо».

Жан Кассу (1897–1986) – французский писатель, литературовед, искусствовед, переводчик испанской литературы.

18. Фамарь и Амнон

История о Фамари и Амноне, дочери и сыне царя Давида, изложена во Второй книге Царств (гл. 13). Эта ветхозаветная история стала сюжетом нескольких испанских народных романсов.

Цевница – многоствольная флейта, свирель.

Эфа – ядовитая змея семейства гадюк, обитает в пустынях.

Нубийцы – народ, живший в Нубии, исторической области в Африке на берегах Нила.

ПОЭТ В НЬЮ-ЙОРКЕ

Произведения этого сборника написаны Гарсиа Лоркой в 1929–1930 годах, во время его пребывания в Америке. Но книга была опубликована лишь в 1940 году, и не в Испании, а в Мексике.

В 1931 году, вспоминая свои впечатления от Нью-Йорка, поэт, в частности, сказал: «Первое, что бросается в глаза, – это умонепостигаемая архитектура и бешеный ритм. Геометрия и тоска. Сначала кажется, что ритм этот радостен, но стоит уловить ход социального механизма и ощутить гнетущую власть машины над человеком, как услышишь в этом ритме тоску – зияющую, мучительно затягивающую – и поймешь, что она способна толкнуть на преступление.

Граненые скалы тянутся в небо, но не вслед облакам и не в тоске по раю. Готические шпаги взошли из мертвых, засеявших землю сердец, у них нет корней, их красота холодна и бесчеловечна. С тупым упорством они врастают в небо, не зная ни стремления ввысь, ни жажды торжества – того, что и составляет суть архитектуры, которая всегда выше замысла зодчего» (перевод Н. Малиновской).

Стихи об одиночестве в Колумбийском университете

1910

Интермедия – букв.: вставная сцена, которая исполняется между актами драматического произведения и не связана с ним сюжетно. В книге «Поэт в Нью-Йорке» стихотворение «1910» стоит отнюдь не первым. И по содержанию оно никак не связано с пребыванием автора в Америке. Поэтому Гарсиа Лорка и дал своему произведению подзаголовок «интермедия».

Роза (Роза-де-Лима, в миру – Исабель Флорес; 1586–1617) – католическая святая, монахиня ордена доминиканцев; родилась в Испании, покровительница Испанской Америки.

История и круговорот трех друзей

Диана – в римской мифологии богиня охоты, олицетворение луны.

Улицы и сны

Панорама толпы, которая мочится

Анемон – символ быстротечности и мимолетной красоты.

Рождество на Гудзоне

…и роды змеи, развернувшейся под ветвями, / успокоят кровожадных любителей наготы. – Библейская аллюзия, связанная с грехопадением человека.

Город в бессоннице

Не сновидение жизнь. – Отсылка к названию пьесы «Жизнь есть сон» испанского драматурга Педро Кальдерона де ла Барки (1600–1681). Эту пьесу Гарсиа Лорка поставил в передвижном студенческом театре «Ла Баррака».

Рождество

Лютер – Мартин Лютер (1483–1546), немецкий религиозный деятель, глава Реформации, в результате которой появилась протестантская церковь. Более половины жителей США – протестанты.

Керубы – херувимы.

Стихи озера Эдем-Милс

Двойная поэма на озере Эдем

Гарсиласо – Гарсиласо де ла Вега (1503–1536), испанский поэт.

Едва на асфальте бритва блеснет… / на гладкой поверхности блюда. – Данное четверостишие, вероятно, имеет отношение к фильму «Андалусский пес» (1928) испанцев Луиса Бунюэля (1900–1983) и Сальвадора Дали (1904–1989). В «Андалусском псе» есть сцена с бритвой и глазом. Гарсиа Лорка принимал участие в создании этого фильма.

Живое небо

Шашень – корабельный червь, древоточец.

На ферме

Малыш Стэнтон

Повилика – травянистое сорное растение без листьев и корней, живущее на стеблях других растений, соками которых питается.

Окись бора – здесь: борная кислота. В медицине применяется как антисептик.

Корова

Луис Лакаса – архитектор, друг Гарсиа Лорки.

Наваха – испанский складной нож.

Введение в смерть

Ноктюрн пустоты

Каверна – букв.: полое пространство в горной породе.

Руина

Рехино Саинс де ла Маса (1896–1981) – испанский гитарист, композитор.

Луна и панорама с мошками

Эспронседа – Хосе де Эспронседа (1808–1842), испанский поэт. В эпиграф вынесены строки из его «Песни пирата» (перевод В. Андреева).

Котильон – старинный французский танец; музыка к этому танцу.

Бегство из Нью-Йорка

Маленький венский вальс

Домино – здесь: маскарадный костюм.

Поэт приезжает в Гавану

Весной 1930 года, возвращаясь из США в Испанию, Гарсиа Лорка сделал остановку на Кубе и прожил там месяц.

Кубинский писатель Хуан Маринельо (1898–1977) вспоминал: «Давая мне ключ к пониманию своих представлений о Кубе, Лорка рассказал, что впервые он узнал о существовании нашего острова по сигарным коробкам, которые его отец получал из Гаваны в Фуэнтевакеросе, где протекало детство поэта. Картинки на внутренней стороне крышки изображали ряды пальм, бирюзовое небо, темные табачные листья, Ромео, спускавшегося по неизменной приставной лестнице, обилие золотых медалей, а в центре красовалась гордая голова Фонсеки (основателя кубинской табачной фирмы. – В. А.) с пышной шевелюрой и столь же красивой бородой… Сантьяго-де-Куба, с его яркой игрой красок и ритмов, остался в его чувствах и мечтах главным городом, наивысшим, самым трепетным выражением всего кубинского» (перевод С. Игнашева).

Сон кубинских негров

Сон (букв.: звук, звучание) – народная кубинская песня-танец; жанр кубинской поэзии. Всемирную известность получили соны Николаса Гильена (1902–1989).

Фернандо Ортис (1881–1969) – кубинский писатель, фольклорист; в 1920–1930-е годы – директор Кубино-испанского института культуры.

ПЛАЧ ПО ИГНАСИО САНЧЕСУ МЕХИАСУ

Поэма была написана Гарсиа Лоркой в августе – октябре 1934 года и вышла отдельным изданием в Мадриде в мае 1935-го.

Игнасио Санчес Мехиас (1891–1934) – испанский матадор. Был смертельно ранен во время корриды 11 августа 1934 года. Дружил с Лоркой и другими литераторами Испании того времени (Санчес Мехиас написал несколько пьес).

Энкарнасьон Лопес Хулвес (1905–1945) – испанская балерина. Была дружна с Гарсиа Лоркой и Санчесом Мехиасом. Прозвана Архентинитой, так как родилась в Аргентине.

1. Бык и смерть

Вечером в пять часов. 〈…〉 Белый саван в руках почтальона… – Франсиско Гарсиа Лорка (1902–1976), младший брат Федерико, в эссе «Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу» писал: «Поэма начинается строкой „Вечером в пять часов“… Зная отношение поэта ко времени и к смерти или, если посмотреть с другой точки зрения, зная его поэтическую технику, можно смело сказать: телеграмма о смерти Игнасио начиналась именно этими словами… Весь „Плач“ построен на выделении одного мига – смертного: „Вечером в пять часов“… Возможно, тайна трагической силы этой элегии и заключена, хотя бы отчасти, в том, что она, пригвожденная к мигу смерти, не движется во времени. Время стоит на месте: рефрен сосредотачивает все действие на пяти часах вечера» (перевод Н. Малыхиной).

2. Пролитая кровь

Быки Гисандо – доисторические каменные изваяния быков, найденные при раскопках на холме Гисандо в провинции Авила.

Андалусский Рим – Севилья (этот город является столицей Андалусии). Санчес Мехиас родился в Севилье.

3. Присутствующее тело

…бычье двойное дыхание… – Комментируя эти слова, Франсиско Гарсиа Лорка написал в своем эссе: «Рассуждая о поэзии Федерико, исследователи часто не замечают конкретного смысла его неметафорических строк, впрямую описывающих реальность, а ведь в его поэзии действительность далеко не всегда преображена. Бычье дыхание он называет „двойным“. Мне могут возразить: эпитет необычен и, следовательно, творчески представляет явление с новой точки зрения. Да, но ведь это определение как нельзя лучше характеризует манеру быка дышать! Это, если можно так выразиться, физиологически точный образ, подмеченный внимательным глазом художника» (перевод Н. Малыхиной).

Так умирает море. – В испанской поэзии после появления поэмы «Строфы на смерть отца» Хорхе Манрике (1440–1479) с ее строками «Наши жизни суть реки, / они устремляются в море, / а море есть смерть» традиционными стали образы-символы «жизнь – река», «море – смерть». Но в эпоху барокко появился еще и другой образ: «умирающая смерть» (в поэзии Франсиско де Кеведо; 1580–1645). В данном случае Гарсиа Лорка соединяет ренессансный образ-символ «море – смерть» с барочным «умирающая смерть».

4. Отсутствующая душа

…мертвых псов, – угасших, словно звезды. – Ассоциативная связь с созвездием Гончих Псов.

ДИВАН ТАМАРИТА

Стихи сборника были написаны Гарсиа Лоркой в 1934–1935 годах. Книга увидела свет только в 1940 году в Нью-Йорке. В книге отразился интерес испанского поэта к классической арабской поэзии, которая оказала существенное влияние на андалусский фольклор.

Диван – так в арабской поэзии называется сборник стихотворений, написанных одним автором и выдержанных в традиционной форме (газелла, касыда и т. п.). Вместе с тем Гарсиа Лорка обращается с этими формами весьма вольно (как, например, и Гёте в своем «Западно-восточном диване»).

Тамарит – местность в окрестностях Гранады, где находилась принадлежащая отцу Федерико усадьба Сан-Висенте.

Газеллы

IV. Газелла о скрытной любви

Вербена – символ нежной любви.

Вела – колокольня в Гранаде.

Картахена – город-порт на средиземноморском побережье Испании.

VIII. Газелла о темной смерти

Ясли – здесь: колыбель Христа.

X. Газелла о бегстве

Мигель Перес Ферреро (1905–1978) – испанский писатель, журналист, кинокритик.

XII. Газелла об утреннем рынке

Арка Эльвиры – каменные ворота в центральной части Гранады, оставшиеся от старинного мавританского дома.

Касыды

I. Касыда о раненном водою

Белая смерть. – Вероятно, речь идет о смерти от белокровия.

СОНЕТЫ ТЕМНОЙ ЛЮБВИ

В последний год жизни Гарсиа Лорка (помимо других произведений) писал книгу «Сонеты темной любви». Известно, что в июне 1936 года он читал эти сонеты своему другу, поэту Висенте Алейсандре (1898–1984; в 1977 году стал нобелевским лауреатом). Но долгое время книга оставалась неизданной. И только в мае 1984-го рукопись, состоящая из одиннадцати сонетов, была опубликована – в мадридской газете «АВС».

«О, шепоток любви глухой и темной!..»

…люблю – и существую! – Отсылка к философскому афоризму Рене Декарта (1596–1650) «Я мыслю, следовательно, я существую».

«В том городе, что вытесали воды…»

Акведуки. – В Андалусии сохранилось немало акведуков, построенных в период Римской империи.

…хукарской излуки? – Хукар – река Пиренейского полуострова, впадает в Средиземное море.

«Турийский голубь с нежными зрачками…»

Турийский голубь… – Турия – река, протекающая восточнее Хукара. Впадает в Средиземное море; в устье реки – город Валенсия.

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ

Это – пролог

Произведение было записано на обложке стихотворной книги Антонио Мачадо (1875–1939), которого Гарсиа Лорка считал своим литературным учителем. В стихотворении использованы образы и мотивы поэзии Мачадо.

Смуглая песня

Мария дель Ка`рмен – покровительница ордена кармелиток, основанного в XII веке в Палестине, на горе Кармель.

Сюита зеркал

Синтоизм

Синтоизм – одна из наиболее распространенных в Японии религий.

Роза

Роза ветров – схема, на которой показано распределение в каком-либо пункте ветров различных направлений.

Белый Фавн

Наяды – в греческой мифологии нимфы (божества) рек.

Сиринга – семиствольная свирель Фавна. Сиринга – так звали нимфу, которая, спасаясь от преследований Фавна (Пана), бросилась в реку и превратилась в тростник. Фавн срезал этот тростник и сделал из него свирель.

Песня («Над сводом зыбкости…»)

Альфредо Марио Феррейро (1898–1959) – уругвайский писатель.

Река подступает… – Река – здесь: залив Ла-Плата (исп. Río de la Platа́ – Серебряная река).

Черные луны

Агатовый – здесь: черный. Агат – полудрагоценный камень различных окрасок; агатовым стали называть черный цвет из-за созвучия со словом «гагатовый» (гагат – черный уголь).

В. Андреев

Примечания

1

Из глубины (лат.) – начало заупокойной католической молитвы.

2

Помни 〈о смерти〉 (лат.).

3

– Ты меня любишь?

– Да, а ты?

– Да, да (англ.).

Content

Федерико Гарсиа Лорка
Луна и Смерть

Книга стихов

Баллада морской воды

Деревья

Луна и смерть

Желание

Море

Осенний ритм

На мотив ночи

Завязь жизни

Иная песнь (Осень)

Поэма о Канте Хондо

Балладилья о трех реках

Поэма о цыганской сигирийе

Пейзаж

Гитара

Крик

Тишина

Поступь сигирийи

Вослед шествию сигирийи

А потом…

Поэма о солеа

«Земля сухая…»

Селенье

Кинжал

Перекресток

Ай!

Неожиданное

Солеа

Пещера

Встреча

Заря

Поэма о саэте

Лучники

Ночь

Севилья

Процессия

Шествие

Саэта

Балкон

Рассвет

Силуэт Петенеры

Колокол

Дорога

Танец

De profundis

Погребальный звон

Две девушки

Лола

Ампаро

Виньетки с фламенко

Кафе и песня

Заклинаю

Memento

Три города

Малагенья

Квартал Кордовы

Танец

Сцена с подполковником жандармерии

Сцена с Амарго

Первые песни

Заводи

Затон

Вариация

Последняя песня

Лунный серп

Палимпсесты

Песня («По веткам лавровым прыгают…»

Песни

Темы

Схематический ноктюрн

«Песня хочет стать светом…»

Весы

Присказка

Фриз

Охотник

«Август…»

Арлекин

Срубили три дерева

Ноктюрны из окна

Песни для детей

Ракушка

«Муж ящерки плачет и плачет…»

Песенка-повторяшка

Пейзаж

Андалусские песни

Песня всадника (1860)

«Ежевика, со своих ветвей…»

Вечер

Песня всадника

Это правда

«Де́ревце, деревцо́…»

«Ухажеришко…»

Вариации

На ушко девушке

«Уходили люди…»

Дерево песен

«Апельсин и лимон…»

Лунные песни

Луна восходит

Смерть на рассвете

Цветок

Эрот с тросточкой

Интерьер

Ню

Серенада (В честь Лопе де Веги)

Запредельность

Сцена

Обручение

Прощанье

Любовь

Маленький мадригал

Отголосок

Идиллия

Гранада и 1850

Прелюдия

«На небосклоне зеленом…»

Песни для окончания

На иной лад

Песня – ноябрьская и апрельская

Обманное зеркало

Мартовский сад

Томление памятника

Песня сухого апельсинного дерева

Песня об уходящем дне

Цыганское романсеро

1 Романс о луне, луне

2 Пресьоса и ветер

3 Схватка

4 Сомнамбулический романс

5 Цыганка-монахиня

6 Неверная жена

7 Романс о черной тоске

8 Сан-Мигель. Гранада

9 Сан-Рафаэль. Кордова

10 Сан-Габриэль. Севилья

11 Как схватили Антоньито эль Камборьо на севильской дороге

12 Смерть Антоньито эль Камборьо

13 Погибший из-за любви

14 Романс обреченного

15 Романс об испанской жандармерии

Три исторических романса

16 Мучения святой Олайи

17 Небылица о доне Педро и его коне Романс с размытым текстом

18 Фамарь и Амнон

Поэт в Нью-Йорке

Стихи об одиночестве в Колумбийском университете

1910

История и круговорот трех друзей

Негры

Негритянские будни и рай

Забытая церковь (Баллада большой войны)

Улицы и сны

Панорама толпы, которую рвет (Сумерки на Кони-Айленд)

Панорама толпы, которая мочится (Ноктюрн Баттери-плейс)

Убийство (Два утренних голоса на Риверсайд-драйв)

Рождество на Гудзоне

Город в бессоннице (Ноктюрн Бруклинского моста)

Слепая панорама Нью-Йорка

Рождество

Заря

Стихи озера Эдем-Милс

Двойная поэма на озере эдем

Живое небо

На ферме

Малыш Стэнтон

Корова

Девочка, утонувшая в колодце (Гранада и Ньюбург)

Введение в смерть

Ноктюрн пустоты

Пространство с двумя могилами и ассирийской собакой

Руина

Луна и панорама с мошками (Стихи о любви)

Бегство из Нью-Йорка Два вальса в сторону цивилизации

Маленький венский вальс

Вальс на ветвях

Поэт приезжает в Гавану

Сон кубинских негров

Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу

1 Бык и смерть

2 Пролитая кровь

3 Присутствующее тело

4 Отсутствующая душа

Диван Тамарита

Газеллы

I Газелла о нежданной любви

II Газелла о пугающей близости

III Газелла об отчаявшейся любви

IV Газелла о скрытной любви

V Газелла о мертвом ребенке

VI Газелла о горьком корне

VII Газелла о воспоминании

VIII Газелла о темной смерти

IX Газелла о чудесной любви

X Газелла о бегстве

XI Газелла о любви за сто лет

XII Газелла об утреннем рынке

Касыды

I Касыда о раненном водою

II Касыда о плаче

III Касыда о ветвях

IV Касыда о простертой женщине

V Касыда о бездомном сне

VI Касыда о недосягаемой руке

VII Касыда о розе

VIII Касыда о золотой девушке

IX Касыда о смутных горлицах

Сонеты темной любви

«О, шепоток любви глухой и темной…»

«Всё выплакать с единственной мольбою…»

«В том городе, что вытесали воды…»

«Любовь до боли, смерть моя живая…»

«Турийский голубь с нежными зрачками…»

«Я прянул к телефону, словно к манне…»

«Гирлянду роз! Быстрей! Я умираю…»

«Мы вплыли в ночь – и снова ни уступки…»

«Вся мощь огня, бесчувственного к стонам…»

«Мне страшно не вернуться к чудоцветам…»

«Ты знать не можешь, как тебя люблю я…»

Стихи разных лет

Это – пролог

«Каждая песня…»

Смуглая песня

«Вновь свинцовые тучи…»

Сюита воды

Деревня

Дрожь

Север

Юг

Восток

Запад

Сюита зеркал

Символ

Огромное зеркало

Блик

Лучи

Отзвук

Земля

Фантазия

Синтоизм

Глаза

Начало

Колыбельная спящему зеркалу

Воздух

Смятение

Покой

Безнадежная песня

«Земля и небо…»

«Башня и тополь…»

Роза

Песня

Песня о маленькой смерти

Песня о семи сердцах

Этюд с игрушкой

Еще картинка

Тихие воды

Песенка нерожденного ребенка

Белый фавн

Рассвет и перезвон (За краем сада)

Песня («Над сводом зыбкости…»)

ВрПеревод Анатолия Гелескулаата

Песенка

Черные луны

Прощанье

Примечания

Примечания