Роберт Орнстейн

Психология сознания

I

Введение: очерк о сознании

А бывают ли числа больше ста?

Однажды, награбив всякого добра, расхититель решил продать один из добытых трофеев – то был великолепный ковер. «Кто даст мне сто золотых монет за этот ковер?» – кричал он, расхаживая по городу.

Когда вещь была продана, к нему подошел приятель и, недоумевая, сказал:

– Почему ты не попросил больше за этот драгоценный ковер?

– А бывает число больше ста? – отозвался тот.

Легко нам смотреть на незадачливого продавца свысока. Но ведь мы поступаем точно так же: наши собственные представления и сознание ограничивают пределы нашего понимания. Устройство сознания часто становится барьером для понимания, так же как многие понятия могут препятствовать действию.

Задумайтесь вот над чем: когда-то считалось невозможным пробежать милю быстрее, чем за четыре минуты. Говорили даже о «четырехминутном барьере», словно для того, чтобы пробежать милю за 3 минуты 59 секунд, нужно неизмеримо больше усилий. Показатели времени долго колебались у магической отметки: каждая попытка приблизиться к этой черте, казалось, лишь утверждала ее как нечто объективно существующее.

Потом кто-то преодолел «барьер», и вскоре его сумели взять многие другие спортсмены, достигшие результата, когда-то считавшегося недостижимым. Мы как будто мысленно очерчиваем границы нашего мира и оперируем внутри них. В этой книге мы поговорим об этих, выдуманных нами ограничениях. Как следует из большинства обзоров, мы всем довольны: и нашей жизнью, и нашим представлением о том, ктo мы такие и на чтo способны. Жители Запада постепенно становятся все более гибкими и преуспевающими, а их перспективы неуклонно растут. И все же мы во многом похожи на продавца ковра – наши запросы и стремления занижены. А нет ли чего-то такого, что превосходит все наши представления о жизни, свободе и поисках счастья?

Многие люди, имеющие четкую жизненную цель, спрашивали меня, либо шепотом после лекции, либо более самоуверенно в письмах и записках: «А из-за чего, собственно, весь этот сыр-бор? Почему сознание так важно? Ведь многие добившиеся успеха люди считают, что у них и так все отлично, а наше общество на подъеме». На мой взгляд, они недооценивают себя, низко метят.

Я убежден, что человек куда более необыкновенное животное, чем нам пока что известно.

Даже в наше время, когда психологи постоянно выступают в ток-шоу, многие люди, особенно те, кто добился успеха, не понимают, что наши возможности в некоторых областях значительно больше, чем все, что мы способны вообразить. Я убежден, что опасности, неотделимые от человеческой жизни и самой природы человека, день ото дня растут, при том что мы все больше можем контролировать окружающую среду.

Мы буквально бежим наперегонки сами с собой

Развиваясь так, чтобы приспособиться к условиям совсем другого мира – мира, который прекратил существовать самое позднее 20 тысяч лет назад, мы как вид биологически устарели. Хотя кажется, что с тех пор прошло много времени, люди не слишком изменились за эти тысячелетия.

В сущности, «доисторическая эпоха» охватывает весь этот период: от охотников-собирателей и зарождения цивилизации до революции в сельском хозяйстве, промышленности и других областях. Принято думать, что западное общество ХХ века резко отличается от людей глубокой древности: пещерных жителей и охотников-собирателей, живших накануне аграрной революции, задолго до возникновения цивилизации. Наше самодовольство – современный вариант потрясения умов во времена Дарвина, когда жители викторианской Англии не могли свыкнуться с мыслью, что они близкие родственники обезьян. Примерно так же рассуждает большинство из нас: «Мы, безусловно, ушли далеко вперед от нецивилизованных дикарей, их действий и реакций».

Для каждого человека, знакомого с новейшими открытиями в области человеческой эволюции, наша собственная шкала времени должна быть установлена заново. Человеческие существа развивались и эволюционировали сотни миллионов лет. Наши предшественники стали прямоходящими и, вероятно, сообща делили пищу четыре миллиона лет назад. 500 тысяч лет назад появились организованные поселения на территории современной южной Франции. Совершенно очевидно, что мы не могли существенно измениться за последние 100 тысяч лет, истекшие со времени неандертальцев.

На лестнице человеческой эволюции последние 20 тысяч лет не такой уж большой срок. У нас просто не было времени, чтобы усовершенствовать наши умственные способности, умение отвечать на вызовы и требования окружающей среды, способность мыслить, рассуждать и творить. Мы те же самые люди, что были «задуманы» и жили в те времена, когда наш род насчитывал несколько тысяч человек, кочевавших в саваннах Южной Африки. По замыслу провидения мы должны были быстро реагировать на непосредственную опасность – то есть не мы, а те, кто прожили достаточно долго, чтобы произвести на свет нас.

Сейчас нас подстерегают опасности другого рода: никто не подготовлен к тому, чтобы увидеть 15 тысяч убийств на экране в период отрочества (по статистике именно столько кровавых сцен смотрит средний ребенок в кино и по телевидению). Никто биологически не готов к тем разрушениям, которые может повлечь за собой ядерная война (вдумайтесь: в считанные часы могут погибнуть миллиарды людей, и это для расы, которая большую часть своей истории исчислялась на миллионы); никто биологически не готов к жизни среди людских толп, шума и загрязнения городской среды. И нет времени на то, чтобы бесконечно медленные процессы эволюции произвели в нас эти изменения: для «создания» нашего мозга потребовалось более 500 миллионов лет. Такого времени у нас нет!

Окажемся ли мы способны на перемены, необходимые для того, чтобы понять мир и изменить свой путь развития? У нас на глазах мир изменился до неузнаваемости: компьютеры, авиа– и космические полеты, угроза ядерной войны. Явления небывалые, беспрецедентные. Но человеческая психика осталась такой же, что и столетия назад: что бы ни происходило, она по-прежнему ищет устойчивости, простоты и порядка.

Современные психологические исследования, описанные в этой книге, позволяют нам, возможно, впервые, понять эти незыблемые склонности человеческого ума. Передовые психологические исследования сходятся в том, что человек – животное, которое желает и изо всех сил стремится сделать свою жизнь как можно более упорядоченной и стабильной, придерживаясь застывших догм и систем, в то время как мир постоянно меняется.

В ближайшие годы мы поймем, сумеет ли человек приспособиться к тем колоссальным переменам, которые произошли в прошлом веке. Способны ли мы накормить население Земли? Способны ли воспитать наших детей так, чтобы они были готовы к жизни в современном мире? Сумеем ли мы избежать ядерной катастрофы? Можно по-разному подходить к нескончаемым сложностям современной жизни, и я не отвергаю ни одно из решений наших проблем. Тем не менее, именно понимание нашей ментальности может стать указательным знаком для тех, кто стремится к переменам, ибо нам даны поистине исключительные способности, и вместе с тем мы опутаны ограничениями, копившимися миллионы лет. Сейчас мы знаем – по крайней мере, отчасти, – что ограничивает наш интеллект!

Наша биологическая эволюция во всех смыслах закончена. Дальнейшей биологической эволюции без «эволюции сознания» не будет. А эта эволюция невозможна без понимания того, что представляет собой наше сознание, к чему оно было от века предназначено, где проходят пути для возможных перемен. Об этом мы и поговорим в нашей книге «Психология сознания».

«Чем занимается психология»

Уильям Джеймс

Психология – наука о психической жизни, ее явлениях и их условиях. К явлениям относятся чувства, желания, познавательные способности, умозаключения, решения и прочее, и при поверхностном рассмотрении их разнообразие и сложность производит на наблюдателя впечатление полной неразберихи. Самый естественный и следовательно, первый шаг, которые сделали ученые, чтобы объединить материал этой науки, была попытка, во-первых, классифицировать его, а, во-вторых, привести обнаруженные психические проявления к простому единству, к личной Душе: считалось, что они представляют собой ее необязательные проявления. Скажем в один момент, душа проявляет способность памяти, в следующий момент – способность логического мышления, затем – воли, или, с другой стороны, воображение или инстинктивную потребность. Это традиционная «спиритуалистическая» теория схоластики и здравого смысла. Другой, не столь очевидный способ упорядочить этот хаос, – искать общие элементы в разнообразных психических фактах, а не общую действующую силу за ними, и творчески истолковывать их с помощью разных комбинаций этих элементов, подобно тому, как дом складывается из камней или кирпичей. Так представители ассоциативной психологии – Гербарт в Германии, Юм, Милль и Бэн в Англии – создали психологию, в которой нет души, взяв отдельные «идеи», смутные или яркие, и показав, как их сцепления, отталкивания и разная очередность могут порождать воспоминания, образы восприятия, эмоции, волевые акты, страсти, теории и другие элементы индивидуального ума. Таким образом, самую суть или «я» индивидуума нужно рассматривать уже не как предсуществовавший источник всех представлений, а скорее как их завершающий и сложнейший результат.

Итак, если мы стремимся упростить эти явления тем или иным образом, мы скоро осознаем несостоятельность нашего метода. Скажем, теория души относит каждый отдельный акт познания или воспоминания к духовной способности Понимания или Памяти. Сами эти способности понимаются как абсолютные и неотъемлемые свойства души; то есть, если мы говорим о памяти, никто не объяснит нам, почему мы помним событие, как он происходило в действительности, разве что лишь в силу того, что припоминание его именно в такой форме составляет самую суть нашей способности вспоминать. В рамках спиритуалистической теории мы можем объяснять провалы и промахи нашей памяти второстепенными причинами. Но ее успех не объясняют никакие факторы, кроме существования некоторых реальных предметов, которые нужно запомнить, с одной стороны, и нашей способности запоминать, с другой. К примеру, когда я вспоминаю день окончания колледжа и извлекаю все его события и переживания из вечной ночи забвения, никакая механическая причина не объяснит этот процесс, и никакой анализ не может свести его к простейшему виду или заставить природу этого процесса казаться чем-то иным, нежели окончательным исходным фактом, который, если мы вообще намерены рассуждать в терминах психологии, нужно принять на веру, независимо от того, возмущает ли нас ее таинственность или нет. Сколько бы приверженец ассоциативной психологии ни изображал данные идеи как самоорганизующееся скопление, все же, настаивает спиритуалист, в конце концов, ему придется допустить, что нечто, будь то мозг, «эйдос», или «ассоциация» распознает прошедшее время как прошлое и заполняет его тем или иным событием. Когда спиритуалист называет память «базовой способностью» («irreducible faculty»), он ничего не добавляет к тому, что дает нам допущение сторонника ассоциативной школы.

Однако это допущение отнюдь не является удовлетворительным упрощением конкретных фактов. Почему обладая этой Богом данной способностью, мы удерживаем в памяти вчерашние события значительно лучше, чем прошлогодние, а лучше всего те, что произошли час назад? И почему в старости ярче всего помнятся детские впечатления? Почему память слабеет от болезней и истощения? Почему повторение определенного опыта оживляет наши воспоминания о нем? Почему наркотики, лихорадка, удушье и возбуждение воскрешают давно забытые события? Если мы довольствуемся простым утверждением, что память столь причудливо устроена от природы и обнаруживает именно эти странности, то, похоже, мы напрасно призвали ее, поскольку наше объяснение оказывается столь же сложным, как и объяснение сырых фактов, с которого мы начинали. Более того, есть что-то нелепое и нелогичное в предположении, что душа наделена столь замысловатыми и запутанными способностями. Почему наша память должна хранить вчерашние события лучше, чем события далекого прошлого? Почему имена собственные стираются в ней скорее, чем отвлеченные понятия? Подобные странности кажутся довольно фантастическими, и, насколько можно увидеть априори, не исключено, что они прямо противоположны действительности. Тогда очевидно, что способность не существует совершенно независимо, но действует при определенных условиях; и поиски этих условий становятся увлекательнейшей задачей психолога.

Как бы ни держался психолог за душу и ее способность помнить, он должен признать, что она никогда не проявляет эту способность без намека, и воспоминанию всегда предшествует нечто, что напоминает нам о припоминаемом событии. «Идея!» – скажет ассоцианист,– идея, ассоциативно связанная с тем, о чем мы вспоминаем. Это обстоятельство также объясняет, почему вещи, попадающиеся нам постоянно, легче припоминаются: связанные с ними ассоциации часто заставляли вспомнить о них. Но этим не объяснишь воздействия, которое оказывает на нашу память лихорадка, истощение, гипноз, старость и другие явления. Вообще, описание нашей психической жизни, предлагаемое сторонниками чистой ассоциативной психологии, сбивает с толку не меньше, чем чистый спиритуализм. Эта множественность идей, существующих независимо, но примыкающих друг к другу и сплетающих бесконечный ковер, подобна бесконечным сочетаниям костяшек домино или стеклышкам калейдоскопа. Откуда берутся эти фантастические законы, диктующие им льнуть друг к другу, и почему они складываются именно в эти узоры?

Для этого ассоцианист должен ввести последовательность чувственного опыта во внешний мир. Пляска идей – это несколько искаженная и видоизмененная копия последовательности событий внешнего мира. Но даже мимолетный анализ показывает, что события не могут воздействовать на наши идеи, пока они не произвели впечатление на наши чувства и мозг. Существование факта прошлого еще не причина для того, чтобы его помнить. Если мы чего-то не видели или не испытали, мы не узнаем, что оно когда-то произошло. Таким образом, тело с его чувственными впечатлениями – одно из условий того, чтобы способность памяти была такой, какова она есть. Даже при беглом взгляде на факты видно, что именно мозг является той частью тела, которая связана с восприятием чувственных впечатлений. Если перерезать нервные связи мозга с другими частями тела, сознание не ощутит чувственных переживаний, исходящих из этих частей организма. Глаз будет незрячим, ухо – глухим, рука – не осязающей и неподвижной. И наоборот, если задет мозг, сознание отключается или меняется, даже если любой другой орган готов нормально выполнять свою функцию. Удар по голове, неожиданное нарушение кровоснабжения, кровоизлияние при инсульте могут стать первым толчком; а малейшая доза алкоголя, опиума или гашиша, хлороформа или веселящего газа будут вторым. Бред во время лихорадки, изменения личности при безумии обусловлены тем, что в мозгу циркулируют инородные вещества или происходят патологические изменения в веществе этого органа. Нет необходимости подробно объяснять, что мозг – одно из непосредственных телесных условий психических процессов. Это общепризнанный факт. Сформулировав эту аксиому, будем двигаться дальше. Остальная часть «Принципов психологии» более или менее служит доказательством того, что эта аксиома верна.

Следовательно, телесный опыт и особенно впечатления сознания должны занять свое место среди условий психической и умственной жизни, которые нужно учитывать психологам. И спиритуалист, и ассоцианист должны быть «церебралистами»[1], то есть, по крайней мере, признавать, что некоторые особенности их излюбленных принципов объяснимы лишь тем, что законы мозга являются определяющим фактором результата.

Итак, наш первый вывод: психология должна хотя бы в некотором объеме включать физиологию мозга.

Психолог должен быть нейрофизиологом и в другом смысле. Психические явления не только обуславливаются физическими процессами a parte ante[2], но и … ведут к ним a parte post[3]. То, что они ведут к действиям, конечно, общеизвестно, но я имею в виду не просто произвольную и намеренную работу мышц. Психические состояния могут менять диаметр кровеносных сосудов, вызывать аритмию или влиять на еще более тонкие процессы в железах и внутренних органах. Учитывая это обстоятельство, а также последствия психических состояний в отдаленном будущем, можно сформулировать общий закон: не бывает перемен в психике, которые не сопровождались бы физическими изменениями или не влекли их за собой. Мысли и чувства, скажем, те, что вызываются данными печатными знаками в мозгу читателя, не только вызывают движение его глазных яблок и возникновение артикуляции, но когда-нибудь заставят его высказаться, занять чью-либо сторону в споре, дать совет или выбрать книгу для чтения совсем иным образом чем, если бы эти знаки никогда не отпечатывались на сетчатке его глаза. Следовательно, психология должна учитывать не только предшествовавшие психическим состояниям условия, но и проистекающие из них последствия.

Но действия, продиктованные сознательным разумом, могут в силу привычки достичь такого автоматизма, что будут казаться совершаемыми бессознательно. Стоять, ходить, застегиваться и расстегиваться, играть на фортепьяно, говорить и даже молиться можно, когда ум занят чем-то другим. Рефлексы самосохранения безусловно полуавтоматические, животный инстинкт, по-видимому, тоже. Тем не менее, они напоминают разумные действия, поскольку приводят к тем же целям, к которым разум животных намеренно стремится в других ситуациях. Должна ли психология изучать машинальное и вместе с тем целенаправленное поведение?

Граница сознания и психики, безусловно, размытая, зыбкая. Поэтому встает вопрос: не лучше ли, отбросив всякий педантизм, позволить самой науке быть столь же зыбкой, как и ее предмет, и рассматривать явления, подобные этим, если при этом мы можем пролить свет на главный предмет нашего изучения? Полагаю, что мы на это способны, и очень скоро это станет ясно; как и то, что мы гораздо больше выигрываем, толкуя наш предмет широко, нежели узко. На определенной стадии развития всякой науки некоторая степень размытости лучше всего сочетается с плодотворностью. Вообще, из всех новейших формулировок больше всего пользы психологии принесло утверждение Спенсера: сущность психической и физической жизни едина и представляет собой «приспособление внутренних связей к внешним». Подобная формулировка – сама неопределенность, размытость; но поскольку она учитывает, что психика существует в окружающей среде, которая активно на нее воздействует и которой она, в свою очередь, противодействует; поскольку она ставит психику в центр всех ее конкретных связей, она куда более плодотворна, чем устаревшая «рациональная психология», где душа понималась как нечто обособленное и самодостаточное, и рассматривалась лишь ее природа и свойства. Оставляя в целом эти области науки физиологам, позволю себе вольность совершить вылазки в зоологию или в чистую нейрофизиологию, которые могут быть полезными для наших целей.

Можем ли мы более четко определить, как между воздействием на тело извне и реакциями самого тела на внешний мир вклинивается психическая жизнь? Рассмотрим некоторые факты.

Если рассыпать на столе железные опилки и поднести к ним магнит, то, пролетев небольшое расстояние по воздуху, они прилипнут к его поверхности. Наблюдая это явление, дикарь объяснит его как результат влечения или любви между магнитом и опилками. Но если закрыть полюса магнита бумажной карточкой, опилки прочно приклеятся к ее поверхности, не понимая, что ее можно обогнуть по краям и тем самым вступить в более тесный контакт с предметом своего влечения. Возьмите ведро с водой и подуйте в трубку: пузырьки поднимутся со дна ведра к поверхности и смешаются с воздухом. Их поведение опять же можно поэтически истолковать как стремление пузырьков воссоединиться на поверхности воды с родной атмосферой. Но если вы перевернете кувшин вверх дном и опустите его в ведро, он заполнится водой, пузырьки поднимутся и разместятся на дне кувшина, не имея доступа к воздуху. Если бы они слегка отклонились от первоначального курса или спустились к краям кувшина, когда на их пути возникла преграда, они легко бы вырвались на свободу.

Если мы перейдем от поведения неживой материи к поведению живых существ, то мы увидим разительное отличие. Ромео влечет к Джульетте так, как магнит притягивает опилки; и если между ними не возникает препятствий, он движется к ней напрямик, как они к магниту. Но, если между ними воздвигнуть стену, Ромео и Джульетта не будут тупо прижиматься к стене с двух сторон, как опилки к магниту с закрытыми бумагой полюсами. Ромео скоро найдет окольный путь: перелезет через стену или придумает что-то еще, чтобы прильнуть к губам Джульетты. Путь, по которому движутся опилки, точно известен. Достигнет ли Ромео цели, зависит от случая. У влюбленного твердо поставлена цель, путь же может бесконечно меняться.

Представим себе, что живая лягушка очутилась в положении наших пузырьков, то есть на дне кувшина с водой. Необходимость дышать вскоре заставит ее устремиться к природной атмосфере, и она отправится к цели кратчайшим путем, то есть поплывет вертикально вверх. Но если над ней перевернуть кувшин, она не станет, подобно воздушным пузырькам, долго прижиматься носом к непреодолимой преграде над собой, но начнет рьяно обследовать окружающее пространство, пока вновь не опустится ко дну и не отыщет путь в обход края сосуда к желанной цели. Опять же перед нами четко поставленная цель и меняющиеся средства!

Подобные контрасты между поведением живой и неодушевленной материи привели к тому, что люди стали вообще отрицать наличие конечных целей в материальном мире. Сегодня никто не предполагает возможность любви и влечения между частицами железа или воздуха. Сейчас никто не считает, что конечный итог какой-либо активности, которую они могут проявлять, является идеальной целью, руководившей этой активностью с самого начала и подталкивающей или втягивающей ее в существование посредством a fronte[4]. Это окончание, напротив, считается просто пассивным результатом, выброшенным в существование a tergo[5], не имевшим, образно говоря, права голоса при собственном зачатии. В мире неживой материи просто изменяя начальные условия, вы можете получать различный итоговый результат. Но когда мы имеем дело с разумными существами, перемена условий меняет вид активности, а не достигнутый результат; поскольку здесь понятие о неосуществленной еще цели действует заодно с условиями, определяя какой будет эта деятельность.

Предвосхищение будущих результатов и выбор средств для их достижения являются, таким образом, характерной чертой и критерием психики. Все мы пользуемся этим тестом, чтобы провести различие между разумным и механическим действием. Мы не наделяем разумом палки и камни, поскольку они никогда не действуют ради чего-то, но лишь под воздействием внешней силы, не имея выбора и потому – безучастно. Поэтому мы, не колеблясь, называем их бесчувственными.

Именно так мы формулируем наш взгляд на важнейший из философских вопросов: является ли Космос по своей внутренней природе проявлением мыслящего разума или абсолютно бездушным чистым и простым внешним явлением? Если, размышляя об этом, мы не можем избавиться от ощущения, что космос представляет собой царство конечных целей, что он существует для чего-то, то мы полагаем разум в его средоточье и обретаем религию. Если, напротив, обозревая его неизбывное движение и изменение, мы можем представить себе настоящее как простое механическое произрастание прошлого, происходящее без всякой связи с будущим, то мы атеисты и материалисты.

Психология и научные исследования

Хэдли Кэнтрил (Hadley Cantri), Адельберт Эймс Мл. (Adelbert Ames, Jr.), Альберт Х. Хасторф (Albert H. Hastorf) и Уильям Х. Айлсон (William H. lllelson)

Традиционные научные принципы – то есть цели, задачи и методы исследования – не могут удовлетворить требованиям нашего кризисного времени, поэтому наука не сумела использовать свои возможности и выполнить свои обязанности. Общепринятые представления о том, что такое естествознание и для чего оно существует, устарели и нуждаются в коренном пересмотре.

К. Дж. Херрик (1949)

Природа научного исследования

В современной интеллектуальной атмосфере чувствуется настоятельная необходимость более адекватного понимания человека и его общественных связей. Людей все больше беспокоит вопрос о том, помогут ли психологи и специалисты по общественным наукам решить проблемы, вызванные нашими технологическими успехами и стремительными социальными переменами. К сожалению, суждение Херрика (C.J. Herrick) о естествознании в еще большей степени относится к наукам о человеке – психологии и общественным наукам, в целом. Кроме того, специалисты в этих науках, в отличие от физики, не пришли к единому мнению о том, что представляют собой достоверные научные исследования.

Очевидно, что наше понимание человека может возрастать только тогда, когда мы расширяем эмпирическое знание и совершенствуем свои формулировки с помощью исследований, значимость которых доказана. Прежде чем это станет возможно, мы должны научиться понимать научный процесс, в ходе которого делаются открытия. Но иногда стремление ученого создать хорошую репутацию своей области уводит его от самого научного процесса и тормозит понимание и совершенствование научных методов. В дальнейшем мы попытаемся прояснить наш взгляд на природу научного исследования в тех областях, которые прежде всех остальных отвечают за мысли и поведение человека. Лишь тогда такое исследование выполнит то, что мы вправе от него ждать.

Прежде всего, рассмотрим природу научного познания, чтобы понять, почему человек занимается научной работой; во всяком случае, какому назначению она служит и какие стадии включает. Далее мы покажем различие между научным познанием и научным методом; это различие необходимо для того, чтобы избежать некоторых ловушек и обеспечить научный прогресс. Затем постараемся указать на некоторые специфические следствия, которые может извлечь для себя психология при лучшем понимании природы научного познания и роли научного метода, и попробуем определить, до какой степени наука может быть «объективной». Наконец, будут высказаны некоторые предложения, способные ускорить научные исследования, чья цель – лучше понять человека.

Очевидная причина научного исследования та же, что и любого другого – решить некую задачу. Научное познание не может быть понято, если его поднять на пьедестал и рассматривать как нечто далекое и чуждое нашей повседневной жизни. «Наука, – говорит Конант (Conant, 1947, с. 24), – рождается из других прогрессивных видов человеческой деятельности, и в результате благодаря экспериментам и наблюдениям появляются новые понятия».

Эта деятельность происходит в среде, включающей в себя людей, памятники материальной культуры, явления природы. Единственный контакт человека с этой средой осуществляется через его органы чувств, и те впечатления, которые сообщают ему чувства, представляют собой криптограммы[6] в том смысле, что они не несут никакого значения, пока между ними и целенаправленной деятельностью человека не возникнет функциональной взаимосвязи. Мир, который творит для себя человек посредством того, что Эйнштейн называл «свалкой ощущений», – это мир, обретающий некоторый порядок, структуру и смысл по мере того, как человек создает, проверяя на опыте, систему предположений и ожиданий, взяв ее за основу своих действий.

Человек воспринимает любое конкретное событие, исходя из всей суммы предположений, сведений и познаний об относительно определенных свойствах окружающей среды, которые ему известны из прошлого опыта. Но поскольку среда, в которой человек осуществляет свои жизненные транзакции[7], непрестанно меняется, любой человек постоянно совершает промахи и пытается от них избавиться. Предположения и допущения о мире («картина мира» – the assumptive world), которые человек привносит в конкретную ситуацию, в свое «сейчас», не может раскрыть ему смысла непрестанно возникающих неопределенных значений, поэтому он совершает промахи, недостаточно понимая условия, порождающие то или иное явление, и теряет способность действовать эффективно и целенаправленно.

Пытаясь осмыслить эту неадекватность и ответить на вопрос «почему?», то есть найти причины неэффективности нашей целенаправленной деятельности, мы встаем на позиции научного познания. В качестве ученого человек старается понять, какое свойство окружающей среды ответственно за сбой, а затем призывает имеющиеся в его распоряжении знания, которые по смыслу связаны с пониманием установленной, предсказуемой природы именно этого явления. Современный человек пользуется научным методом как инструментом, потому что он эмпирически обнаружил, что его понимание может возрастать и он может действовать более эффективно, если в своих поисках руководствуется знанием об установленных свойствах воспринимаемого мира.

Процессы, которые включает в себя научное познание, можно описать следующим образом: (1) ощущая недостаточность концептуальных свойств нашей «картины мира» (assumptive world), мы сталкиваемся с задачей, на которую должны найти ответ; (2) мы определяем все аспекты явления, которые могут иметь отношение к задаче, т. е. устанавливаем свойства, без которых данная функциональная деятельность не существовала бы; (3) из различных, предположительно участвующих в нем аспектов, мы выбираем наиболее важные с точки зрения произошедшего сбоя, те, что послужат основными критериями, которыми мы можем манипулировать; (4) мы вырабатываем метод изменения тех аспектов, которые избрали в качестве переменных или основных критериев, и соответственно проводим наше эмпирическое исследование; (5) мы видоизменяем нашу картину мира, исходя из эмпирических данных, касающихся обоснованности формул, с помощью которых была решена поставленная задача.

Решение непосредственной задачи автоматически вызовет новые сбои, так что описанный выше процесс будет постоянно повторяться.[8] Точнее говоря, научное познание, по-видимому, выполняет две главных функции для человека. Во-первых, оно обеспечивает его массой так называемых «научных фактов». Сюда входит современное понимание установленных, предсказуемых свойств природы, которые он использует для предсказания и контроля. Существуют, в основном, две разновидности этих научных фактов: 1) общие положения о взаимосвязях детерминированных свойств природы, причисляемых нами к «научным законам»; в естественных науках они выражаются математическими формулами; 2) приложение этих общих законов к конкретным ситуациям в целях проверки, специального прогноза или контроля. Характерной чертой всех этих обобщенных научных законов является то, что они выявляют предсказуемые аспекты различных явлений, когда бы и где бы они ни происходили, независимо от конкретных ситуаций.

Вторая функция науки состоит в том, что она преобразует уже полученные человеком знания о природе и ее свойствах. То есть мы стремимся раздвинуть границы понимания или, по выражению Дьюи и Бентли (Dewey and Bentley, 1945, с. 225; 1946, с. 645), усовершенствовать наши «уточнения», то есть точность наименований. Так, например, уточнения, содержащиеся в теории относительности, – суть более точные наименования явлений, нежели идеи Ньютона, и в этом смысле ньютоновские понятия не следует считать «неправильными». Эта роль науки включает в себя расширение границ отвлеченного знания через открытие все новых предсказуемых свойств природы, которые пока еще не были установлены…

Изучение транзактности

Следует ясно изложить философские основания наших суждений о природе и роли научного познания и научного метода. В качестве отправной точки мы используем то, что Дьюи и Бентли в серии статей называли «транзактным подходом» (т. е. подход анализа специфического вида взаимодействий). Чтo они подразумевают под термином «транзактный», лучше всего вытекает из их собственных слов: «Изучение этого общего (транзактного) типа рассматривает человека-в-акте-деятельности не как нечто, коренным образом противоположное окружающему миру, и не просто как акт деятельности в мире, но и как деятельный акт мира и со стороны мира, которому человек принадлежит в качестве неотъемлемой части» (1945, с. 228). В этих условиях все поведение человека, «включая самые передовые знания», можно рассматривать не только «как исключительно его деятельность, и даже не совсем его деятельность, но как результаты развития целостной ситуации организм-среда» (1946, с. 506). «От рождения до смерти каждый человек – участник, так что невозможно понять ни его, ни того, что он сделал или претерпел вне его участия в совокупности транзакций, в которые данный человек мог внести свой вклад и которые он видоизменяет, но лишь в силу того, что он к ним причастен» (Дьюи, 1948, с. 198).

Хотя эту точку зрения достаточно легко понять и осмыслить, ее не так легко применить на деле, занимаясь научными исследованиями. Рассматривая формулировку лишь как «соединение условий» (Дьюи, 1946, с. 217), мы вступаем в противоречие с рабочими приемами психолога. Психологам, вероятно, особенно трудно понять всю полноту следствий, вытекающих из транзактной точки зрения, потому что, как указывали Дьюи и Бентли (1946, с. 546), «обращение к интеракции появилось в психологических исследованиях как раз тогда, когда она утратила ключевые позиции в естественных науках, откуда ее и скопировали». Но следует помнить, что психология все еще пребывает в младенческом возрасте, и что транзактный подход, идущий, по мнению Дьюи и Бентли, от предисловия Клерка Максвелла (Clerk Maxwell) к его книге «Материя и движение», датированной 1876 г., предшествовал появлению первой психологической лаборатории.

Транзактный взгляд в психологических исследованиях

Когда психология освободится от чистого интеракционизма, приняв транзактный взгляд на явления, входящие в ее сферу, можно предположить, что разделение психологов на школы быстро исчезнет. Школы (гештальт-психология, бихевиоризм, психоанализ и т.д.) исчезнут не потому, что они «неправильны» или их «ниспровергли», но потому, что формулировки каждой школы, выдержавшие проверку на практике, будут включены в более широко сформулированные задачи. Как ускорить это движение?

Прежде всего, психолог должен не только осознать, но и сделать частью своей картины мира, идею о том, что человеческое мышление и поведение может быть понято лишь как продукт «целостной ситуации организма-в-среде». Генри Мюррей и его коллеги (H. A. Murray, 1948, с. 466) высказали эту точку зрения, говоря о том, что «большинство психологов пошли по неверному пути, едва ступив на свое поприще, и в развитии науки большую часть времени шли не в ногу. Вместо того, чтобы начать с изучения целостной личности, приспосабливающейся к естественной окружающей среде, они начали изучать отдельные части личности, реагирующей на физический раздражитель в неестественной обстановке лаборатории». Эгон Брунсвик (Brunswik, 1949) в хорошо известном «экологическом анализе» показал необходимость понимать во всей полноте «репрезентативность обстоятельств», действующих в любой изучаемой ситуации. Хотя все больше психологов призывает пересмотреть традиционные психологические методы, их призывы подобны гласу вопиющего в пустыне мира: к ней можно отнести большинство современных исследований в области психологии. Кто-кто, но не исследователь-психолог, может отделять наблюдателя от объекта наблюдения; процесс познания – от объекта познания; «внешнее, происходящее где-то там» – от происходящего в исследуемом организме. Психология должна полностью отказаться от любой «теории поля», подразумевающей, что окружающее поле скорее воздействует на человека, нежели действует через него.

Поскольку человек неизбежно создает картину мира, производя целенаправленные действия, мир, с которым он связан и который он видит, мир, на который он воздействует, и мир, воздействующий на него, оказывается результатом транзактного процесса, и сам человек играет в нем активную роль. Человек совершает действия в гуще конкретных событий, и они очерчивают границы тех значений, с которыми он сталкивается.

В процессе действия человек в той или иной степени меняется, поскольку его собственную картину мира изменило утверждение или отрицание как результат деятельности. В своей непосредственной деятельности человек рассматривает некоторые детерминанты отвлеченно от непосредственной ситуации в соответствии с его картиной мира. Это, как мы указали, включает в себя нечто большее, чем непосредственное обстоятельство, это – континуум, вбирающий в себя прошлое и будущее, кладовая реально пережитого и воображаемого опыта. Бентли писал (1941, с. 485), что «поведение – событие настоящего, сводящее прошлое к будущему. Оно не может быть сведено ни к последовательности моментов во времени, ни к последовательности мест. Оно само создает длительность и протяженность. Прошлое и будущее, скорее, аспекты поведения, нежели опорные точки управления им». Психологи должны постоянно отдавать себе отчет в том, как поступки человека воздействуют на его картину мира, подтверждая или отрицая некоторые его аспекты, и одновременно на воспринимаемую им «объективную внешнюю среду».

Кроме того, в психологии имеется тенденция, пользуясь ключевыми словами как ярлыками, относить психологию труда, а также социальную, клиническую, педагогическую психологию к разряду «прикладных наук», отделяя их от более традиционной «экспериментальной» психологии. Подобное разделение нелепо, если только им не пользуются сознательно для приблизительно-описательных целей. Исследователи в этих областях, конечно, должны опираться на эксперименты. Помимо того, любое подобное различие тормозит поиск более адекватных формулировок, которые лучше объяснят человеческое поведение в лаборатории, клинике, на заводе или в повседневной общественной жизни.

Мы можем проиллюстрировать, как использование терминов ограничивало научные исследования в психологии, ссылаясь на область восприятия, которая часто служила своего рода флюгером в психологии. Изучая восприятие, психологи довольно рано обнаружили, что определенные изменения в объективных или физиологических факторах ведут к явно выраженным субъективным изменениям. Это, естественно, привело к мысли о соответствии между субъективными факторами, с одной стороны, и объективными и физиологическими факторами, с другой стороны. Поскольку изменение объективных и физиологических факторов вызывает субъективные, легко наблюдаемые эффекты, а противоположные явления продемонстрировать труднее, возникло предположение, что субъективные аспекты восприятия, прежде всего, происходят из соответствующих объективных факторов и сопутствующих физиологических нарушений, ими вызванных. Так что изучение восприятия в значительной степени сконцентрировалось на анализе объективных и физиологических факторов. Поскольку эти объективные или физиологические факторы могут изменяться количественно, научная методология в психологии обычно отождествлялась лишь с измерением.

Это привело к тому, что психологи долгое время недооценивали факторы, неподдающиеся точному измерению. Эти недооцененные факторы, конечно, были субъективными и описывались в терминах прошлого опыта, верности, ожиданий и стремлений, независимо от того, включались ли они сознательно или бессознательно. Недавние исследования в социальной и клинической психологии, где воздействие субъективных факторов на восприятие особенно очевидно, пробили брешь в этой методологической преграде. И уж совсем недавно, чтобы нарушить соответствие между субъективными и объективными или физиологическими факторами, для демонстрации явлений восприятия были разработаны эксперименты, в которых специально использовались иллюзии. Применяя иллюзии, исследователь получает больше свободы, постигая природу функциональной деятельности в процессе изучения восприятия, и тем самым получает хорошую точку опоры, исследуя функцию восприятия в целенаправленном поведении человека. Например, можно показать, что восприятие того, где находится вещь, зависит от восприятия того, что это за вещь, и когда ее воспринимает испытуемый. Гарвей Кэрр (Carr, 1935, с. 326) показал, что «иллюзии, противоположные правильному восприятию, – суть экспериментальные варианты, раскрывающие общий принцип, действующий в обоих случаях».

Ценностные суждения и «объективность»

Постепенно становится ясно, что процесс мышления, участвующий в научном познании, не просто «беспристрастный анализ» условий в их совокупности. Ценностные суждения ученого участвуют (1) в ощущении недостаточности его теоретических знаний – после чего он ставит перед собой задачи; (2) в осознании функциональной деятельности или явлений низшего порядка (subphenomena), затрагивающих явление, давшее исходный толчок к исследованию; (3) в определении того, какие аспекты явления (переменные) могут быть плодотворны в качестве основы экспериментальных стандартов; (4) в разработке экспериментальной процедуры с тем, чтобы проверить обоснованность этих основных стандартов. Таким образом научно-исследовательская работа включает в себя сложный процесс оценивания и интеграции, который, вероятно, в значительной степени происходит на бессознательном уровне.

В этом процессе действуют все бессознательные допущения, все знания и отвлеченные понятия индивидуальной картины мира исследователя. Независимо от того, признают ли это ученые, всякая интерпретация фактов должна рассматриваться как ценностное суждение. Несомненно, рациональное мышление и осознанная интеллектуальная манипуляция абстрактными переменными может играть, зачастую играет и, очевидно, должна играть важнейшую роль в процессе научных исследований. Но полагать, что рациональное мышление и осознанное манипулирование определяют суждения, связанные с научными исследованиями, значит противоречить подавляющей массе доказательств, полученных в ходе самой научно-исследовательской работы. Словарь определяет слово «объективный», употребляемое в дискуссиях о научной объективности, следующим образом: «Подчеркивающий или выражающий природу действительности независимо от самосознания человека; описывающий события или явления как существующие вне сознания; не затронутый рефлексией или чувствами человека». Например, наше знание о восприятии, доказывающее, что «природа действительности», познаваемая нами в чувственном опыте, не существовала бы, не будь картины мира, которую мы привносим в конкретную ситуацию, решительно противоречит спорному утверждению, что ученый может быть объективным.

Следовательно, объективность в науке относится лишь к использованию общепринятых правил эмпирического исследования после того, как определена сама задача, переменные и план эксперимента. Тут ученый исследователь принимает всевозможные предосторожности, чтобы ошибочно не истолковать то, что он наблюдает, не допуская никакой субъективности или предвзятости во время эксперимента.

Объективность не только невозможна и не устраняет личной предвзятости, она также и нежелательна. Трудно что-то добавить к выводу, к которому пришел Херрик (1949, с. 180f), после долгой и плодотворной работы в области неврологии:

«Предвзятость, порождаемая неизвестными нам личными установками, интересами и предубеждениями – самый коварный враг здорового научного прогресса; однако именно эти установки и интересы играют важнейшую роль во всяком оригинальном научном исследовании. Этот вопрос требует откровенного и смелого подхода. Можно легко пренебречь запутанными личностными компонентами этой проблемы, сказав, что они не имеют отношения к науке. Сейчас большинство считает такой подход стандартным или нормальным, научным методом. Но в действительности он не осуществим, и мы не можем себе это позволить, ибо интересы и установки самого исследователя определяют весь ход исследования: без них оно оказывается бессмысленным и бесплодным. Пренебрегать этими составляющими научной работы и удовольствием от хорошего результата значит подморозить не только процесс, но и плоды исследования. Животворный зародыш свободного творческого мышления отброшен, а мы довольствуемся мертвой скорлупой, которую легко взвесить, измерить, систематизировать, а потом долго хранить на складе».

Роберт Линд (R. Lynd, 1939) говорил примерно то же самое о «возмутительных гипотезах» («outrageous hypotheses») в обществознании. Сегодня миф о том, что «наука объективна», поддерживают многие культуры, которые пытаются сохранить существующий статус-кво, освятив его авторитетом науки. Но ни один ученый не потерпит ограничений, налагаемых на его мысль социальными, экономическими, политическими, религиозными или любыми другими идеологическими барьерами и табу. Эта опасность особенно сильна в так называемой «социальной психологии» и общественных науках, где вся собранная информация предопределена и обусловлена целями и условиями, в которых работал исследователь.

Психологов и обществоведов, которые честно стараются применить самые зрелые из своих ценностных суждений к конкретным общественным проблемам, часто называют пристрастными, безумными реформаторами, если они – пусть даже вскользь – критикуют существующие социальные отношения. Однако как раз из-за того, что научное познание насквозь пронизано ценностными суждениями, никакой ученый не может избежать ответственности за высказанные им суждения. Поскольку ценностные суждения играют столь важную роль в научном мышлении, необходимо найти способы и средства, чтобы сделать сами ценностные суждения предметом научного познания (см. Кэнтрил – Cantril, 1949, с. 363). Ценностные суждения касаются значения постоянных переменных, необъяснимых на языке детерминированных и поддающихся проверке (верифицируемых) терминов. Ученый обладает свободой выбора; совесть, нравственное чутье должны быть признаны высочайшим критерием эффективной деятельности. Если предметом изучения становятся человеческие существа, стремящиеся действовать эффективно для осуществления своих целей, то социальная ответственность любого, кто претендует на роль эксперта, сильно возрастает.

II

Сознательная человеческая психика: отбор, восприятие и творчество

Когда в глазах двоится

– Сынок, ты видишь две вещи вместо одной, – сказал отец сыну, у которого двоилось в глазах.

– Не может быть! – ответил мальчик. – В таком случае мне бы казалось, что на небе не две луны, а четыре.

Задумайтесь о своем собственном сознании и поразмышляйте о его содержании. Вероятно, вы обнаружите в нем смесь мыслей, представлений, ощущений, фантазий. Образы сменяют друг друга, представления возникают на миг лишь для того, чтобы снова исчезнуть, на передний план выходит физическая или душевная боль, или какое-нибудь желание.

Как нам получить контракт? Увижу ли я снова его или ее? Какое вкусное блюдо! Как мне помочь этим людям… и многое другое. Появляется предмет: одно или несколько деревьев, книги, стулья. Мы обращаем внимание на проходящих мимо нас других людей, поскольку они могут столкнуться с нами, мы воспринимаем их как отдельные фигуры, как звучащие рядом с нами голоса.

Мы передвигаемся в трехмерном пространстве и активно манипулируем воспринимаемыми объектами: переворачиваем страницу книги, садимся на стул, говорим с кем-то, слушаем говорящего. Обычно содержимое нашего сознания отображает объективную реальность, и это отображение может быть удачным и позволяет нам выжить. Удачное отображение бывает на всех «уровнях». На высоком уровне это может быть: «Получим ли мы работу?» На более же низком: «Перейдем ли мы улицу так, чтобы нас не сбили?»

Исходя из собственного, индивидуального опыта, мы знаем, что «наш мир» достоверен, и обычно заходим чуть дальше. Каждый день, почти ежеминутно, мы делаем ту же ошибку, что и сын, у которого двоилось в глазах: мы немедленно предполагаем, что наше собственное сознание и есть мир, что мы воспринимаем внешнюю «объективную» реальность во всей полноте. В конце-то концов, мы срубили дерево и сделали из него стол, пили за обедом то же самое вино, что и все остальные, получили работу. Большинство людей решительно не понимает, в чем тут проблема: «реальность», которую мы знаем по опыту, обычно не вызывает никаких возражений.

Помните первые мультфильмы Диснея? В них человечек, сидящий за панелью управления, расположенной вроде как в нашем мозгу, проецировал материальные «картинки» мира на что-то вроде экрана сознания, словно на гигантский телеэкран. И хотя вы снова посмеетесь, как, наверное, смеялись над продавцом ковра, – таково обычное представление очень многих людей. На самом деле, когда на протяжении долгих лет, что я преподаю и обсуждаю эти вопросы, я выяснял, как большинство людей понимают, как они запечатлевают внешний мир или реагирует на него, то в конечном счете они приходили к какому-нибудь варианту этого психического Диснейлэнда.

Но даже мгновенный взгляд на проблему подтверждает, что идея «наивной реальности», согласно которой наше сознание непосредственно отражает мир, не может быть верной. Если бы там внутри был экран сознания, кто бы его увидел? И не сидит ли внутри этого человечка другой крошечный господин (а то и дама). Кроме того, иногда мы ощущаем нечто, физически отсутствующее. Мы галлюцинируем, грезим наяву, воображаем, строим планы, мечтаем и надеемся. Каждую ночь мы видим сны и переживаем события, которые полностью порождаем сами.

Задумайтесь также о том огромном разнообразии физических сил и энергий, с которыми мы поминутно сталкиваемся. Воздух или точнее атмосферная среда содержит и сообщает нам энергию в электромагнитном диапазоне: видимый свет, рентгеновские лучи, радиоволны, инфракрасное излучение. Вдобавок голосовые связки, барабанные перепонки, проходящие машины, движение шагающих ног заставляют механически вибрировать воздух; все это передает энергию, которая трансформируется в звуковую информацию. Существует постоянная сила гравитационного поля, меняющееся давление нашего собственного тела, движение газообразной материи воздуха и сотни других явлений внешней среды. Кроме того, мы сами порождаем множество внутренних стимулов: это и мысли, и восприятие ощущения от внутренних органов, мышечная деятельность активность, и болевые ощущения, и чувства, и многое другое.

Все это происходит одновременно и совсем не так упорядоченно, как можно описать, и продолжается, пока мы живы. Представьте, что вы каждую минуту отдаете себе отчет о каждом процессе. Вы сразу поймете, что наше индивидуальное сознание не способно даже на миг представить или отобразить весь внешний мир, ибо в нем содержится лишь малая доля всей «действительности».

У нас даже нет аппарата чувственного восприятия, чтобы воспринимать многие действующие на нас энергии, такие как ультрафиолетовое или инфракрасное излучение.

И как только мы пришли к заключению о том, что наше сознание ограничено, возникает множество вопросов, на которые мы попытаемся ответить. Что его ограничивает? Почему оно ограничено? Как действуют процессы отбора и исключения? Как добиться устойчивого состояния сознания, если мы можем отобрать лишь немногое из того, что существует во внешнем мире? Как уберечься от переизбытка впечатлений?

Индивидуальное сознание, большей частью ориентировано на действие. Оно эволюционировало, прежде всего, для того, чтобы обеспечить биологическое выживание индивида, усилить его внимание к внешнему миру, его восприимчивость (а иногда сверхвосприимчивость) к угрозам, идущим от других организмов, поэтому чаще всего полезно отделять благополучие самого индивида от всеобщего благополучия. В конце концов, должна существовать система, где приоритет отдается личности и действует принцип «сначала я».

Наша биологическая наследственность определяет наш выбор: из всей массы получаемой информации мы отбираем ту сенсорную информацию, которая должна достичь мозга. Этот тончайший процесс осуществляется при помощи обширной сети фильтров, сенсоров и барьеров, работающих с точностью до микросекунды. Мозг мгновенно отбирает жизненно важные стимулы (survival-related stimuli), из которых мы чудесным образом создаем устойчивое отображение мира.

В нашем организме постоянно происходит так много чудес, что у ученых дух захватывает. Очень короткие волны в воздухе комбинируются и могут складываться в картинки в голове; другие, более длинные волны, становятся музыкой; группа молекул оказывается точно соответствующей некоторым рецепторам на нёбе, и мы лакомимся жюльеном. Все это происходит внутри нас – ежедневно и ежеминутно.

Если мы с самого начала поймем, что для того, чтобы выжить в мире, мы по необходимости должны были создать наше обыденное сознание, то мы сможем принять на веру, хотя бы как рабочую гипотезу, и то, что мир может быть организован по-другому, если не в нас самих, то, по крайней мере, в других организмах.

Изучение сенсорного отбора

Психическая операционная система (the mental operating system) начинает обработку информацию с того, что выхватывает небольшой, конкретный кусочек внешнего мира и доставляет его в мозг. Так что обычно мы считаем, что чувства суть «окна» в мир, который мы видим своими глазами и слышим своими ушами. Хотя подобная точка зрения объясняет наше состояние, дело обстоит не совсем так, поскольку главная функция сенсорных систем (рассматриваемых как целые системы) – отбрасывать несущественную для организма информацию, такую как рентгеновские лучи, инфракрасное излучение или ультразвуковые волны. Эти системы защищают нас от переизбытка информации, способной сбить с толку. Они это делают по определенному плану. И этот план скрывает в себе нечто большее.

Чувства изо дня в день совершают два чуда. Первое: каждый из органов чувств превращает один из видов физической энергии – короткие световые волны, молекулы кислого – в другой вид энергии: в электрохимический процесс нейронного возбуждения. Этот процесс называется преобразованием (transduction). У каждого органа чувств имеются специализированные рецепторы, ответственные за преобразование внешней энергии в язык мозга. Глаз преобразует свет, ухо преобразует звуковые волны, нос преобразует молекулы газов. Второе чудо заключается в том, что в какой-то момент в системе чувственного восприятия и мозга происходит второе преобразование: миллиарды электрических вспышек и химических секреций «нейронных разрядов» становятся деревьями и тортами, серебристыми рыбками и смехом – осознанным миром человеческого опыта.

Оба этих чуда происходят в нашей жизни ежеминутно: они настолько постоянны и привычны, что мы, естественно, не отдаем себе в них отчета. Мы на пути к тому, чтобы понять, как происходит первое чудо, но второе остается полной загадкой для науки.

Возьмите самый важный «канал» чувственного опыта – глаз. Он реагирует на излучение электромагнитной энергии в видимом спектре и передает нам весь видимый мир: великолепие осенних красок, сложную гамму оттенков зимнего неба, огромное разнообразие человеческих лиц и многое другое.

Поэтому трудно поверить, что весь «видимый» спектр – лишь малая часть всего диапазона энергии. Весь спектр длины волны колеблется в пределах от менее чем 1 миллиардной части метра до более чем 1000 метров, однако мы видим лишь маленький отрезок между 400– и 700– миллиардной части метра. Таким образом, весь видимый спектр представляет собой менее, чем одну триллионную всего спектрального диапазона электромагнитных колебаний, которые доходят до глаза. Кроме электромагнитной энергии, на глаз действует много других непрошенных сил: волны сжатия, газообразная материя, механические вибрации воздуха. Глаз их «намеренно» не замечает.

Мы просто не могли бы воспринять мир во всей его полноте – мы отсекаем огромную его часть прежде, чем она «достигает нас» или улавливается нервной системой. Если мы не обладаем рецептивными системами для данного вида энергии, если объект вне нашей досягаемости или слишком быстро движется, мы его не воспринимаем. Мы даже не можем себе представить какой-то вид энергии или объект вне зоны нашего восприятия. Как бы «выглядели» инфракрасное излучение или рентгеновские лучи? Как бы «звучала» нота частотой в один герц. Говоря по-дилетантски, возможно именно это имеется в виду в дзэнском коане: «звук хлопка одной ладони».

Возможно, мы скорее поймем эту проблему, если немного спустимся по лестнице эволюции и рассмотрим животное, чьи сенсорные системы воспринимают еще более ограниченную информацию, чем наши.

Пожалуй, самый важный и четкий эксперимент в этой области был проведен над системой зрительного восприятия у лягушки. Очевидно, что лягушка занимает иную «эволюционную нишу», нежели человек, и, вероятно, отбор в ее нервной системе происходит иначе. Но никто не мог предположить, какая огромная разница существует между нервной системой земноводного и человека!

Группа исследователей из Массачусетского Технологического Института (МIТ) под руководством Джерри Леттвина (Jerry Lettvin) поставила эксперимент, в ходе которого глаз лягушки, находившейся в неподвижном состоянии, подвергали визуальной стимуляции. Лягушка так располагалась в пространстве, что ее глаз оказывался в центре полусферы радиусом в семь дюймов[9]. На внутренней поверхности этой полусферы с помощью магнитов помещали небольшие предметы в различном положении, или их перемещали внутри полусферы.

Ученые вживляли микроэлектроды в зрительный нерв лягушки, чтобы определить, «что лягушачий глаз сообщает лягушачьему мозгу» – так называлась эта классическая статья. Поскольку сам по себе глаз лягушки более-менее схож с глазами других существ, ученые ожидали, что запись электрических возбуждений оптического нерва выделит разного рода «сообщения», которые ее глаз передает мозгу. Предполагалось, что анализ этих сообщений раскроет взаимосвязь между вызванными временными «рисунками» (паттернами[10]) электрической активности и различными предметами, предъявляемыми лягушке на полусфере.

Существует бесконечное множество различных зрительных конфигураций, которые можно предъявить лягушке – цвета, фигуры, движения и их различные комбинации – ассортимент, отражающий богатство видимого мира, который мы воспринимаем. Предъявляя лягушке это множество различных объектов, цветов и движений, исследователи обнаружили примечательное явление: в ответ на все виды зрительной стимуляции из сетчатки посылались в мозг лишь четыре вида «сообщения». Иными словами, не важно, насколько сложна окружающая среда, сколько тонких различий существует в ней, лягушачий глаз посылает в мозг лишь несколько различных сообщений. Можно предположить, что лягушачий глаз развивался таким образом, чтобы отбрасывать остальную информацию.

Структура глаза позволяет лягушке «распознавать» лишь четыре различных вида внешней деятельности. Леттвин и его сотрудники назвали четыре соответствующих системы детекторами устойчивых контрастов (sustained contrast detectors), детекторами движения (moving-edge detectors), детекторами освещенности (net dimming detectors), детекторами выпуклости (net convexity detectors). Первые дают сведения об общих очертаниях обстановки; вторые реагируют на любое существенное движение; третьи, по-видимому, усиливают реакцию на внезапное уменьшение освещенности, когда нападает враг крупных размеров.

Четвертый тип сообщения, передаваемый детекторами выпуклости, самым очевидным образом связан с биологическими потребностями лягушки и наиболее интересен. Детекторы округлости не реагируют на общее изменение освещения или контраста; они реагируют лишь тогда, когда небольшие темные объекты попадают в поле зрения и движутся вблизи глаза. Вот так лягушка добывает себе еду, так она может видеть летающих насекомых даже при помощи своей высокоспециализированной системы зрительного восприятия. Лягушка развила свои собственные подсистемы восприятия, которые «запаяны» в ее органы чувств – она почти автоматически реагирует на летающих рядом насекомых!

Такого же рода исследование прояснило механизм восприятия и сознания у других организмов. Результаты показывают, что зрение осуществляется не в глазах, а при помощи глаз. Первая часть визуального опыта состоит в том, что глаз сообщает мозгу; вторая часть – в том, что мозг сообщает глазу.

В каждом человеческом глазу примерно 126 миллионов фоторецепторов; их импульсы сходятся к миллиону ганглиозных клеток. Информация о внешнем мире становится все более упрощенной и отвлеченной по мере того, как эта информация проходит путь с периферии к зрительной коре головного мозга.

Информация из левого глаза попадает в левый оптический нерв, информация из правого глаза идет по правому оптическому нерву. Изменение происходит на пересечении, называемом перекрестом зрительных нервов: некоторые из аксонов переходят на другую сторону. Аксоны из левых частей обоих глаз попадают в левую сторону мозга, а аксоны из правых частей обоих глаз идут к правой стороне. Меняется система расположения аксонов, но не их структура. Их название тоже меняется. После перехода зрительный нерв называется зрительным трактом.

Миллионы нервных волокон каждого из двух зрительных пучков сначала достигают мозга в латеральном коленчатом теле (ЛКТ) зрительного бугра (thalamus), так что зрительная кора приводится в состояние готовности для ввода визуальных данных через ЛКТ. По-видимому, ЛКТ представляет собой нечто вроде коммутационной станции, передающей сообщения зрительной коре. На уровне ЛКТ, сообщения от обоих глаз остаются раздельными. ЛКТ также анализирует цветовые сигналы. Нервные волокна, выходящие из ЛКТ, разветвляются, передавая информацию зрительной коре.

В экспериментах Леттвина и аналогичным им частота разрядов единичного аксона может быть измерена и зарегистрирована тонким, как волосок, электродом. Освещая глаз животного ярким светом и регистрируя реакцию отдельных нервных клеток, можно обнаружить, какие клетки реагируют на этот раздражитель. Область раздражения, на которую реагирует клетка, называется рецептивным полем. Функция клеток в зрительной коре отличается от функции клеток оптического тракта. Когда регистрируется реакция индивидуальных корковых клеток, лучше всего они реагируют на специфические свойства окружающей среды и потому называются анализаторами признаков. (Однако, на самом деле, эти клетки могут выполнять другие, нам неизвестные функции.)

У человека более 100 миллионов нейронов в зрительной коре, и мы до сих не знаем степень их специализации. Чтобы определить те характерные признаки, которые должны улавливать специфические клетки, ученым необходимо выделить и идентифицировать рецептивные поля. Оказывается, что каждый вид животных обладает особым набором анализаторов признаков, которые выделяют объекты и события, важные для этого вида. У таких животных, как лягушка, эта способность к отбору развита в крайней степени.

Зрительная система кошки, изученная лучше других, отбирает края, углы и объекты, движущиеся в разных направлениях. У обезьян отдельные клетки, по-видимому, реагируют на особые свойства окружающей среды. В одном исследовании группа ученых проводила эксперименты с макаком-резус. Они отводили активность одной клетки зрительной коры и попытались выяснить, что заставит клетку реагировать. Перед макакой клали пищу, показывали ей карточки, движущиеся объекты и т.д. Исследователи испробовали все, что могли придумать, и не заметили никакой реакции. Наконец, когда они на прощанье помахали перед глазами у обезьянки рукой, в клетке возникла бурная реакция. Потом этой клетке предлагали множество новых раздражителей. Чем больше раздражитель походил на кисть руки обезьянки, тем сильнее оказывалась реакция клетки. Данный пример доказывает, что, по крайней мере, у обезьяны мы можем отождествить отдельно взятую клетку, которая бурно реагирует на крайне специфичный признак.

Ученые-нейробиологи Хьюбел и Визел из Гарвардского университета, получившие за свою работу Нобелевскую премию, открыли три основных категории клеток зрительной коры у кошек, каждая из которых обнаруживает специфические типы «рисунков» (паттернов).

1. Простые клетки (simple cells) реагируют на полосу, линию или край. Поскольку простые клетки сильнее всего реагируют на определенные углы, они называются детекторы ориентации. Они организованы в зрительной коре колонками; каждая колонка содержит клетки, реагирующие на определенную ориентацию.

2. Сложные, комплексные клетки (complex cells) реагируют на ориентацию и движение, скажем, диагональную линию, движущуюся слева направо.

3. Сверхсложные, гиперкомплексные клетки (hypercomplex cells) реагируют на любую полосу света, независимо от ее ориентации. Неуклюжий термин «гиперкомплексные» отражает поразительную сложность корковой системы отбора признаков; ученые никак не рассчитывали, что обнаружат клетки, превосходящие по своей сложности «комплексные». Возможно, когда-нибудь будут найдены другие клетки, которые реагируют на еще более специальные свойства окружающей среды (как клетка обезьянки, реагирующая на взмах руки).

Каждый элемент зрительной системы, включая зрительную кору, должен выделять особые признаки окружающей среды, передавать и анализировать эту информацию и не придавать значения всему остальному. Клетки зрительной коры, вероятно, являются, мелкими строительными блоками более сложных зрительных впечатлений.

Большая часть нашего сенсорного и перцептивного опыта прямо отражает опыт, получаемый посредством глаза. Все люди развивались в процессе эволюции сходным образом, отбирая одни и те же свойства окружающей среды. Мы наделены глазами, воспринимающими излучение электромагнитной энергии, наши уши воспринимают и «подхватывают» механические колебания воздуха, нос содержит рецепторы для восприятия молекул газа; у нас есть специализированные тактильные датчики, а сложная система клеток, покрывающих язык подобно мыльным пузырькам, реагирует на молекулы пищи и передает нам ощущение вкуса. Тщательное рассмотрении этих ощущений во всей их поразительной сложности могло бы вновь породить у нас неявное предположение о том, что эти ощущения дают исчерпывающее представление о познаваемом мире.

В конце концов, этому есть никем не оспариваемое подтверждение. Мы все соглашаемся: вон растет дерево, вот поет птичка, а дымящийся на столе обед манит нас к себе. Но наше согласие о природе реальности, принятое между людьми здравомыслящими, конечно же, ограничено, поскольку у всех нас есть общие ограничения, по-видимому, сложившиеся в процессе эволюции человечества, чтобы обеспечить биологическое выживание расы.

Люди единодушны относительно некоторых событий лишь потому, что мы все имеем сходные ограничения в устройстве наших рецептивных структур, образовании и культуре. Как тот сын, у которого двоилось в глазах, мы можем легко спутать наше единодушное мнение с объективной реальностью. Если бы двоилось в глазах у каждого, мы бы все действовали так, как если бы было две луны, или наша система счисления удвоилась бы; возможно, она и удвоена, но мы о том не ведаем.

Что отличает нас – более сложные организмы, хотя бы по сравнению с лягушкой, – это то, что пути ощущения усложняются и становятся многомодальными. Также повышается гибкость благодаря повышенной сложности мозга и сенсорных отделов нервной системы. Эта «перенастройка» скорее напоминает способность компьютера подстраивать программы в различных условиях.

Вы сами можете испытать эту избирательность и настройку более высокого уровня. В обществе, где одновременно разговаривают несколько человек, закройте глаза и прислушайтесь к одному из говорящих, потом «отключитесь» от него или от нее и прислушайтесь к другому. Пожалуй, вас удивит, насколько легко можно перенастроить внимание. На самом деле, не стоит удивляться этой способности, ведь мы постоянно настраиваемся на что-то соответственно нашим нуждам и ожиданиям, и все же мы слегка удивлены, поскольку обычно не ведаем о подобной самонастройке.

Процесс отбора может программироваться внутри заданных сенсорных пределов. Часто он продиктован потребностями. Когда летом мы обливаемся пoтом, нам больше, чем обычно хочется соленого. Мы не рассуждаем сознательно, что, мол, организму нужна соль и нужно есть больше соленой пищи; нам просто нравится еда, которую в другое время мы бы сочли сильно пересоленной. И в этом люди тоже непохожи друг на друга: некоторые блюда кажутся большинству пересоленными, тогда как другие добавляют в них соли!

Изучение сознания, психики и мозга

Один наивный взгляд на мозг и нервную систему побудил ученых к важным исследованиям в психологии. Вы помните, что глазной хрусталик переворачивает изображение слева направо и меняет местами верх и низ. Отсюда возникает распространенный вопрос: если глаз переворачивает видимый мир, почему мы видим мир правильной стороной вверх, если его изображение перевернуто? Но понятие «правильной стороной вверх» и «вверх ногами» не имеет биологического смысла. Важной предпосылкой идеи о том, что изображение должно быть «правильной стороной вверх» является представление, что мы видим мир таким, как он есть.

Поскольку мы не «осматриваем» объективную реальность, этот вопрос, по сути, бессмысленен. Для того, чтобы нам «видеть», необходимо только одно условие: существование последовательно-непротиворечивой взаимосвязи между внешним объектом и конфигурацией возбуждения на сетчатке. У людей, как мы скоро увидим, эта конфигурация может быть существенно видоизменена и это не вызывает особых трудностей.

Если с помощью поворота глаза хирургическим путем перевернуть (инвертировать) зрительный мир золотой рыбки, она не сумеет адаптироваться к этой перемене. Она даже может умереть от голода, плавая по кругу в поисках пищи. Если таким же образом изменить зрение человека, он может быстро приспособиться к перемене. Поскольку мы не ставим над людьми экспериментов с хирургическим вмешательством, исследование проводится с использованием искажающих изображение линз. Человек, приспособившийся к специальным, переворачивающим изображение линзам, может проехать на велосипеде по людному городу. Наивный взгляд не может быть правильным.

Работа сознания – непрерывный процесс, с помощью которого организм приспосабливается к непосредственной среде. «Изображение» на сетчатке никогда не переворачивается. Нам не нужно такое переворачивание или коррекция изображения; все, что нам нужно для адаптации к внешнему миру, – это непротиворечивая информация. «Изображение» на сетчатке, действительно, перевернуто, и его непрерывно скрывают мигание, слепое пятно и кровеносные сосуды, однако мы ко всему этому приспосабливаемся. Палочки и колбочки, фоторецепторы глаза, расположены за кровеносными сосудами, со стороны, противоположной стороне с которой падает свет.

В конце XIX в. психолог Джордж Стрэттон (George Stratton) доказывал, что поскольку сознание является процессом приспособления к окружающей среде, то человек может приспособиться к зрительной информации, организованной совершенно иным образом, если она последовательно-непротиворечива. Чтобы проверить эту гипотезу, Стрэттон носил на одном глазу призматическую линзу, так что с этой стороны видел мир повернутым на 180 градусов. Мир был буквально перевернут вверх дном: верх-низ и лево-право поменялись местами.

Сначала Стрэттону было очень трудно делать такие простые вещи, как протянуть за чем-нибудь руку или что-то взять. У него кружилась голова при ходьбе, он натыкался на предметы. Но через несколько дней он начал приспосабливаться.

Проносив переворачивающую изображение линзу три дня, он записал: «Сегодня мне удалось протиснуться между двумя шкафами: для этого потребовалось значительно меньше сноровки, чем прежде. Я мог наблюдать свои пишущие руки, не чувствуя замешательства или неуверенности». На пятый день он с легкостью передвигался по дому. На восьмой день, убрав линзу, он написал: «Перемена порядка вещей, к которому я привык за последнюю неделю, произвела на меня ошеломляющее впечатление, которое продолжалось несколько часов». Стрэттон не сразу приспособился к новой взаимосвязи между информацией и восприятием, и понадобилось время, чтобы от нее отвыкнуть.

В 1896 г. Стрэттон написал о результатах своих исследований:

«Различные чувственные ощущения, как бы далеко они ни шли, организованы в единую гармоническую пространственную систему. Гармония, как было обнаружено, заключается в том, чтобы внешний опыт соответствовал нашим ожиданиям» (Курсив наш).

Через шестьдесят с лишним лет Иво Колер (Ivo Kohler) проводил новые эксперименты со зрительной перестройкой. Его наблюдатели неделями носили линзы, искажающие изображение. Сначала им было очень трудно смотреть на перевернутый мир, но через несколько недель они приспособились. Один из участников эксперимента даже научился кататься на лыжах в искажающих изображение линзах! Люди могут научиться приспосабливаться и к искажению цвета. В другом опыте Колера испытуемые носили очки, где одно стекло было красным, а другое – зеленым. Через несколько часов они не ощущали разницы в цвете между двумя стеклами.

Природа непосредственного сознательного чувственного опыта

Если об этом не задумываться, кажется, нет ничего проще, чем воспринимать окружающее. Сейчас, когда я пишу эти строки, я вижу плющ и траву, слышу музыку вдали и могу легко и просто увидеть там синее небо.

Возьмем незамысловатую сценку: я вхожу в комнату и вижу своего друга Денниса. Заговариваю с ним, спрашиваю, над чем он работает. Заурядный опыт, не стоящий разбора… или это только кажется.

Но для того, чтобы осуществить простые вещи, требуется большая работа. Возможно, вам будет интересно узнать, что ни один компьютер, сколь угодно большой и сложный, не справился бы со столь простой задачей. Я знаком с сотней людей, и нет ничего необычного в том, что я знаю, о чем говорить с каждым из них. Компьютер даже не узнал бы Денниса, а уж тем более не мог бы с ним разговаривать. Этот простое и заурядное впечатление оказывается, на самом деле, результатом множества трудных и сложных действий. Мы можем осознавать, что мы воспринимаем, но обычно не сознаем психических процессов, происходящих «за сценой» и делающих восприятие возможным. Чтобы увидеть кого-нибудь, вроде моего друга Денниса, вы сначала «ловите» информацию из окружающей среды. Из миллионов внешних раздражителей лишь несколько, достигающих чувственные рецепторы, предоставляют информацию о Деннисе и этой комнате. Эта «сырая» сенсорная информация сначала улавливается и систематизируется.

Ту зону красного цвета, которую мы видим, мы воспринимаем как кушетку, серое – это его рубашка, по голосу мы узнаем, что это Деннис, а не Фред. Ваше впечатление включает куда больше того, что видит глаз и слышит ухо. Когда Деннис «собран по частям», вы выходите за пределы этой непосредственной информации. Вы мгновенно предполагаете, что он – тот же самый человек, что и прежде, с теми же воспоминаниями, интересами и опытом. Первая составная часть сознательного впечатления, восприятия, включает «улавливание» информации о мире, систематизацию ее и создание выводов об окружающей среде.

Чтобы быть нам полезным, восприятие должно правильно отображать окружающий мир. Нужно видеть приближающихся к нам людей, чтобы не столкнуться с ними. Мы должны разобраться в пище, прежде чем начнем есть. Органы чувств собирают информацию и отсеивают ее. Они отбирают важную для выживания информацию о цвете, вкусе и звуке. То, что организм воспринимает, зависит от окружающей среды. Характерные свойства окружающей среды описываются «экологическими психологами». Вот два из этих свойств:

Информационные возможности. Каждый объект окружающей среды – богатый источник информации. Столб «предоставляет» информацию о своих прямых углах; помидор – о своей округлости, цвете и вкусе; дерево – о листьях, цвете плодов и других свойствах.

Инвариантность. Внешняя окружающая среда содержит много различных объектов. Каждый из них предлагает воспринимающему определенные инвариантные (постоянные) черты. Даже такой обычный объект, как столб, предоставляет неизменяющуюся (или инвариантную) информацию о себе, когда мы обходим его. Под любым углом зрения мы видим, что у столба прямые углы, что он перпендикулярен земле, что он белый. Есть конфигурации (паттерны) инвариантности, общие для всех объектов: все объекты уменьшаются, когда их расстояние от воспринимающего увеличивается; линии сходятся на горизонте; когда один объект ближе, чем другой, он заслоняет дальнего.

Первый уровень сознания включает в себя орган, улавливающий предоставляемую окружающей средой информацию и использующий ее.

Но чаще всего сенсорная информация столь сложна, что ее нужно упрощать и систематизировать. Психическая операционная система настолько приспособлена к систематизированию сенсорной информации, что стремится организовать явления в определенную конфигурацию (паттерн), даже там, где ее нет. Мы смотрим на облака и видим в них разные фигуры: кита, кинжал.

Оп-арт[11], модный в 1960-х годах, играл на этой предрасположенности нашей психики к организации, системе. Оп-арт одновременно увлекает и тревожит взгляд, поскольку мы постоянно пытаемся привести в систему определенные фигуры, задуманные художником так, чтобы никакой системы не было.

Принципы психической организации – основа гештальтпсихологии. Гештальт – немецкое слово, не имеющее точного английского эквивалента; его примерное значение – «создавать форму». Гештальт – это непосредственное формообразование объекта. Вы воспринимаете раздражители как законченные, а не бессвязные формы. Вы видите линии в геометрической фигуре как квадрат. Вы видите отнюдь не четыре отдельные линии, отмечая, что все они расположены под прямым углом друг к другу, затем заключаете, что все они равной длины, и на этой основе делаете вывод: «Это квадрат». Фигура непосредственно воспринимается как целое, а не как сумма ее частей.

Интерпретация: выход за пределы данной нам информации

Хотя к нам поступает богатейшая чувственная информация, та информация, что мы получаем в каждый отдельный момент, часто бывает неполной. Возможно, мы лишь мельком увидели рубашку нашего друга Денниса или услышали слово-другое, произнесенное его голосом, и все же узнали его. Этот способ работы психики демонстрировали в Средние века шуты. Они придумывали себе разноцветные костюмы: наполовину белые, наполовину красные и шли между двумя рядами зрителей. Потом спрашивали публику, какого цвета их наряд. Одна группа уверенно отвечала, что шуты одеты в белое; другая столь же уверенно утверждала, что в красное. Доходило до драки, пока толпе не предъявляли этот двусмысленный наряд, – столь сильна в людях склонность «восполнять пробелы».

Чтобы быстро и гибко действовать в мире, мы воображаем большую часть отсутствующей информации. К примеру, вы, наверное, не заметили три опечатки в предыдущем абзаце.

Обычно мы не осознаем деятельность своей психики. Мы не воспринимаем на уровне впечатлений ни отдельно взятые раздражители, ни применяемые к ним «принципы систематизации». Мы скорее проделываем то, что в психологии называется бессознательным умозаключением. Из тех намеков и знаков, которые подают нам органы чувств, мы делаем выводы о реальности. В XIX в. Герман Гельмгольц уподоблял воспринимающего человека астроному, вынужденному «восполнять пробелы» в своих знаниях:

«Астроном приходит к сознательным выводам, когда вычисляет положение звезд в пространстве, расстояния до них, и прочее по их перспективным изображениям, полученным в разное время и сделанным в разных точках земной орбиты. Его выводы основываются на сознательном знании законов оптики. Обычное зрение не требует знания законов оптики. И все же, можно говорить о (психологических) актах обычного восприятия как о бессознательных выводах, тем самым проводя различие между ними и обычными так называемыми сознательными выводами».

Картина мира («допускаемый мир» – The Assumptive Wоrld)

Для того, чтобы действовать быстро, мы делаем множество предположений относительно воспринимаемого мира. Если я вам говорю, что Деннис в комнате, вы тотчас предполагаете, что в комнате есть четыре стены, пол, потолок и, возможно, мебель. Входя в комнату, мы не исследуем, под прямым ли углом стоят ее стены, и, выходя из нее, не смотрим, осталась ли она там, где была. Если бы мы постоянно осматривали все, что нас окружает, у нас не осталось бы времени ни на что другое. Если многое в нашем опыте основано на допущении, то из этого следует, что стоит изменить наши предположения и допущения, как наше сознание тоже изменится. Эту гипотезу выдвинула влиятельная группа американских ученых из Дартмута во главе с Адельбертом Эймсом. Они были названы «транзакционалистами», потому что изучали сознание как вовлеченное в транзакцию (взаимодействие) между организмом и окружающей средой.

В одной из их демонстраций подчеркивалась трудность восприятия трехмерности мира несмотря на то, что зрительная стимуляция двухмерна. Мы предполагаем, что комнаты прямолинейны. Но иногда предположения оказываются неверными, и в результате возникает впечатление «невозможных» изменений в размерах человека, проходящего по комнате, поскольку нам нелегко изменить усвоенные представления о форме комнат. Это допущение так трудно поменять, что оно заставляет нас видеть людей неправильных размеров.

Другие определяющие факторы опыта – ценности и потребности. В одном эксперименте сравнивали восприятие детей богатых и бедных. Когда им показывали монету, детям из бедных семей она казалась крупнее, чем богатым; те же результаты были получены и в других культурах, например в Гонконге. В другом исследовании учеников попросили нарисовать портрет учителя. Большинство учеников-отличников нарисовали учителя чуть меньших размеров, чем школьников. Но слабые учащиеся изображали учителя значительно выше ростом, чем учеников.

Альберт Хасторф и Хэдли Кантрил изучали влияние предубеждений на восприятие болельщиков во время футбольного матча между Принстоном и Дартмутом. Во время игры знаменитый защитник из Принстона получил травму. После матча Хасторф и Кэнтрил опросили две группы болельщиков и записали их мнения об игре в анкету. Болельщики из Принстона говорили, что команда Дартмута играла чересчур грубо и агрессивно против их защитника. Болельщики из Дартмута заявляли, что игра была жесткой, но честной. Впечатление от футбольного матча зависело от того, из Дартмута вы или нет.

Наш непосредственный сознательный опыт. Врожденный он или приобретенный?

Философов и психологов давно интересовал вопрос: «Каким был бы зрительный опыт человека, родившегося слепым, но внезапно прозревшего?» Ричарду Грегори (Richard Gregory) представился счастливый случай наблюдать человека по имени С.Б., слепого от рождения, которому сделали удачную пересадку роговицы в возрасте пятидесяти двух лет. Когда ему сняли повязку, С.Б. услышал голос хирурга, повернулся, чтобы взглянуть на него и кроме размытого пятна, ничего не увидел. Через несколько дней он мог ходить по больничным коридорам, не касаясь руками стен, и видел, который час на стенных часах, но не видел мира так четко, как мы. Он почти мгновенно узнавал предметы, чей «внутренний образ» когда-то сложился у него через осязание. Его удивила луна. Он мог видеть и рисовать предметы, которые раньше узнавал наощупь, но испытывал трудности с теми предметами, которые ему не приходилось касаться, пока он был слеп. Например, рисуя лондонский омнибус через год после операции, он опускал его переднюю часть, которую, конечно, не мог пощупать. Окна и колеса он изображал довольно точно и подробно с самого начала. Когда Грегори показал ему токарный станок, на котором С.Б. когда-то работал, он не мог сказать, что это. Тогда его попросили попробовать инструмент наощупь; закрыв глаза, он тщательно ощупал его рукой и сказал: «Теперь, когда я его потрогал, я его вижу». Хотя С.Б. был лишен зрения, он не был лишен восприятия.

Влияние культуры

Хотя в нас заложены способности ощущения и восприятия, маловероятно, что нам дана целиком предустановленная, встроенная система психических операций. Люди живут в разнообразной окружающей среде и во многих культурах. Наш опыт восприятия во многом приобретенный. Например, пигмеи Конго испокон века живут в непроходимых лесах и редко смотрят вдаль на большие расстояния. В результате, у них не так сильно развито представление о константности размеров, как у нас. Изучавший пигмеев антрополог Колин Тёрнбул (Colin Turnbull) однажды отправился в путешествие с пигмеем-проводником. Выйдя из леса, они пересекли широкую равнину и увидели вдалеке стадо буйволов.

«Кенге обвел взглядом равнину и в нескольких милях от нас увидел стадо буйволов. «Что это за насекомые?» – спросил он меня, и я ответил, что это буйволы, в два раза крупнее лесных буйволов, знакомых ему. Он громко рассмеялся и попросил не рассказывать глупостей… Мы сели в машину и поехали к тому месту, где паслись животные. Он смотрел, как они становились все больше и больше, и хотя был смел, как всякий пигмей, пересел поближе ко мне, что-то бормоча про колдовство… Когда он уразумел, что это настоящие буйволы, он перестал бояться, но недоумевал, почему они были такими маленькими и вдруг выросли, или это какой-то обман».

Представителей других культур не ввести в заблуждение теми же оптическими фокусами, что и нас, поскольку у них другие представления о мире. Скажем, многие из самых известных иллюзий, разработанных нашими психологами, во многом связаны с тем, что в нашей цивилизации преобладают прямые углы и линии. Наш мир – произведение плотника. В отличие от нас, некоторые африканские племена, такие, как зулусы, живут в круглых хижинах с круглыми дверями, а их поля распаханы кругами; многие из иллюзий они переживают не с такой силой, как мы.

Принятые нами условности для изображения трех измерений на двухмерной поверхности могут вызывать любопытную путаницу. Взгляните на этот невообразимый предмет на рисунке внизу – иногда его называют «камертоном Сатаны» – и попробуйте нарисовать его по памяти. Само изображение не назовешь «невозможным» – в конце концов, мы видим его на странице. Но большинство западных людей не могут воспроизвести рисунок, потому что мы автоматически истолковываем его как обман зрения, как вещь, которая не может существовать в трех измерениях. Наша интерпретация того, что предстало нашему взору, а не сама фигура – вот что тут есть невозможного.

Камертон Сатаны

Первоначальная обработка информации в сознании

Прежде, чем информация попадает в сознание, «за кулисами» нашей психики происходит множество явлений. Совершается не пассивная запись того, что снаружи, а отбор, компактно организующий несколько элементов, которые мы вбираем. Если же все так отобрано и выверено, разве можем мы уподобиться пучеглазым йогам, называющим это «иллюзией»? Иллюзорно оно тем, что мы допускаем ошибку мальчика с двоящимся зрением, но если это и иллюзия, то иллюзия с наложенными ограничениями. Ограничения состоят в том, что мы отбираем соответствующие стороны мироздания с тем, чтобы выжить. Другие возможные иллюзии предположительно исчезли за долгое время биологической эволюции.

Но бoльшинство наших впечатлений о внешних событиях представляют собой перенос вовнутрь различных степеней стимуляции, производимой внешним миром. Такое описание сознания многих изумляет: в природе нет ни красок, ни звуков, ни вкусов. Вне нас существует холодное, безмолвное и бесцветное нечто. Это мы создаем звуки из волн в воздухе и мы же создаем краски из похожих, но более коротких, колебаний; мы преобразуем молекулы, попавшие к нам на язык, в бифштекс и острый соус; эти вещи суть параметры чувственного опыта человека, а не параметры внешнего мира.

В заключение скажем: на самом деле, мы не ощущаем объективный мир, а схватываем лишь тщательно очищенную его часть, отобранную в целях выживания. Отбор реальности, присущий человеку, избавляет нас от многих бед и неприятностей, предоставляет нам достаточно информации, чтобы управлять телом, сохранять здоровье, а, главное, размножаться и выживать.

Психика создана не столько для того, чтобы мы, как нам хотелось бы, мыслили, творили, наслаждались оперой, но скорее для того, чтобы позволить нам быстро реагировать на непредвиденные обстоятельства во внешнем мире. Значит, она должна быть избирательной, подобно тому, как избирательно радио, а кроме того, она должна помогать нам получать и оценивать те единицы информации, которые требуют действия. Когда мы начинаем сознавать это немногое и ценное, в нашей психике происходят еще большие сдвиги.

Поток сознания

Уильям Джеймс

Теперь рассмотрим сознание изнутри. Большая часть книг на эту тему начинается с описания ощущений как простейших явлений психики, а затем переходит к более сложным, создавая каждую высшую ступень из низшей. Но этот подход означает отказ от эмпирического метода исследования. Никто и никогда не испытывал просто ощущение само по себе. С той минуты, как мы появляемся на свет, сознание представляет собой множественность объектов и связей, и так называемые элементарные ощущения суть результаты дифференцирующего внимания, часто доведенного до высочайшей степени. Поразительно, какой урон может принести психологии с виду невинная, но неверная исходная предпосылка. В дальнейшем она приводит к дурным и даже непоправимым последствиям, поскольку пронизывает собой всю работу целиком. Представление о том, что психологическое исследование должно начинаться с изучения ощущений как простейших явлений психики – одно из таких предположений. Единственное, что психология может с самого начала допустить, – это факт самого мышления: его-то и следует, прежде всего, анализировать. Если ощущения действительно являются элементами мышления, то мы не окажемся в более трудном положении, чем если бы предположили их с самого начала.

Итак, мы как психологи, прежде всего признаем, что мышление некоторого вида протекает. Я употребляю слово «мышление» для всех форм сознания без различия. Если бы мы могли сказать по-английски «мыслится», как говорим «дождит» или «дует», то мы констатировали бы факт наипростейшим образом и с минимумом допущений. Поскольку так сказать мы не можем, скажем просто, что протекает мысль…

Мысль стремится к индивидуальной форме

Когда я говорю: каждая мысль – часть личного сознания, «личное сознание» – один из спорных терминов. Мы как будто бы знаем его смысл, пока никто не попросит нас дать определение, но точно его определить – одна из сложнейших философских задач…

В этой комнате – в этой аудитории – существует множество мыслей, ваших и моих; одни из них связаны между собой, другие – нет. Мысли столь же мало существуют сами по себе и не зависят от других, сколь и принадлежат друг другу. Они ни то и ни другое: ни одна из них не изолирована, но каждая относится к некоторым другим и только к ним. Моя мысль связана с другими моими мыслями, а ваши мысли – с другими вашими мыслями. Если где-то в этой комнате и есть чистая мысль, то есть ничья, мы никак не можем этого установить, поскольку не имеем подобного опыта. Мы имеем дело лишь с теми состояниями сознания, которые обнаруживаются в личном сознании, уме, в конкретном «я» и «вы».

Каждый такой ум держит свои мысли про себя. Они ничего не отдают и ничем не обмениваются друг с другом. Ни одна мысль даже не приходит к прямому рассмотрению какой-то мысли в другом личном сознании, а не в своем. Абсолютная изолированность, непреодолимый плюрализм – вот основной принцип мышления. По-видимому, не мысль или эта мысль, или та мысль является первичным психическим фактом, а моя мысль, так как все мысли собственные. Ни совпадение во времени, ни близость в пространстве, ни сходство свойств или содержания не приводят к слиянию мыслей, разделенных стеной, т.е. принадлежащих разным умам. Разрывы между такими мыслями – самые абсолютные разрывы в природе. Этот факт признaют все, до тех пор, пока настаивают на существовании того, что принято называть «личным сознанием», не подразумевая ничего конкретного о его природе. На этих условиях саму личность, а не мысль можно считать непосредственной данностью. Всеобщим фактом сознания является не то, что «чувства и мысли существуют», а то, что «я думаю» и «я чувствую». Никакая психология, во всяком случае, не может ставить под сомнение существование собственно личностей. Худшее, что может сделать психология, – объясняя природу этих личностей, лишить их всякой ценности…

Мысль непрерывно меняется

Я не хочу сказать, что ни одно состояние сознания не имеет никакой длительности: даже если это и правда, это было бы трудно установить. Перемена, которую я имею в виду, происходит в ощутимые промежутки времени; и следствие, которое мне хотелось бы подчеркнуть, состоит в том, что ни одно состояние, миновав, не может повториться и быть совершенно тождественным тому, что имело место раньше…

Мы все различаем большие группы состояний нашего сознания. Вот мы смотрим, вот слушаем; вот рассуждаем, вот желаем; вот вспоминаем, вот ждем и надеемся; вот любим, вот ненавидим; и знаем сотню других вещей, каким поочередно предается наш ум. Но все это сложные состояния. Цель науки – сводить сложное к простому, и в науке психологии существует знаменитая «теория идей»: признавая огромную разницу между конкретными состояниями сознания, она стремится показать, как все это получается в результате вариаций в сочетании некоторых элементов сознания, которые всегда остаются теми же. Эти атомы или молекулы психики и есть те самые «простые идеи», как их называл Локк. Последователи Локка утверждали, что простыми идеями можно считать лишь ощущения в строгом смысле слова. Что это за идеи, сейчас не так важно. Достаточно того, что некоторые философы полагали, что под наплывающими и сменяющими друг друга проявлениями сознания они различают некие элементарные факты, остающиеся неизменными в этом потоке.

Точку зрения этих философов не особенно подвергали сомнению, поскольку, на первый взгляд, кажется, что наш обыденный опыт полностью ее подтверждает. Разве те ощущения, которые мы получаем от того же самого предмета, не всегда одни и те же? Разве одна и та же фортепианная клавиша, когда на нее нажимают с одинаковой силой, не издает один и тот же звук? Разве та же самая трава не рождает ощущение зеленого, а небо – синего, и разве не испытываем мы те же самые обонятельные ощущения, сколько бы мы ни подносили к носу один и тот же флакон одеколона? Предположить, что это не так, было бы какой-то софистикой, однако внимательный анализ показывает, что нет никаких доказательств того, что мы когда-либо дважды испытывали одни и те же телесные ощущения.

С чем мы дважды сталкиваемся, так это с самим предметом. Мы снова и снова слышим ту же самую ноту, видим тот же самый оттенок зеленого, вдыхаем запах тех же духов или переживаем тот же самый тип боли. Реальные сущности, конкретные и абстрактные, материальные и идеальные, в постоянное существование которых мы верим, как будто бы снова и снова возникают перед нашим мысленным взором и заставляют нас беспечно полагать, что наши «идеи» о них – одни и те же идеи. Далее мы увидим, что привыкли проявлять невнимание к ощущениям как субъективым фактам и просто их использовать в качестве моста, чтобы перейти к осознанию реальности, чье присутствие они обнаруживают. Когда я смотрю в окно, трава кажется мне одного и того же зеленого цвета в тени и на солнце, однако живописец написал бы одну ее часть темно-коричневой, другую – ярко-желтой, чтобы передать то реальное чувственное впечатление, которое она производит. Как правило, мы не принимаем в расчет того, как по-разному одни и те же вещи выглядят, звучат и пахнут с разных расстояний и при различных обстоятельствах. Одинаковость вещей – вот в чем нам важно удостовериться; любые подтверждающие ее ощущения будут, вероятно, рассматриваться как приблизительно одни и те же. Поэтому спонтанное утверждение о субъективном тождестве разных ощущений – плохое доказательство. Вся летопись Ощущений служит комментарием к нашей неспособности определить, являются ли два ощущения, полученные порознь, абсолютно одинаковыми. Нас больше волнует не абсолютное качество или количество данного ощущения, а его соотношение с другими ощущениями, которые мы можем испытывать в то же самое время. Когда все кругом чернo, ощущение менее черного заставит нас увидеть предмет белым. Гельмгольц рассчитал, что белый мрамор, написанный на полотне, изображающем архитектурное сооружение при лунном свете, будет, если посмотреть при дневном свете, от десяти до двадцати тысяч раз ярче, чем настоящий мрамор, освещенный луной.

Подобное различие невозможно познать по ощущению; его приходится выводить опосредованно через ряд рассуждений. Есть факты, которые приводят нас к убеждению, что наша восприимчивость все время меняется в зависимости от обстоятельств, так что один и тот же предмет не может снова и снова вызывать у нас одно и то же ощущение. Чувствительность глаза к свету максимальна, когда глаз впервые подвергается световому воздействию, и притупляется с поразительной быстротой. Продолжительный ночной сон позволяет глазу видеть предметы при пробуждении в два раза ярче обычного, как и отдых в течение дня, когда мы просто прикрываем глаза. Мы ощущаем вещи по-разному в зависимости от того, клонит ли нас в сон или мы бодрствуем, голодны или сыты, устали или нет; мы все воспринимаем по-разному ночью и утром, летом и зимой, и, прежде всего, в детстве, в зрелом возрасте и в старости. Тем не менее, мы абсолютно уверены, что наши чувства открывают нам один и тот же мир, с теми же чувственно-постигаемыми свойствами и теми же чувственно-постигаемыми вещами в нем. Разницу в восприимчивости лучше всего доказывают разные переживания в разном возрасте, пробуждаемые в нас вещами, или различные, но естественные для нас настроения. То, что было ярким, радостным и волнующим, становится утомительным, пресным и неинтересным. Пенье птиц докучает, ветерок наводит тоску, небо пасмурно.

К этим косвенным предположениям, что ощущения вслед за переменами в нашей способности чувствовать постоянно меняются, нужно добавить другое предположение, основанное на том, чтo должно происходить в мозгу. Всякое ощущение соответствует той или иной деятельности мозга. Для того, чтобы снова возникло то же самое ощущение, оно должно было бы появиться во второй раз в неизменившемся мозгу. Но поскольку это, строго говоря, физиологически невозможно, то невозможно и не изменившееся ощущение: каждому сколь угодно малому изменению в мозгу должно соответствовать такое же изменение в ощущении, которому способствует мозг.

Все это было бы правдой, даже если бы ощущения возникали у нас не в комбинациях, образующих «вещи». Даже тогда мы должны были бы признать вопреки нашим голословным утверждениям, будто мы дважды испытали одно и то же ощущение, что подобный опыт, строго говоря, теоретически невозможен. И чтобы ни говорили о реке жизни, о потоке элементарных ощущений, конечно, был прав Гераклит, сказавший: в одну реку нельзя вступить дважды.

Но если мы легко можем доказать, что предположения о «простых идеях ощущения», повторяющихся в неизменном виде, безосновательны, насколько более безосновательным оказывается предположение о неизменности множества наших мыслей!

Ибо для нас осязаемо очевидно, что состояние нашего ума никогда не бывает одинаковым. Каждая наша мысль о том или ином предмете или явлении, строго говоря, неповторима и лишь отчасти схожа с другими нашими мыслями о том же самом предмете. Когда то же самое явление повторяется, мы должны о нем мыслить по-новому, видеть его в ином ракурсе, постигать его в других связях, отличных от тех, в каких оно нам представало раньше. И мысль, с помощью которой мы познаем его, – это мысль о нем-в-его-взаимосвязи с другими явлениями, мысль, наполненная всем этим смутным контекстом. Нередко нас самих поражают странные различия в наших взглядах на один и тот же предмет. Мы недоумеваем, как всего месяц назад мы так странно отзывались о том или ином предмете. Мы, сами того не ведая, уже ушли далеко вперед от подобных взглядов. Каждый год мы видим вещи в новом свете. То, что было несбыточным, стало действительностью, а то, что нас волновало и захватывало, сделалось пресным. Друзья, бывшие для нас всем на свете, отошли на второй план, женщины, которых мы когда-то боготворили, звезды, леса и воды теперь наводят скуку; девушки, несшие на себе отпечаток бесконечности, ныне кажутся безликими, картины – бессодержательными; что касается книг, то мы не понимаем, что такого таинственного и многозначительного мы находили у Гёте или неотразимого – у Джона Милля. Вместо всего этого мы с еще большим энтузиазмом отдаемся работе, и вновь работе; полнее и глубже сознаем значение общественного долга и общественных благ.

Но то, что поражает нас с такой силой в крупном масштабе, существует в любом масштабе, вплоть до неощутимых переходов мироощущения от часа к часу. Чувственный опыт ежеминутно переделывает нас, и наша психическая реакция на каждый данный предмет вытекает из всего нашего опыта впечатлений о мире вплоть до этой минуты. Чтобы подкрепить нашу точку зрения, вновь следует обратиться к аналогиям из физиологии мозга…

Каждое состояние мозга отчасти определяется характером всей прошлой череды [впечатлений]. Измените какую-либо из ее предыдущих частей, и состояние мозга должно оказаться несколько другим. Каждое состояние мозга – это запись, по которой Всеведущее око могло бы прочесть всю предшествующую историю его обладателя. Значит, не может быть и речи о том, чтобы какое-то состояние мозга во всей полноте вернулось к прежнему состоянию. Может повториться нечто подобное, но полагать, что вернется оно само, равноценно нелепому предположению, будто все те состояния, которые вторглись между двумя проявлениями, ничего в себе не содержали, и, когда они миновали, мозг остался точно таким же, как был. И (рассматривая более короткие отрезки) так же, как органы чувств по-разному воспринимают ощущение в зависимости от того, что ему предшествовало, как один цвет, чередующийся с другим, меняется под влиянием контраста, тишина звучит восхитительно после шума, а когда поют гамму, нота звучит непохожей на себя, или присутствие определенных линий в рисунке меняет очевидный вид других линий, и, как в музыке, все эстетическое воздействие зависит от того, каким образом один набор звуков меняет наше ощущение от другого, так же и в мышлении мы должны согласиться, что в тех участках мозга, которые только что были максимально возбуждены, сохраняется некое раздражение, обуславливливающее наше нынешнее сознание и определяющее, как и что мы сейчас будем ощущать.[12]

В любое время в одних нервных пучках напряжение убывает, в других – возрастает, тогда как третьи активно разряжаются. Состояния напряжения оказывают такое же прямое влияние на общее состояние, как и любые другие, и определяют, каким будет психоз. Всё, что мы знаем о субмаксимальных раздражениях нервов и о суммации неэффективных на первый взгляд стимулов, доказывает, что все изменения в мозгу оказывают физиологическое воздействие, и, вероятно, ни одно из них не лишено психологического эффекта. Но поскольку напряжение в мозгу подобно вращению калейдоскопа (то быстрому, то медленному) сменяется от одного относительно устойчивого состояния равновесия к другому, не может ли так быть, что сопутствующее ему психическое явление окажется более вялым, чем само напряжение, и не может соответствовать каждому возбуждению мозга, меняя собственное внутреннее возбуждение? Но если оно способно на это, его внутреннее возбуждение должно быть бесконечным, ибо перераспределения в мозгу бесконечно разнообразны. Если столь грубую вещь, как чашка телефонного звонка, можно заставить вибрировать годами, не повторяя дважды ее внутреннее состояние, не относится ли это в еще большей степени к столь тонкой материи, как мозг?

Сама структура речи заставляет нас пользоваться мифологическими формулами, поскольку она, как было недавно замечено, создана не психологами, а людьми, как правило, интересовавшимися событиями, которые приоткрывали состояния их психики. Они говорили о своих состояниях как об идеях о той или иной вещи. Значит, неудивительно, что мысль легче всего ощутить по закону той вещи, чье имя она носит! Если вещь состоит из частей, то мы предполагаем, что мысль об этой вещи должна состоять из мыслей о частях. Если одна часть этой вещи появлялась в этой или в других вещах в предыдущих случаях, почему сейчас перед нами именно та самая «идея» той части, которая фигурировала в тех прежних случаях? Если вещь простая, то и мысль о вещи должна быть тоже простой. Если вещь множественная, чтобы помыслить о ней, потребуется множество мыслей. Если это череда вещей, ее можно познать лишь с помощью ряда мыслей. Если вещь постоянна, то и мысль о ней должна быть постоянной. И так далее ad libitum[13]. Не естественно ли предположить, что один предмет, называемый одним именем, познается одним чувством в психике? Но если язык влияет на нас таким образом, агглютинативные[14] языки, включая греческий и латынь с их склонениями, были бы лучшими путеводителями. Слова в них не являлись неизменными, но меняли свой облик, чтобы соответствовать окружающему их контексту. Тогда, наверное, было бы легче, чем теперь, представить себе тот же предмет в разное время в разных состояниях сознания.

Этот вопрос также прояснится по мере нашего продвижения вперед. Необходимым следствием этой веры в постоянные самотождественные факты психики, периодически сами по себе отсутствующие и вновь возникающие, стало учение Юма о том, что наша мысль складывается из различных независимых частей, не будучи непрерывным потоком. Далее я постараюсь показать, что это учение представляет природу явления в абсолютно ложном свете.

В каждом индивидуальном сознании процесс мышления заметным образом непрерывен

«Непрерывное» («континуальное») можно определить как то, в чем нет обрыва, трещины или деления. Я уже говорил, что величайший в мире разрыв –это разрыв между одним мышлением и другим. Единственные разрывы, которые можно представить возникающими в рамках отдельно взятого мышления, будут либо паузы, временные промежутки, когда сознание совсем исчезает, чтобы позднее вновь вернуться к существованию, либо перерывы в качественном отношении или в содержании мысли, столь резкие, что следующий фрагмент совершенно не связан с предыдущим. Утверждение, что в каждом индивидуальном сознании мышление ощущается как непрерывное, означает две вещи:

1. Даже если произошел провал во времени, в сознании сохраняется ощущение единства с прежним сознанием, представляющим собой другую часть того же «я»;

2. Изменения от одного момента к другому в качестве сознания не бывают абсолютно внезапными.

Сначала рассмотрим наиболее простой случай временных провалов. Прежде всего, скажем о временных провалах, в которых сознание может не отдавать себе отчета. Мы видели, что такие временные провалы бывают и, возможно, их больше, чем принято считать. Если сознание не отдает себе в них отчета, оно не может ощущать их как перерыв. В бессознательном состоянии, вызванном азотистой кислотой и другими обезболивающими средствами, во время эпилептического припадка или обморока оборванные края самосознающей жизни могут сойтись и соединиться над этим провалом, подобно тому, как пространственные ощущения на противоположных границах «слепого пятна» сходятся и сливаются поверх этого объективного перерыва в зрительном восприятии. Подобное сознание, каким бы оно ни было для наблюдающего психолога, само по себе неразрывно. Оно ощущает свою неразрывность; его дневная явь ощутимо представляется целым, покуда этот день длится, в том смысле, в каком сами дневные часы являются целым, так как все их части следуют друг за другом без вторжения чужеродных сущностей. Ждать от сознания, чтобы оно ощущало паузы в своей объективной непрерывности как разрывы, все равно, что ждать от глаза, что он почувствует миг тишины, потому что он не слышит, или от уха – ощутить интервал темноты, потому что оно не видит. Но довольно говорить о неощутимых провалах.

С ощутимыми провалами все обстоит иначе. Пробудившись от сна, обычно мы знаем, что были без сознания, и часто можем точно оценить, как долго. Оценка, конечно, происходит по ощущаемым признакам, и при долгой практике произвести ее легко. В результате оказывается, что сознание существует само по себе, совсем не так, как в прежнем варианте, прерывавшееся и длящееся в чисто временнoм значении этих слов. Но в другом значении длительности, подразумевающем, что части внутренне связаны и принадлежат друг другу, поскольку это части общего целого, сознание остается ощутимо непрерывным и единым. Что же, на самом деле, есть это общее целое? Обычно оно зовется «я» или мною.

Когда Пол и Питер просыпаются в одной постели и осознают, что они спали, каждый из них мысленно обращается назад и устанавливает связь лишь с одним из двух потоков мысли, прерванных часами сна. Так же, как ток от зарытого в земле электрода безошибочно находит путь к сопряженному с ним парному и тоже зарытому электроду, какая бы толща земли между ними ни пролегала; так и настоящее Питера мгновенно находит прошлое Питера и не соединится по ошибке с прошлым Пола. Мысли Пола, в свою очередь, столь же несвойственно отклоняться в сторону. Прошлую мысль Питера присваивает лишь настоящее Питера. Он может обладать знанием (притом правильным) того, каким было состояние Пола, перед тем, как тот погрузился в сон, но это знание совсем не похоже на его знание о собственном состоянии перед сном. Он помнит собственное состояние и лишь представляет себе состояние Пола. Воспоминание подобно непосредственному чувству; его объект проникнут душевностью и интимностью, которых никогда не обретает объект чистого представления. Это качество душевности, интимности и непосредственности присуще и нынешней мысли Питера. Столь же наверняка, как это настоящее есть я, и оно мое, – говорит она, – любое другое, обладающее той же душевностью, интимностью и непосредственностью, является мною и моим. Что это за качества – душевность и интимность – рассмотрим позднее. Но какие бы прошлые чувства ни появлялись с этими качествами, нужно признать, что нынешнее состояние ума, приветствует их, признает их своими и принимает как принадлежащие общему «я». Временной провал не может разбить надвое это единство «я», и нынешняя мысль, хотя и знает об этом провале, все же может считать себя неразрывно связанной с избранными кусками прошлого.

То есть сознание не предстает в виде отдельных отрезков. Описывая его, нельзя прибегать к таким словам, как «цепочка» или «вереница», каким оно предстает в первый момент. В нем нет никаких сочленений, есть лишь непрерывное течение. «Река» или «поток» – вот метафоры, которые лучше всего его описывают. С этой минуты, давайте будем называть его потоком мысли, сознания или субъективно-личной жизни.

Но оказывается, что даже в пределах одной личности и среди мыслей, одинаково связанных друг с другом, появляется нечто вроде соединения и разъединения, что противоречит данному утверждению. Я имею в виду разрывы, которые происходят из-за внезапных контрастов в качестве последовательных отрезков в потоке мыслей. Если слова «цепочка» и «вереница» неправильно описывают данное явление, почему их вообще используют? Разве громкий взрыв не разрывает пополам сознание, на которое он внезапно обрушивается? Разве любой неожиданный шок, появление нового объекта или перемена в ощущении не создают настоящего и явно ощутимого перерыва, пересекающего поток сознания в тот миг, когда они происходят? Разве подобные перебои не поражают нас ежечасно, и вправе ли мы в таком случае называть наше сознание непрерывным потоком?

Подобное возражение отчасти основано на путанице и отчасти – на поверхностно-интроспективном взгляде.

Путаница происходит между самими мыслями, взятыми как субъективные факты, и вещами, которые в этих мыслях осознаются. Эта путаница возникает естественным образом, но, соблюдая осторожность, ее можно легко избежать. Вещи дискретны; они действительно проходят перед нами вереницей или цепочкой и часто предстают нам, взрываясь и раскалывая друг друга надвое. Но их появления и исчезновения, а также контрасты между ними разрывают течение мысли о них не более, чем время и пространство, в которых они находятся. Удар грома может прервать тишину, и мы можем на миг так оторопеть и смутиться от потрясения, что не сразу поймем, что произошло. Но само замешательство – состояние сознания, которое переносит нас из тишины к шуму. Переход от мысли об одном объекте к мысли о другом не больший разрыв в мышлении, чем узел на стебле бамбука – разрыв древесины. Он представляет собой часть сознания в той же степени, в какой узел – часть бамбука.

На эти постепенные изменения в содержании нашего мышления могут пролить свет принципы нервной деятельности. Изучая совокупность нервной деятельности, мы видели, что никакое состояние мозга, скорее всего, не затухает мгновенно. Если наступает новое состояние, инерция прежнего состояния будет присутствовать и соответственно менять результат. В своем неведеньи мы, конечно, не можем сказать, какими должны быть эти изменения в каждый данный момент. Наиболее распространенные изменения ощущения-восприятия известны как явления контраста. В эстетике это ощущения наслаждения или недовольства, вызываемые определенной последовательностью в цепочке впечатлений. В мышлении – в узком и строгом смысле слова, это бесспорно понимание откуда и куда, которое всегда сопровождает его течение. Если недавно был сильно возбужден участок мозга а, потом b, а потом c, текущее сознание в целом характеризуется не просто возбуждением участка c, но также и замирающими колебаниями а и b. Если мы хотим представить этот процесс, мы должны записать его так: c b а

– три различных процесса сосуществуют, и мысль, связанная с ними, не является ни одной из трех мыслей, которую они бы произвели, если бы каждый из этих процессов протекал по отдельности. Но какой бы именно ни оказалась эта четвертая мысль, она непременно должна быть хоть в чем-то похожей на каждую из трех других мыслей, чьи нервные пучки участвуют в ее порождении, хотя бы в фазе быстрого затухания. ‹…›

Мышление всегда интересуется одной частью своего предмета больше, чем другой, оно одобряет, отвергает, или делает выбор, пока мыслит.

Явления избирательного внимания и сознательной воли – явные примеры этой деятельности выбора. Но далеко не все знают, насколько неустанно она участвует в действиях, которые обычно не называют этим именем. Акцентуация[15] и эмфаза[16] присутствуют во всяком восприятии. Невозможно беспристрастно отдавать свое внимание разным впечатлениям. Из монотонной последовательности звуковых тактов возникают ритмы: то один, то другой, в зависимости от ударений, которые мы ставим на различных тактах. Простейшим из таких ритмов является двойной: тик-тaк, тик-тaк, тик-тaк. Точки, рассеянные по поверхности, воспринимаются рядами и группами. Линии расходятся, образуя различные фигуры. Постоянные различия между тем и этим, здесь и там, сейчас и тогда в нашем сознании есть результат того, что мы делаем то же избирательное ударение на отдельно взятых частях места и времени.

Но мы не просто выделяем ударением вещи, соединяя одни и разделяя другие. Мы, фактически, отбрасываем большую часть того, что перед нами. Позвольте мне кратко продемонстрировать, как это происходит.

Для начала: что такое наши чувства, как не органы отбора? Из бесконечного хаоса элементарных движений, из которых, как учит нас физика, состоит внешний мир, орган каждого чувства отбирает движения, происходящие в определенном диапазоне скоростей. Он реагирует на них, совершенно не замечая остальные, словно их не существует в природе. Тем самым он выделяет определенные движения, для которых объективно не имеется веских оснований; ибо, по словам Ланжа (Lange), нет причин считать, что промежуток в Природе между самыми длинными звуковыми волнами и самыми короткими тепловыми волнами является таким же резким разрывом, как разрыв, данный нам в ощущениях; или что разница между фиолетовыми и ультрафиолетовыми лучами имеет хоть какое-то объективное значение, которое субъективно выражает разница между светом и тьмой. Из еле различимого, кишащего континуума, лишенного отличий и выразительности, наши чувства, обращая внимание на одно движение и игнорируя другое, создают для нас мир, полный контрастов, ярких акцентов, резких перемен, живописного света и тени.

Если ощущения, получаемые нами от данного органа, обусловлены отбором, осуществляемым устройством окончаний данного органа, то Внимание, с другой стороны, из всех полученных ощущений выбирает некоторые, достойные быть отмеченными, и подавляет все остальные. Без специальной тренировки мы даже не знаем, в каком глазу у нас возникает изображение. Люди столь невежественны в этих вопросах, что можно быть слепым на один глаз и так и не узнать об этом.

Гельмгольц говорит, что мы замечаем лишь те ощущения, которые символизируют для нас вещи. Но что такое вещи? – Мы еще не раз убедимся, что они – ничто иное, как особые группы ощущаемых свойств, которые вызывают у нас практический или эстетический интерес, поэтому мы называем их именами существительными и возвеличиваем их, наделяя исключительной независимостью и достоинством. Но само по себе, вне моего интереса к нему, какое-нибудь облако пыли в ветреный день – такое же особое явление и заслуживает или не заслуживает особого имени, как и мое тело.

Что же происходит потом с ощущениями, полученными нами от каждой отдельно взятой вещи? Разум снова производит отбор. Он выбирает определенные ощущения, представляющие вещь наиболее верно, считая остальные ощущения мнимыми, меняющимися под воздействием сиюминутных обстоятельств. Таким образом, столешница моего стола именуется прямоугольной, но только относительно одного из бесконечных ощущений, которые испытывает сетчатка, остальные суть ощущения двух острых и двух тупых углов; эти последние я называю видом в перспективе, а четыре прямых угла – настоящей формой стола, и возвожу признак прямоугольности в сущностное свойство стола в соответствии со своими эстетическими представлениями. Примерно также действительной формой круга считается то ощущение, которое возникает, когда направление взгляда является перпендикуляром, опущенным в ее центр; все другие ощущения суть знаки этого ощущения. Подлинный пушечный залп – это ощущение, производимое пушкой, когда ухо находится рядом. Подлинный цвет кирпича – это ощущение, производимое им, когда глаз смотрит прямо на него вблизи, не при солнечном свете, но и не в полумраке. При других обстоятельствах он даст нам другие ощущения цвета, которые будут лишь знаками этого; тогда он покажется нам более розовым или черным, чем в действительности. Читатель не знает ни одного предмета, который он не представляет себе по преимуществу, например, в характерной позе, обычного размера, на обычном расстоянии, стандартной расцветки и т.д. Но все эти сущностные характеристики, создающие подлинную объективность вещи и противоположные так называемым субъективным ощущениям, которым она может поддаться в определенный момент, не более чем ощущения, как и эти последние. Психика выбирает по своему усмотрению и решает, какие именно ощущения считать более подлинными и вескими, чем все остальные.

Таким образом восприятие включает двойной отбор. Из всех существующих ощущений мы, прежде всего, замечаем те, что обозначают отсутствующие; а из всех отсутствующих ощущений, предполагаемых по ассоциации, вновь избираем те немногие, что символизируют объективную реальность par excellence[17]. Трудно найти лучший пример усердного отбора.

Эта усердная способность имеет дело с вещами, которые даны в восприятии. Эмпирическое мышление человека зависит от вещей, в отношении которых у него есть чувственный опыт, но то каким будет этот опыт в большой мере определяется навыками внимания. Он может сотни раз сталкиваться с каким-нибудь предметом, но если он его упорно не замечает, нельзя сказать, что этот предмет стал частью его опыта. Все мы видим тучи мух, мотыльков и жуков, но кому, кроме энтомолога, они говорят что-то определенное? С другой стороны, предмет, встретившийся раз в жизни, может оставить неизгладимый след в памяти. Скажем, четверо отправляются в путешествие по Европе. Один привезет домой яркие впечатления о костюмах, красках, парках, видах, памятниках архитектуры, картинах и скульптурах. Другой не обратит на них внимание, их место займут расстояния и цены, народонаселение и канализация, дверные и оконные замки и другие полезные статистические сведения. Третий представит богатый отчет о театрах, ресторанах и общественных балах, а четвертый, охваченный субъективными переживаниями, назовет лишь несколько мест, которые он проезжал, не более. Из этого обилия объектов каждый отобрал те, что соответствовали его личным интересам и тем самым составили его опыт. ‹…›

Если теперь мы перейдем к эстетике, наш принцип будет еще более очевиден. Как известно, художник отбирает детали, отвергая все тона, краски, формы, не гармонирующие друг с другом и с его замыслом. Это единство, гармония, «сближение характеров», делающие произведения искусства выше произведений природы, достигается благодаря удалению (элиминации). Подойдет любой природный объект, если художник сумеет воспользоваться одним из его характерных свойств и устранить все случайные детали, не сочетающиеся с ним.

Оглядывая этот обзор, мы видим, что мышление на каждой его ступени представляет собой что-то вроде театра одновременных возможностей. Сознание сопоставляет их друг с другом, отбирает одни и устраняет все остальные с помощью усиливающего и подавляющего фактора внимания. Высочайшие и искуснейшие произведения ума отфильтровываются из данных, отобранных более примитивной способностью из массы, предложенной способностью ниже этой, а эта масса, в свою очередь, была отсеяна из еще большего по объему и более простого материала, и так далее. Короче говоря, ум обрабатывает полученные данные, подобно тому, как скульптор обрабатывает глыбу камня. В каком-то смысле статуя была извечно сокрыта в нем. Но рядом с ней находилось и тысячи других скульптур, и мы должны благодарить скульптора за то, что он извлек эту единственную из тьмы остальных. Точно так же мир каждого из нас, как бы ни отличались наши представления о мире, таится в первозданном хаосе ощущений, который дал материал для размышлений всем нам. Мы можем с помощью рассуждений раскрутить все вещи назад к сплошному и черному неразрывному пространству и движению вихрей атомов, которые наука называет единственным реальным миром. Но тот мир, который мы чувствуем и населяем, будет таким, каким наши предки и мы, постепенно накапливая опыт отбора, извлекли на свет божий, как скульпторы, отсекающие ненужные куски от данной породы. Другие скульпторы – другие статуи из того же самого камня! Иные умы – иные миры из того же однообразного и невыразительного хаоса! Мой мир – лишь один из миллиона столь же встроенных, столь же реальных для тех, кто может их извлечь (абстрагировать). Сколь же различными должны быть миры в сознании муравья, каракатицы или краба!

Но в моем и в вашем уме отброшенные и отобранные части первозданного мира в значительной степени одни и те же. Человеческий вид в целом сходится в том, что замечает и чему дает имена, и что не замечает. Среди отмеченных частей мы почти одинаково производим отбор в пользу акцентуации и предпочтения или подчинения и неприязни. И лишь в одном, исключительном случае два человека всегда выбирают разное. Великий раскол мироздания на две половины производит каждый из нас, и каждого из нас интересует одна половина, но разделительную черту между ними все проводят в разных местах. Поясню: все мы называем эти две половины одинаково – «я» и «не-я» соответственно. Наш неповторимый интерес к тем областям творения, которые мы можем назвать я или мое, – возможно, этическая загадка, но это основополагающий психологический факт. Ни один ум не испытывает к «я» своего ближнего тот же интерес, что к своему собственному. «Я» ближнего содержится в общей чужеродной массе остальных объектов, на фоне которой его собственное «я» выступает с поразительной выпуклостью. Даже раздавленный червяк, как пишет Лотце (Lotze), противопоставляет свою страдающую сущность всей остальной вселенной, хотя у него нет ясного представления ни о самом себе, ни о вселенной. Для меня он – лишь частица мира, а я для него – частица. Каждый из нас делит Космос на две части в разных точках.

Врата восприятия

Олдос Хаксли (Aldous Huxley)

Истинна древняя вера в то, что мир в конце шести тысяч лет погибнет в огне, – так мне сказали в Аду.

Ибо когда Херувим с пламенеющим мечом оставит стражу у древа жизни, все творение испепелится и станет святым и вечным, как ныне греховно и тленно.

Путь же к этому – через очищение радостей плоти. ‹…›

Если б врата познания были открыты, людям открылась бы бесконечность.

Но люди укрылись от мира и видят его лишь в узкие щели своих пещер.

Откуда вам узнать, а если в каждой птице, которая торит воздушный путь,

Безмерный мир восторга, закрытый пятерицей ваших чувств?

Уильяма Блейк «Бракосочетание Рая и Ада»

Размышляя над своим опытом, я не могу не согласиться с видным доктором философии из Кембриджа К. Д. Бродом (C. D. Broad), который утверждал следующее: «Было бы неплохо отнестись серьезнее к теории Бергсона о памяти и чувственном восприятии». Он предположил, что функция мозга, нервной системы и органов чувств, в основном, исключающая, а не производящая. Каждый человек в каждый момент способен вспомнить все, что когда-либо случалось с ним, и воспринять все, что случается во вселенной. Функция мозга и нервной системы состоит в том, чтобы защитить нас от переизбытка этого, в общем, бесполезного и несоответствующего знания: не впуская многое, мы отбрасываем большую часть того, что могли бы в любую минуту воспринять или вспомнить, и оставляем лишь немногое, специально отобранное, что может нам пригодиться». Согласно этой теории, потенциально каждый из нас – Большой Разум. Но поскольку мы животные, наша задача – любой ценой выжить. Чтобы сделать биологическое выживание возможным, Большой Разум должен просачиваться сквозь разгрузочный клапан мозга и нервной системы. Просачивается лишь ничтожная струйка сознания, которая помогает нам выжить на этой планете. Чтобы сформулировать и выразить содержание этого урезанного знания, человек изобрел и бесконечно оттачивал знаковые и философские системы, которые мы называем языками. Каждый человек многое получает от той лингвистической традиции, в которой он родился, и в то же время является ее жертвой: выгадывает он от того, что язык открывает доступ к накопленному другими людьми опыту; страдает потому, что эта традиция утверждает его во мнении, что урезанное понимание – единственно возможное понимание, и поскольку оно искажает его чувство реальности, он склонен принимать свои представления за факты, а слова – за настоящие вещи. То, что в религии называется «сим миром», есть узко понимаемая вселенная, выражаемая языком и, так сказать, застывшая в нем. Многочисленные «иные миры», с которыми люди соприкасаются на миг, – суть определенное число элементов в совокупности знания, присущего Большому Разуму. Большинство людей, в основном, знают только то, что проникает через разгрузочный клапан и освещается как истинная реальность на языке данной местности. Однако некоторые люди, по-видимому, обладают врожденной способностью обходить этот редуктор. Другие находят временные обходные пути либо спонтанно, либо в результате обдуманных «духовных упражнений», либо с помощью гипноза и наркотиков. По этим постоянным или временным обходным путям протекает не восприятие «всего происходящего во вселенной» (поскольку обходной путь не отменяет редуцирующего клапана, который по-прежнему задерживает все содержание Большого Разума), а нечто большее и, прежде всего, непохожее на тот тщательно отобранный в утилитарных целях материал, который наше ограниченное сознание рассматривает как полную или, по крайней мере, самодостаточную картину реальности.

В мозгу имеются ферменты, координирующие его деятельность. Некоторые из этих ферментов снабжают клетки мозга глюкозой. Мескалин подавляет синтезирование этих энзимов и тем самым понижает количество глюкозы, доступной постоянно нуждающемуся в сахаре органу. Что происходит, когда мескалин снижает обычную норму сахара в мозгу? Было изучено слишком мало случаев, поэтому мы не можем дать исчерпывающий ответ на этот вопрос. Но можно подытожить то, что происходило с большинством из тех немногих, кто принимал мескалин под наблюдением.

Способность помнить и «думать последовательно» если снижается, то незначительно. (Прослушав запись своего разговора, сделанного когда я был под воздействием наркотиков, я не заметил, что был глупее, чем обычно).

Зрительные впечатления делаются более яркими, и зрение обретает детскую невинность восприятия, когда чувственный материал не немедленно и автоматически подчиняется общим представлениям. Интерес к пространству ослабевает, а интерес ко времени падает до нуля.

Хотя интеллект остается незатронутым и восприятие значительно улучшается, воля сильно слабеет. Принимающий мескалин не считает нужным что-то делать, и большинство дел, за которые раньше готов был взяться и даже страдать, находит глубоко неинтересными. Ему нельзя этим докучать – у него есть устремления и получше.

То, что он считает лучшим, может быть пережито на опыте (как было у меня) «там» или «здесь, у себя», или в обоих мирах, внутреннем и внешнем, одновременно или последовательно. То, что их помыслы лучше, кажется самоочевидным всем, кто принимал мескалин, имея здоровую печень и незамутненный ум.

Это воздействие мескалина относится к воздействиям того типа, которые можно ожидать вследствие приема препарата, снижающего эффективность мозгового редуктора. Когда мозгу начинает не хватать сахара, «недоедающее» Я (эго) ослабевает и не желает утруждать себя простейшими повседневными делами, теряет всякий интерес к тем пространственным и временным связям, которые так много значат для организма, стремящегося преуспеть в мире. По мере того, как Большой Разум просачивается сквозь уже не герметичный клапан, начинают происходить бесполезные, с биологической точки зрения, вещи. У одних пробуждается сверхчувственное восприятие. У других – прекрасный мир воображения. Третьим открывается величие, бесконечная ценность и значительность обнаженного бытия, чистой данности вне всякой концепции. На последней стадии устранения «я» обретается «неопределенное знание» того, что Всё – это всё; что Всё, в действительности, – каждый. На мой взгляд, дальше этой черты в «восприятии всего, что происходит повсюду во вселенной», конечный человеческий ум пойти не может.

III

Работа сознательного ума

Слепцы и слон

По ту сторону гор стоял город. Все его жители были слепы. Однажды к городу подошел король со свитой; он привел войско и разбил лагерь в окрестной пустыне. У короля был могучий слон, и он пускал слона в дело, когда нужно было ударить по врагу или вызвать у людей благоговейный страх.

Жителям не терпелось узнать о слоне, и некоторые незрячие из этой страны слепых, как безумные, бросились на поиски. Не зная, как выглядит слон, они стали шарить вслепую и собирать сведения о нем, ощупывая его по частям. Нащупав какую-нибудь часть, каждый думал, что он что-то знает о целом.

Когда они вернулись в город, вокруг них столпились сограждане, желавшие узнать правду у тех, что заблуждались сами. Они расспрашивали об очертаниях и строении слона и внимательно слушали все, что им говорили.

Человек, чья рука дотянулась до слоновьего уха, сказал:

– Он большой и шершавый, широкий и просторный, как ковер.

Другой, ощупавший хобот, воскликнул:

– Я знаю настоящую правду о нем. Он похож на прямую и полую трубу, ужасную и сокрушительную.

Тот, кому достались подошвы и ноги, заметил:

– Он могучий и твердый, как столп.

Каждый нащупал лишь одну из многих частей. Каждый воспринял эту часть неправильно. Их ум не познал явление в целом: знание недоступно слепцу. Все вообразили что-то неверное. Ибо творение не знает Творца. В этой науке обычным рассудком ничего познать нельзя.

Мы не воспринимаем внешний мир в его полноте. Есть много способов, заложенных в устройстве «аппаратных средств» нашего организма, с помощью которых мы уменьшаем поступающую к нам информацию, подобно тому как скульптор отсекает все лишнее или радио настраивается на небольшой отрезок из диапазона волн внешней среды.

Но даже этот сильно урезанный поток информации – наши ощущения, мысли, переживания и представления – слишком велик для нас, поэтому у нас есть вторая и более гибкая часть психической системы. Ее функция состоит в том, чтобы управлять немногими оставшимися организованными образами, которые то всплывают в сознании, то вытесняются из него.

Наше сознание не является разумным инструментом, способным заглядывать в будущее и планировать наилучшее действие, поскольку мы животные недальновидные, преследующие непосредственную выгоду. От этого сильно страдает рациональная часть нашей личности. Иногда кажется, что политиков избирают или переизбирают, исходя из их деятельности в последние несколько месяцев, а не всего срока.

Тот же процесс происходит и в сознании. Мы не замечаем многое в нашем окружении, потому что не ожидаем, что произойдут некоторые события. Однажды мой приятель резко обозначил это, нечаянно переиначив избитую поговорку: «Я это увижу, когда в это поверю!» Если объект или явление не соответствует нашим предвзятым представлениям, мы либо воспринимаем его неправильно либо не придаем ему значения, то есть, образно говоря, принимаем ухо за ковер.

«Не придаем значения» – слишком простое определение: оно ассоциируется с тщательным рассмотрением, а затем, возможно, с обдумыванием и отказом. Мы не рассматриваем альтернатив, а скорее решительно забываем многое из того, что происходит с нами, и это забвение, как правило, нам выгодно. Кто из нас желал бы постоянно изучать стены в каждой комнате, чтобы понять, что обычно их бывает четыре? Кому охота постоянно проверять положение своей левой коленки и ощущение в груди и ягодицах? Кто хочет контролировать каждое движение при переходе через дорогу? Никто, – то есть, никто, кто стремится быть частью этого мира.

Наша обычная «забывчивость» по отношению к большей части окружающего мира нам выгодна. Поскольку мы пытаемся достичь кажущейся стабильности сознания, мы постоянно «делаем ставку в пари» относительно природы действительности. Мы допускаем, что наши комнаты «действительно» прямоугольные, что кусок угля «действительно» черный (хотя он может сиять у нас перед глазами), что один человек всегда «умен», а другой обычно «агрессивен».

Нам трудно менять наши предположения даже перед лицом неопровержимых новых данных. Наш ум постоянно ищет компромисс: ценой определенного консерватизма и отторжения новой информации мы приобретаем неизменный, стабильный мир, в котором мы знаем, как поступать в разных ситуациях, то есть знаем, как выжить.

Словно слепец, любая организованная общность людей придерживается определенных, твердо установленных предположений о реальности. Некоторые из них характерны для жизни на земле, скажем, известно, что случится с предметом, если он упадет со стола. Некоторые предположения распространяются на целую культуру; они оформляются в языке и совместно используются для облегчения общения. Время, его движение и измерение – еще одно допущение, иначе было бы невозможно организовать ни одну встречу.

«Четырехминутная планка для забега на 1 милю» – частный случай общего допущения внутри одной культуры. Вдобавок, у каждой профессиональной и технической общности – физиков, математиков, философов, агентов по недвижимости, биржевых маклеров – есть дополнительный набор скрытых и явных допущений, подразделяемых на категории, с помощью которых можно классифицировать мир: «мебель» – одна категория, «невозможные явления» – другая.

В науке принятые многими учеными допущения и сами категории, скрытые и явные, Томас Кун назвал «парадигмами». Парадигма – это общепризнанное представление о том, что возможно в реальности, это границы допустимого исследования и предельные случаи. Она задает рамки, когда ученый должен понять, правильны ли его идеи и можно ли считать явление «фактом».

Научная парадигма работает таким же образом, как индивидуальная, культурная или принятая какой-то организацией система допущений о реальности. Личные категории по своей природе консервативны – это консерватизм успеха. Имея простой набор устойчивых категорий и простые врожденные реакции на мир, нам не нужно все переоценивать или измерять заново, чтобы понять, соответствует ли оно реальности: наши друзья сохраняют те же устойчивые черты характера, с которыми мы сталкивались, когда виделись последний раз; комнаты продолжают существовать, после того как мы их покидаем; мир становится легко управляемым и послушным.

В науке парадигма обеспечивает устойчивость системы знаний, опять же ценой невосприимчивости к новой информации. Наука не есть что-то особенное; в конце концов, ею занимаются люди, обладающие тем же психическим устройством, что и все мы.

Если несколько отдельных исследователей принимают одну парадигму, это позволяет им совместно изучать одну четко-очерченную область науки, согласовывать (а чаще оспаривать) усилия и сравнивать достижения. Общая парадигма позволяет им обсуждать данную область на специальном языке и со стандартными допущениями, подобно тому, как жители провинциального городка обмениваются местными словечками и прибаутками.

Продуктивная парадигма или удачный набор допущений о мире позволяет любой группе, в данном случае научному сообществу, придти к согласию о задачах и приоритетах; они могут выбирать задачи, поддающиеся решению. Она помогает независимым исследователям, многие из которых никогда не встречались, начертить «местную дорожную карту», проверять и обсуждать ее. Но здесь кроется все та же опасность – провинциализм, узость взглядов. Подобно тому, как местное население может возгордиться своим городком, почитая его «единственным» на всем белом свете, также и ученые, пользующиеся успешной парадигмой, могут упустить из виду другие возможности, выходящие за пределы их допущений.

Ученые приучены к тому, чтобы игнорировать больше информации, чем все остальные, – это результат специализации, которой требует их подготовка. Наука как система накопления информации предполагает набор сознательных ограничений процесса исследования.

Хотя представление о науке как об управляемом «не обращении внимания» может показаться легкомысленным, это не так. Суть хорошего эксперимента – исключение: пусть один фактор (называемый на научном жаргоне переменной) будет меняться или подвергаться манипуляциям, в то время как будет измеряться некоторое, обычно очень малое число других факторов. Если, к примеру, нам нужно изучить реакцию клеток головного мозга на свет, нас сочли бы ненормальными, если бы мы вели при этом контроль за кровоснабжением стопы, следили за строительством в Куала Лумпуре, наблюдали за изменениями орбиты одного из спутников Юпитера. Понятно, что ученые должны почти автоматически исключать бесчисленное множество других возможностей, – настолько хорошо отработано их пренебрежение к посторонним несущественным деталям.

Ведя научное исследование, мы часто не сознаем всех возможностей наших средств, будь то материальные орудия или теоретические учения, как бихевиоризм или когнитивная психология. Оценивая избирательное воздействие узкого бихевиоризма на психологию, психолог Абрахам Маслоу писал: «Если ваш единственный инструмент – молоток, вы будете подходить к любому предмету так, словно это гвоздь».

Я сравниваю ученых и специфические научные способы познания со слепцами, потому что все действия ума последовательны и взаимосвязаны. Научная работа – это продукт перегонки (иногда сырой, иногда чистой) психических процессов и психических структур, которыми мы наделены. Ученому приходится больше ограничивать свое восприятие, чем обычному человеку, и отбирать небольшую часть знания для тщательного изучения.

Но как «отбирается» любая информация, поступающая в сознание? По всей видимости, в нашем мозгу развита чрезвычайно сложная сеть «путей» и «ворот», которые легко пропускают одни вещи и задерживают другие, поэтому мы храним в памяти очень упрощенный вариант событий.

Хорошим примером может оказаться ответ на простой вопрос: Какой сегодня день? Если бы наше сознание отражало мир, между ним и миром не было бы никакой разницы. Но это не так. Нам требуется больше времени, чтобы ответить на этот вопрос в рабочие дни, чем в выходные, и дольше всего приходится вспоминать в среду! Наверное, причина в том, что мы судим о днях недели по их близости к выходным.

Большую часть времени мы не можем вспомнить даже те вещи, которые видим каждый день. Можете ли вы быстро сказать, какие буквы написаны на цифре «7» на телефонном диске? Или попробуйте перечислить месяцы по порядку и засеките время, а потом сосчитайте ошибки. Если вы такой же, как все люди, вы прекрасно справитесь с этой задачей! Потом постарайтесь назвать все месяцы в обратном порядке и засеките время. Наверное, это отнимет больше времени, и вы сделаете совсем немного ошибок, а может быть, ни одной. Теперь назовите месяцы в алфавитном порядке. Оказывается, это на удивление трудно, особенно, если учесть, что вы знаете названия месяцев и только что их дважды повторили, и, конечно же, знаете алфавит по порядку! Это трудно, потому что наш ум устроен так, чтобы хорошо производить лишь немногие операции.

Наша память являет собой предел избирательности, и когда мы отбираем что-то из памяти, она нередко предлагает нам другой набор событий, происходивших в то же самое время: песня возвращает целую эпоху, воспоминание о первом свидании почти «автоматически» напоминает марку автомашины, на которой вы ехали, одежду, уже давно немодную.

Наша память – великая загадка. Как может песня вдруг вызвать воспоминания о фруктовом саде, об автомобиле, об утраченной поре? Как можно забыть целый период своей жизни, бывшую жену или мужа, или вдруг заговорить на языке, на котором не говорил долгие годы?

Те же правила упрощения действуют и при воспоминании. Наша память устроена как хранилище; мы быстро находим те предметы, которые часто и даже чрезмерно много используем. Понятно, почему работает такая система: вещи, которыми мы часто пользуемся, обладают преимуществом: они влияют на наш чувственный опыт и организуют его.

Нетрудно понять, почему такая система действенна: как и другие психические шаблоны она позволяет нам хранить в уме разнообразную информацию, полученную в разное время, и каждый тип информации ассоциируется с различными непредвиденными обстоятельствами. Недавно я приехал в небольшой лондонский отель, где когда-то останавливался, и с удивлением обнаружил, что откуда-то знаю, куда свернуть на незнакомой улице, чтобы найти телефонную будку. Я годами не отдавал себе отчета в том, что помню эти места.

О природе сознания

Сознание – своего рода «первая полоса» нашей психики. Следуя этой аналогии, разум подобен газете: главные события дня напечатаны на первой полосе. Главные события – это сегодняшние кризисы, такие как сбой в движении транспорта или какое-нибудь сражение, или новая и непредвиденная ситуация, требующая действий, вроде наводнения или другого стихийного бедствия.

Бессчетное число заурядных событий не становятся заголовками сенсаций. Мы никогда не прочтем о «75 миллионах вкусных обедов, устроенных прошлым вечером» или о чем-то подобном в заголовке. Наоборот, те, кто отбирают материал для первой полосы, спрашивают себя: «Это нечто неожиданное? Нечто важное? Нечто новое?»

Подобный процесс происходит и в нашей психике. Каждую минуту на нее воздействует множество раздражителей. Некоторые отфильтровываются чувствами, некоторые организуются в систему и упрощаются в процессе восприятия, но все же в каждый данный момент мы должны отбирать самые главные. Поэтому то, что присутствует в сознании в каждый момент, – это вопросы первостепенной важности, требующие наших действий. Ими могут быть чрезвычайные обстоятельства, такие как угроза жизни. К ним относятся сиюминутные беспокойства, скажем: «Обрати внимание на машину в левом ряду, она петляет по трассе», и постоянные проблемы, вроде решения интеллектуальной задачи, или просто новые события: в комнату вошел человек.

Поскольку наша ситуация и нужды, требующие действий, меняются, наше сознание тоже непрерывно меняется в течении дня от сна и сновидений до «пограничного» состояния после пробуждения, от усталости до возбуждения, от грез наяву до направленного мышления. Эти «ежедневные» перемены в сознании намного более выражены, чем мы обычно осознаем.

Кроме того, можно умышленно изменять состояние сознания. Это искусство развито почти во всех культурах. Например, медитация приглушает нормальную активность сознания и позволяет возникнуть более восприимчивому, обращенному внутрь себя состоянию. Когда мы находимся под гипнозом, другой человек может контролировать наше сознание. Человек, находящийся под гипнозом, может выдержать непереносимый в нормальном состоянии уровень боли и вспомнить «выпавшие» из сознания события. Такие наркотические средства, как ЛСД и кокаин, воздействуют на сознание, изменяя нейромедиаторы[18] мозга.

Уильям Джеймс дает классическое описание возможных видов сознания:

«Наше нормальное или, как мы его называем, разумное сознание представляет лишь одну из форм сознания, причем другие, совершенно от него отличные формы, существуют рядом с ним, отделенные от него лишь тонкой перегородкой. Мы можем совершить наш жизненный путь, даже не подозревая об их существовании; но как только будет применен необходимый для их пробуждения стимул, они сразу оживут для нас, представляя готовые и определенные формы духовной жизни, которые, быть может, имеют где-нибудь свою область применения. Наше представление о мире не может быть законченным, если мы не примем во внимание и эти формы сознания. Из них, правда, нельзя вывести точной формулы и они не могут дать нам плана той новой области, какую они перед нами раскрывают, но несомненно, что они должны помешать слишком поспешным заключениям о пределах реального»[19].

Автоматизация в психике

Почему же лишь новая и важная информация попадает в сознание? Причина в том, что хорошо усвоенные действия и модели обстоятельств становятся автоматическими. Автоматизм возникает в психике, когда серия движений или действий повторяется, как при письме или ходьбе. Повторные действия в каком-то смысле становятся затверженными и превращаются в устойчивые навыки. Привычные действия совершаются «бездумно», без особого участия сознания, предоставляя нам свободу обращать внимание на новые обстоятельства.

Понаблюдайте, как ребенок учится ходить. Обратите внимание, как он изо всех сил сосредотачивается на специфических движениях, но, в конце концов, сложная координация движений становится автоматической. Вы помните, как вы учились водить машину? Сначала все действия, необходимые для того, чтобы управлять автомобилем, были мучительно несогласованными. Все внимание было сосредоточено на машине. «Значит, так. Давим вниз левой ногой. Переводим рычаг передач на первую скорость. Снимаем левую ногу со сцепления. Жмем на газ». Когда учишься управлять машиной, очень трудно думать о чем-то еще, например, куда едешь!

Однако, когда все движения становятся автоматическими, вы можете беседовать за рулем, петь или любоваться окрестными видами, необязательно сознавая, что ведете машину. Переключение передач и вождение становятся автоматическими.

Другие системы, помимо тех, что связаны с действиями, также автоматизируются. Автоматизм схем восприятия упрощает мир. Психические операции, подобно физическим навыкам, становятся машинальными: когда кто-нибудь произносит «Джордж Вашингтон», в нашем сознании «автоматически» всплывает срубленная вишня[20].

Функции сознания

У различных животных сознание исполняет разные функции. Скажем, лягушка видит лишь несколько параметров природной среды и, в основном, «автоматически» реагирует на них. Кошка реагирует на большее число признаков окружающего мира, но амплитуда гибкости у нее значительно меньше, чем у человека.

Диапазон вариантов выбора и возможностей более всего отличает сознание людей. Мы выживаем в различной окружающей среде, начиная от саванн и безводных пустынь Африки до ледяных торосов Аляски; ни одно животное не способно на это.

Человеческое сознание имеет четыре основных функции.

1. Упрощение и отбор информации. В нашем уме происходит процесс «редактирования» – от первого отбора на уровне органов чувств, до отбора на уровнях восприятия, памяти и мышления, но все равно к нам поступает чересчур много информации, так что организм должен выбирать, что ему делать в каждый данный момент. Этот выбор осуществляется в сознании.

2. Направление действий и контроль за ними. Сознание соединяет состояния мозга и тела с тем, что происходит во внешнем мире. Для того, чтобы быть функциональными в сложной окружающей среде, действия должны быть спланированными, направляемыми и организованными: нам нужно знать, когда и куда идти; когда говорить и что сказать; когда есть, пить, испражняться и спать. Эти действия должны быть согласованными с тем, что происходит во внешнем мире. В каждый данный момент содержание сознания и есть то, на основании чего мы будем действовать далее.

3. Установление приоритета действий. Наши действия должны быть не только согласованы с внешним миром, но и отражать наши внутренние потребности. Боль может затопить сознание точно так же, как стихийное бедствие заполняет первую полосу в газете. Система приоритетов позволяет некоторым обстоятельствам, связанным с выживанием, быстро достигать сознания или контролировать их влияние на него. Выживание и безопасность стоят на первом месте; голод не вторгнется в сознание так же стремительно, как боль, но эта потребность станет ощутимой, если будет оставлена без внимания.

4. Выявление и разрешение несоответствий. Поскольку информация, избирательно поступающая в сознание, обычно касается изменений во внешнем и внутреннем мире, когда возникает несоответствие между сложившимся у нас знанием о мире и неким событием, оно, скорее всего, дойдет до сознания. Скажем, женщина в бикини, вероятно, не привлечет слишком большого внимания на пляже, но если она явится в таком наряде на званый обед, наверняка это вызовет замешательство. Бывают и внутренние несоответствия. Например, обычно вы не сознаете своего дыхания. Однако, если вы простудитесь, дыхание может дать сигнал сознанию, чтобы вы шли помедленнее или обратились к врачу. Сознание влечет за собой действия, направленные на устранение несообразности: скажем, вы поправляете картину, которая висит криво рядом с другими картинами, повешенными ровно.

Структура сознания

Продолжая газетную аналогию, можно сказать, что содержание сознания – это те немногие важные события, которые требуют безотлагательного действия. Но сознание – лишь «первая полоса» психики; за ней лежит много других уровней восприятия, включая наши планы и упования, предположения и допущения, или основополагающее знание о том, как действовать в мире.

Итак, подобно тому, как газету можно подразделить на первую полосу и остальные разделы, психика делится на сознание и другие формы сознаваемости. Второе деление проходит внутри первой полосы, то есть самого сознания.

Сознание и неосознаваемые уровни восприятия

Лишь самые важные обстоятельства, требующие нашего внимания, входят в сознание. Но «за» сознанием, как следующие страницы газеты идут за первой полосой, скрываются другие уровни восприятия внешнего мира.

Между восприятием и сознанием есть существенные различия, хотя ученые часто смешивают эти понятия. Когда нечто воспринимается, это значит, что мы за этим следим. Мы отдаем отчет в том, чего иногда не знаем. Скажем, чтобы идти, мы должны отдавать отчет в собственных движениях, касаются ли ступни тротуара, нет ли на пути ямы, обочины или камня. Но мы не осознаем всего этого, когда идем, так же, как не осознаем, что дышим, размахиваем на ходу руками, воспринимаем уличный шум или поток машин.

Ярким примером различия между восприятием и сознанием служит сон. Во сне, когда сознание выключено, мы тем не менее безотчетно воспринимаем звуки. Если шумы имеют особое значение, они могут пробудить наше сознание. Спящие просыпаются, услышав свое имя или слово «пожар», но случайные слова их не разбудят. Мать может не услышать рев уличной сирены, но просыпается от слабого крика своего ребенка. Чтобы это произошло, мы должны были безотчетно воспринимать многие слова и звуки окружающего мира и отобрать лишь самые важные, которые вошли в наше сознание. Следовательно, когда мы знаем, что мы что-то воспринимаем, мы сознаем это.

Воспринимаемое. К воспринимаемому относятся наши планы, автоматизированные функции, ожидания и допущения, а также все те «вещи», из которых состоит наш мир и которые мы стараемся отслеживать.

Иногда мы не замечаем событий, которые нами воспринимаются, пока они не исчезают: так мы обращаем внимание на часы, когда они перестают тикать. Иногда мы говорим: «Я только что услышал, что часы остановились». Чтобы услышать, что часы не идут, нужно было на каком-то уровне восприятия осознавать тиканье. Ярким примером этого уровня восприятия может служить история, связанная с нью-йоркской железнодорожной линией. Когда-то в Нью-Йорке вдоль Третьей Авеню проходила наземная железнодорожная линия. Каждую ночь в определенный час по ней шел грохочущий поезд. Потом линию сняли, что вызвало любопытные последствия. Вскоре после того, как линию разобрали, многие люди, живущие по соседству, стали звонить по ночам в полицию и жаловаться на то, что «творится что-то странное». Им слышались необычные шумы, у них возникали подозрения, будто лезут воры и взломщики.

Полиция установила, что все эти звонки раздавались в то самое время, когда ночный поезд сотрясал дома этих людей, пока линию не демонтировали. То, что они «слышали», конечно, было отсутствием знакомого грохота.

У нас имеется много других уровней психики; к важным принадлежат следующие:

Предсознательные воспоминания. Эти воспоминания, будь то особые эпизоды нашей жизни, например, наши переживания в день свадьбы, или общее представление об устройстве мира, или где находится Осака и Шотландия, позволяют нам действовать в мире.

Неосознаваемые процессы. На этом уровне, главным образом, обеспечиваются непроизвольные функции тела, работа сердца, гормональный баланс, кровяное давление.

Бессознательное. Весьма спорный «уровень» психики, предложенный Зигмундом Фрейдом, который долгое время отстаивали сторонники психоанализа. Предполагается, что это – некое вместилище «запретных» мыслей и желаний, область, куда мы направляем или «вытесняем» то, к чему не хотим быть причастными, скажем, вожделение к людям, к которым не должны вожделеть, или желание убить. Большинство современных психологов не очень увлечены этой идеей, пошатнувшейся после беспристрастного изучения, хотя не исключено, что существуют некоторые весьма слабые эффекты, вызываемые подпороговой стимуляцией. (Об этом речь пойдет дальше.) Нас не так уж обуревают невытесненные вожделения, как считал Фрейд, и вместе с тем мы едва ли столь рациональны. Мы способны возобладать над «бессознательным» куда сильнее, чем полагал Фрейд (и продолжают думать его последователи!), но вместе с тем мы – жертвы куда большего числа «бессознательных» влияний, чем он мог вообразить: пищи, электрического заряда в воздухе, остаточных настроений, неправильного применения мыслительных шаблонов и многого другого. Но возможно, что во всех этих подсознательных факторах самого сознания есть небольшая доля бессознательного.

Цикл сознательного чувственного опыта

Анализ, предлагавшийся до сих пор, был бы достаточным, если бы нам нужно было проанализировать лишь опыт и события, с которыми мы когда-то сталкивались. Однако мир непрерывно меняется, и, чтобы успешно в нем действовать, мы должны обладать способностью открывать смысл новых событий.

Идея о цикле сознательного опыта (идущая от теории «перцептивного цикла» Ульрика Найссера[21]) основана на представлении о том, что наш личный «мир» открывается нам в непрерывном процессе, управляемом нашими схемами. Когда один человек говорит, что стакан наполовину пустой, а другой замечает, что он наполовину полный, это пример того, как люди по-разному изучают окружающую среду. Один смотрит на то, чего нет, – на пустое пространство; другой – на то, что осталось, на жидкость.

В этом цикле важную роль играют три фактора. Первый – наши схемы. Основной элемент психической операционной системы называется схемой. Схема – это структура, связывающая в уме объективные явления. Схемы позволяют нам воспринимать вещи в связной системе и, следовательно, действовать организованно. Схемы не только связывают прошлый опыт с текущими явлениями, но и управляют нашим познанием мира.

Второй фактор – наши движения и манипуляции с миром. Третий фактор – чувственные данные о материальных изменениях внешнего мира. На рисунке на странице 77 схематично представлен этот цикл. Схемы восприятия управляют исследованием окружающей среды: сенсорные данные, обеспечиваемые этими исследовательскими движениями, видоизменяют порождаемый мозгом образ мира, что, в свою очередь, меняет схему. Получает направление новое движение, и снова начинается исследование. В этом непрерывном цикле непрестанно меняется чувственный опыт, так что разные люди могут «высекать» различный сознательный опыт, как скульптор у Джеймса. Наполовину пустой, наполовину полный…

Воспринимаем ли мы внешний мир или придумываем его?

Сознание приводит к выделению только тех раздражителей, которые несут важную информацию, но как мы осуществляем эту процедуру? Теоретики двух противоположных направлений, как часто бывает в академическом мире, описали два основных процесса осознания.

Одна система действует как радиоприемник; они обе «настраиваются» на окружающую среду и улавливают информацию, которую они созданы воспринимать. Значит, наше восприятие отчасти является непосредственной функцией стимуляции. Например, информация для цветного изображения подается непосредственно на рецепторы; она раздражает рецепторы, и мы переживаем ощущение цвета. Сторонники этой теории утверждают, что данные о расстоянии, относительной величине, форме и перспективе одинаково доступны для человеческого восприятия.

Перцептивный цикл

Эта диаграмма иллюстрирует теорию, согласно которой восприятие – непрерывный процесс изменения опыта, управляемого схемами, которые сами меняются под воздействием сенсорной информации, получаемой посредством избирательного изучения окружающей среды (Найссер, 1976).

Эта часть процесса человеческого сознания подобна аналогичным процессам у других организмов. Червь, рыба, орел, тигр и человек – все обитают в совершенно различных средах. Различные организмы в различной окружающей среде развивались совершенно по-разному, и каждый организм развил у себя специализированные перцептивные системы, чтобы «улавливать» информацию, относящуюся к этому организму. Это стоит подчеркнуть. Окружающая среда различна для каждого организма, поэтому информация, соответствующая каждому организму, в той или иной степени различна. В той мере, в какой восприятие происходит успешно, оно реагирует непосредственно, как радиоприемник, на специфические свойства мира, которые оно должно улавливать.

Если эта теория верна, тогда должны существовать дожидающиеся своего открытия клетки или клеточные центры в мозгу, реагирующие на относительный размер двух предметов, на точку схождения на горизонте и другие характерные черты нашего природного мира, подобно тому, как клетки зрительной системы реагируют на цвет и углы. Если будут обнаружены подобные центры, мы точнее поймем, что является врожденным и что создается в процессе восприятия.

Но поскольку информация, поступающая в мозг, часто бывает хаотичной и нередко – неполной, сознание должно включать процесс конструирования «представления» или модели мира (подобно тому, как обычный глобус изображает земной шар). Следовательно, передаваемая органами чувств информация порождает мысленный образ того, что могло вызвать это ощущение. Многие классические показательные опыты, такие как «искаженная» комната[22], демонстрируют, что операционная система психики включает не только получение информации, но и созидательные действия. Мы обрабатываем и анализируем информацию, делаем логические выводы, пока не приходим к достоверному результату, образу восприятия. Конечно, наши образы, проверенные реальным миром, должны быть верными. То есть, те образы, которые мы конструируем, не позволяют нам натыкаться на стены, пить кипяток или не узнавать друзей при встрече.

В работе сознания участвуют оба процесса. Возможно, некоторые базовые или «первичные» свойства окружающей среды воспринимающий «улавливает» непосредственно. Но и они нуждаются в интерпретации. Что означает то, что человек приближается, а предмет исчезает вдали? Наверное, мы немного похожи на радиоприемник и немного на компьютер.

* * *

Наша психика очень хрупка, и то, что она так хорошо работает, кажется настоящим чудом. Неудивительно, что нам трудно «индивидуально развивать» сознание, поскольку наша психика почти целиком направлена на овладение и поддержание схем, предназначенных для нашего выживания. В следующей главе мы подробно рассмотрим особенности механизмов сознания, мозговые структуры, лежащие в основе наших реакций на физические потребности, и одну структуру, расположенную в высших отделах мозга, в которой, по-видимому, находятся некоторые из путей к спасению.

Репортаж об одном матче

Альберт Х. Хасторф и Хадли Кэнтрил

В ветренный субботний день 23 ноября 1951 года футбольная команда Дартмута играла против команды Принстона на стадионе «Палмер» в Принстоне. Это был последний матч сезона для обеих команд, имевший особое значение: команда Принстона побеждала во всех матчах, и один из ее игроков, Казмайер, по результатам опроса был назван лучшим футболистом США. Его фотография недавно появилась на обложке журнала «Тайм», и сегодня он играл свой последний матч.

Через несколько минут после введения мяча в игру, стало ясно, что матч будет жестким. Судьи то и дело свистели в свисток и назначали штрафные удары той и другой стороне. Во втором тайме лучший футболист Принстонской команды выбыл из игры с перебитым носом. В третьем тайме футболиста из Дартмута унесли с поля со сломанной ногой. Страсти кипели и во время, и после игры. Официальный отчет о матче, где победил Принстон, показал, что Дартмуту назначили штрафной удар на 64 метра, а Принстону – на 22 метра, не считая многих случаев, когда пенальти были назначены обеим командам.

Надо ли говорить, что тут же посыпались обвинения? Матч привлек к себе внимание футболистов, студентов, выпускников, тренеров, чиновников из обоих учебных заведений и широкой публики, которая его не видела, но остро реагировала на проблему большого футбола после недавних разоблачений, связанных с подкупом футболистов, коммерциализацией и т.д. Споры не утихали несколько недель.

Споры затянулись в частности потому, что столичная и университетская пресса отводила им немалое место на своих страницах. Несколько выдержек из ежедневных университетских газет показывают, с каким жаром велись дискуссии.

К примеру, 27 ноября (через четыре дня после матча) студенческая газета Принстона писала:

«Обозреватель никогда еще не сталкивался со столь отвратительным проявлением пресловутого «спортивного азарта». Виноваты обе команды, но главную вину следует возложить на Дартмут. Команда Принстона, явно лучшая из двух, не имела оснований применять грубую силу к футболистам Дартмута. Если подойти к проблеме рационально, мы не понимаем, зачем команда «Индиэнз» умышленно пыталась изувечить Дика Казмайера или других футболистов Принстона. Однако психологию Дартмута никак не назовешь рациональной».

30 ноября в газете Принстонских выпускников появилась следующая заметка:

«Некоторые воспоминания о том, что произошло, еще долго не изгладятся из памяти. В книге рекордов черным по белому записано, что последний матч Дика Казмайера оборвался на середине, когда он выбыл из игры с перебитым носом и легким сотрясением мозга, получив подножку после того, как забил гол.

Затем последовала вспышка грубости в третьем тайме, достигшая своего пика, когда один из футболистов Дартмута пнул в ребра лежащего на спине Брэда Гласса. На протяжении этого дня, подчас малоприятного, мы еще раз убедились в том, что тактика проигравших – их обычный стиль игры. Подтверждением этому служат репортажи о других матчах, которые они провели в этом сезоне».

Студенты Дартмута «увидели» совершенно иной вариант матча, описанный в редакционной статье газеты старшекурсников Дартмута. 27 ноября «Дартмут» писал:

«Матч Дартмут – Принстон – еще один пример «грязного футбола». Этот стиль можно приравнять к несправедливому обвинению.

В самом начале игры Дик Казмайер получил травму. Казмайер – звезда, лучший спортсмен Америки. Другие звезды получали травмы и прежде, но Казмайер был создан для того, чтобы стать кумиром Принстона. Когда кумир повержен, остается только одно прибежище – обозвать матч образчиком грязного футбола. Итак, что же сделал тренер команды «Тайгрз» Чарли Колдуэлл? Он объявил на весь мир, что команда «Биг Грин» сделала все возможное, чтобы погасить звезду Принстона. И достиг своей цели.

После этого инцидента Колдуэлл настроил своих футболистов на определенный лад, выбросив старый лозунг: смотрите-что-они-творят-задайте-им. Его беседа возымела действие. Джин Ховард и Джим Миллер оба получили травмы. Оба отошли назад, чтобы пасовать, передали мяч и стояли без прикрытия на площадке защитников. В результате – тяжелая травма ноги у одного и перелом ноги у другого.

Игра велась жестко и действительно вышла из-под контроля в третьем тайме. Однако штрафные удары за грубое поведение назначались в основном Принстону, тогда как Дартмут получил свои пенальти за запрещенные приемы с использованием рук».

28 ноября «Дартмут» сообщал:

«Дик Казмайер из Принстона, по общему признанию, необычайно талантливый футболист. Многие студенты из Дартмута приехали в Принстон, не рассчитывая на победу, а только с надеждой увидеть лучшего спортсмена Америки. Дик Казмайер получил травму во втором тайме и принял лишь символическое участие в третьем. Зрители сожалели об этом.

Но состояние его здоровья особого сочувствия не вызвало. По авторитетному медицинскому свидетельству, знаменитый спортсмен в подобном виде спорта, относительно незащищенный, бегающий, пасующий и принимающий передачи, подвержен травмам. А полученные им травмы – перебитый нос и легкое сотрясение мозга – были не серьезнее тех, что чуть ли не каждый день получают футболисты в матчах, где ставка – не более чем возможность сыграть в следующую субботу. До матча в Принстоне футболисты из Дартмута получили примерно десять трещин переносицы и лицевых травм, не говоря о легких сотрясениях.

Неужели футболисты из Принстона так переживают, что потеряли свою звезду? Ей богу, не стоит. Во время былого триумфа они объединенными усилиями вывели из строя несколько звезд, в том числе Фрэнка Хауффа – оплот военно-морского флота, Гленна Адамса из Пеннсильвании и Рокко Кальво из Корнелла.

Иначе говоря, команда «Тайгрз» успешно упражняется в том самом виде футбола, который осудила газета «Принс», т.е. в выбивании главных футболистов».

В основном, разногласия касались того, что же произошло во время «матча». Мы воспользовались возможностью, которую нам предоставил случай, чтобы описать проблему восприятия[23], опираясь на материал «из жизни».

Методика

Сбор данных включал в себя два этапа. Первый состоял из ответов на анкету, составленную для того, чтобы узнать реакцию на матч и общественное мнение в обоих учебных заведениях. Эту анкету раздали через неделю после игры тем старшекурсникам из Дартмута и Принстона, которые посещали курсы по психологии для начинающих и продолжающих обучение.

Второй этап состоял в том, что одна и та же кинопленка с матчем была показана группам старшекурсников из обоих институтов. Во время фильма требовалось контрольно заполнить другую анкету, указав замеченные нарушения правил и то, были эти нарушения «легкими» или «грубыми»[24]. В Дартмуте 7 декабря фильм посмотрели члены двух студенческих братств; в Принстоне члены двух студенческих клубов увидели его в начале января.

Ответы на обе анкеты были тщательно закодированы и перенесены на перфокарты.

Результаты

В таблице 1-й приводятся вопросы из первой анкеты, на которые две студенческих «популяции» дали разные ответы.

Вопросы типа: есть ли у студентов друзья в команде, играли ли они когда-нибудь сами в футбол, хорошо ли они знают правила игры, и т.д. не обнаружили особой разницы между университетами и никакой связи с ответами на другие вопросы. Это не удивительно, поскольку студенты из обоих институтов имеют примерно один уровень образования и принадлежат к одной этнической и социально-экономической группе.

Подытожив данные из Таблицы 1-й и 2-й, мы видим резкий контраст между двумя студенческими группами.

Таблица 1

Данные первой анкеты

*Такой вопрос отсутствовал в списке, но этот показатель написан в процентах от обозначенных студентов

** Сумма ответов не дает 100 %, так как можно было бы дать больше, чем одну оценку.

Таблица 2.

Данные второй анкеты, заполнявшейся во время просмотра кинопленки.

* Уровень значимости 0,01

Почти все студенты Принстона оценили игру как «грубую и грязную»; никто из них не счел ее «честной и чистой». И почти девять десятых считали, что другая команда начала играть грубо. Штрафные удары, по их мнению, были назначены правильно, большинство считало, что штрафные назначались для того, чтобы избежать аналогичных ситуаций в будущем.

Студенты Принстона, смотревшие запись матча, увидели, что команда Дартмута совершила вдвое больше нарушений, чем их собственная команда. Кроме того, они видели, что команда Дартмута совершила вдвое больше нарушений, чем заметили студенты Дартмута. Когда студенты Принстона оценивали нарушения как «легкие» или «грубые», соотношение было примерно два «грубых» к одному «легкому» у команды Дартмута, и примерно одно «грубое» к трем «легким» у команды Принстона.

Что касается студентов Дартмута, большинство ответили, что игра была «грубой и грязной», более одной десятой сочли ее «честной и чистой», а более одной трети ввели собственную категорию: они описывали матч как «грубый, но честный». Хотя одна треть студентов Дартмута считала свою команду виноватой в том, что игра была грубой, большинство студентов возлагало вину на обе команды. По мнению жителей Дартмута, штрафные назначались несправедливо, и большинство из них полагало, что причиной штрафных было беспокойство принстонцев за своего знаменитого футболиста.

Когда студенты Дартмута смотрели запись матча, они видели, что обе команды совершали примерно одинаковое количество нарушений. И оказалось, что их команда совершила лишь половину нарушений, отмеченных студентами Принстона. Соотношение «грубых» и «легких» нарушений было примерно один к одному, когда студенты Дартмута оценивали команду Дартмута; и примерно одно «грубое» к двум «легким», когда студенты Дартмута оценивали нарушения, совершенные командой Принстона.

Следует обратить внимание на то, что студенты Дартмута и Принстона имели в виду разные штрафные, когда оценивали их обоснованность и устанавливали причины. Следует также отметить, что разница в их ответах не связана с тем, присутствовали ли студенты на стадионе во время матча или нет.

Интерпретация: Природа социального события

Интерпретация природы социального события, вкратце описанная здесь, частично основана на беседах с Аделбертом Эймсом младшим. (Adelbert Ames, Jr.) и более подробно рассматривается далее.

Понятно, что «игра» фактически представляла собой множество различных игр, и каждый вариант происходивших событий был таким же подлинным для одного человека, как другие варианты для других людей. Разбор таких основанных на опыте явлений, которые составляют «футбольный матч», возможно, поможет нам объяснить полученные результаты и отчасти прояснить природу любого социального события.

Как и любое другое сложное социальное явление, «футбольный матч» складывается из совокупности происшествий. Множество различных эпизодов происходит одновременно. Кроме того, каждое происшествие – это связующее звено в цепи происшествий: одно идет за другим в определенной последовательности. «Футбольный матч», как и другие сложные социальные ситуации, состоит из целой матрицы событий. В ситуации игры эта матрица событий складывается из действий всех футболистов, поведения рефери и судей на линии, действий на боковых линиях игрового поля, на трибунах, по громкоговорителю и т.д.

Чрезвычайно важно и то, что «случай» на футбольном поле или в любой другой социальной ситуации будет основанным на опыте «событием» лишь тогда и лишь после того, как оно станет значимым: «случай» становится «событием» лишь тогда, когда происшествие имеет важное значение. А происшествие, как правило, бывает значительным лишь в том случае, когда оно реактивирует и развивает уже усвоенные значения, запечатленные в том, что мы называем индивидуальной картиной мира (Кэнтрил, 1950).

Следовательно, те отдельно взятые происшествия, которые разные люди отметили во время футбольного матча, были ограниченной серией событий в общей матрице событий, потенциально доступных им. Люди отметили те происшествия, которые реактивировали уже имевшиеся у них смыслы, и не отметили те события, которые не реактивируют прошлый опыт. Объясняя избирательность процесса чувственного опыта, нам не нужно вводить «внимание» в качестве «промежуточного третьего» (перефразируя замечание Джеймса о памяти).

В данном исследовании одним из самых интересных примеров подобного явления стала телеграмма, отправленная чиновнику дартмутского колледжа одним из его выпускников. Он просмотрел кинопленку, переправленную группе его однокурсников из Принстона после того, как ее посмотрели студенты Принстонского университета, заметившие в среднем более девяти нарушений, совершенных футболистами Дартмута во время матча. Выпускник этого учебного заведения, не увидев объявленных нарушений, телеграфировал:

«Предварительный просмотр пленки Принстона показал значительные купюры важных моментов прошу телеграфировать объяснение и по возможности прислать недостающие фрагменты ранее показа назначенного на 25 января киномонтажное оборудование имеем».

«Один и тот же» сенсорный толчок, исходящий от футбольного поля и переданный зрительным аппаратом мозгу, вызвал у разных людей разный чувственный опыт. Значения разных событий для разных людей во многом зависят от целей, которые они ставят перед собой в связи с этим случаем, и их предположений о целях и возможном поведении других людей, участвующих в той же ситуации. Ведущий спортивный комментатор «Нью-Йорк Хералд Трибюн» Ред Смит, описывая 21 декабря 1951 года финальный бой между боксерами Чико Бехаром и Кармине Фьоре, привел любопытный пример. Среди прочего, он писал:

«Стив Эллис – хозяин Чико Бехара, профессионала высочайшего класса из Стэмфорда, шт. Коннектикут, боксера второго полусреднего веса. К тому же, Стив радиоведущий. Между Эллисом-Мозгом и Эллисом-Голосом обычно не возникает конфликтов, поскольку Стив – необычайно увесистая груда мышц, способная выдержать обе половины расщепленной личности и распределить вес на оба конца, не допуская промахов.

На сей раз, однако, два Эллиса сшиблись лоб в лоб с оглушительным треском. Стив-владелец сидел у канатов под маской Стива-радиоведущего, передавая беспристрастный, непредубежденный, объективный репортаж о подвигах Чико на ринге…

Чистые, как горный ручей, слова его журчали, подыгрывая Чико. Подыгрывая? Черт возьми, Стив просто уничтожил беднягу Фьоре».

Наблюдая и слушая, видишь, какие героические усилия приложил репортер, чтобы остаться хладнокровным и отстраненным. В то же время перед нами наглядный пример избитой истины: когда состязание смотрит человек, горячо болеющий за одного из спортсменов, он видит только то, что хочет увидеть.

Так бывает всегда. Вот почему после всякого матча, который не заканчивается полным нокаутом, непременно раздается несколько недовольных выкриков, когда объявляют счет. Какой-нибудь парень, живущий по соседству, скажем, с Биллом Грэмом, приходит посмотреть, как будет драться Билли, и все время следит за Грэмом. Он видит все удары, которые тот наносит, и едва ли хоть один, который тот получает. Так было и со Стивом.

«Фьоре делает ложный удар левой, – обыкновенно говорил он, искренне полагая, что Фьоре не попал тому прямо в челюсть. – у Фьоре подгибаются колени, и Чико отходит назад, – комментировал Стив, в упор не видя бокового удара, заставившего Чико ретироваться».

Короче говоря, здесь все указывает на то, что не бывает просто «матча», проходящего «где-то там», за которым люди просто «следят». «Матч» «существует» для того или иного человека, и он переживает его лишь в той степени, в какой определенные происшествия имеют значение для его стремлений. Из всех случаев, происходящих в окружающей среде, человек выбирает те, что имеют для него значение с точки зрения его собственного эгоцентрического положения в общей матрице.

Очевидно, что в случае футбольного матча, ценность опыта наблюдения игры повышается, если «ваша» команда достигла своей цели, то есть если совершается желаемая последовательность происшествий и ваша команда выигрывает. Но ценность этого опыта может упасть до нуля, если поведение, которое мы ценим и называем спортивным, вытесняется желанием победить.

Причастность к значению создает те связи, без которых «социальное» событие не было бы пережито и ни для кого бы не существовало.

«Футбольный матч» был бы невозможен без правил игры, которые мы привносим в данную ситуацию и которые позволяют нам вместе с другими быть причастными к значениям разнообразных происшествий. Эти правила делают возможной известную повторяемость событий, таких как первый мяч вне игры, голы и т.д. Если человек не знаком с правилами игры, поведение, которое он наблюдает, лишено повторяемости и устойчивого значения, а следовательно, «не имеет смысла».

Лишь потому, что существует возможность повторения, существует и возможность того, что происшествие имеет значение. Например, мячи, используемые в играх, конструировались так, чтобы обеспечить высокую степень повторяемости, между тем как футбольный мяч – чуть ли не единственный, не имеющий формы шара. Форма современного футбольного мяча развивалась с целью получить более высокую скорость и степень точности при передаче мяча вперед, чем при сферической форме, тем самым увеличивалась повторяемость важного аспекта игры.

Правила футбольной игры, как и законы, обряды, обычаи и традиции – суть зафиксированные и сохраняемые формы последовательных значений, позволяющих людям чувствовать себя причастными к важности происходящих событий. Наша причастность к последовательным значениям, имеющим для нас ценность, обеспечивает те связи, которые в оперативном порядке делают социальные события возможными. Они подобны силам притяжения, удерживающим частицы атома, не дающим каждой частице последовать по своей собственной, независимой траектории.

С этой точки зрения, говорить, что у разных людей разное «отношение» к одному и тому же «предмету», было бы неточностью и ошибкой. Ибо этот «предмет» для разных людей разный, будь то футбольный матч, кандидат в президенты, коммунизм или шпинат. Мы не просто «реагируем на» происшествие или удар со стороны окружающего мира определенным или обусловленным образом (кроме поведения, которое стало рефлекторным или привычным). Мы ведем себя в соответствии с тем, что привносим в данную ситуацию, и то, что каждый из нас привносит, – более или менее уникально. Не будь этих значений, которые мы привносим с собой, происшествия вокруг нас были бы ничего не значащими случаями, потеряли бы всякую логику.

С точки зрения транзакционизма, отношение не является предрасположенностью реагировать определенным образом на происшествие или внешний раздражитель, существующий сам по себе, с определенными устойчивыми свойствами, который мы «окрашиваем» в соответствии со своей предрасположенностью (Килпатрик, 1952). То есть субъект не просто «реагирует на объект». Отношение, скорее, будет комплексом зарегистрированных значений, возобновляемых каким-нибудь раздражителем, который обретает особое значение для наших стремлений. То есть объект, испытываемый в опыте, не существовал бы для нас, если бы не были реактивированы аспекты той формы мира, которая сообщает определенные значения иероглифам сенсорных воздействий.

IV

Механизмы сознания

Никогда не знаешь, когда что пригодится

Время от врeмени Насреддин перевозил народ на своей лодке. Как-то раз один грамотей нанял его, чтобы переправиться через широкую реку. Не успели они отплыть от берега, как ученый педант спросил, не будет ли бури.

– Не спрошай у меня ни про чего, – сказал Насреддин.

– Ты что никогда не изучал грамматику?

– Нет, – ответил Мулла.

– В таком случае, твоя жизнь наполовину пропала даром.

Мулла ничего не сказал.

Вскоре поднялся шторм. Утлое суденышко Муллы стало наполняться водой. Он наклонился к своему спутнику:

– Ты плавать учился когда или нет?

– Нет, – ответил педант.

– В таком случае, учитель, вся твоя жизнь целиком пропала – мы тонем.

Два персонажа этой истории символизируют два основных типа сознания. Педант олицетворяет рациональный тип, стремящийся к неукоснительной аккуратности и порядку; другую форму сознания олицетворяет лодочник и умение плавать, включающее в себя движение тела в пространстве: этот способ обращения с реальностью часто не ценится щепетильным, рациональным умом педанта.

Два этих персонажа также могут представлять разные типы людей. Разглагольствующий и резонерствующий грамотей подобен ученому, логику, математику, приверженным рассудку и «правильному» доказательству. Лодочник – неотесанный и неученый с точки зрения внешних приличий – тип художника, умельца, танцора, мечтателя; его труд часто не удовлетворяет чисто рассудочный ум.

Но поразительней всего то, что подобные истории предвосхищают открытия современной науки. Эти персонажи представляют различные типы специализации высших отделов мозга человека – основные деления в коре головного мозга. Анализ этой истории поможет нам разобраться со многими историями в этой книге, взятыми из сборников Идриса Шаха. Они позволяют разложить нашу психику на составные части и показать голую «кальку» психической структуры человека, и в такой форме, как никакая другая. Мы могли бы обсудить эту историю и с других точек зрения: скажем, она отчетливо показывает наше нынешнее шаткое положение и то, что мы полагаемся лишь на один тип личности в управлении обществом. Но сейчас мы воспользуемся этой историей, чтобы пролить свет на строение мозга.

В последние десятилетия нейрофизиологи открыли природу эволюционного развития мозга. У человека она завершилась «венцом организма» – развитой и состоящей из двух полушарий корой головного мозга. Чтобы этот аппарат сознания мог сложиться, потребовались сотни миллионов лет.

Кора головного мозга и низшие отделы мозга

Из всех частей головного мозга кора развилась последней. Результатом функционирования этой области является деятельность, наиболее характерная для человека: язык, логические способности и способность создавать искусство.

Толщина коры составляет всего лишь около одной восьмой дюйма (1 – 5 мм); она образует складки извилин внутри черепной коробки человека. Если ее расправить, ее величина соответствовала бы газетной странице. У людей кора головного мозга имеет больше всего извилин, возможно, потому, что столь большая кора головного мозга должна поместиться в маленькую голову, которая прошла бы через родовые пути. Но под сводом коры полушарий и ее важных частей хранится плод миллионов лет эволюции – структуры мозга, которые регулируют и координируют функции тела и являются основой сознания.

Мозг регулирует деятельность других органов тела и координирует его взаимодействие с внешним миром. В конечном счете, все, что делает мозг, проявляется в активности, или движениях. Нейрофизиолог Роджер Сперри (Roger Sperry), внесший большой вклад в познание мозга, пишет:

«Первая функция мозга это, в сущности, трансформация сенсорных моделей в локомоторные модели. ‹…› У человека, как у саламандры, первым делом мозга по-прежнему остается прямое или косвенное управление внешним поведением».

У мозга есть лишь один способ общения: все сообщения, поступающие в мозг и из него, приходят на языке нейронов, и этот язык – импульсная активность. Тип стимула, обращающего на себя внимание мозга, – тот, который посылает сигнал об изменении существующего состояния. Это поведение нейрона, его чувствительность к изменению состояния – важнейшая упрощающая операция мозга, и благодаря ей, мы настораживаемся, сталкиваясь с «новостями» внешней окружающей среды.

Изменения могут быть чрезвычайно слабыми, как изменение в атмосферном давлении или в погоде, или очень резкими, как непривычное или неожиданное заявление. Например, если регистрировать электрическую активность мозга при чтении фразы: «На поджаренный хлеб он положил сыр», в ней едва ли будут заметны нарушения. Но если мы прочтем: «На поджаренный хлеб он положил носки», электрическая активность мозга сильно изменится, появятся «всплески» (спайки) и разного рода изменения прежней картины, – показатель реакции удивления на неожиданность.

По-видимому, мозг содержит наши ожидания, или «модели» в нейронном виде. Очевидно, что модель имеющихся в мозгу возможных окончаний фразы «На поджаренный хлеб он положил…» не включает слово «носки». Мозг непрерывно интерпретирует и классифицирует полученную информацию, «сличая» ее с «моделью» мира, которую выстраивает.

Важнейшее различие между мозгом у различных организмов состоит в степени их контроля над гибкостью их поведения. Посмотрите, что будет, если лягушка окажется перед поваленным деревом. У лягушки настолько узкоспециализированная сенсорная система и мозг, что она, вероятно, не заметит дерева, пока не наткнется на него. Человек может срубить дерево, качаться на нем, перекинув через бревно доску, сделать из него стол, даже сделать бумагу для этой книги. Эта бoльшая гибкость поведения, характерная для человеческой адаптации, обусловлена большим объемом мозга и значительно большим числом клеток коры головного мозга.

Как чувства питают мозг

Чувства – это аванпосты мозга, и они устанавливают связь между внешним материальным миром и внутренним психологическим опытом.

Измерение этой взаимосвязи (называемое психофизикой) – первая идея научно-исследовательской психологии конца девятнадцатого века. Приняв в качестве модели методологию и практику физики, первые психологи пытались точно установить, как изменения во внешнем мире воздействуют на внутренний мир человеческого опыта.

Свои исследования они проводили радикальным для того времени, но довольно-таки прямолинейным способом: гремели колокольчиками, подавали разные по тембру звуки и освещали людей разным по степени яркости светом, а потом измеряли, насколько должен измениться раздражитель, чтобы человек сообщил об изменении восприятия.

Существуют некие абсолютные границы того, что мы можем ощутить, границы, установленные диапазоном физической энергии, на который реагируют органы чувств. Свет должен достичь известной яркости, чтобы мы его заметили; звук должен быть достаточно громким, чтобы мы его услышали. Наименьшее количество физической энергии, необходимое для того, чтобы мы заметили раздражитель, называется абсолютным порогом. Абсолютный порог определяется как минимальная сила раздражителя, который будет замечен наблюдателем в 50% случаев.

Абсолютный порог это не то количество энергии, которое требуется, чтобы активировать сенсорную систему, а количество энергии, необходимое для того, чтобы мы восприняли раздражитель. Хотя у органов чувств есть абсолютные границы, чтобы привести их в действие не требуется много энергии. Глаз реагирует на малейшее количество света, ухо – на колебания воздуха, чуть сильнее колебаний самих воздушных молекул; хотя мы редко замечаем эти явления, если вообще замечаем.

Конечно, бoльшая часть чувственного опыта не абсолютна. Настоящий опыт слагается из вещей более ярких, темных, тяжелых, легких или сладких, чем прочие вещи. Важным фактором в чувственном опыте оказывается распознавание различий в раздражителе.

Это минимальное увеличение физического раздражителя, необходимое для того, чтобы заметить различие, называется разностным порогом или, как чаще говорят, едва заметным различием (ЕЗР). В отличие от абсолютного порога, «едва заметное различие» непостоянно. Чувственное восприятие какого-либо раздражителя всегда соотносится с контекстом окружающей среды. Так, чтобы заметить разницу в освещении комнаты, где горит десять свечей, нужна еще одна свеча, а в комнате с сотней зажженных свечей нужно зажечь еще десять, чтобы заметить разницу в освещении. Если горит сто одна свеча, а не сто, вы не заметите разницы.

Итак, равные изменения в физической интенсивности раздражителя производят неравные изменения в восприятии. Пламя одной свечи излучает постоянное количество физической энергии, но воспринимается оно по-разному в зависимости от окружающих обстоятельств. В темной комнате она произведет целую иллюминацию; в светлой комнате будет едва заметна.

Хотя психология человека прямо не соотносится с физическим миром, между ними существует согласованная взаимосвязь. Количество дополнительной энергии в раздражителе, необходимой для того, чтобы произвести «едва заметное различие», всегда пропорционально раздражителю. Например, чтобы заметить изменение в освещении лампочкой в 60 ватт, требуется лампочка в 64 ватта, но для того, чтобы уловить изменение после 120 ватт, необходимо 128 ватт. Эта устойчивая пропорциональная зависимость математически выражается следующим образом:

Но наши органы чувств предназначены не для того, чтобы замечать абсолютные различия между звуками, светом и тому подобным, но лишь относительную интенсивность вещей. Так, когда приближается опасность, важно знать, насколько быстро она приближается, а не просто то, насколько один угрожающий звук громче другого.

Третий принцип, открытый Гарвардским психофизиком С.С. Стивенсом (S.S. Stevens), состоит в том, что разные органы чувств по-разному преобразовывают отобранную ими информацию. Этот принцип, называемый «степенным законом», гласит: для каждой сенсорной системы равные отношения интенсивностей стимулов приводят к равным отношениям между соответствующими ощущениями. Если изобразить эту взаимосвязь на графике, мы получим характерные кривые. Обратите внимание на рисунке внизу, что кривые восприятия длины, яркости и боли сильно различаются.

1. Средняя оценка величины стимула

2. Электрошок (показатель степени >1)

3. Кажущаяся длина (показатель степени = 1)

4. Яркость (показатель степени < 1)

5. Величина стимула (С. 85)

Представление ощущений на графике во многом открывает, как мы устроены и как функционируют механизмы, лежащие в основе сознания. Прямая линия, представляющая восприятие длины, указывает, что зависимость между нашим восприятием длины и реальной физической длиной является прямой. Это не противоречит здравому смыслу, поскольку нам не часто приходится измерять на глаз очень большие расстояния.

С другой стороны, мы сталкиваемся с яркостью в чрезвычайно широком диапазоне. Мы увидим одинокое пламя свечи темной ночью за тридцать миль, и можем взглянуть на солнце, которое, примерно в тысячу триллионов раз ярче. Поскольку нам приходится ежедневно оценивать яркость в столь огромном диапазоне, наша сенсорная система должна его сузить или уменьшить, так как огромная информация о яркости должна оцениваться в очень маленьком «промежутке».

Кривая яркости на графике показывает, что информация о яркости действительно сжата. Кривая боли также хорошо дает представление о восприятии боли. Поскольку важно осознать потенциальное повреждение как можно скорее, переживание боли является усиленным, а не уменьшенным. Так что небольшая боль очень быстро привлекает к себе все наше внимание. Восходящая кривая боли на графике показывает, что мы очень сильно реагируем на боль. Наша усиливающаяся реакция на боль превращает ее в чрезвычайно эффективную систему раннего оповещения о возможных телесных повреждениях – в часть системы приоритетов в сознании.

Всякий чувственный опыт зависит от предшествующих чувственных восприятий, так что мы можем давать оценку тысячам оттенков относительно с предшествовавшими.

Кусок угля на ярком солнце отражает больше света, чем эта страница в тени. Уголь всегда воспринимается как чернота, а страница – как белизна, потому что уголь темнее, чем то, что его окружает, а страница светлее.

Физиологический механизм, который позволяет мозгу сравнивать яркость одного предмета с яркостью его окружения, называется латеральным торможением. Латеральное торможение описывает, как клетки сетчатки возбуждаются и касается того, как клетки сетчатки, возбуждаясь, воздействуют друг на друга. Данные о феномене латерального торможения были получены при изучении большого и вместе с тем простого зрительного аппарата мечехвоста Limulus.

Клетки сетчатки реагируют на свет возбуждением: чем ярче свет, тем сильнее они возбуждаются. Всякий раз, когда клетка возбуждается, она тормозит клетки, расположенные рядом (латерально). Чем ярче раздражитель, тем сильнее торможение. Таким образом, механизм латерального торможения состоит в том, что чем больше клетка сетчатки возбуждается, тем сильнее она тормозит возбуждение в соседних клетках.

ЯРКОСТЬ ПОЛОЖЕНИЕ (Стр. 87)

1. Вход, яркость света

2. Выход, уровень нейронной активности

3. Яркость

4. Положение

Латеральное торможение подчеркивает изменения

На этой фотографии представлена последовательность равновеликих изменений освещенности. Но вы не воспринимаете изменения как одинаковые. Латеральное торможение заставляет нервные клетки сетчатки реагировать так, что изменения подчеркиваются: взаимосвязь между входом (яркость света) и выходом (уровень нейронной активности) не монотонна. (Корнсвит, 1970. Сornsweet)

Латеральное торможение помогает нам видеть резко выраженные изменения, как, например, углы, в окружающем пространстве. Она может еще больше разграничить две мало отличающиеся фигуры. Поскольку она преувеличивает изменения в окружающей среде, мы можем обманываться (см. рисунок вверху).

Как мы видели, в сенсорном аппарате есть встроенные системы, помогающие нам определять природу нашего чувственного опыта. Конечно, то же относится и к изучению развития мозга.

* * *

Существует своего рода археология мозга. Эволюция мозга происходила в течение миллионов лет. В результате сложилось четыре «слоя» функций.

Поддерживающие жизнедеятельность:

1. Возбуждение и бодрствование – ствол головного мозга.

2. Эмоции и внутреннее состояние тела – лимбическая система.

Создающие новизну:

3. Создание новых ассоциативных связей (обучение, память, восприятие) – кора головного мозга.

4. Создание символов (язык, искусство) – два полушария.

У нас не «четыре мозга», а гораздо больше: чрезвычайно сложный орган со специализированными и взаимозависимыми частями.

Ствол головного мозга получает сенсорную информацию, устанавливает общий уровень готовности и оповещает организм о важной информации на входе. Ствол головного мозга отбирает только те события, которые могут принести пользу организму; тогда они допускаются внутрь и отправляются в мозг для интерпретации и ответной реакции.

Примерно посередине ствола головного мозга расположена активирующая система ретикулярной формации (reticular activating system – RAS), состоящая из двух структур: продолговатого мозга (medulla) и зрительного бугра (thalamus). Ретикулярная формация возбуждает кору головного мозга, подготавливая ее к поступлению важной информации. Подобно телефонному звонку, ретикулярная формация дает коре головного мозга общий неспецифический сигнал о поступающей информации (например, «зрительный стимул на подходе»). Когда с помощью электродов стимулируют ретикулярную формацию спящей собаки, собака немедленно просыпается и обследует окружающее пространство. Эта система также контролирует общий уровень возбуждения (бодрствование, сон, внимание, волнение и т.п.). Следовательно, эта система контролирует и существование сознания, и его интенсивность.

Сначала информация поступает в продолговатый мозг и нижний отдел ствола головного мозга, затем зрительный бугор (таламус) передает информацию в соответствующий отдел коры головного мозга.

Сразу под корой помещается лимбическая система, которая состоит из каймы клеточных структур между стволом и корой головного мозга; часто ее называют «мозгом млекопитающих», поскольку та же структура обнаружена у всех млекопитающих. Лимбическая система – это часть мозга, помогающая нам поддерживать гомеостаз или постоянство внутренней среды организма.

Лимбическая система содержит специфические структуры, которые контролируют эмоции, а также наиболее примитивные реакции. Эмоции играют куда большую роль в нашей умственной деятельности, чем нам хотелось бы думать, поскольку они появились раньше человеческого мозга. Как мы видели, эмоции «окрашивают» воспоминания. Эмоциональные потребности, как и основные физиологические потребности и потребность самосохранения, имеют тенденцию «завладевать» сознанием. Вспомните тот последний раз, когда вы пытались здраво мыслить, находясь в бешенстве.

Из-за этой мимолетности сознания мы так легко теряем душевное равновесие: как мало нужно для того, чтобы ужас или отчаяние охватили нас и «затопили» сознание. Из-за физических нарушений может возникнуть умственное расстройство: необъяснимая лихорадка может привести человека в отчаяние, пока он не осознает, что это болезнь. Многие научные исследования точно показывают, как легко нас сбивают с толку внутренние сигналы нашего тела.

Одно из исследований было связано с сексуальной сферой. В этом исследовании молодые люди рассматривали фотографии обнаженных моделей из «Плэйбоя» и других журналов и слушали стук своего сердца через динамик. Поскольку эксперимент был психологический, в нем был скрыт обман: некоторые молодые люди слышали более учащенное сердцебиение, чем было в действительности. Когда этих молодых людей попросили оценить девушек по степени привлекательности, они назвали тех, которые ассоциировались у них с учащенным сердцебиением более привлекательными, чем те, что ассоциировались с нормальным сердечным ритмом.

Так что внутреннюю систему, управляющую телом, человек часто прочитывает неверно: многие психические расстройства, как выяснилось, возникают в результате опухолей мозга. Мышление глохнущего человека может стать параноидальным, поскольку доносящиеся до него слабые сигналы могут казаться ему чьим-то шепотом. И поверх этих взлетов и виражей настроений, потребностей и движущих сил царит сознание; оно постоянно меняется для того, чтобы удерживать нас на правильном пути, то разгребая завалы, то подправляя картину.

Структура, отвечающая за большинство функций жизнеобеспечения, – лимбическая система – также координирует значительную часть мозговой деятельности. Она устанавливает приоритеты сообщений, передаваемых коре головного мозга, некоторые передавая немедленно, другие задерживая. Она не только интегрирует широкое разнообразие поступающих сообщений, но также координирует и преобразовывает сложные сообщения (или реакции), исходящие из мозга. Таким образом, деятельность лимбической системы закладывает фундамент сознания во всей его сложности.

Одна из важных лимбических структур – гипоталамус, самая удивительная часть мозга. Размером он не больше горошины. Главная его работа – регуляция многих видов деятельности, связанных с поддержанием жизни. К ним относится: еда, питье, сон, бодрствование, сохранение температуры тела, равновесие, частота пульса, гормональный баланс, половое влечение, эмоции. Информация, поступающая в мозг, обрабатывается в другой лимбической структуре – гиппокампе, чтобы определить, является ли она новой или соответствует информации хранящейся в памяти.

Третий уровень мозга, кора больших полушарий, появился у наших предков сравнительно недавно, примерно 50 миллионов лет назад. Кора осуществляет функции, которые сильно увеличили нашу приспособляемость. Она управляет другими участками мозга и делает каждого из нас единственным и неповторимым. В коре головного мозга принимаются решения, организуется мироздание; наш личный опыт хранится в памяти; посредством нее мы производим и понимаем речь, созерцаем живопись и слушаем музыку.

Общим свойством мозга у всех приматов является его деление на два полушария. Но только у людей эти полушария обладают специализацией для выполнения разных функций. Эта «латеральная специализация» и есть четвертая система мозга. Она появилась на самой поздней стадии эволюции человека, ей менее 4 миллионов лет.

Она присуща только людям. Левое полушарие, которое управляет правой стороной тела, также отвечает за язык и рациональную деятельность. Правое полушарие, которое управляет левой стороной тела, отвечает за пространственное восприятие, симультанную и художественную деятельность. Каждое полушарие также разделено на четыре различных доли: лобную, височную, теменную и затылочную.

Кора головного мозга разделена на два полушария, связанных толстым пучком соединительных волокон, которое называется мозолистым телом (corpus callosum). Левая сторона тела, в основном, управляется правой стороной коры, а правая сторона тела – левой стороной коры полушарий. Обычно, когда мы говорим «левый», подразумевается эта сторона тела и правое полушарие мозга.

И структура, и функции двух «половинок мозга» отчасти лежат в основе двух видов сознания, сосуществующих в каждом из нас. Хотя в каждом полушарии заложена потенциальная способность ко многим функциям, и в большинстве актов сознания участвуют обе половины, у нормального человека два полушария обычно специализируются.

Левое полушарие (связанное с правой стороной тела) преимущественно участвует в аналитическом, логическом мышлении, особенно в вербальной и математической деятельности. Его способ действия, главным образом, линейный. По-видимому, это полушарие обрабатывает информацию последовательно. Поскольку логика зависит от последовательности и порядка, этот способ оперирования непременно должен лежать в основе логического мышления. Язык и математика, связанные с левым полушарием, также преимущественно связаны с последовательными операциями.

Если левое полушарие специализируется на анализе, то правое полушарие (повторяю, управляющее левой стороной тела) по-видимому специализируется на синтезе. Его способность к языку довольно ограничена. Это полушарие, главным образом, отвечает за ориентацию в пространстве, художественный дар, трудовые навыки, схему тела, распознавание лиц. Оно обрабатывает информацию менее дифференцированно, чем левое полушарие, и его обязанности требуют быстрого сведения воедино множества одновременно поступающих данных. Если левое полушарие по роду своей деятельности может быть обозначено как преимущественно аналитическое и логическое, то правое полушарие более целостное и учитывающее связи, и действует более симультанно (синхронно).

Эта специализация на правое и левое преобладает у мужчин-правшей, и она немного другая у женщин и левшей. У левшей, составляющих девять процентов населения, различие не столь последовательно; у некоторых людей имеет место обратная специализация полушарий, а у кого-то – смешанная, например, оба полушария отвечают за язык. У некоторых людей специализация такая же, как и у правшей.

У женщин различия между полушариями меньше, чем у мужчин: повреждение одного полушария, как будет описано ниже, в среднем, меньше задевает мозг женщин, чем мужчин; кроме того, полушария развиты неодинаково. И даже у правшей эта дифференцированность не абсолютна, а является относительной специализацией каждой «половинки ума».

По крайней мере, у детей каждая сторона способна к обоим режимам работы; например, мозговая травма левого полушария у маленьких детей зачастую ведет к тому, что правое полушарие начинает отвечать за речь. У взрослых правое полушарие тоже обладает способностями к языку, а левое – некоторым пространственным восприятием; просто каждое из полушарий лучше другого в том, к чему оно предрасположено.

Более чем столетие наука накапливала неврологические данные о дифференцирующей специализации полушарий головного мозга. Ценные сведения были получены при изучении людей с нарушениями головного мозга в результате несчастных случаев или болезней. Это значит, что первые указания на специализацию в работе наших полушарий мы найдем в клинической неврологии.

В 1864 году великий английский невролог Хьюлингс Джексон (Hughlings Jackson ) предположил, что в левом полушарии находится «способность к выражению» и отметил, что пациентка с опухолью в правом полушарии, «не узнавала ни предметы, ни людей, ни обстановку». Со времен Хьюлингса Джексона многие другие неврологи, нейрохирурги и психиатры подтвердили, что у людей два режима работы сознания локализуются в двух полушариях головного мозга. В сотнях клинических случаев обнаруживалось, что повреждение левого полушария очень часто создает затруднения в речи, а иногда полностью лишает дара речи. Часто пациенты не могут говорить после подобных повреждений левого полушария (заболевание, известное, как афазия). Травма правого полушария может не создавать никаких сложностей с речевым поведением, но вызвать серьезные нарушения в пространственной ориентации, в способности к музыке, в узнавании других людей или в восприятии своего собственного тела. Некоторые пациенты с поврежденным правым полушарием не могут самостоятельно одеться, хотя речь и рассудок у них не повреждены.

В клинических и неврологических исследованиях левое и правое полушарие часто называют доминантным и субдоминантным. Это скорее социальное, нежели неврологическое различие. Доминанта или основная модель нашей культуры – вербальная и интеллектуальная, и этот акцент в культуре может влиять на результаты исследований. Если травма правого полушария не поражала речь или рассудок, повреждение часто считалось незначительным. Травма левого полушария поражает функцию речи, поэтому его и называли «главным». Понимание функций двух полушарий, однако, меняется, главным образом, благодаря превосходной работе Роджера Сперри (Roger Sperry) и Джозефа Богена (Joseph Bogen), и тысячам новых статей о латеральной специализации мозга.

Каждое полушарие является главным, в зависимости от того, какой способ мышления рассматривается. Если человек – литератор, ученый или математик, повреждение левого полушария может оказаться губительным. Если человек музыкант, искусный мастер или художник, повреждение левого полушария зачастую не влияет на способность творить музыку, заниматься ремеслами или искусством; тогда как повреждение правого полушария может испортить творческую карьеру. Позиция вычурного педанта, пренебрежительно относящегося к безграмотному лодочнику, становится все менее и менее приемлемой.

В более точных нейропсихологических исследованиях Бренда Милнер (Brenda Milner) и ее коллеги из Университета Макгилла в Монреале сделали попытку соотнести трудности в решении специфических заданий с поражениями специфических участков мозга. Скажем, удаление правой височной доли отрицательно влияет на обучаемость, а повреждения левой височной доли такого же объема на ней едва сказываются. Поражение специфических участков левого полушария связано со специфическими расстройствами речи: ухудшение словесной памяти связано с поражениями передней левой височной доли; ухудшение речи, по-видимому, вызывается поражениями задней левой височной доли.

На меньшем количестве эмпирических данных русский нейропсихолог А.Р. Лурия показал, что математические способности также страдают от поражений левой стороны. Милнер и ее коллеги также сообщают, что музыкальный слух, по всей видимости, находится в ведении правого полушария.

«Расщепленный мозг»

Два полушария головного мозга сообщаются через мозолистое тело (corpus callosum), соединяющее обе стороны. Роджер Сперри и его коллеги, прежде всего, Джозеф Боген, первыми предложили радикальное лечение эпилепсии в тяжелой форме с помощью рассечения мозолистого тела.

После хирургического вмешательства пациент, державший в правой руке, вне поля зрения, какой-то предмет, например, карандаш, мог описать его словами, что и является нормой. Но если он держал предмет в левой руке, он его описать не мог. Вспомните, что левая рука сообщает информацию правому полушарию, которое обладает лишь ограниченной способностью к речи. При удалении мозолистого тела левое полушарие, отвечающее за речь, больше не связано с правым полушарием, которое по преимуществу сообщается с левой рукой; поэтому речевой аппарат в буквальном смысле не знает, что находится в левой руке. Однако, если пациенту предлагали ряд предметов, таких как ключ, книга, карандаш и т.д., которые он не видел, и просили левой рукой выбрать предмет, предлагавшийся ему ранее, он мог выбрать правильно, хотя по-прежнему не мог описать словами, какой предмет он взял. Это примерно так, как если вас в личном порядке попросили бы совершить какое-то действие, а я потом должен был бы обсудить его.

Латеральную специализацию двух полушарий мозга исследовали с помощью другого эксперимента, состоявшего в раздельном вводе зрительных данных. Правая половина того и другого глаза передает сообщения левому полушарию, левая половина – правому полушарию. Эксперимент состоял в том, что перед пациентом загоралось слово heart, где he было левее точки фиксации взгляда, а art[25] – правее. В нормальных обстоятельствах если любого человека попросить передать увиденное, он или она скажет, что увидел слово heart. Но пациенты с расщепленным мозгом отвечали по-другому, в зависимости от того, какое полушарие реагировало.

Когда пациента просили указать левой рукой, какое слово он видел, пациент указывал на слово he. Когда просили указать правой, он указывал на слово art. У таких пациентов каждое полушарие воспринимало что-то одно и независимо от другого. Полушарие, отвечающее за речь, давало один ответ, полушарие, отвечающее за другие функции, – другой.

Большинство правшей пишут и рисуют только правой рукой, но многие в какой-то степени могут писать и рисовать левой. Д-р Боген проверял способность пациентов с расщепленным мозгом после хирургического вмешательства писать и рисовать одной и другой рукой. Правая рука сохраняла способность писать, но уже не могла как следует рисовать. На рисунке внизу видно, как левая рука, пытавшаяся срисовать геометрические фигуры, несомненно передала взаимоотношение частей, хотя линии получились неровные. Отметьте, как вела себя правая рука: ей явно недоставало способности соединять разрозненные элементы, из которых состоит крест. И разве похож на куб набор разрозненных углов!

Более новые исследования функционирования полушарий, подтверждают, что во взаимоотношениях части и целого правое полушарие играет главную роль, что, возможно, указывает на то, что оно отвечает за поддержание нашей внутренней связной картины мира. Роберт Нибс (Robert Nebes) просил пациентов с расщепленным мозгом сложить окружность из нескольких дуг. Правое полушарие лучше справлялось с этим заданием, в котором требовалась способность придавать общую форму, идти от части к целому.

Несмотря на потрясающие открытия в области расщепленного мозга, остается один важный вопрос: как работают полушария у нормальных людей, занимающихся нормальными вещами? Один из способов выяснить, как ведет себя здоровый мозг, – измерение электрической активности в мозгу с помощью электроэнцефалографии (ЭЭГ). Активность головного мозга оценивается по наличию разных типов волн. Альфа-волновая активность указывает на то, что мозг бодрствует и ничем не занят; бета-волны указывают на бодрствующий мозг, активно обрабатывающий информацию.

Реакция расщепленного мозга на просьбу написать слово Sunday и скопировать две фигуры.

В одном исследовании когда испытуемый писал письмо, в правом полушарии регистрировалось больше альфа-активности, чем в левом, а в левом полушарии наблюдалось больше бета-активности.

При складывании пространственной конструкции из кубиков в левом полушарии было больше альфа-волн, чем в правом, а в правом наблюдалась бета-волновая активность. Когда люди пишут, у них отключена правая сторона мозга; когда складывают кубики, отключено левое. Этот результат можно считать достоверным и воспроизводимым.

Недавние исследования показывают, что важнейшим фактором в специализации полушарий оказывается не тип информации (слова и картинки в противопоставлении звукам и формам), а то, как мозг обрабатывает информацию.

Ученые сравнивали мозговую активность испытуемых, читавших информацию двух видов, – технический текст и две сказки. При смене информации уровень активности левого полушария оставался без изменений, но правое полушарие оказывалось сильнее задействованным, когда испытуемый читал повествовательную литературу, чем когда он читал техническую. Сам предмет чтения хорошо объясняет это открытие. Техническая литература строится почти исключительно на логике. В повествовательной же многие события происходят одновременно; смысл повествования рождается из сочетания стиля, сюжета, вызванных ими образов и чувств. Таким образом, язык, отлитый в повествовательную форму, может возбуждать активность правого полушария.

В другом эксперименте испытуемые мысленно поворачивали предметы в пространстве, и в это время записывалась их мозговая активность. В таком действии обычно участвует правое полушарие. Когда испытуемых попросили выполнить это задание аналитически, пересчитывая коробки, те, в основном, «переключились» на левое полушарие. Таким образом, в решении поставленных задач люди могут произвольно использовать разные полушария.

Образование, общество и два полушария

Некоторые критики ухватились за результаты научных исследований в области специализации полушарий, чтобы опровергнуть традиционную науку и образовательную систему. Как и многие другие новые открытия, природу специализации мозга часто истолковывали неверно.

Многие из тех, кто занимается психологией, образованием, медициной и наукой об окружающей среде, понимают, что люди, живущие в современном индустриальном обществе, еще не научились мыслить системно. Читая о современных исследованиях в области специализации полушарий, некоторые реагируют так, будто все мировые проблемы были бы решены, если бы мы попросту подавили свое левое полушарие и начали управлять собой и обществом с помощью одного лишь «интуитивного» правополушарного мышления. Хотя подобные выводы, разумеется, упрощенные, некоторые люди поняли, что наше интеллектуальное воспитание делает упор на аналитические навыки.

В результате нашей озабоченности отдельными фактами, не удивительно, что мы сталкиваемся с таким множеством проблем, решение которых зависит от нашей способности определять отношение части к целому. Проблема не в том, что наша технология «ведет нас к уничтожению», а в том, что технические новшества опережают наши перспективные планы и оценки. Мы живем в мире, который нам часто бывает трудно понять.

Исследования расщепленного и целостного мозга привели к новому пониманию человеческого знания, сознания и интеллекта. Не всякое знание может быть выражено в словах, однако наше образование основано почти исключительно на письменном или устном слове. Одна из причин того, что нам трудно расширить наши представления об образовании и интеллекте, состоит в том, что мы еще не выработали стандартный метод, позволяющий оценивать долю несловесного знания.

Два эти способа познания не конкурируют, а дополняют друг друга. Вне целостного видения наша способность анализировать может быть столь же бесполезной для нас, как для правой руки пациента с расщепленным мозгом. Точно так же интуитивное проникновение будет напрасным, если мы не сумеем его выразить. Многие люди, которых мы считаем «неумными» или «умственно-отсталыми», на самом деле, могут обладать умом другого рода и представлять определенную ценность для общества. Невролог Норман Гешвинд (Norman Geschwind) выразил эту дилемму следующим образом:

«Следует помнить, что каждый из нас неспособен к определенным областям знания или видам деятельности. Скажем, я страшно немузыкален и не способен спеть песню, не фальшивя. Мы живем в обществе, где ребенок, которому трудно научиться читать, оказывается в трудном положении. Тем не менее все мы встречали некоторых неспособных к чтению детей (дислексиков), которые рисуют гораздо лучше тех, кто нормально читает: у таких детей лучше развиты навыки визуального восприятия или визуально-моторные навыки. Подозреваю, что в обществе, состоящем из людей безграмотных, у такого ребенка не возникло бы трудностей, и он мог бы достичь больших высот благодаря своей исключительной одаренности в визуальном восприятии, тогда как многие из нас, отлично работающие здесь, прозябали бы в обществе, где для того, чтобы преуспеть, требовались таланты другого рода. Поскольку запросы общества меняются, не возникнет ли у нас новая группа чуть-чуть умственно неполноценных людей?»

Кроме различий в созревании полушарий, полушария у мужчин более специализированы, чем у женщин. Аналитическое и логическое мышление в большей степени обеспечиваются работой левого полушария у мужчин, чем у женщин; зрительно-пространственные функции также в большей степени латерализованы в правом полушарии у мужчин, чем у женщин. Таким образом, поражение левого полушария задевает речевую способность у мужчин больше, чем у женщин; равно как и поражение правого полушария задевает пространственное восприятие у мужчин больше, чем у женщин.

Недавно были получены новые важные данные о мужском и женском мозге. Кристин Делакост (Christine De Lacoste) и ее коллеги из университета Беркли, исследуя на нескольких образцах мозолистые тела мозга, обнаружили, что могут опознавать мужские и женские мозолистые тела по их внешнему виду. Мозолистое тело у мужчин так же отличалось от женского, как у мужчин и женщин отличаются руки (говоря по-научному, наблюдался половой диморфизм); ученый легко может определить их половую принадлежность по внешнему виду. У женщин мозолистое тело больше, чем у мужчин, и утолщается к задней части мозга. Этот участок мозга участвует в передаче информации о движении в пространстве и о зрительном пространстве. Можно ждать, что именно площадь мозолистого тела будет различной, если учесть, что пространственные способности (такие как бросание) у женщин, по-видимому, менее латерализованы и скорее задействуют обе стороны мозга, нежели только одну. Это различие появляется уже на двадцать шестой неделе внутриутробного развития; то есть это врожденное различие в основной системе мозговых связей.

Итак, в высших «отделах» человеческого мозга имеются две системы, которые управляют нашими способностями творить в языке и в искусстве и открывать новые связи в мире. Два полушария появились у наших предков как специализированные системы в процессе долгой эволюции. Есть доказательства их существования, по крайней мере, сто тысяч лет назад, а, может быть, и раньше. Они представляют собой наиболее характерную часть человеческого мозга, более всего отличающую нас от других животных.

Существуют и другие системы мозга, помогающие определить сущность нашего сознания. Хотя два полушария привлекают больше внимания и их изучение принесло Роджеру Сперри Нобелевскую премию, две эти функции мозга не типичны для повседневной деятельности мозга. Несмотря на то, что язык, поэзия, философия и создание компьютеров кажутся нам самыми его главными функциями, большую часть времени мозг и сознание делают совсем другое.

Первостепенная работа мозга – управлять телом, руководить нашими действиями, заставлять наши конечности делать то, что нужно, наше сердце – биться так, как нужно, и посредством миллиардов нейронов тысячи раз в секунду отслеживать и контролировать внутреннюю деятельность нашего организма.

Приоритетной системой сознания является психическое «считывание данных» этого процесса: сознание действует тогда, когда требуется умышленный, а не автоматический контроль или вмешательство. Основная деятельность мозга не мышление и рассуждение; она в большей степени касается кровотока, химии крови и поддержания внутренней среды.

Вот почему боль прерывает философский диалог, голод нарушает нашу сосредоточенность, а колебания погоды нарушают функции мозга и наше мышление.

Понимание того, что мозг, и, следовательно, сознание, управляют телом, представляет другой подход, отличный от подхода тех, кто в нынешнее время занят машинным моделированием мозга и психических процессов. Они проявляют «идеализм» того же рода, что и многие, кто стремится «выйти за пределы» своего сегодняшнего сознания одним махом.

Нам может не нравиться ограниченность нашей системы мозг/психика. Несомненно, многим хотелось бы думать, используя верхние уровни мозга, что мы совсем другие, и многие теоретики и философы-идеалисты часто убеждали себя и всех остальных, что мы в какой-то степени «рациональны».

Но мы животные, чей мозг и психика ограничены небольшим набором правил: держаться подальше от неприятностей, копить про запас и действовать в соответствии с непредвиденными обстоятельствами и внезапными переменами в окружающей среде. Благодаря этой системе, мы «очутились здесь». Может ли она привести нас куда-то еще, вопрос сложный.

«Другая сторона мозга: аппозициональный ум»

Джозеф И. Боген

Один из способов интерпретировать множество доступных нам данных – допустить, что существует два различных способа мышления. Исходя из этого постулата, мы и будем говорить о разнообразных открытиях в области неврологии. ‹…›

Эта статья завершается несколькими философскими выводами и дополнена тематически близкими мнениями, высказанными в форме свободной дискуссии.

Нарушение восприятия

В 1864 году Хьюлингс Джексон писал: «Если бы у нас было больше фактов, доказывающих, что способность к выражению эмоций сосредоточена в одном из полушарий, то напрашивался бы следующий вопрос: а не может ли восприятие как противоположность выражения находиться в другом полушарии?» (Тэйлор, [Taylor] 1958, с. 220). Предположение Джексона было не только обоснованным, но впоследствии подтвердилось его наблюдениями над пациенткой с опухолью правого полушария (Тэйлор, 1958, с. 148):

«Она не узнавала ни предметы, ни людей, ни обстановку… Я назвал бы это «нарушением восприятия» («imperception»), которое является столь же специфическим дефектом, как и афазия[26].

Как и Бастиан (Bastian), я полагаю, что большинство интеллектуальных процессов происходят в задних долях. То есть именно в них сосредоточена способность к восприятию и формированию зрительных образов, поскольку большинство наших мыслительных актов продолжается в зрительных представлениях. Кроме того, я считаю, что правая задняя доля – «ведущая», а левая – более автоматическая. Это аналогично тому различению, которое я провожу относительно употребления слов: правая доля формирует автоматически-непроизвольную сторону слов, левая доля создает собственно речь».

Но время работало против Джексона: большинство неврологов конца девятнадцатого века все больше и больше внимания уделяли локализации различных функций в левом полушарии (или ее отсутствию).

Начиная с 1900 г., по крайней мере, три десятилетия особые способности правого полушария не вызывали особого интереса. Это относилось ко всем направлениям науки, от сторонников теории локализации, таких как Геншен (Henschen), до видных представителей холистической школы, таких как Генри Хэд (Henry Head). Когда в обзоре 1926 г. Геншен специально рассматривал правое полушарие, он отводил ему лишь компенсаторную роль, после поражений левого полушария. «Даже в этом случае, как и во всех остальных, правое полушарие обнаруживает явную неполноценность по сравнению с левым и действует автоматически». По мнению Геншена, правое полушарие, вероятно, «регрессивный», или, быть может, «запасной орган».

Самые известные неврологи отстаивали общепризнанную точку зрения. Лорд Брейн (Lord Brain, 1962, с. 81) утверждал: «Таким образом в задней половине левого полушария расположены нейронные соединения, лежащие в основе выработки значений в ответ на слуховые и речевые стимулы». В своем популярном учебнике Гринкер, Бьюси и Сас (Grinker, Bucy and Sahs, 1959, с. 621) писали: «Полушарие, управляющее рабочей рукой, способностями выражения и понимания, считается доминирующим полушарием».

А У. Ричи Расселл (W. Ritchie Russell, 1963) утверждает: «Обработка прошлой и оперативной информации, происходящая в доминирующем полушарии, по-видимому, составляет основу, на которую опираются акты мышления». Огромный интерес клинических неврологов к левому полушарию распространился на всю медицинскую науку в целом. Стронг и Элвин (Strong and Elwyn, 1943, с. 374) выразили общее мнение: «У человека высшие функции управления в основном расположены в одном полушарии, у правшей – это левое, доминирующее полушарие. Повреждения другого полушария, как правило, не производят заметных нарушений».

Нарушения пространственного мышления

Нарушение пространственного мышления часто бывает связано с двусторонним или диффузным поражением мозга, но его может вызвать и травма одного полушария. Об этом рассказывалось в известной статье Нильсена (Nielsen, 1937), хотя из-за тенденции смешивать термины «предметная» и «пространственная агнозия»[27] доводы автора звучали не всегда убедительно. Несмотря на это, в следующем обзоре Нильсен (1940) пришел к заключению, что «правая затылочная доля гораздо чаще оказывается доминирующей, чем можно было бы ждать, основываясь на леворукости».

В 1963 г. Экаэн и Анжелерг (Hecaen, Angelergues) подытожили данные, полученные при наблюдении 415 пациентов с различными повреждениями задних долей мозга. Расстройства пространственного мышления оказались связанными с поражениями правого полушария. «Правое полушарие, по-видимому, играет особую роль в восприятии пространства и узнавании лиц».

Нейропсихологические исследования пациентов с опухолями часто осложняются вторичными симптомами, и у пациентов с сосудистыми поражениями нередко проявляются симптомы болезни обоих полушарий. ‹…› Поскольку после хирургического вмешательства по поводу эпилепсии наблюдается сравнительно чистая картина известного по величине объема повреждения, исследование Милнер (Milner, 1958) имело особое значение: у пациентов с левой лобэктомией[28] возникали нарушения речи в отличии от пациентов, перенесших правовисочную лобэктомию, у которых было нарушено восприятие зрительных образов. Изменения в мозговой деятельности, вызванные долгой эпилепсией (и нередко черепно-мозговыми травмами) осложняют интерпретацию этих выводов. Тем не менее Милнер (1971) и ее коллеги продолжали различные исследования и получили внушительные доказательства специализации правого полушария. Большинство, хотя и не все эксперименты были связаны с «пространственным мышлением», и в результате Милнер вместе с другими пришли к тому, что следует употреблять термин «невербальное», а не «пространственное» или «перцептивное».

Музыка и правое полушарие

Могущество правого полушария не ограничивается «зрительно-пространственными» функциями. Более тридцати лет назад Дайд (Dide, 1938) начал отстаивать превосходство правого полушария в «кинестетической» функции. Есть и другие факты, которые подтверждают наличие в правом полушарии особых способностей. К примеру, А.Р. Лурия (1966, с. 90) считает правое полушарие доминирующим в отношении к некоторым психическим процессам, включая музыку… и осознание собственной неполноценности. Он опубликовал поразительную историю болезни одного композитора, создавшего свое лучшее произведение после того, как обширное кровоизлияние в левом полушарии вызвало у него потерю речи (1965).

Сохранение музыкальных способностей вопреки тяжелой афазии известно давно. Пожалуй, самое раннее свидетельство – случай описанный Дэлиным (Dalin) в 1745 г., на который ссылаются Бентон и Джойнт (Benton, Joynt, 1960):

«Приступ жестокой болезни вызвал у него паралич всей правой половины тела и полную потерю речи. Он мог петь некоторые гимны, заученные им до болезни, столь же внятно и отчетливо, как и всякий здоровый человек. Следует, однако, заметить, что в начале гимна потребна ему небольшая помощь от другого лица, который должен запевать вместе с ним. Получая подобную помощь, он может молиться вслух, читая нараспев и выкрикивая слова пронзительным громким голосом. В остальном же сей человек не может вымолвить ни единого слова, кроме «да», и чтобы общаться, вынужден делать знаки рукой».

Геншен (1926) считал правое полушарие «примитивным» почти во всех отношениях, но изучив широкий круг литературы, привлеченной им в обзоре, вынужден был признать: «В случаях моторной афазии сохраняется способность к пению слов, при том, что человек не может сказать ни единого слова. В подобных случаях пациент, вероятно, поет с помощью правого полушария».

В более свежей работе Кричли (Critchley, 1953, c. 375) упоминает одного пациента с тяжелой афазией, который дирижировал собственным оркестром. Хэд (1926, с. 500) писал: «Мы очень мало знаем о том, что происходит со слуховыми образами при афазии, но она не затрагивает способности к последовательному воспроизведению мелодии и узнаванию ритма и мотива, не считая трудностей произнесения слов песни или чтения музыки в нотной записи».

Музыкальные способности правого полушария отчетливей всего видны после удаления левого полушария мозга у взрослого человека с нормальным развитием. У пациента, прожившего после подобной операции более года, скудость речи составляла яркий контраст с его способностью петь разные песни, выученные им в прежней жизни (Смит – Smith, 1966).

Понимание того, что языковые способности латерализуются в правом полушарии, основано на двух наблюдениях: нарушениях речи, вызванных поражениями левого полушария, и сохранности речи после травмы правого полушария. Точно также при поражениях левого полушария сохраняется музыкальная способность (кроме музыки, записанной нотными знаками), а при повреждениях правого полушария речь остается не задетой, но утрачиваются музыкальные способности. Изучив обширную литературу, Шлезингер (Schlesinger, 1962) рассмотрел проблему амузии[29] и отметил многочисленные примеры амузии без афазии и афазии без амузии. Он пришел к следующему заключению: «В противоположность языку высказываний, психоневрологический компонент музыкальной способности, в особенности, музыкальное дарование, по-видимому, реализуется при участии обоих полушарий».

Изучая литературу по амузии, Вертгейм (Wertheim, 1963) пришел к выводу, что поражение левой передней височной области может привести к дефекту восприятия музыки. Мы могли бы заметить, что подобные нарушения можно наблюдать во время экспериментов, где от пациента требуется владение речью или письмом, поэтому из-за нарушений функции речи возникает вопрос о чистоте эксперимента. С другой стороны, способность к музыкальному выражению можно проверить, не прибегая к языку. Вертгейм обнаружил, что экспрессивная амузия связана с поражениями правой лобной доли. Вертгейм заключает: «Есть тенденция считать, что музыкальные функции представлены двусторонне обоими полушариями, и можно предположить, что повреждение коры чаще, чем принято считать, является основой музыкальных дисфункций».

Локализацию повреждений, вызывающих амузию, рассматривал Экаэн (1962). Он считал, что этот вопрос еще не решен и ссылался на мнение Клейста (Kleist) о том, что у разных людей главную роль играет то одно, то другое полушарие. В заключение он высказал предположение, что правосторонние поражения вызывают дефекты «узнавания музыкальных звуков», тогда как повреждения левого полушария ведут к «нарушениям способности понимать музыку».

Интуитивная догадка Экаэна, основанная на клинических исследованиях, обретает новое значение в свете экспериментальных наблюдений Милнер (1962). Она подвергала пациентов с лево– и правовисочной лобэктомией музыкальному тесту Сишора[30] (the Seashore music test). Пациенты с левой лобэктомией обнаруживали незначительный дефицит, тогда как правая лобэктомия резко отрицательно сказалась на способности пациентов запоминать тембр и тональность. Чейз (Chase, 1966), проводивший эксперименты на других пациентах, подтвердил данные, полученные Милнер. Кимура (Kimura, 1964) предоставил доказательства того, что правое полушарие лучше распознает мелодию, а Шанквайлер (Shankweiler, 1966) обнаружил, что лобэктомия правой височной доли сильнее нарушает способность узнавать мелодии.

Допустив, что правое полушарие хорошо воспринимает слуховые образы или «энграммы», куда входят и слова, но организованные иначе, чем в левом, мы можем лучше интерпретировать множество клинических наблюдений. Например, как утверждают Алажуанин и Лермитт (Alajouanine, Lhermitte, 1964), «встречается множество случаев афазии без агнозии; с другой стороны, случаи чистой слуховой агнозии без афазии весьма редки; подобная ситуация возникает в результате двустороннего поражения височной доли».

Действительно, Нильсен и Сульт (Nielsen, Sult, 1939) сообщали, что слуховая агнозия без афазии иногда может возникать вследствие одностороннего поражения правого полушария, что позднее подтвердил Брейн (Brain, 1941). Недавно Сприн и другие (Spreen, 1965) подробно описали случай слуховой агнозии без афазии, вызванной локальным размягчением правого полушария головного мозга.

Если мы признаем заложенную в правом полушарии функцию пространственного восприятия и восприятия музыкальной тональности (в отличие от музыки, записанной нотными знаками), то мы можем по-новому взглянуть на увлекательные наблюдения Алажуанина (1948) над тремя одаренными пациентами, страдавшими афазией. Один был знаменитым писателем: тяжелая экспрессивная афазия не задела его память, суждения и эстетическое чутье. Утрату творческих способностей Алажуанин объяснял «повреждением литературных навыков из-за болезни, которая превратила этого утонченного художника и изощренного стилиста в бессловесного и безграмотного инвалида». Знаменитый композитор Морис Равель получил травму и заболел серьезным неврологическим заболеванием в расцвете творческих сил. По словам Алажуанина, его способность к «аналитическому пониманию» нотных партитур и игра на рояле с листа сильно пострадали, но чувство мелодии, ритма и стиля не было задето, и способность играть или петь по памяти сохранилась: «Хотя художественное творчество стало для него невозможным, его художественное чутье никуда не исчезло». И вот что он говорит об известном живописце, внезапно заболевшем тяжелой афазией: «Болезнь не затронула его творческих способностей; на самом деле, он обрел даже большую силу и остроту художественного выражения. Похоже, что человек, больной афазией, и художник жили в нем в двух разных плоскостях».

Случаи, когда поражения левого полушария приводили к нарушениям в речи, но не затрагивали других функций, не так явно подтверждают предположение об особых способностях, заложенных в правом полушарии, как если бы эти результаты были получены после полного удаления левого полушария. Но объяснение этих случаев столь прямо и непосредственно вытекает из этого предположения, что побуждает его принять.

Гипотеза об аппозициональном способе мышления

Если правое полушарие оказывается доминирующим при некоторых высших функциях, мы можем, естественно, предположить, что могут быть и другие. Это направление мысли, в конце концов, может привести нас к гипотезе, что каждая высшая функция неравномерно распределена между двумя полушариями, и что мы можем определить соотношение или градиент распределения для каждой функции… Распределение функций между полушариями включает в себя много затруднений, одно из которых заключается в индивидуальных различиях между людьми. Но этот подход вызывает и более серьезные возражения. Как только мы пытаемся распределить или как-то локализовать конкретную функцию, мы очень скоро сталкиваемся с самой сутью проблемы: в чем состоит сама эта функция? Можно ли считать узнавание одушевленных и неодушевленных предметов двумя отдельными функциями, как предполагал Нильсен (1946, сс. 234, 246)? Считать ли любовь к детям функцией, локализованной в конкретной части мозга, как утверждал Франц Галль (Gall)? Все эти вопросы подрывают теорию локализации высших функций. Более того, если бы мы могли разобраться в этой главной сложности (а не игнорировать ее, как это часто делают), у нас возникла бы другая трудность: наше понимание функций больших полушарий состояло бы из бесконечных не связанных друг с другом фактов[31].

По причинам, изложенным выше, было бы полезно принять максимально простую точку зрения, вернувшись к исходному и почти неоспоримому факту: левое полушарие больше, чем правое, отвечает за язык и так называемую «вербальную деятельность» или «лингвистическое мышление». Правое полушарие, напротив, отвечает за невербальную функцию. Главная сложность не в том, что навыки, не относящиеся к языку (т.е. «невербальные») настолько не специфичны, но в том, что это положение ошибочно, поскольку правое полушарие обладает важными способностями (Боген [Bogen] 1969, с. 150; Кинсбурн [Kinsbourne] 1971; Зангвил [Zangwill] 1967).

Во-первых, больной, страдающий расстройством речи, часто может произносить слова или предложения. Хэд указывал: «Когда человек, страдающией афазией, не может употреблять абстрактные понятия, он нередко прибегает к описательным оборотам, сравнениям или метафорам».

Во-вторых, травмы правого полушария вызывают определенные дефекты языка или речевой деятельности. Интересно, что, согласно Вайнштейну (Weinstein), расстройства речи в результате поражений правого полушария часто отличаются от нарушений, характерных для дисфазии[32]: ошибки оказываются скорее «экзистенциальными», а не фонетическими или семантическими.

В-третьих, для проявления грубых дефектов понимания речи обычно необходимо не только поражение левого полушария, но и сопутствующее нарушение связей с правой височной долей.

В-четвертых, иктальная[33] дикция чаще наблюдается, когда эпилептогенный центр расположен в правой височной доле, а не в левой.

В-пятых, некоторые виды речевой деятельности (стихосложение) могут впервые возникнуть вследствие вызывающего афазию поражения левого полушария.

В-шестых, при раздражении правого полушария происходила как вокализация, так и перестройка актуальной речи.

В-седьмых, правое полушарие у пациентов с расщепленным мозгом может считывать многие слова, а также понимать произносимые предложения.

И последнее: двое взрослых пациентов, которым удалили большую часть левого полушария, могли произносить, по крайней мере, несколько слов, а третий хорошо понимал речь и мог членораздельно выговаривать длинные предложения, напевая их.

Хотя сейчас мы располагаем куда большим количеством фактов, чем Хьюлингс Джексон, он прекрасно понимал необходимость описать разницу между двумя полушариями. Он неоднократно признавал, что в правом полушарии представлена вербальная способность. Он писал (Тэйлор, 1958, сс. 130, 186):

«Полагаю, что случаи утраты речи из-за повреждений, нанесенных лишь левому полушарию, убедительно доказывают, что в процессе словоупотребления мозг является двойным в функции. Но те же самые случаи показывают, что два полушария не просто дублируют эту функцию. Оба полушария схожи в том, что в каждом происходят процессы оперирования словами. А различаются они тем, что левое полушарие отвечает за употребление слов в речи, правое же отвечает за другие процессы, где используются слова. Пациент, утративший дар речи, не помнит, как слова образуют речь. Но он не забыл, как слова участвуют в других процессах. У здоровых людей каждое слово имеет синоним. «Эксперимент», который болезнь грубо ставит над человеком, хорошо демонстрирует это: она отнимает у него один комплект слов и оставляет другой».

Джексон также указывал (с. 130), что отличительная черта главного полушария не в том, что оно владеет словами, а скорее в том, как оно употребляет их в высказываниях: «Высказывание это не просто некая последовательность… оно состоит из слов, особым образом соотносящихся друг с другом, так что каждое слово определяет значение другого».

Генри Хэд подвел итог идеям Джексона (1926, I, 42): «Слова, которые используются для формирования высказываний, выпадают из сознания больного; то, что остается у пациента, утратившего речь, – это те же самые слова, употребляемые не в форме высказывания». Денни-Браун (Denny-Brown, 1962) писал:

«Слово «символический» также не кажется мне удачным для описания утраченной деятельности (хотя мы сами когда-то употребляли это слово). Дефект феномена доминирования является пропозициональным; высказывание «как будто бы» («as if») оказывается его наиболее уязвимой частью в связи с какой-либо особой ситуацией».

Хотя мы могли бы удовлетвориться характеристикой левого полушария как «пропозиционального» (т.е. осуществляющего высказывания, «пропозиции»), мы уже не можем вслед за Джексоном назвать употребление слов правым полушарием «автоматическим». Прежде всего, такое различие между произвольным и автоматическим неизбежно подразумевает идею причинно-следственной связи и свободы воли. Это очень важная тема, но для наших целей она может оказаться не объединяющеей, а разделяющей и отвлекающей внимание. Нам больше бы подошло такое вербальное различение, которое не навязывает нам этот вопрос прежде времени.

Есть и другое возражение: Джексон утверждал, что оба полушария обладают способностью использовать слова «автоматически», но лишь левое полушарие способно употреблять их в форме высказываний. Но мы хотели бы, характеризуя правое полушарие, подчеркнуть те его возможности, которые отсутствуют у левого.

Есть еще третье и самое важное возражение против предложения Джексона называть правое полушарие «автоматическим»: главным образом, оно основывалось на том, что «афазики произносят слова непроизвольно-автоматически». Однако, этот факт не объясняет, почему при афазии сохраняются другие способности.

Сохранение интеллекта при тяжелой афазии оспаривалось многие годы: были высказаны мнения «за» и «против» (Голдстейн, Goldstein, 1960; Зангвилл, Zangwill, 1964; Бэй, Bay, 1964). В настоящее время, не вдаваясь в подробности, можно вспомнить уже упоминавшийся вывод Вайзенберга и Мак-Брайда (Weisenerg, McBride, 1935): «Целенаправленное и эффективное мышление может осуществляться и при крайней ущербности языка». Эти способности можно оспорить, ссылаясь на их зависимость от остаточной дееспособности левого полушария. Этот довод, однако, противоречит огромному разнообразию неавтоматических функций, выявленных при тестировании правого полушария людей с расщепленным мозгом или пациента с удаленным левым полушарием. Сомнительно также, что «автоматизм» адекватно описывает способность правого полушария правильно реагировать в тот момент, когда левое полушарие выключалось после интракаротидной инъекции амитала натрия (Rosadini, Rossi, 1967).

Правое полушарие распознает раздражители (в том числе и слова), сополагает или сопоставляет эти данные, сравнивает их с предыдущими данными и, получая те же самые стимулы, что и левое полушарие, часто приходит к другим результатам. Как писал Тойбер (Teuber, 1965), мы имеем дело с «разными способами организации в двух полушариях». Это утверждение отражает результаты исследования, проведенного Тойбером вместе с Семмесом (Semmes), Вайнштейном и Гентом (Ghent) в 1960 г., из которого они заключили, что структура соматосенсорной функции в левом полушарии является относительно дискретной по сравнению с более рассеянной структурой правого. Позднее Семмес в статье 1968 г. распространил этот вывод на другие функции.

Экаэн, Ажуриагерра и Анжелерг (1963) иначе подошли к этой проблеме:

«Поистине примечательно, что апраксии[34], представляющие собой нарушения взаимодействий между субъектом и его телом или между телом и окружающим пространством, обнаруживаются при поражениях субдоминантного полушария. Отсюда можно предположить, что первостепенное значение языка в структуре доминантного полушария оставляет за субдоминантным полушарием функции, сложившиеся в результате довербальной коммуникации и отмеченные ею».

Это утверждение напоминает другую гипотезу, за исключением употребления авторами слова «довербальный».

В 1951 г. Хамфри и Зангвилл описали трех пациентов, которые сообщили о прекращении сновидений после травмы затылочной части мозга. Они выдвинули следующее предположение:

«Подобно тому, как афазик неспособен выразить свою мысль в форме высказывания, пациент, страдающий агнозией, не в состоянии выразить свои представления на таких низших уровнях сознания, как фантазия и сновидeние. Не отрицая того, что направление и содержание любого сна или любого высказывания невозможно интерпретировать, не ссылаясь на психологические факторы, мы хотели бы сделать предположение, что визуальное (наглядное) мышление, сновидения и воображение подвержены органическому распаду, сопоставимому с распадом знакового мышления при афазии».

Здесь ясно высказано предположение о двух способах мышления: «символическом» или «пропозициональном», преимущественно связанным с левым полушарием, и «наглядном мышлении и воображении»: его специализация вызывает сомнение у этих авторов [35].

Превосходный обзор Зангвилла (1961 г.) впервые позволил связать данные по дисграфии-дископии[36] с результатами, полученными другими учеными. В этом обзоре Зангвилл характеризует специализацию левого и правого полушария как «символическую» и «зрительно-пространственную». Когда мы впервые рискнули предположить (Боген и Газзанига [Gazzaniga], 1965), что два разных процесса мышления протекают в разных полушариях, мы попытались скомбинировать терминологию Милнер и Зангвилла, пользуясь определениями «вербальное» и «зрительно-пространственное». Если признать, что правое полушарие обладает неавтоматической речевой способностью, то эти определения устарели.

Даже когда хорошее ипсилатеральное[37] управление маскирует полушарную диссоциацию дисграфии и дископии вследствие рассечения соединительных волокон между двумя полушариями (коммисуротомии), специальные тесты могут выявить доминирующую роль правого полушария в установлении соответствия между пространственными формами. На основании полученных данных Леви-Агрести (Levy-Agresti) вместе со Сперри (1968) выдвинула следующее предположение:

«Полученные данные указывают, что немое, второстепенное полушарие специализируется на гештальт-восприятии, поскольку оно исполняет роль соединителя поступающей информацией, ее синтеза. Говорящее, главное полушарие, наоборот, действует скорее логически, аналитически, подобно компьютеру, и результаты исследований свидетельствуют о том, что причина мозговой латерализации у человека возможно состоит в глубокой несовместимости функций языка и синтетических функций восприятия».

Нам трудно описать способности правого полушария (см. Таблицу 3), прежде всего, из-за нашего незнания: мы лишь прошлись по поверхности огромной неизвестной планеты. Поэтому было бы неплохо произвольно выбрать какое-нибудь слово, структурно соответствующее слову «пропозициональный», но достаточно неоднозначное, чтобы допускать условное, предварительное употребление. Например, мы можем сказать, что правое полушарие обладает высоко развитой «аппозициональной» («appositional») способностью. Этот термин подразумевает способность сополагать или сопоставлять образы восприятия, схемы, энграммы и т.д., и вместе с тем почти ничего другого не подразумевает. Если правое полушарие обладает еще неведомыми нам способностями, полный смысл слова «аппозициональный» будет раскрываться по мере того, как эти способности в дальнейшем будут изучаться и постигаться. Слово «аппозициональный» имеет одно существенное достоинство: оно указывает на способность столь же важную, что и «пропозициональная», и выражает уверенность в важности функции правого полушария.

Онтогенетическая латерализация двух форм мышления

Мы признаем, что латерализация высших функций не является неизменной. Например, встречаются правши, у которых поражение правого полушария вызвало афазию и гемиплегию[38] левой стороны; а у левшей ситуация еще менее детерминирована. Интересно, что в некоторых случаях одностороннее поражение нарушало и пропозициональную и аппозициональную функции. Однако, огромное разнообразие природных явлений не должно мешать нам распознавать общие и типичные формы (Боген, 1969, с. 150).

Зангвилл писал (1964), что в раннем детстве «оба полушария равнопотенциальны или почти рaвны в смысле овладения речью. Латерализация речи начинается рано, скорее всего на втором году жизни, и, по-видимому, происходит одновременно с овладением речью». Гипотеза аппозиционального способа мышления подразумевает, что в этом отношении два полушария тоже равнопотенциальны; и поскольку способность строить высказывания стремится стать доминирующей в деятельности левого полушария, аппозициональный способ может свободней использовать интеллектуальную потенцию другой стороны. Степень развития аппозициональной способности зависит от природы и степени воздействия окружающей среды, точно так же, как развитие пропозициональной способности всецело зависит от культуры.

Таблица 3

Предположения о дихотомиях при латерализации

У взрослого удаление большей части левого полушария может повлечь за собой частичное возникновение пропозициональной функции в оставшейся части мозга (Смит, 1966); и при обширном удалении с правой стороны может вновь возникнуть аппозициональная способность левого полушария в той степени, которая зависит от возраста, интеллекта и полноты латерализации до удаления. Однако, даже у молодых пациентов способность, свойственная другой стороне, может не вернуться. Например, некоторые факты свидетельствуют о том, что даже после долгого восстановительного периода пациенты, которым удалили большую часть левого полушария, плохо понимают устную речь, а пациенты, которым удалили правое полушарие, плохо складывают фигуры из кубиков.

При врожденной мозговой гемиатрофии[39] одно полушарие должно работать за два полушария. Поскольку два различных параллельных способа мышления могут одновременно протекать в одном полушарии, естественно возникает вопрос об их структурной локализации. Используют ли они одновременно одни и те же нейронные элементы или их различные комбинации? Или нейронные элементы каждого вида пространственно разделены? Даже беглое обсуждение этих вопросов следует отложить на будущее. В настоящее время мы должны признать, что существует два вида мышления, и при обычных обстоятельствах они доминируют в деятельности соответствующего «своего» полушария.

Двойственность мозга

Еще Гиппократ говорил (Чэдвик и Манн/Chadwick and Mann, 1950, с. 183), что «мозг человека двойственен, как и у всех прочих животных». Эта двойственная природа настолько очевидна даже при самом беглом исследовании, что она чрезвычайно занимала нейробиологов на протяжении столетий, особенно потому, что иногда после разрушения одного полушария личность продолжает существовать. Можно прямо утверждать, что если для существования «психики» требуется лишь одно полушарие, то два полушария могут составить две психики. Еще в 1844 г. эту точку зрения решительно отстаивал доктор А. Л. Уиган (A. L. Wigan):

«Психика двойственна в самой своей сущности, подобно тем органам, которые ее реaлизуют (С. 4).

Мысль эта посетила меня, и, размышляя над ней более четверти века, я не сумел найти ни единого веского или хотя бы правдоподобного возражения (С. 9).

Полагаю, что я в состоянии доказать следующее: 1. Каждое полушарие мозга (Уиган называл каждое полушарие «мозгом») представляет собой определенное и совершенное целое в качестве органа мысли. 2. Отдельный и отчетливый процесс мышления или умозаключения может происходить одновременно в каждом полушарии мозга (С. 26).

Уиган отстаивал свою позицию, приводя разнообразные доводы, ссылаясь на случаи двух синхронных, противоположных и параллельных потока мышления, о которых он говорил следующее: «Их невозможно объяснить с помощью другой гипотезы». Но первым импульсом стало знакомство с удивительными результатами нескольких вскрытий; на одном из них он присутствовал сам:

«Я видел воочию, что одно полушарие полностью отсутствовало. При этом пациент, мужчина пятидесяти лет, разумно беседовал и даже писал стихи за несколько дней до смерти (С. 40).

Д-р Конолли (Conolly) рассказывает историю болезни одного человека: страшная болезнь распространилась из глаза в мозг и постепенно привела к смерти. У него была семья, средства к существованию. При вскрытии черепа врачи обнаружили, что одно полушарие было полностью разрушено, и на его месте, по образному выражению рассказчика, «зияла пропасть». Все его умственные способности были незатронуты, за несколько часов до смерти он сохранял ясность ума (С. 41).

Д-р Джеймс Джонсон (James Johnson) упоминал об одном пациенте, не утратившим способностей до конца жизни. После вскрытия черепа врачи обнаружили, что одно полушарие мозга было истощено до тонкой мембраны, все плотное содержимое половины черепной коробки, выше мозжечка, полностью отсутствовало (С. 42).

Если, как я утверждал и повторяю снова, один мозг оказывается превосходным орудием мысли, способным к всевозможным эмоциям, чувствам и природным дарованиям, которые мы и называем психикой, то Человек неизбежно должен иметь две психики и два мозга; сколь бы тесной и совершенной ни была их согласованность в естественном состоянии, временами, под влиянием заболевания, непосредственного, симпатического или рефлекторного, меж ними должно возникать несоответствие» (с. 271).

В будущем стоило бы подробно обсудить значение этой концепции для психических заболеваний. А сейчас сделаем паузу и зададим вопрос: почему был забыт Уиган? Или его просто не заметили? Нет, в 1877 г. на него ссылался Браун-Секар (Brown-Sequard): «Я пришел к заключению, что у нас имеется два мозга, совершенно отличных друг от друга». Вслед за Браун-Секаром в 1886 г. Феррье (Ferrier) пишет: «Мозг как орган, отвечающий за движения и чувства, или отражающее сознание, – это единый орган, состоящий из двух половин; мозг как орган, способный к формированию и восприятию идей или отображающего сознания, – орган, состоящий из двух частей, где каждое полушарие совершенно само по себе» (с. 426). Через несколько лет сэр Виктор Хорсли (Sir Victor Horsley) утверждал: «Мы не цельное животное: в действительности мы – два отдельных индивида, соединенных вместе по осевой линии» (Паже [Paget] 1919).

Идея о доминантном мозговом полушарии заслонила теорию о двух частях мозга. Социальная неприспособленность людей, страдающих дисфазией, (в обществе, где превыше всего ценится «рациональное» мышление), была настолько более очевидной, чем дефекты, вызванные поражениями правого полушария, что когда дисфазию признали нарушением функций левого полушария, о правом полушарии вскоре почти забыли. Возрастающий интерес нейробиологов к особенностям левого полушария отвлекал их от всестороннего анализа. Студент Браун-Секара Хьюлингс Джексон подытожил положения, ставшие общепризнанными:

«Не так давно лишь немногие сомневались в том, что мозг также является двойным по своим функциям, как и физически двусторонним; ныне же, когда исследования Дакса (Dax), Брока (Broca) и других показали, что поражение одной половины может полностью лишить человека речи, многие ставят под сомнение прежние теории. Так, Брока и Моксон (Moxon) предположили, что лишь одна половина мозга – левая – у огромного большинства людей обучаема словам» (Тейлор, 1958, с. 129).

Несмотря на высокий авторитет стронников этой гипотезы (Браун-Секар, Феррье, Хорсли), от нее, возможно, придется отказаться, поскольку уже накопились противоречащие ей данные. В данном случае, идею удвоенности мозга опровергли теоретические предположения, вытекающие из концепции «доминантного полушария», а не какие-то другие факты. Было бы неверным считать, что расцвет экспериментальной нейрофизиологии и возникновение концепции доминирования привели к сходным результатам, поскольку эксперименты над животными не раз подтверждали точку зрения Уигана.

Первые экспериментальные операции по удалению одного полушария (гемисферэктомии) проведены Гольцем (von Bonin, 1960). В 1888 г. он писал:

«Начну с рассказа об эксперименте, который, как я надеюсь, одобрят все истинные друзья науки. В течение пятнадцати месяцев мне удалось наблюдать животное, которому я удалил все левое полушарие (С. 118).

Мы видели, что собака без левого полушария может по-прежнему спонтанно двигать всеми частями тела и что во всех частях ее (собаки) тела действия могут быть вызваны только сознательным ощущением. Это несовместимо с такой структурой центров, при которой каждая сторона тела может производить лишь те сознательные движения и ощущения, которыми управляет противоположная половина мозга (С. 130).

И, наконец, если говорить о Человеке, тот факт, что у собаки после хирургического удаления целого полушария сохраняется присущий ей характер при несколько сниженном интеллекте, возможно, позволит вырезать даже очень большие опухоли, если они находятся в одной половине мозга» (С. 158).

Последующие операции по удалению полушария не противоречили Гольцу. Но как обстоит дело с Человеком, для которого и была придумана концепция доминантного полушария?

Вслед за Кринау ([Krynauw] 1950) удаление целого полушария у человека как метод лечения некоторых видов эпилепсии стало сравнительно обычным делом. Снова и снова отмечалось, как писал Глис (Glees): «Удаление целого полушария (около 400 грамм мозгового вещества) не очень сильно сказывается на интеллекте или социальном поведении и в худшем случае снижает способность к адаптации и способствует быстрому умственному утомлению» (1961, с. 486). Более того, особенно интересно, что из ста пятидесяти историй болезни, рассмотренных Г. Г. Уайтом (H. H. White), и тридцати пяти, изученных Бас-сером (Basser, 1962), примерно половина была связана с левым полушарием и половина – с правым полушарием. После удаления одного полушария (или, как сказал бы Уиган, мозга), не важно левого или правого, «личность» пациента сохранялась.

Можно возразить, что удаление одного из полушарий при эпилепсии делается на фоне явного патологического развития; решающим же экспериментом было бы удаление полушария у нормально развитого взрослого. Известно, что Гольц предлагал удалять полушария при возникновении опухолей; такие операции делал Данди (Dandy, 1928) и некоторое другие хирурги. Поскольку подобные операции сравнительно редки, а болезнь прогрессирует, было проведено лишь несколько долговременных психометрических исследований (Smith, 1966, 1969; Rowe, 1957; Bell and Karnosh, 1949; Mensch и др., 1952; Brull и Albee, 1962). После этих операций пациенты страдали более тяжелым неврологическим дефицитом, чем после удаления полушария в связи с детским параличом, однако, на их примере подтвердилось первоначальное наблюдение: требуется всего одно полушарие, чтобы, по выражению Уигана, поддерживать «эмоции, чувства и природные способности, совокупность которых мы называем психикой».

Расщепленный мозг

Самый обоснованный довод при экспериментальной проверке может оказаться неверным. Уиган утверждал, что если одно полушарие может служить субстратом психики, из этого «с необходимостью вытекает», что человек с двумя полушариями должен иметь две психики. Частично этот вывод проверялся с помощью рассечения неокортикальной комиссуры, что иногда называют «расщеплением мозга».

Когда у кошки или обезьяны перекрест зрительных нервов разрезают в саггитальной плоскости на левую и правую половину, сигнал, поступающий в правый глаз, передается только в правое полушарие, и таким же образом левый глаз передает сигнал только левому полушарию. Если животное, с которым проделали эту операцию, научилось выбирать между двумя символами одним глазом, последующие тесты показывают, что оно может сделать правильный выбор и с помощью другого глаза. Но если комиссуры особенно мозолистое тело, были рассечены до дрессировки, то глаз, закрытый вначале, и связанное с ним ипсилатеральное полушарие нужно обучать заново. То есть если комиссуры рассечены, приобретенный навык не передается из одного полушария в другое. В этом и состоит важнейший эксперимент по расщеплению мозга, проведенный Майерсом и Сперри (Myers, Sperry, 1953; Sperry, 1961; Myers, 1965; Sperry, 1967).

Второй глаз можно приучить выбирать другой член из пары. Тогда, какой выбранный символ считать правильным, зависит от того, какой глаз закрыт. Иными словами, одно полушарие решает задачу одним способом, а другое – другим.

Эксперименты Колвина Тревартена (Trevarthen, 1962) показали, что два полушария могут работать не только независимо, но и одновременно. Позднее Газзанига и Янг (1967) показали, что обезьяны, у которых полушария разъединены, могут синхронно совершать каждой рукой независимые действия, в отличие от обезьян, не подвергшихся операции и неспособных одновременно выполнить эти два теста. Тот же феномен наблюдался и у человека: он мог совершать независимые действия обеими руками одновременно. Наблюдения за пациентами, подвергшимися церебральной комиссуротомии, подтверждают вывод д-ра Уигана (Боген, Сперри и Фогель, 1969; Сперри, Газзанига и Боген, 1969; Сперри, 1964; Газзанига, 1970; Сперри, Фогель и Боген, 1970). Полученные данные свидетельствуют о том, что разъединение полушарий расщепляет не только мозг, но и психические свойства мозга. Как писал Сперри: «Все, что мы до сих пор наблюдали, указывает на то, что после хирургического вмешательства у каждого из наших пациентов функционировали две отдельные друг от друга психики, то есть две отдельных сферы сознания» (1964).

Иллюзия психического единства

Применив специальные тесты после специальной операции церебральной комиссуротомии, мы можем регулярно наблюдать диссоциацию (расщепление) поведения, подразумевающую два отдельных, параллельных потока мысли. Важнейший вопрос: существуют ли эти два ума при нерассеченных коммисурах? Может быть, основная функция мозолистого тела – удерживать оба полушария в строгой синхронности, чтобы могла существовать только одна Психика, естественно, пока не рассечены комиссуры. Это предположение можно сформулировать иначе, в форме вопроса: производит ли церебральная комиссуротомия расщепление или удвоение Психики, или же правильнее считать ее средством, позволяющим продемонстрировать уже существовавшую двойственность?

Каждый эксперимент предполагает возникновение искусственности, или альтерации[40], так что каждый результат эксперимента можно было бы объяснить скорее методом исследования, нежели исследуемым процессом. В конечном счете, вопрос решается получением такого же результата при помощи другого метода. В этом конкретном случае мы можем с уверенностью выбрать из альтернатив лишь в том случае, если какой-то иной подход продемонстрирует нам ту же двойственность психики.

В ожидании дальнейших доказательств я считаю (вместе с Уиганом), что каждый из нас обладает двумя психиками в одном лице. В этом случае необходимо уточнить множество подробностей. Но в конце концов мы должны выдвинуть принципиальное возражение против точки зрения Уигана: у каждого из нас есть субъективное чувство, что наша личность Едина. Эта внутренняя уверенность в своем Единстве является самым дорогим убеждением Западного Человека. Ее подтверждает не только здравый смысл простых людей, но и предположения крупнейших нейробиологов. Рамон-и-Кахал (Ramon y Cajal) писал: «Невозможно понять строение мозга, если не признать единство восприятия одним из важнейших принципов этого строения» (1960). С непревзойденной ясностью этот предмет был очерчен сэром Чарльзом Шеррингтоном ([Sir Charles Sherrington] 1947):

«Наше “я” является единством … оно смотрит на себя как на единое целое, и точно также его воспринимают другие. К нему обращаются как к единству, и оно отзывается на это обращение. Государство и Право относятся к нему как к чему-то единому. И они, и оно само отождествляют его с телом, которое, с их точки зрения, безраздельно принадлежит ему. Короче говоря, неоспоримое убеждение говорит о нем как о единстве. Грамматика поддерживает это ощущение местоимением в единственном числе. Все его разнообразие спаяно в единое целое».

Сила этого убеждения не служит залогом его истинности. Безусловная уверенность не была гарантией справедливости концепций плоской Земли, геоцентрической Вселенной, самозарождения, наследования приобретенных признаков, жизненной силы, необходимой для образования органических соединений, сохранения массы и т.д. Когда-то все это казалось здравым и самоочевидным, и все, в конечном счете, было признано неверным.

К здравому смыслу часто прибегали как к последнему средству, злоупотребляя богословскими аргументами. В этом случае, например, кто-то мог бы сослаться на изречение блаженного Августина: сколь бы ни были множественны ее проявления, Душа одна, и другой нет: «Quoniam omnia ista una anima est, proprietates quidem diversae». (Хотя всякая душа одна, свойства ее различны). И в самом деле, Душа находится в ведении богослова[41].

Нас же интересует Психика, сущность, созданная некоторыми до-христианскими философами древнего мира (Платоном, Цицероном) по их собственному субъективному подобию и детально рассмотренная математиком (Декартом) задолго до того, как была изучена физиология мозга и даже его анатомия. Бартмайер (Bartemeier)[42] писал:

«Платоновско-августиновское представление состоит в том, что человек, по своей сущности, есть душа, временно обитающая в теле. В этом же состояла суть теории Декарта, которую часто путают с христианским учением: Гилберт Райл (Gilbert Ryle) называет ее «официально принятым догматом», 1950). У св. Фомы Аквинского нет ничего подобного: «Passio proprie decta non potest competere animae nisi per accidens, inquantum scilicet compositum patitur» (S. T. La 2 ae, QXXII al). («Эмоция в строгом смысле никак не может быть относима к душе, разве что случайно и лишь в той мере, в какой она оказывает действие на психофизический состав».) Это положение подразумевает четкое различие между душой и психикой».

Современные психологи иногда отступали от концепции единой психики, как, например, Лешли (Lashley), писавший: «Психологи, по крайней мере, в последнее время не видят оснований придерживаться единства психики» (1958). Правда, Лешли был исключением, большинство его современников и следующее поколение психологов продолжали говорить о Психике в единственном числе. Не был услышан и Хебб (Hebb, 1954), предлагавший вообще оставить эту идею. В той же статье Хебб говорил о влиянии устаревшей психологии на мышление психологов. Несомненно, один из самых ярких примеров этого – всеобщее признание западной научной мыслью почтенного представления о Психике как о едином целом.

Гипотеза в кратком изложении

Гипотезу, лежащую в основе этой главы, можно кратко изложить следующим образом.

Одно из самых очевидных и фундаментальных свойств мозга – его двойственность. Данные, полученные после удаления одного полушария (гемисферэктомии), ясно показали, что для поддержания человеческой индивидуальности или психики достаточно одного полушария. Отсюда можно заключить, что индивид с двумя нетронутыми полушариями может иметь две разные психики. Этот вывод находит экспериментальное подтверждение у животных с расщепленным мозгом, у которых оба полушария могут быть обучены воспринимать, рассматривать и действовать независимо друг от друга. У человека пропозициональное мышление обычно сосредоточено в одном полушарии, а другое полушарие очевидно специализируется в другом способе мышления, который можно назвать аппозициональным.

Правила или методы, по которым пропозициональная мысль производится в «этой» стороне мозга (той стороне, которая говорит, читает и пишет), анализировались долгие годы с помощью изучения синтаксиса, семантики, математической логики и т.д. Правила, по которым аппозициональная мысль производится в другой стороне мозга, потребуют долгого изучения в будущем.

Смесь дихотомий

Убежденный несколько лет в двойственности психики, я собрал множество мнений по этому вопросу в разных источниках (см. Таблица 4). Они включены в данный обзор в надежде на то, что окажутся небезынтересными и, может быть, поучительными с аппозициональной точки зрения.

Представление о том, что у человека есть два типа мышления, подчас противоборствующих, широко распространено в повседневной жизни, где оно часто предстает в виде борьбы «разума» и «чувства» или «ума» и «сердца». Это, конечно, не более чем риторическая фигура, как указывал преподобный о. Макклив:

«Вопрос трансплантации сердца не вызывает моральной проблемы. Общество и культура так долго использовали сердце как символ, что в сознании многих символ превратился в реальность. Я не верю, что сердце есть жизнь, что оно содержит в себе любовь, сострадание или милость, так же как не верю, что в нем обитает душа. Сердце – просто один из органов тела» (McCleave, 1959).

Даже в давние времена признавали, что «сердце» – это риторическая фигура, и обе соревнующиеся силы существуют в недрах психики. В 1763 году Жером Гоб (Jerome Gaub) писал (Разер/ Rather, 1965):

«Если вас самих некое внутреннее чувство не научило тому, что ум заключает в себе два разных принципа поведения, то поверьте хотя бы Пифагору и Платону, сим мудрейшим из философов древности, кои, по словам Цицерона, разделяли психику на две части, одна из которых причастна рассудку, другая же лишена его».

Таблица 4

Дихотомии без указания на отнесение к полушариям мозга (мозговую латерализацию) Предложено Дихотомии

Характерно, что большая литература обращалась к этому вопросу. Например, о Достоевском писали: «Мучения, порождаемые двойственной природой человека, колокольным набатом сотрясают все его творчество».

Не всякая умственная раздвоенность мучительна: известно, что доктору Самуэлю Джонсону докучали сны, в которых он пикировался со своим вторым «я», превосходившим его по уму. «Если бы я бодрствовал, – говорил он, – уж я бы знал, что предоставляю свой ум обоим сторонам».

Андре Жид утверждал: «Борьба между тем, что разумно, и тем, что нет, неизменна». Возможно, это происходит потому, что мы живем в обществе, где особенно высоко чтут рассудочную мысль, поэтому «другое» нередко считается низменным и нежелательным, даже когда оно не названо. Но более вероятно, что эта оценка не культурного происхождения, а вызвана тем, что полушарие, в котором рождаются суждения, одновременно обладает монополией на способность называть. К. С. Смит (1968) недавно отметил любопытную способность «человека превозносить абстрактное». Развивая эту мысль, он предположил, что ученые все больше осознают необходимость одновременно и синхронно использовать две точки зрения: «одну – интеллектуальную, атомистическую, простую и определенную, и другую, основанную на осуществлении неделимых (монолитных) форм и свойств». В президентском обращении к Американской ассоциации за научный прогресс Д. К. Прайс (Price, 1969) высказал предположение, что нынешний «космополитический бунт» отражает не столько конфликт поколений или расовую проблему, сколько противоборство между двумя «процессами мысли», один из которых он определил как «аналитический, редукционистский, простой или доказуемый», а второй как «синтетический, объединяющий, сложный и неупорядоченный».

Когда Рёш и Кис (Reusch & Kees, 1956) выдвинули предположение, что Человек мыслит одновременно двумя различными способами, они воспользовались популярной терминологией компьютерной эры и назвали их цифровым кодированием (дискурсивное, вербальное, или логическое мышление) и аналоговым кодированием (недискурсивное, невербальное или эйдетическое мышление). На этой же терминологии (цифровое и аналоговое) настаивали Бейтсон и Джексон (Bateson & Jackson, 1964).

Обсуждая двойственность мозга, Дж. З. Янг (J.Z. Yang, 1962) высказал соображение, что мозг отображает реальность двумя способами – «абстрактно» и «в виде карты». На той же конференции К. Прибрам (Pribram, 1962) ссылался на разграничение, проводимое Уильямом Джеймсом (1890, I, 49) между двумя типами установления различия: дифференциальное (различительное) и экзистенциальное (сущностное). Прибрам говорил об обычном разделении на «цифровое» и «аналоговое». Он также высказал предположение, что для поддержания стабильности в пространстве используется иной механизм, нежели тот, что обеспечивает стабильность во времени.

Хотя терминология менялась, психологи неоднократно высказывали идею о двух модальностях мышления. Гоббс (Murphy, 1951, с. 27), к примеру, предположил, что «мысленная речь бывает двоякого рода»: свободное или «неупорядоченное» мышление, с одной стороны, и «упорядоченное» или целенаправленное мышление, с другой. Сходные взгляды развивались как экспериментальной (например, рефлексологической), так и основанными на самоанализе (например, психоаналитической) школами. В рамках экспериментальной школы выдающуюся роль сыграл И.П. Павлов. Он полагал, что наличие второй сигнальной системы, выделившейся из первой сигнальной системы мозга, определяет мышление человека. Первая сигнальная система касается проявлений, непосредственно связанных с физической реакцией на внешний мир. Вторая сигнальная система опирается на язык и обладает способностью к абстрагированию. Это разграничение между двумя способами мышления Павлов считал причиной человеческих неврозов, и, согласно Фролову, который его цитирует (1937, с. 233), говорил: «Благодаря двум сигнальным системам, … все люди делятся на мыслительный, художественный и промежуточный типы. Последний включает в себя работу обеих систем в необходимой степени». Возможно, взгляды Павлова выросли из знакомого ему предположения И.М. Сеченова, которое цитировал и поддерживал А.Р. Лурия (1966, с. 74): мозг имеет две основных формы интегративной деятельности: формирование в «симультанные и в основном пространственные группы»; и в «организованные во времени сукцессивные ряды»[43].

Возможно, главным поборником психологии, основанной на самоанализе, в прошлом веке был Зигмунд Фрейд. Антагонизм между Павловым и Фрейдом столь хорошо известен, что согласие между ними в этом вопросе кажется просто невероятным! Фрейд (1946, IV, 119ff) предположил, что мозг имеет две модальности мышления; очевидно, он пришел к этому выводу независимо от Павлова и на совершенно иных основаниях. Он считал, что мышление «вторичного процесса» формируется вместе с развитием языка. Мышление «первичного процесса» он считал скорее конкретным, нежели вербальным, и говорил, что оно обладает более подвижным катексисом[44]. Известный ученик Фрейда Отто Фенихель (Fenichel, 1945) так описывает мышление первичного процесса: «Оно осуществляется скорее при посредстве изобразительных, конкретных образов, между тем как вторичный процесс скорее основан на слове… Оно далеко от всякой (sic) логики. Но все же это мышление, поскольку оно состоит из образных представлений, в соответствии с которыми совершаются дальнейшие поступки». Фенихель подчеркивал, что подобное «мышление в образах» оказывается «менее пригодным для объективного суждения», поскольку оно «сравнительно неорганизованное, примитивное, магическое, недифференцированное, основанное на моторных реакциях общего характера, управляемое эмоциями, исполненное неправильных представлений, вызванных желаниями или страхами, архаичное, сумеречно-неясное, регрессивное, первобытное». Фенихель считал, что ему недостает «возвышенного интеллектуального интереса», что его типичный признак – «эмоциональная фантазия» и что в целом оно «не соответствует реальности». Возможно, Фенихель слишком резок в своих оценках! Это напоминает песенку из «Моей прекрасной леди»: «Почему не может женщина быть как мужчина?» Пожалуй, обвинительный тон Фенихеля отражает его собственное бессознательное отрицание ценности «алогичного», или образного мышления[45].

Опыт использования многочисленных тестов «на интеллект» убедил Спирмена (Spearman) признать вербальный фактор и пространственный фактор, а также общий фактор «g», названный «общим интеллектом». (Если предположить, что вербальная и пространственная способности имеют тенденцию располагаться в левом и правом полушарии, то нетрудно предположить, что фактор «g» распределяется – не обязательно поровну – между обоими полушариями.) Далее Спирмен утверждал, что интеллект можно рассматривать как состоящий из двух компонентов: способность к абстрактному рассуждению, которую он называл «выведением отношений», и способность к рассуждению по аналогии или «выведение соотносимых объектов». Ссылаясь на эту точку зрения, Макфай и Пир-си (McFie, Piercy, 1952) писали: «Интеллектуальные функции, наиболее чувствительные к поражениям главного полушария, относятся к “выведению отношений”, тогда как функции, чувствительные к поражениям второстепенного полушария, могут классифицироваться как случаи «выведения соотносимых объектов».

В своих выдающихся исследованиях Гольдштейн (Goldstein, 1948, 1960) избегает соотнесений с анатомией и делает упор скорее на саму природу, а не на происхождение симптомов. В работе Гольдштейна постоянно встречается деление мыслительной функции на две формы: «абстрактной установки», обозначающей дискурсивное суждение, и «конкретной установки» – «нерефлексирующей» и «более реалистической». Его убежденность в том, что одна из этих функций «высшая», и его антипатия к анатомической локализации не обязательно связаны с важнейшим постулатом о том, что существуют два типа мышления, порожденных одним и тем же мозгом.

Двойственная природа человека осознается не только в западном мире. Например, в Малайзии Р. Бенедикт (Benedict, 1953) изучала народность багобо (Bagobo):

«Они признают, что в каждом человеке живет две души, зовущихся «гимокуд»: призрачные, бесплотные индивидуальности, властвующие над телом. Душа правой стороны, в терминологии багобо известная как «гимокуд такаванан», – это так называемая хорошая душа; она подобна тени по правую руку от идущего по тропе. Душа левой стороны, зовущаяся «гимокуд тебанг» – плохая душа, подобна тени по левую руку от идущего».

Есть много примеров верований разных народов в то, что человек двойственен. В дополнение к тем, которые обсуждались Герцем (Hertz, 1960) и Домховым (Domhoff, 1969), Гриоль (Griaule, 1950, c. 54) подчеркивал встречающиеся в Западной Африке верование в сосуществование двух нематериальных сущностей, которые он перевел как «душа» и «витальное начало». Антрополог Клод Леви-Стросс (1965) заключает:

«Первобытный человек несомненно способен на реалистическое мышление, но его мифопорождающая способность играет поистине жизненно-важную роль. Я считаю, что в человеке всегда существовали и продолжают существовать два этих способа мышления, и они одинаково важны и здесь и там».

На Востоке гораздо более развиты системы мысли по сравнению с Западом. Должен сознаться в своем полном незнании восточной философии; но на мой взгляд, предположение о том, что доконфуцианская концепция ян и инь отражает проекцию на окружающую действительность, столь же обосновано, как и предположение, что она навязана думающему человеку внешним миром. Что касается Веданты или индуистской мысли, то здесь мы стоим на чуть более твердой почве. Акхилананда (Akhilananda, 1946) отличает интеллект (буддхи) от ума (манас); и профессор Хьюстон Смит пояснил мне (при личном общении), что это различие между буддхи и манасом широко распространено среди психологов-индусов. Далее он указал, что Радхакришнан (Radhakrishnan) когда-то передавал это по-английски как «рациональное мышление» и «интегральное мышление».

Похоже, что некоторые современные западные психологи склоняются к точке зрения, которую можно найти в Веданте. Джером Брунер (Bruner, 1962, с. 74) недавно писал: «Изысканная рациональность науки и метафорическая иррациональность искусства действуют на совершенно различных начальных принципах; пожалуй, они даже в основе своей дополняют друг друга».

Другие психологи не стремятся к подобному сближению. К. Дж. Хэйс (Hayes, 1962) отстаивал взгляд, который можно было бы назвать мозаичным: интеллект – это скопление большого числа индивидуальных навыков или способностей. Он указывал, что существование многих терминологических дихотомий не имеет явного отношения к билатеральной симметрии мозга, но его можно объяснить почти всеобщим предпочтением логической простоты бинарной системы. С другой стороны, само это предпочтение – наверное, одно из выражений двойственности ума [см. также Боген и Боген, 1969].

V

Временнoе измерение сознания

Явление во времени

– Что такое рок? – спросил у Насреддина ученый схоласт.

– Бесконечная череда переплетающихся событий, каждое из которых влияет на все остальные.

– Ответ неубедителен. Я верю в причину и следствие.

– Прекрасно, – сказал Мулла, – взгляни вот на это. – И он указал на уличную процессию.

– Этого человека ведут на виселицу. Потому ли, что кто-то дал ему серебряную монету, и он купил нож, которым совершил убийство; потому ли, что свидетель видел, как он убивал; или потому, что никто его не остановил?

Подобно ученому из этой истории, мы проводим свою повседневную жизнь в царстве причинности – двигаясь из прошлого в будущее, в краю, где властвуют часы. Часы – воплощение линейности и последовательности. Внутри часов вращения колесика, колебания камертона или кристалла или другие столь же точные повторяющиеся процессы механически преобразуются в движения внешнего индикатора. А эти движения, суммируясь, показывают нам секунды, затем минуты, а затем часы. Для любых повседневных целей чем стабильнее внутренний механизм часов, тем лучше, поскольку в системе линейного времени каждый час должен быть равен любому другому часу, в противном случае нельзя было бы выстроить непротиворечивую последовательность событий.

Согласно показаниям часов, одно явление или состояние следует за другим, один час следует за другим строгой неизменной чередой; восемь часов всегда идут за семью и предшествуют девяти. За весной следует лето. Представление о непротиворечивой линейной временной последовательности настолько укоренилось в нашем обыденном сознании, что изучение этой последовательности кажется несколько странным; мы могли бы с удивлением спросить, а разве может время течь как-то иначе.

Однако задумайтесь об этом нормальном чувстве времени. Содержанием нашего обычного сознания являются предметы и люди, которые могут существовать лишь во времени. Кажется, что наши впечатления линейно следуют одно за другим, так же как цифры на циферблате часов. Мы замечаем, как наши друзья взрослеют и стареют «со временем». Перефразируя Бенджамина Ли Уорфа (Benjamin Lee Whorf), можно сказать, что наше восприятие представляет собой поток протяженности, несущий нас из прошлого в будущее. Нормальное восприятие линейно; оно включает прошлое, настоящее и будущее; и состоит из последовательности имеющих некоторую продолжительность явлений и состояний, следующих одно за другим.

Такого рода восприятие времени лежит в основе нашей личной и культурной жизни. Хронометр с часами, минутами и секундами позволяет нам «знать время» встреч и гоночных состязаний, и приезжать как раз к началу интересующего нас события, скажем, лекции. Он позволяет нам составлять планы на будущее, заранее планировать действия, координировать нашу личную и общественную жизнь с жизнью других. В конечном счете, он образует интегральную часть той невидимой опорной канвы, что поддерживает нормальную жизнь и нормальное сознание. Представленное таким образом время – столь же необходимый компонент обыденного сознания, как и зрение. Для создания осмысленных фраз слова должны следовать в узнаваемой последовательности; причина должна предшествовать следствию, чтобы могла существовать наука; если 5.000 человек должны явиться по расписанию, понятие «в три часа дня в следующий четверг» должно иметь некое реальное содержание.

Хотя такого рода восприятие времени необходимо для нормального течения нашей повседневной жизни, эта форма восприятия не исчерпывает всех возможностей. В главах 2 и 3 мы отмечали, что содержание нормального сознания является личностным конструированием реальности. Теперь мы рассмотрим возможность того, что обычная форма переживания времени является лишь частным случаем личного конструирования реальности. В наших часах нет ничего священного. Существовало много цивилизаций, не знавших часов, какими их знаем мы.

Вопрос здесь не в том, эффективны ли наши часы и связанная с ними концепция упорядоченного, последовательно текущего времени для обеспечения выживания. Конечно, они эффективны. По правде говоря, они стали совершенно необходимыми для нормальной деятельности сложноорганизованного технологического общества. Тем не менее, нам доступны и другие формы переживания времени.

Каждый человек ежедневно может совершать переходы между линейной и нелинейной формами переживания времени. Давайте вернемся к метафоре двух режимов работы сознания, соответствующих дню и ночи. Дневное время – это время, когда царят часы и линейность. Часы весьма важны в нашей работе, в занятиях, в координации действий. Хронометрируемое время – важный элемент в активном режиме работы сознания. Концепция точного, упорядоченного времени очень важна для успешного выполнения манипуляционных действий. Весьма важно, пришли ли мы на работу или в школу в 9.00 или в 9.17. В первом случае, мы пришли «во время»; во втором – «опоздали».

Точное временное датирование событий – основа научного исследования. Оно неизбежно лежит в основе любого нашего вывода о причинной обусловленности событий. Чем больше наша деятельность поддается линейной упорядоченности и объективной оценке, тем мельче единица, в которой измеряется последовательное время. В науке секунда определяется как интервал времени, равный «1 192 631 700 периодам излучения, соответствующего переходу между двумя сверхтонкими энергетическими уровнями изотопа цезия 133». Мельчайшая единица временной последовательности нашего обычного дня – секунда, если только мы не «засекаем время» на гонках, где можем воспользоваться секундомером, чтобы засечь сотые доли секунды или, возможно, применим еще более совершенный электронный счетчик. Но многие другие культуры, не столь технологически развитые, как наша, и не столь зависимые от строго линейной организации действий, не разбивают время на такие мелкие единицы. Одна из культур в Индии в качестве мельчайшей основной единицы использует «время варки риса». Что касается тробрианцев и индейцев хопи, живущих на юго-западе США, то они, похоже, вообще не используют линейное упорядочение реальности. Их мир – это мир настоящего.

История, с которой начинается эта глава, противопоставляет два главных подхода к субъективному восприятию времени. Типичный представитель одного из них – это ученый, вроде того наставника из предыдущей главы, который стремится дать событиям линейное объяснение (скажем, «он это сделал по той причине, что…»). Другой подход представлен Муллой Насреддином: всеохватывающее, полное восприятие событий как переплетающихся явлений и состояний бытия, взаимно влияющих друг на друга.

Хаос событий во внешнем мире можно методом отбора и анализа выстроить в линейную последовательность, и из этой конкретной выборки и логической конструкции вполне можно сделать правильные выводы: так мы обычно и действуем, особенно в научной практике. Но события также могут рассматриваться одновременно как «структурированное целое», что проиллюстрировано рисунком в начале главы – когда все действие видится разом, и очерчивается единым без отрыва пера штрихом. Оно не вводит постулата протяженности во времени, не предполагает наличия будущего или прошлого, причины или следствия, а существует в виде целостного узора, «… где времени нет».

Рассматривая механизмы действия двух мозговых полушарий, Джозеф Боген заметил, что одно из самых главных различий между ними определяется «степенью, в какой линейная концепция времени участвует в упорядочении мысли». Как он, так и другие нейропсихологи указывали, что два полушария нашего головного мозга, с точки зрения неврологии, видимо специализируются на обработке информации в двух различных и взаимно дополняющих формах, и для левого полушария более характерен линейно упорядоченный режим работы, чем для правого. Левое полушарие коры головного мозга, ответственное за язык и математические способности, обрабатывает информацию в соответствии со своей специализацией, в основном, последовательно. Правая сторона коры головного мозга производит обработку поступающих в нее данных скорее по типу «структурированного целого», то есть более одновременно (симультанно), чем левое.

Эта симультанная обработка благоприятствует «пространственной грамотности», интеграции недифференцированных входов – в таких задачах как ориентация в пространстве и движения, подобные танцу, – когда необходима быстрая интеграция моторной кинестезии и зрительной информации. Этот способ обработки информации также должен, наверное, лежать в основе скорее непосредственной «интуитивной», нежели опосредованной «интеллектуальной» интеграции сложных сущностей.

Время в психологии

Размышляя о времени, большинство психологов, к несчастью, считали само собой разумеющимся, что «реальное» время, внешнее по отношению к нашему личностному и общественному конструированию реальности, действительно существует и что это время линейно. Если бы дело обстояло так, существовало бы физическое восприятие времени, так же, как у нас есть зрительное восприятие. Соответственно, многие из этих исследователей неявно подразумевали, что мы воспринимаем внешнее и реальное время (отождествляемое с прибором для измерения времени) с помощью специального органа восприятия.

Однако, даже при беглом рассмотрении оказывается, что часы – не «приемник» времени, а специальный прибор, с помощью которого дается определение времени. Тем не менее, линейное время часов настолько глубоко вошло в наше собственное конструирование личной реальности, что повлияло даже на парадигмы научных исследований и тем самым привело к большой путанице в психологии. В 1891 году Генри Николс (Henry Nichols) написал первый в современной психологии обзор исследований, посвященных восприятию времени, заложив основы направления, которое позднее стало лейтмотивом многих обзоров подобных исследований.

«Обратив свои взоры вспять, мы можем лишь поражаться огромному разнообразию объяснений таинства времени. Время называли актом сознания или разума, восприятия, интуиции, ощущения или памяти, воли, всевозможных комбинаций и композиций, из них составленных. Его почитали неким Общим Ощущением, сопутствующим всякому душевному содержанию, по аналогии с тогдашними представлениями об ощущениях боли и удовольствия. Ему приписывали отдельный, особый орган чувств и множество «ощущений», от хорошо известных до чрезвычайно странных, изобретенных для преодоления концептуальных трудностей. Его объясняли через «отношения», через «признаки», через «знаки», через «следы», через «борьбу» и «конкуренцию», через «последовательности светящихся послеобразов», через «блоки субъективного настоящего», через «апперцепцию». Его объявляли априорным, врожденным, интуитивным, эмпирическим, механическим. Его происхождение выводили из внутреннего и внешнего, из небесного и земного, связывали с сочетанием факторов, даже по отдельности трудно вообразимых».

Поскольку поток научных идей был столь широк, но одновременно столь мелок, не приходится удивляться, что основное русло психологической мысли все меньше и меньше наполнялось представлениями о времени как измерении сознания. А когда в начале 1900-х годов Джон Уотсон очистил психологию от ментализма, работы, посвященные времени, почти сошли на нет. Количество исследований сознания вообще начало уменьшаться, а исследования времени пострадали еще сильнее.

Совершенно очевидно, почему исследования времени были и остаются столь разрозненными и не приветствуются «объективной» психологией. Анализируя восприятие времени, нельзя указать ни на орган сознания, такой как глаз, ни на физическую величину, такую как длина световой волны, доступную для изучения объективными методами. Нет ни физической, ни физиологической непосредственной отправной точки для научного анализа переживания времени. Во внешнем мире нет такого процесса, который напрямую порождает восприятие времени, и нет ничего непосредственно различимого вне нас, что может улавливать какие-то специальные «временные стимулы». Поэтому неудивительно, что в психологии исследования времени как измерения сознания были столь разнородными, столь непоследовательными и их так легко предавали забвению.

Тем не менее, некоторые ученые продолжают не замечать отсутствие органа времени и пытаются подойти к субъективному переживанию времени так, как если бы это действительно был сенсорный процесс, как если бы у нас было специальное «чувство» времени. В обыденной речи мы часто говорим о «хорошем чувстве времени», указывая на того, кто живет в согласии с часами, того, кто «успевает вовремя». Для повседневной жизни это представление, может быть, и удобно, но в качестве научного понятия оно послужило серьезной помехой для понимания восприятия времени.

Даже в рамках обыденного опыта словом «время» обозначают слишком многое, чтобы считать его единым восприятием. Писатель Лоуренс Даррелл приводит несколько явлений переживания времени: «Лежишь себе здесь, а время идет, и задаешься вопросами о нем. Время всех видов, струящееся в песочных часах, незапамятные времена, настоящее время и потерянное время. Время поэта, философа, беременной женщины, календаря».

Простое смешение одной трактовки времени с другой создавало большие трудности для профессиональных исследователей в разных дисциплинах, таких как философия, биология, психология и физика. Эта путаница происходит от подспудного убеждения, что «реальное» линейное время существует где-то там, отдельно от человека. Например, в «Проблемах времени» Ганн (Gunn) указывает, что в физике одним из камней преткновения было смешение различных понятий времени: физического времени и математического времени или времени измеряющего время прибора. Аналогичная ситуация имеет место в психологии сознания, где существовала путаница между временем, переживаемым субъектом, и биологическим временем или линейным временем часов.

Было поставлено много психологических экспериментов, чтобы установить, насколько «точно» воспринимается такое «реальное» время. «Реальное время», конечно, отождествляется с часами. Называть часы «реальным временем» примерно то же самое, что называть американские денежные знаки «настоящими деньгами»; это, в лучшем случае, ограниченность. Полезным был бы психологический анализ, который занялся бы временем как измерением сознания, с тем, как оно существует само по себе, а не тем, как оно соотносится с часами, днями, горением фитиля, солнечными часами или каким-нибудь другим способом определения времени. Он должен был бы дать ответ на вопрос: как конструируется линейное время?

Размышляя о времени как об измерении сознания, мы должны провести грань между различными формами переживания времени, чтобы быть уверенными, что мы не смешиваем одну форму с другой. Во-первых, мы кратко рассмотрим самые общие характеристики линейного времени: настоящее, длительность, одновременность, понятие причинности. Затем более подробно остановимся на длительности – модальности восприятия времени, типичной для нашего субъективного опыта, и рассмотрим один из подходов к пониманию того, как конструируется это переживание непрерывной длительности. Наконец, после краткого описания ощущений, вызванных наркотиками, мы рассмотрим другие аспекты переживания времени, особенно нелинейный режим работы сознания, в котором все действия воспринимаются как «структурированное целое».

Характеристики линейного восприятия времени

Настоящее Мы непрерывно испытываем непосредственное настоящее, проходящее мимо нас, время, которое всегда – сей час. Это время нашего непосредственного контакта с миром, очень короткое, непрерывно меняющееся, угасающее, вечно сменяемое новым сейчас. Уильям Джеймс приводит цитату из безымянного поэта: «Миг, о котором говорю, уж канул далеко». В линейной модальности время имеет направленность, продолжительность, переносящую нас из прошлого в будущее; настоящее – это уже минувшее, оно всегда позади и уносится прочь, как сетует наш поэт. Между тем в нелинейной модальности восприятия настоящее существует, и оно – единственное, что существует.

Похоже, что концепция быстротечного, непосредственного настоящего выдержала строгий экспериментальный анализ в современных психологических исследованиях. Существует процесс непосредственной памяти, мимолетный и быстро затухающий, отличный от более стойкой памяти. Джордж Миллер с коллегами продемонстрировали, что способность к обработке информации у этой непосредственной памяти зафиксирована на очень низком уровне и с трудом поддается улучшению при помощи тренировки.

Длительность

Другая непрерывная форма, в которой мы воспринимаем линейное время, – это длительность. Она представляет собой наше обычное переживание течения времени, удлиняющихся или укорачивающихся часов, вчерашнего события, которое как будто бы произошло «давным-давно», одинакового интервала времени, который для одного человека прошел быстрее, чем для другого, или для одного и того же человека кажется то более длинным, то более коротким. Длительность – это непрерывное, устойчивое, нормальное время нашей жизни. Короткое, распадающееся настоящее длится, но непрестанно угасает в сознании. Переживание длительности не является застывшим. Один «час» кажется очень долгим, другой – кратким. Наше восприятие длительности, по-видимому, конструируется на основе воспоминаний прошлого – ретроспекции.

Наши линейные переживания времени опираются на различные типы памяти: настоящее (в рамках нашего определения) конструируется из содержимого кратковременной памяти, прошлое или длительность – из содержимого долговременной памяти. Очевидно, что между этими переживаниями будет высокая степень корреляции, однако, поскольку не все наши впечатления переносятся в постоянную память, это соответствие не будет идеальным.

Одновременность

Менее непосредственной характеристикой нашего осознания времени является его определение в культуре. Наша культура, в основном, линейна, научна, привязана к часам. Мы «разбиваем» время на мелкие единицы и точно определяем «время» событий. Но в других культурах нет этой привязки. Одни «разбивают» поток явлений и состояний на более крупные интервалы одновременности, а некоторые и вовсе обходятся без этого линейного, последовательного подхода.

Когда мы переживаем события как происходящие «в одно и то же время»? Что такое – «в одно и то же время»? Анри Бергсон указывал, что этот опыт зависит от системы отсчета, от того, какова величина «зерен», на которые делится субъективное время. Восприятие одновременности зависит также и от используемого режима работы сознания. Если за основную единицу мы принимаем одну секунду, то сконструированное на этой основе восприятие одновременности будет сильно отличаться от того, что мы получили бы, если бы рассматривали, как происшедшие «в одно и то же время» все события, которые укладываются в интервал, необходимый для варки риса.

Заключения о причинности могут быть выведены лишь в рамках линейной модальности восприятия времени. Процесс обработки информации в данном режиме подразделяет поток событий на упорядоченные списки, которые могут быть последовательно проанализированы, изучены и интерпретированы. Упорядоченность и продолжительность – фундамент причинности, ибо без понятий прошлого и будущего, дискретных явлений и состояний, сменяющих друг друга во времени, было бы невозможно осуществлять осмысленный с научной точки зрения анализ. В сочетании с языком и математикой это конструирование линейно упорядоченного восприятия времени составляет сущность активного режима работы сознания.

Конструирование длительности

Длительность куда больше, чем восприятие любого другого непрерывного переживания, составляет основу нашей жизни. Мы непрерывно испытываем течение времени: из прошлого перемещаемся в будущее; один час воспринимаем как мимолетный, а другой – бесконечно тянется. Иной раз целый год пройдет почти незаметно, особенно, когда мы стареем; тогда как другие годы так наполнены событиями, что кажется, будто они длятся вечность.

Альберт Эйнштейн однажды в шутку объяснял: «Когда два часа сидишь с милой девушкой, они кажутся двумя минутами; когда две минуты сидишь на горячей плите, они кажутся двумя часами. Вот вам и относительность». Многие психологи, не обращая внимание на то, что обыденное восприятие времени конструируется индивидуально и является относительным, искали внутренний орган, воспринимающий длительность и укорененный в одном или другом биологическом процессе. Этот предполагаемый «орган» окрестили биологическими часами.

Эти поиски проистекали из попытки объяснить наш временной опыт на основе парадигмы «сенсорного процесса», взятой на вооружение, в первую очередь, теми, кто хотел бы определить «точность» нашего восприятия времени по отношению к обычным часам. Подобный ход мысли снова смешивает удобную логическую конструкцию с реальностью. Такую же путаницу продемонстрировала когда-то группа фермеров на Среднем Западе, выступавших против введения ради экономии электроэнергии «летнего времени» на том основании, что от лишнего часа солнечного освещения выгорит трава.

Мы не можем постулировать, что внутренние биологические часы лежат в основе обыденного восприятия времени. На роль главных часов предлагали множество разных физиологических процессов, таких как частота сердечных сокращений и основной обмен, но эксперименты показали, что скорость каждого из этих процессов, по-видимому, может меняться. Не обнаружилось ни одного внутреннего процесса, который мог бы играть роль биологических часов. Конечно, существует немало ритмичных внутренних процессов, которые очень важны для сознания, но они не обязательно имеют отношение к субъективно переживаемому времени.

По-видимому, мы конструируем наше переживание длительности из отфильтрованного содержания нормального сознания. Когда это информационное наполнение сознания искусственно ограничивается, как при сенсорной депривации, воспринимаемая длительность укорачивается. Наоборот, многомерные, сложные переживания ведут к удлинению воспринимаемой длительности.

То, что наше переживание длительности изменчиво – конечно, не новое наблюдение. Его предысторию можно обнаружить в работах аналитиков, занимающихся временем в связи с теорией относительности, в шутке Эйнштейна и в трудах французского философа Анри Бергсона. Бергсон заметил, что восприятие длительности различно у разных людей, и что эта субъективная длительность даже может удлиняться или укорачиваться для одного человека в зависимости от переживаемых ощущений. Представление о «чувстве» времени может быть полезно в обыденной беседе, когда мы хотим сравнить восприятие длительности с временем на часах или потолковать о ком-нибудь, кто не привык приходить «вовремя». Но в качестве научной метафоры оно привело к поискам несуществующего органа восприятия времени и к косвенному признанию линейного реального времени как существующего независимо от нашего сознания.

«Чувство времени» можем заменить на «конструирование времени», по аналогии с тем, как, по нашим представлениям, конструируется остальное нормальное сознание. Тогда переживание времени можно исследовать без обязательной привязки к любому процессу, внешнему для сознания, будь то биологические, химические или обычные механические часы.

Метафора емкости запоминающего устройства

Задумываясь о физической памяти, для начала представим себе компьютер. Если мы введем в компьютер данные и дадим ему команду сохранить эти данные определенным способом, мы можем сосчитать число тех ячеек его памяти, которые он использовал для сохранения этих данных. Тогда мы можем соотнести наше сконструированное переживание длительности некоторого интервала с количеством информации, которое мы запоминаем в этот интервал. Если в этом интервале произойдет больше событий или более сложные события, переживаемая длительность должна удлиниться.

Чем больше чувственных впечатлений мы получаем и запоминаем в некоторой ситуации, тем больше будет сконструированное нами представление о ее длительности. Смотрите тридцать секунд на фигуру А на рисунке вверху, ОРИГИНАЛ С. 136 потом такое же время посмотрите на фигуру В. Есть вероятность, что субъективная длительность окажется больше во втором случае, несмотря на то, что вы «знаете», что оба ваших переживания были одинаковы по количеству отмеряемых часами секунд. Музыкальная пьеса, в которой содержится сорок тактов в минуту, воспринимается как более короткая, чем та, в которой содержится восемьдесят тактов в минуту; эта последняя воспринимается как более короткая, чем та, в которой сто двадцать тактов в минуту. Если предъявляются фигуры с возрастающей степенью сложности, как фигуры А и В на нашем рисунке, то ощущение продолжительности удлиняется, подобно тому, как это было бы с магнитофонными лентами, воспроизводящими все более сложные последовательности звуков. В конечном счете, именно память оказывается тем, на основании чего мы конструируем линейное время. Предположим, вы интересно проводите отпуск. Непосредственно перед вашим возвращением домой время отпуска кажется весьма долгим. После того, как вы вернулись и снова погрузились в вашу повседневную жизнь, А отпуска вдруг как будто схлопывается. Пока вы остаетесь вдалеке, ваша память хранит сложный комплекс переживаний: «Мы ездили на пляж на острове Вайкики, ели в том самом знаменитом ресторане, слушали оркестр Дормана, потом перебрались на другой остров, пожили там», ну и так далее. Когда вы возвращаетесь домой, вся эта сложность рушится; вы, можете свернуть всю информацию в одну фразу: «Я пробыл две недели на Гавайях».

Подобное явление изучал психолог Дж. Дж. Хартон (J. J. Harton). Он обнаружил, что интервалы времени, вместившие успешные попытки, оцениваются как более короткие, чем вместившие неудачи. Он выдвинул предположение: переживания, связанные с успехом, лучше структурируется в памяти, нежели неудачи. С возрастанием структуризации, интервал времени занимает меньше места в хранилище памяти (так бывает, когда известен код хранения) и субъективная длительность уменьшается. В одном из моих собственных экспериментов со временем, чем более структурированной была память о контуре нарисованной фигуры, тем короче оказывалась субъективная длительность.

Субъективная длительность не есть нечто застывшее, оно конструируется на основе сохраненного в памяти опыта. Если мы сумеем понять, что «длительность» – лишь один из возможных способов сконструировать один из аспектов обыденного сознания, а не сенсорный процесс, отражающий «реальное» время, существующее вне зависимости от нас самих, мы сможем хоть немного разобраться во всей огромной массе психологических исследований времени. По крайней мере, мы непредвзято рассмотрим другие возможные способы того, как могло бы строиться наше восприятие времени.

Восприятие при воздействии наркотиков и время: переход между двумя модальностями

Некоторые наркотики, такие как марихуана, псилоцибин, ЛСД и амфетаминные препараты, включая метилендиоксиметамфетамин (MDA), могут радикальным образом изменять настройку «регулировочного клапана» обычных сенсорных систем. Если дозировка сравнительно умеренна, значительное увеличение объема сознания может вызвать эффект, похожий на эффект увеличения объема информации, доходящей до человека. Скажем, курильщики марихуаны обычно сообщают, что во время интоксикации воспринимаемая ими продолжительность удлиняется, и в этот период они испытывают больше ощущений.

Но при более сильных дозах вызванный эффект иногда полностью подавляет линейный режим работы сознания и индуцирует нелинейную модальность восприятия. Весьма часто этот чувственный опыт нельзя ввести в линейные координаты, поскольку он существует вне такого режима работы сознания, вне слов, вне нормального времени. Лучшее, что может дать вербально-логический режим, пытаясь описать подобное переживание, – это окрестить его «вневременным».

Для многих эти переживания представляют собой первый значимый отрыв от обычной реальности и обычного времени. Для некоторых – прорыв в новую область переживаний не находит опоры во всей их остальной жизни и их воспитании, и они могут не вернуться к нормальному состоянию сознания. Многим трудно справиться с самой непоследовательностью, необычностью этих переживаний.

Нелинейное переживание времени

В течение каждых полных суток сознание личности перетекает из линейности в нелинейность и обратно. Каждую ночь мы видим сны и вступаем в область, в которой линейная временная последовательность становится менее значимой. В мире ночных грез события кажутся текучими. Когда мы припоминаем сны и пытаемся перевести их в линейный режим восприятия времени, мы зачастую не можем решить, предшествовало ли одно событие другому или следовало за ним. Иной раз, почти случайно, у каждого из нас бывают моменты, выпадающие из времени. Это моменты, которые не знают будущего, ни прошлого, а лишь одно непосредственное настоящее. Наш линейный, аналитически сконструированный мир на миг оказывается в состоянии, когда его структура разваливается. Эти моменты, естественно, не поддаются анализу, поскольку и анализ, и сам язык основаны на линейности. Зачастую одного слова, сказанного в подобный момент, достаточно, чтобы вернуть восприятие в линейный режим, назад в то время, которое мы знаем по обыденной жизни.

То, что сейчас у нас отсутствует психологический аппарат для интерпретации этих случаев нелинейного восприятия времени, не означает, что их вообще следует игнорировать; мы должны создать новую концептуальную модель, если мы собираемся включить их в корпус современных научных знаний. Пробным шагом в этом направлении может, пожалуй, стать рассмотрение этих моментов «концентрации на настоящем» как сдвигов в сторону правополушарного доминирования. Один из подходов к этой проблеме может лежать в изучении восприятия времени у пациентов с повреждениями мозга или у людей с расщепленным мозгом. Было, например, обнаружено, что поражение левого полушария вызывает нарушения в восприятии последовательности, тогда как поражение правого полушария не вызывает.

Подобные «вневременные» ощущения нередко вызываются психотропными препаратами, которые разрушают линейную структуру и позволяют возникнуть «бесконечному настоящему». В попытках воспроизвести расширенную способность к восприятию и концентрацию на настоящем, присущие этому состоянию, практикуется медитация, которая также пытается намеренно разрушить «нормальный» процесс работы конструирующего сознания. Поэты – вот к кому нам следует обратиться хоть за каким-то описанием этого способа восприятия времени. Одна из наиболее удачных попыток описать неописуемую форму времени была сделана Т. С. Элиотом в его стихотворении «Бёрнт Нортон»[46].

V

Слова, как и музыка, движутся

Лишь во времени; но то, что не выше жизни,

Не выше смерти. Слова, отзвучав, достигают

Молчания. Только формой и ритмом

Слова, как и музыка, достигают

Недвижности древней китайской вазы,

Круговращения вечной подвижности.

Не только недвижности скрипки во время

Звучащей ноты, но совмещенья

Начала с предшествующим концом,

Которые сосуществуют

До начала и после конца.

И всё всегда сейчас. И слова,

Из сил выбиваясь, надламываются под ношей

От перегрузки соскальзывают и оползают,

От неточности загнивают и гибнут.

Им не под силу стоять на месте,

Остановиться. Их всегда осаждают

Визгливые голоса, насмешка,

Брань, болтовня. В пустыне Слово

Берут в осаду голоса искушения,

Тень, рыдающая в погребальной пляске,

Громкая жалоба неутешной химеры.

Движение это подробность ритма,

Как в лестнице из десяти ступеней.

Само желание это движение,

В сущности, нежелательное;

По сути, любовь – не движение,

Лишь причина его и конец

Вне времени, вне желания,

Кроме желания преодолеть

Ограничение временем

В пути от небытия к бытию.

Нежданно в луче солнца

Пока в нем пляшут пылинки,

Прорывается смех детей,

Их восторг, затаенный в листве, –

Скорее, сюда, теперь, всегда –

Нелепо бесплодное грустное время

Между концом и началом.

Установление грани между этими двумя режимами работы сознания хорошо отображено в рисунке к притче «Момент во времени», в начале этой главы. Ситуация, что была бы линейной последовательностью в «нормальном» сознании, там описывается как единое «структурированное целое».

В этом режиме все действие происходит в бесконечном настоящем. Здесь не устанавливается причинная связь и не конструируется последовательность. Все события протекают одновременно. Хотя линейная, аналитическая форма мышления формирует основу сложно организованного технологического общества, другие типы обществ складывались на базе типа мышления, сконцентрированного на настоящем. Именно конфликт между двумя этими формами сознания порождал такое множество недоразумений между культурами и людьми. Житель Запада может гадать, что имеет в виду дзэнский монах, когда говорит о существовании «невремени». Мы удивляемся, почему человек из Индии, похоже, не может вовремя построить мост. Но этот вопрос важен лишь для нашей отдельно взятой трактовки реальности, а не для нелинейной формы работы сознания, хотя способность переключаться и применять тот или иной подход в соответствующих обстоятельствах весьма существенна.

Посмотрите на тробриандцев[47], чья культура, по сообщениям Дороти Ли (Dorothy Lee), основана на нелинейности и концентрации на настоящем. Возьмем пример, схожий с историей о дровах и золе. Обычно, когда мы рассматриваем процесс созревания растения (например, батата), мы видим последовательность. Мы воспринимаем тот же самый батат, который из зрелого превращается в перезревший, в последовательно текущем времени. Дзэнский монах не разделяет с нами этого взгляда, как его не разделяют и тробрианец. Зрелый батат (на языке тробрианцев он называется «тайту») остается зрелым бататом. Когда появляется перезревший батат, то это уже другая сущность, ни причинно, ни логически не связанная со зрелым бататом. Это целиком и полностью другая сущность, она даже называется по-другому, «йована». В мире тробрианца нет временной связи между явлениями и состояниями, говоря словами Ли, «нет грамматических времен, нет различия между прошлым и настоящим… То, что мы рассматриваем как причинно-следственные отношения в очередности связанных событий, для тробрианца – составная часть структурированного целого».

Временное измерение – один из ключевых факторов на пути к более полному научному познанию сознания. Признание того, что линейная форма времени – всего лишь одна из возможных интерпретаций, позволяет перейти к рассмотрению других форм переживания времени, связанных с явлениями, выходящими за границы нормы. Для нас событие считается «паранормальным», если оно не вписывается в систему координат обычного линейного времени. Но если линейное время – только одна из возможностей, эти необычные события, необычные контакты могут случаться на самом деле, даже если они и не находят места на схеме, построенной в линейных координатах. Законы, управляющие такими переживаниями, могут отличаться от тех, что управляют обычным сознанием. Переживания ночи это не переживания дня.

Нелинейная модальность работы сознания – составная часть нашего ежедневного опыта. Она намеренно культивируется в «мистических» традициях как дополнение к обыденному сознанию. Иногда она вызывается применением препаратов, индуцирующих измененное состояние сознания. Она преобладает в культуре тробрианца и индейца хопи. Эта модальность связана с интуитивной, целостной (холистической) стороной нашей личности.

Легенда о Насреддине

Идрис Шах

Одному хитрому негодяю поручили воспитание нескольких сирот. Заметив, что у детей есть определенные сильные и слабые стороны, он решил извлечь выгоду из этого наблюдения. Вместо того, чтобы научить их, как нужно учиться, он сказал им, что они уже владеют этим умением. И далее настоятельно требовал, чтобы они делали одни вещи, а от других воздерживались, и так держал большинство из них в слепом подчинении. Он так и не открыл им, что изначально ему было поручено научить их учиться.

Когда дети подросли, он стал замечать, что некоторые перестали ему повиноваться, несмотря на все его старания, другие же подчинялись его власти.

Тут ему доверили другую школу сирот. От этих он не требовал прямого послушания и почитания. Вместо этого он заставил их исполнять его волю, говоря им, что воспитание ума – единственная цель образования, и обращаясь к их самолюбию.

– Ум, – говорил он им, – даст вам понимание.

– Наверное, это правда, – думали дети. – И почему, в конце концов, мы не можем решать все дела самостоятельно?

Свою проповедь он подкреплял примерами.

– Вот человек, – говорил он, – порабощенный чувствами. Тяжелый случай! Один лишь рассудок может властвовать над чувствами. А этим человеком правит рассудок. Он счастлив и свободен от безудержных чувств!

Он не давал детям заподозрить, что кроме выбора между чувствами и рассудком есть и другой путь – интуиция, хотя ее можно подавлять или заглушить, и всегда отвергал ее проявления как ни с чем не вяжущиеся совпадения или безосновательные догадки. Есть два вида «навыков»: один формируется повторением, другой – интуицией, сопряженной с чувствами и разумом. Но поскольку интуитивное познание связано с подлинной реальностью, мерзкий старик попросту упразднил его ради зубрежки.

Некоторые дети, тем не менее, стали догадываться, что чудесные стороны жизни не вяжутся с ее обрывочным образцом, и приступили к нему с вопросом, а нет ли чего-то еще, нераскрытого, какой-нибудь тайной силы. Одним он ответил:

– Конечно же, нет! Это все предрассудки, проистекающие от неверного хода мысли. Не придавайте большого значения случайным совпадениям. Совпадение – всегда случай, который хоть и важен для чувства, однако же, лишен всякого разумного смысла.

Другим сказал:

– Да, в жизни есть многое, чего вы никогда не узнаете, поскольку его нельзя обрести, увеличивая познания, которые я вам дал или вы сумели накопить под моим руководством.

Но он позаботился, чтобы те и другие не могли обменяться мнениями и таким образом осознать, что он дал два противоречивых ответа. И вот, когда время от времени дети сообщали ему о необъяснимых событиях, он отметал их как не имеющие отношения к науке.

Он знал, что, не учитывая интуиции, дети никогда не выскользнут из тех невидимых сетей, которыми он их опутал, и что интуитивное знание сокровенного, выпущенное из их образования, может быть добыто только тогда, когда установится гармония между чувством и разумом. Итак, он учил их не обращать внимания на перемены их состояний ума; ибо стоило им обнаружить, что силы восприимчивости час от часу меняются, они, пожалуй, догадались бы, сколь многое он от них скрыл. Его воспитание вытеснило воспоминания об интуиции, когда-то им свойственной, и они охотно следовали тем логическим схемам, которые он им предлагал.

Дети, которых негодный старик обманывал в первой школе, теперь стали взрослыми, и поскольку он подвел их к пониманию истинной природы жизни, некоторые их реплики, невзначай оброненные в разговорах с посещавшими вторую школу, пошатнули их веру в научную истину. Тогда он спешно собрал бывших учеников первой школы, остававшихся ему верными, и послал их проповедовать необъяснимые учения, якобы объясняющие скрытую механику жизни. Затем обратил внимание второй школы на этих учителей, говоря:

– Слушайте внимательно, но всегда проверяйте все с помощью разума.

Дети разума быстро обнаружили, что учения эти ничему научить их не могут, и сказали:

– Они противоречат логике. Лишь с логикой мы обретем твердую почву под ногами.

Однако, некоторые из учеников первой школы, разорвавшие с учениями старого прохвоста, упрекали их, говоря:

– Мы тоже отвергаем эти учения, но то, что они не в силах раскрыть сокровенную механику жизни, которую вы ищете, не значит, что ее нет.

Те отвечали:

– Неужто вы можете передать сокровенное в логических терминах?

На что им было сказано, что поступать таким образом значило бы отрицать истинность сокровенного.

Они возражали:

– Нет ничего истинного, что не может предстать перед холодным светом рассудка. Некоторые, однако, восклицали:

– Мы готовы верить во все, что вы нам скажете. Мы считаем, что вы – чудо.

Но и эти запутались столь же безнадежно, как дети разума и проповедники невразумительных учений, поскольку полагались лишь на рабское легковерие, а не на интуитивное чутье.

Затем наступил хаос. Началось брожение умов и сумятица мысли, и люди часто говорили:

– Я не могу доверять никому, я должен сам для себя узнать правду актом моей собственной высшей воли.

Старый негодяй, посеявший всю эту неразбериху, ликовал как безумный, упивающийся насилием. Этот культ разума особенно способствовал самовлюбленности и раздорам. А тем, кто еще ощущал внутреннюю неуверенность, чувство неполноты или тоску по цельности и неподдельности, он говорил:

– Где же ваше честолюбие?

Он учил их искать почестей, денег, имущества, любовных побед, призывал соперничать с ближними, отдаваться развлечениям и усладам.

Говорят, когда лошадь не находит траву, она соглашается и на сено. Не имея сочных злаков Правды, они соглашались на сухую труху, которую он сыпaл в их ясли.

Старик увлекал их новшествами: модой, массовыми поветриями, лотереями, новыми направлениями в живописи, музыке и литературе, спортивными соревнованиями и всякого рода победами, на время облегчавшими это ощущение нехватки. Они были подобны пациенту, который соглашается на паллиативное лечение, поскольку лекарь уверил его, что сама болезнь неизлечима. Или как та обезьяна с кислым яблоком, что засунула кулак с зажатым яблоком в бутылку, но горлышко было слишком узким, и она не могла вытащить лапку и яблоко. Бутыль помешала ей удрать, скоро ее изловили и посадили в мешок. Но она заносчиво крикнула:

– А яблоко-то мое!

Все приняли обрывочную картину жизни, навязанную человечеству старым негодяем, и немногие люди, пытавшиеся указать, где действительно кроется Правда, считались сумасшедшими. Их с легкостью опровергали испытанным доводом: «Если то, что вы говорите, – правда, то докажите нам это логически!»

Фальшивую монету принимают потому, что существует настоящая, и многие люди в душе это знали. Но они были, как дети, родившиеся в доме, откуда нельзя было вырваться никакими силами, и обреченные ходить из одной комнаты в другую, они не ведали, что, где-то есть другой дом с другой обстановкой и иным видом из окон.

Тем не менее, предание о том, что подлинная монета существует и бывают другие дома, а некоторые лошади питаются травой, а не сеном, сохранилось в книге, (впрочем, не совсем книге), и передавалась она из рук в руки по линии прямой преемственности от одного древнего мудреца, пока не попала к его потомку по имени Хуссейн. Хуссейн обошел весь свет, пока не нашел человека, который своим искусным умением придал изложенному в книге учению подходящее выражение: то был несравненный Мулла Насреддин. Потом книгу, (впрочем, не совсем книгу) стали толковать, ссылаясь на деяния Муллы, который вовсе и не мулла, но зато мудрец и глупец в одном лице, один человек и многие люди зараз. Вот таким образом это учение было представлено вниманию тех детей, которых сбили с истинного пути.

Мулла Насреддин вырвался из сетей, расставленных старым негодяем. Ибо как можно сжечь книгу, если она не совсем книга? Как назвать глупца, который и не глупец? Как наказать человека, который столь многолик? И как сразить человека, если это ты сам?

Исследуйте похождения Муллы Насреддина, проникните в глубины его тонкого ума! Он подобен дереву, чьи корни питательны, а сок живителен, чьи листья съедобны, а цветы, плоды, ветки и семена каждый по-своему выражают одну и ту же суть!

Может ли дерево быть человеком, а человек – деревом?

Здесь больше света

Один человек увидел, что Насреддин ищет что-то у себя во дворе.

– Что вы потеряли, Мулла? – спросил он.

– Ключ, – ответил Мулла.

Они вдвоем опустились на колени и стали искать его. Через некоторое время человек спросил:

– А где вы уронили его?

– У себя дома.

– Так почему же вы ищите здесь?

– Снаружи света больше, чем внутри.

Ценность прошлого

Король послал Насреддина исследовать различные учения восточных мистиков. Все они излагали ему истории о чудесах и изречения основателей учений и великих учителей, которые давным-давно умерли, и рассказывали об их школах.

Когда он вернулся домой, он представил отчет, который содержал одно единственное слово: «Морковь».

Его вызвали для объяснений. Насреддин сказал королю:

– Лучшая часть погребена; мало кто знает, – за исключением крестьянина, что под зеленым находится оранжевое, и если над ним не трудится, оно испортится; к этому причастно множество ослов.

VI

Множественное сознание

Султан в изгнании

Рассказывают, что однажды египетский султан призвал к себе ученых мужей и, как часто в таких случаях бывает, между ними разгорелся спор. Предметом обсуждения стало ночное странствие Мохаммеда. В предании говорится, что пророк был вознесен со своего ложа прямо в небесные сферы. Он успел увидеть рай и ад, девяносто тысяч раз беседовал с Богом, пережил еще многое другое и возвратился на землю, когда постель его еще не остыла, а из перевернувшегося при его восхищении сосуда не успела вытечь вода.

Некоторые считали это возможным благодаря различным измерениям времени. Султан же утверждал, что это совершенно невозможно.

Мудрецы уверяли, что для божественной силы возможно все, но этот довод не убедил монарха. Известия об этом споре разнеслись далеко и дошли наконец до суфийского шейха Шахамуддина, и тот поспешил во дворец. Султан почтительно приветствовал учителя и оказал ему должное гостеприимство.

– Я вижу, – сказал шейх, – что обе стороны одинаково далеки от истины. Поэтому приведу свое доказательство без всяких предисловий. Предание можно обосновать реальными фактами, поддающимися проверке, а потому нет нужды прибегать к грубым догадкам или скучной и сухой «логике».

В тронном зале было четыре окна. Шейх приказал открыть одно из них. Султан выглянул и ужаснулся: вдали на горе он увидел движущуюся к дворцу вражескую армию.

– Не беспокойтесь, это всего лишь мираж, – сказал шейх. Он закрыл окно, открыл его снова: видение исчезло.

Когда открыли другое окно, султан в ужасе вскрикнул – весь город был объят пожаром.

Он закрыл окно и открыл его опять – город стоял невредим.

Распахнули третье окно, и султан увидел, что страшное наводнение грозит затопить дворец. Но и эта картина исчезла без следа, когда султан посмотрел в окно еще раз. В четвертом окне вместо обычной пустыни взору открылся райский сад, который также оказался иллюзией.

Затем шейх попросил принести сосуд с водой и предложил султану на мгновение окунуть голову в воду. Султан сделал это, но едва он коснулся лицом воды, как оказался один на пустынном берегу моря в незнакомом месте.

Не помня себя от ярости, султан поклялся отомстить шейху за его колдовские чары. Вскоре ему повстречались дровосеки. Они спросили его, как он здесь очутился. Не желая выдавать им своего истинного положения, он сказал, что его корабль утонул, а ему удалось спастись. Они дали ему кое-какую одежду, и он направился в город. Там какой-то кузнец увидел его бесцельно слоняющимся по улицам, и спросил, кто он такой.

– Я купец, – ответил султан. – Все мои товары погибли в кораблекрушении, мне же удалось спастись, но я остался нищим и голым. Одежду эту мне дали дровосеки. Тогда кузнец рассказал ему, что, по обычаю их страны, любой пришелец может сделать предложение первой женщине, выходящей из бани, и она обязана дать согласие и выйти за него замуж. Султан пошел к бане и увидел, как оттуда вышла прекрасная женщина. Он спросил ее, замужем ли она. Оказалось, что у нее есть муж. Вторая была безобразна, но, к счастью, и она оказалась замужем. И третья была замужем. Он подождал еще немного и увидел прелестную женщину. Она сказала, что не замужем, но прошла мимо него, видимо, оскорбленная его жалким видом. Через некоторое время перед ним появился какой-то человек и сказал:

– Меня послали отыскать здесь чужеземца, одетого в лохмотья. Изволь следовать за мной. Султан последовал за слугой, и скоро они вошли в великолепный дом. Слуга провел его в богато убранную комнату и оставил там одного. Прошел час, и в комнату вошли четыре прекрасные женщины в роскошных одеждах. Вслед за ними появилась пятая, еще более прекрасная. Султан узнал в ней ту женщину, которая ответила ему, что она не замужем. Она приветствовала его и объяснила, что торопилась подготовить дом к его приходу и что ее холодность была всего лишь соблюдением обычая, которого придерживаются все женщины этой страны на улице. Султана одели в пышные одежды, принесли для него изысканные яства и весь вечер услаждали его слух утонченной музыкой. Семь лет прожил он со своей женой, пока они не растратили все ее состояние. Тогда женщина сказала, что теперь он должен обеспечить ее и семерых сыновей. Вспомнив своего первого друга в этом городе – кузнеца, султан решил попросить у него совета. Так как он не владел никаким ремеслом, кузнец посоветовал ему пойти на базар и наняться носильщиком.

Так он и поступил. Однако в первый день работы, таская страшные тяжести, он заработал лишь десятую часть того, что было нужно семье.

На следующий день султан пошел к морю и отыскал то самое место, где очутился семь лет назад, погрузив голову в сосуд с водой. Решив помолиться, он стал совершать омовение, окунул голову и вдруг увидел, что находится в своем прежнем дворце, рядом с шейхом и придворными. Перед ним стоял сосуд с водой.

– Семь лет в изгнании, злодей! – вскричал султан, – семья, необходимость работать носильщиком! И как ты не побоялся всемогущего Бога!

– Но ведь это длилось только одно мгновение.

Придворные подтвердили слова шейха. Однако султан не мог поверить в это. Он уже хотел отдать приказ о немедленной казни шейха, но тот прочитав его мысли, применил искусство «эль-кахайбат» – наука об исчезновении, благодаря которому во мгновение ока перенесся в Багдад, на расстояние нескольких дней пути от столицы Египта.

Оттуда он прислал султану письмо:

– Семь лет прошло для тебя, как ты уже понял, в течение одного мига, пока голова твоя была в воде. Это всего лишь проявление определенных способностей. Твое переживание не имеет особого значения – оно лишь служит иллюстрацией того, что может случиться.

Ты спорил о том, могла ли постель не остыть, а сосуд не опустеть, как об этом говорится в предании о пророке.

Не так важно, может что-то произойти или не может, – на свете все бывает. Важно значение происходящего. Переживание пророка имело глубочайший смысл, тогда как происшедшее с тобой лишено какой бы то ни было ценности.

Мозг и система психики развились в процессе эволюции, чтобы управлять телом и поддерживать наше здоровье. Сознание – высший уровень этой системы, чутко реагирующий на быстропротекающую смену обстоятельств, питание, внутренние состояния, внешние угрозы. Таким образом, какого-то фиксированного сознания нет, оно довольно изменчиво, перескакивает с решения одной неотложной задачи к другой, от реакции на неожиданный фактор к выполнению рутинных задач и обратно. Рассказанная выше история приоткрывает уму возможность множественности психических процессов, протекающих в нем. Тут вся наша нормальная будничная картина единообразного сознания действительно опрокидывается от рассказа о перенесении в другие пространства и времена. Возможно, все пространства и времена содержатся в уме, но обычно мы не верим в них, особенно, рациональная часть нашей личности.

Порой сознание расщепляется, чтобы иметь дело с несколькими задачами и нуждами, оно изменяется в течение дня от полного бодрствования до дремоты, от активной работы мысли до причудливой работы воображения в снах. И сама изощренность нашей адаптации к миру может облегчить понимание того, почему порой мы сталкиваемся со столь странными переживаниями, далекими от нормы.

Вы когда-нибудь смотрелись в трехстворчатое зеркало? Вы видите одно изображение в фас, потом, совершенно неожиданно, стоит повернуться, вдруг видите тот же образ, т.е. самого себя расколотым на несколько образов. Вот это происходит и с сознанием, когда оно разделяется.

Некоторые переживания могут заново всплыть в сознании лишь при специфических условиях: это явление известно как диссоциация (расщепление). Пьер Жане (Pierre Janet), психиатр, в XIX веке использовавший гипноз в терапии, впервые ввел термин диссоциация в 1899 году. Он внушил под гипнозом одной из своих пациенток, что, выйдя из гипнотического состояния, она напишет письма некоторым лицам. Позднее, когда ей показали эти письма, она не могла вспомнить, что она их писала, и обвинила Жане, что он подделал ее подпись. Самый акт писания был отделен, «отщеплен», от сознания.

Все мы, вероятно, испытывали некоторую степень расщепления сознания в тот или иной момент. У вас бывало когда-нибудь чувство, что вы «выпали» и только вот очнулись, не зная, сколько прошло времени, как будто просто упустили полчаса?

Когда такие расщепления достигают крайней степени или становятся постоянными, может возникнуть расщепление личности – при которой сосуществуют два или три сознания. Эти сознания оказываются столь хорошо развитыми и разграниченными, что они больше похожи на отдельные личности, чем на переменчивые настроения. Такие люди обычно не подозревают о личности «другого». Их нормальное сознание расщепляется, когда на передний план выходит та или иная «другая» личность.

Суточные вариации сознания

Действия, которые нам необходимо осуществлять, меняются в течение дня, так что каждый день наше сознание проходит череду многочисленных изменений; мы подвержены ежедневным изменениям биологических ритмов, пограничных состояний между сном и сновиденьем, сном и бодрствованием, грезами или снами наяву.

Основной биологический ритм человеческой жизни – циркадный, что значит «околосуточный». Выбиться из суточного ритма нам не дают многие факторы, циклическая смена света и темноты, положение солнца, рабочие часы, время еды. Когда эти внешние стимулы устранены, циркадный ритм меняется с двадцатичетырехчасового на двадцатипятичасовой. После нескольких недель пребывания в окружающей обстановке, лишенной таких «подсказок», происходят серьезные изменения в циклических процессах сна-бодрствования и колебании температуры тела.

Один из специфических суточных ритмов – колебания температуры тела: каждые сутки на кривой температуры наблюдается пик, минимум и плато. Температура тела связана с психической активностью. Человек, у которого пик температуры приходится на утро, обычно бывает более внимателен и дееспособен в это время. Это «жаворонок». С другой стороны, «сова» по утрам чувствует себя очень плохо, и лучше всего ей работается по ночам. Пик температуры тела у такого человека приходится на вечер.

Бывают крайние проявления ритма циклических процессов в сознании. Один коммивояжер страдал серьезным психическим нарушением каждый четвертый день: он собирался на работу и обнаруживал, что сидит в машине и охваченный страхом, не может ни выйти из нее, ни что-то сделать. Когда он уяснил регулярный ритм этих нарушений, он построил свой рабочий график с учетом своего недуга. Он так и не узнал, что послужило причиной этой проблемы, но приспособился жить с ней.

Грезы или сны наяву

Каждый из нас предается грезам чуть ли не каждый день. Грезы или сны наяву обычно случаются, когда события окружающего мира бывают утомительно-скучными, механическими или однообразными (езда в автомашине, неинтересная лекция); тогда наше сознание отключается от внешнего мира и настраивается на внутренний.

Вспомните, что мы регулярно упрощаем чувственные данные, отстраиваясь от не изменяющихся событий ради того, чтобы подмечать новые. Но поскольку наша психическая система не отключается, когда явления новизны отсутствуют, мы создаем свои собственные. Во время снов наяву наше сознание ослабляет контакт с внешним миром, и наша продуктивность снижается. Несмотря на это, сны наяву могут быть важными. Когда человек грезит наяву, мысль течет свободнее и не подвергается внутренней цензуре, делая нас более восприимчивыми к новым идеям и направлениям деятельности, способными размышлять над нашими промахами и ошибками.

Грезы бывают разных типов. По одной классификации, таких типов четыре.

1. Самообвиняющие. Грезы, вызванные к жизни вопросом: «Как мне следовало себя вести (что следовало сказать)?»

2. Контролируемые, упорядочивающие. Эти грезы – одна из форм планирования: выстраивается по порядку день, затевается вечеринка и т.д.

3. Аутичные. В этих грезах материал, характерный для ночных сновидений, прорывается в сознание и нарушает его привычный ход. Пример: видение лошади, летящей через аудиторию во время лекции.

4. Невротические или смущающие. Эти грезы включают в себя фантазии вроде: «Как я побеждаю в соревнованиях, и меня боготворят болельщики», или «Как меня открывает голливудский режиссер».

Сколько бы родители, учителя и начальники ни говорили нам, что не нужно грезить наяву, – все это делают.

Сон

Каждый день во сне происходит коренное и волнующее изменение сознания. Психика полностью отключена от внешнего мира; содержание сознания полностью порождается изнутри. В течение сна продолжаются акты сознания, называемые сновидениями. Природа сна и сновидений тысячелетиями завораживала воображение людей. Почему мы спим? Почему видим сны? Что значат сновидения?

Спят все животные, но, как это ни удивительно, никто не знает точно, почему. Большинство людей полагает, что сон восстанавливает силы, поскольку, как правило, спать мы ложимся усталыми, а просыпаемся свежими. Есть два рода усталости, и каждая требует другого рода сна. Физическая усталость появляется после напряженного физического усилия и обычно бывает приятной из-за расслабленного состояния мышц. Умственная усталость наступает после напряженной интеллектуальной или эмоциональной деятельности и обычно выражается в неприятном ощущении «выжатости».

Прямых доказательств, поддерживающих предположение, что сон восстанавливает и укрепляет, немного. Специфическое назначение сна и сновидений остается тайной. Тем не менее, в последние несколько лет действительно удалось продвинуться вперед в изучении этих двух вопросов.

Один из способов определить назначение сна – лишить человека возможности спать. В 1959 году в Нью-Йорке диск-жокей Питер Трипп, чтобы поддержать благотворительную акцию, попытался двести часов не спать. Во время этого марафона он был окружен психологами и медицинскими специалистами; его физиологическое и психологическое состояние находилось под постоянным наблюдением.

Почти с самого начала он мучился от непреодолимой сонливости. Постоянное общение, прогулки, тестирование, выход в эфир помогали, но дней через пять ему потребовались возбуждающие средства, чтобы не свалиться… Через два дня, переобуваясь в отеле в другие туфли, он указал психиатру на очень интересное зрелище. В туфлях у него завелась паутина – по крайней мере, на его взгляд… Крапинки на столе стали похожи на жужелиц… Через сто десять часов появились признаки делирия (расстройство сознания, которое характеризуется наличием галлюцинаций, сильным двигательным возбуждением, нарушением ориентации во времени и пространстве). Мир для Триппа стал гротескным. В кабину звукозаписи зашел какой-то доктор в твидовом костюме, который Трип принял за костюм из мохнатых червей. Примерно через сто пятьдесят часов он впал в дезориентацию, не сознавал, где находится, недоумевал, кто он и что он… Иногда он прижимался спиной к стене и не давал никому пройти сзади. Между тем, с 5 до 8 часов пополудни все его силы загадочным образом откуда-то к нему возвращались, и он здраво распоряжался рекламным и музыкальным материалом и отрабатывал свое время в эфире, энергично тараторя в течение трех часов… В последнее утро последнего дня двухсотчасового периода прибыл знаменитый невролог, чтобы его обследовать. Несмотря на солнечный день, врач имел при себе зонт и был одет несколько старомодно. Триппу пришла в голову бредовая мысль, что пришел гробовщик, чтобы его похоронить. Преследуемый несколькими врачами, Трипп выскочил за дверь.

При некоторой моральной поддержке Трипп сумел пережить этот день, вышел в свое время в эфир, а потом провалился в сон на тринадцать часов. Когда он проснулся, ужасы, упыри и эмоциональные мучения исчезли без следа.

Когда 359 военнослужащих лишили сна, на третий день 70% испытывали галлюцинации и 7% проявляли аномальное поведение. Когда люди лишены сна, может наступить серьезная дезориентация нормальных мыслительных процессов. Однако крепкий ночной сон приводит все снова в норму.

В 1953 году Юджин Асеринский и Натаниель Клейтман (Eugene Aserinsky, Nathaniel Kleitman), изучая картину сна у детей, сделали случайное наблюдение: периоды движения глаз и мышечной активности, по-видимому, чередуются с периодами «спокойного» сна. Точная регистрация этих регулярно повторяющихся периодов быстрого движения глаз, называемых «быстрый сон» (REM sleep, от «rapid eye movement»), была проведена с помощью электродов, прикрепленных вблизи глаз испытуемых. «Быстрый сон» переживают каждую ночь люди любого возраста. Когда людей, над которыми ставился эксперимент, будили сразу после периода «быстрого сна», они почти всегда давали красочный отчет о своих сновидениях. Наоборот, среди разбуженных после других стадий сна (собирательно называемых non-REM, или NREM), о снах рассказывала лишь третья часть испытуемых.

Уильям Демент (William Dement) пытался обнаружить связь между «быстрым сном» и сновидением; он получил доказательства точного соответствия между поведением во время «быстрого сна» и изменениями направления взора во время сновидения. Один из испытуемых, у которого зарегистрировали многочисленные движения глаз из стороны в сторону, рассказал, что видел во сне теннисный матч!

Стадии сна

Определение того, в какой стадии сна находится человек, требует довольно сложной процедуры с регистрацией трех физиологических показателей: электроэнцефалограммы (ЭЭГ); электроокулограммы (ЭОГ), которая регистрирует движение глаз, и электромиограммы (ЭМГ, меры мышечного напряжения) с подбородка. В течение ночи эти показатели меняются примерно следующим образом: когда участник эксперимента лежит в постели и еще не спит, но уже на грани сна, его ЭЭГ, скорее всего, выдаст альфа-ритм; ЭОГ покажет мигание век и время от времени движение глазных яблок; уровень ЭМГ будет сравнительно высоким. Это состояние называется «расслабленное бодрствование».

Когда мы начинаем дремать, альфа-ритм ЭЭГ постепенно замещается низкоамплитудной ЭЭГ-активностью, характерной для «первой стадии сна». «Первая стадия сна» длится всего несколько минут.

Вторая стадия сна характеризуется «сонными веретенами» на ЭЭГ. ЭОГ показывает минимальную активность, ЭМГ обычно продолжает снижаться. Постепенно на ЭЭГ начинают появляться высокоамплитудные медленные волны. Когда запись ЭЭГ на 20% – 50% состоит из таких дельта волн, достигается третья стадия сна. В конечном результате дельта волновая активность оказывается в ЭЭГ доминирующей. Когда доля дельта-активности превосходит 50%, достигается стадия «самого глубокого сна без сновидений», четвертая стадия сна. В течение этих стадий движение глаз отсутствует, и ЭМГ обычно бывает низкой.

Стадии сна исследуют, устанавливая электроды на коже головы, вблизи глаз и над сердцем, и регистрируют биотоки мозга, движения глазных яблок и сердечную деятельность обследуемого на протяжении ночи, как показано на этих фотографиях из Дартмутской лаборатории сна.

Примерно через полтора часа последовательность повторяется в обратном порядке. Однако к тому времени, когда по ЭЭГ видно, что достигнута первая стадия сна, ЭМГ падает до самого низкого уровня за всю ночь, и наблюдается большое количество «быстрых движений глаз» (REM). Это «первая стадия быстрого сна», или просто быстрый сон. Быстрый сон – чрезвычайно любопытная вещь; много противоречивых явлений случаются разом. Быстро движется глазное яблоко, дыхание и сердечный ритм становятся нерегулярными; у мужчин происходит эрекция, у женщин – прилив крови к матке; активизируется вестибулярная система.

Стадии сна

ЭЭГ от бодрствования и на протяжении всех стадий сна. Заметьте, что на стадии быстрого сна в ЭЭГ видны волны высокого напряжения, указывающие на наличие многочисленных быстрых движений глаз, – иначе ЭЭГ была бы схожа с записью на Стадии 1.

Однако во время всей этой активности все другие команды, посылаемые мозгом и управляющие произвольными движениями, блокируются на пути в спинной мозг и не достигают мышц. Например, вам может сниться, что вы бежите, но ноги у вас неподвижны. Мозг, дыхание, сердцебиение и церебральное кровообращение – всё возбуждено, но остальное тело временно неподвижно.

Это происходит потому, что имеет место специфическая активация некоторых определенных низших центров мозга. Вот как это происходит: непосредственно перед быстрым сном и в течение быстрого сна возрастает «спайковая» активность клеток ретикулярной формации варолиева моста – системы клеток, расположенных в варолиевом мосту мозга. Эти клетки, в свою очередь, возбуждают нервные клетки, управляющие движениями глаз. В то же самое время деятельность нейронов мостовой ретикулярной формации вызывает торможение близлежащей группы клеток, locus ceruleus[48]; это торможение влияет на мышечный тонус и блокирует мышечное движение. Быстрый сон продолжается в среднем, десять минут.

Стадии сна циклически повторяются три или четыре раза за ночь, хотя одна и та же стадия сна каждый раз протекает несколько по-другому. Глубина сна уменьшается, укорачиваются третья и четвертая стадии сна. Возрастает продолжительность последующих периодов быстрого сна. И промежуток между периодами быстрого сна сокращается с девяноста минут в самом начале ночи до сорока минут.

Сновидения

Быстрый сон дает нам внешний индикатор наличия сновидений: благодаря этому открытию, не только появились возможности проникнуть в тайны сна, но был получен один из первых физиологически измеримых показателей, который психологи и психиатры могли соотнести с внешним объективным опытом. Регистрируя быстрый сон, исследователи могли ответить на многие фундаментальные вопросы в этой области. Все мы видим сны каждую ночь, вне зависимости от того, помним мы или не помним содержание этих снов. У большинства людей бывает четыре или пять периодов сновидений за ночь, приблизительно с интервалом в девяносто минут; периоды сновидения становятся дольше в течение ночи. Сны чаще запоминаются, если спящего разбудить сразу же после периода быстрого сна.

На содержание снов могут повлиять внешние раздражители: многим снился страшный трезвон, перед тем, как они просыпались по будильнику. Демент (Dement) и Вольперт (Wolpert) прыскали водой в лицо испытуемым в периоды быстрого сна. Когда их будили, многие описывали сновидения, связанные с водой.

Быстрый сон и сновидения, индикатором которых он оказывается, возможно, участвуют в реорганизации ментальных структур, обеспечивающей освоение новой информации. Участников экспериментов помещали в «тревожную, вызывающую растерянность» атмосферу на несколько часов непосредственно перед сном, просили выполнять сложные задания, не предоставив объяснений. В течение ночи продолжительность быстрого сна у них возрастала. Время быстрого сна возрастает после того, как людям нужно было обучиться выполнять сложные задания. Такая функциональная роль объясняет, наверное, почему быстрый сон с возрастом идет на убыль: чем меньше новой информации, которую нужно освоить, тем меньше потребность в быстром сне.

Расщепленное сознание во время сновидений

Порой мы сознаем, что мы видим сон в то самое время, как он нам снится. Некоторые люди утверждают, что они способны думать и сознательно действовать в то самое время, как им снится сон. Однако, состояния сна и бодрствования различаются настолько, что всякая коммуникация между ними считалась невозможной. Если бы человек, видящий сон, мог бы подать наблюдателю знак о том, что он знает, что видит сон, это, наверное, указывало бы на разделенность внутри видящего сон сознания, которая могла бы открыть новый канал связи между сновидцем и внешним миром.

Доказательство таких «осознаваемых» сновидений было найдено. В одном из исследований испытуемые могли подавать исследователям сигнал о том, что они осознают, что им снится сон. Их обучили сигнализировать о сновидении произвольными движениями глаз, которое можно обнаружить по записям соответствующего параметра на полиграфе. Эта процедура может открыть возможность нового подхода к изучению сновидений. Например, такие испытуемые, пожалуй, могли бы отмечать точный момент конкретного события во время сновидения. Возможно, подобные исследования знаменуют начало «репортажей с места событий» из мира снов.

Но что могут означать сны? Самая влиятельная теория о значении снов – теория Фрейда, изложенная в блистательной книге «Толкование сновидений». Анализ функции сновидений у Фрейда настолько сложен, что мы отметим только два основных пункта.

Во время снов отключаются обычные механизмы самоконтроля, давая выход прямому выражению бессознательных желаний. Для Фрейда сновидения – «царский путь в бессознательное», поскольку сновидение – один из тех редких случаев, когда запретные в норме желания поднимаются на поверхность сознания. Голодному человеку может сниться еда, сексуально депривированному – половой акт. В какой-то степени эти сдерживаемые влечения ослабляются уже тем, что находят разрядку в сонном сознании, и тогда менее вероятно, что они вторгнутся в бодрствующее сознание и повлияют на поведение.

Тем не менее, выражение влечения во сне может поставить сновидца перед проблемой. Сон, в котором он убил соперника или переспал с женой друга, может вывести из равновесия. Если сон вызывает достаточно сильную тревогу, спящий может проснуться. Поскольку так бывает редко, Фрейд считал, что сновидения «охраняют» сон, преобразуя бессознательные влечения в завуалированные символы. Цель фрейдовского психоанализа – вскрыть подлинное значение этих завуалированных символов для сновидцев, побуждая их к поиску свободных ассоциаций с содержанием сна.

Более поздняя и более научно обоснованная теория снов строится на наблюдениях уникального состояния мозга и нервной системы во время быстрого сна. В период быстрого сна в стволе головного мозга возникают разряды нейронов, сигналы к мышцам блокируются на уровне ствола мозга, и стимулируется вестибулярная система; возможно, мозг в это время, так сказать, производит реорганизацию схем своей работы.

Эта теория называется теорией активационного синтеза, поскольку предполагает, что в период быстрого сна мозг активируется и сны суть сознательная интерпретация или синтез информации, происходящий в сознании во время сновидений.

Во время бодрствования психическая операционная система структурирует сенсорную информацию так, чтобы дать ей простейшую осмысленную интерпретацию. Допустим, что та же самая система действует во время сновидения.

Следовательно, во время снов психические процессы пытаются организовать в единое целое разнородный материал: сигналы о падении (из-за вестибулярной активации), о невозможности движений (из-за блокирования двигательных команд) и те специфические события дня, которые требуют усвоения или освоения. «Простейший осмысленный акт переживания» всех этих событий становится сновидением.

Многие распространенные переживания сновидений могут быть нашей интерпретацией состояния мозга: сны о преследовании, неспособности убежать от преследователя, о том, что вас связали, заперли или что вы застыли от ужаса – все это вполне может быть интерпретацией блокированных двигательных команд к мышцам во время быстрого сна. Переживание во сне покачивания на воде, парения в воздухе и падения может быть интерпретацией вестибулярной активации; сны сексуального содержания могут быть интерпретацией прилива крови к вагине или эрекции пениса.

Сны бывают бессвязными, даже причудливо-неестественными. Может быть, в эту минуту вы разговаривали со своим начальником, а уже в следующую – поете в кабаре в каком-нибудь экзотическом городе. Столь резкие смены образов и картин могут быть следствием того, что «мозг, пытаясь найти выход из безвыходного положения, создает хотя бы отчасти осмысленные образы сновидений на основе бессмысленных сигналов, исходящих из ствола мозга».

Если теория активационного синтеза верна, то опыт сновидения может рассматриваться как своего рода продукт деятельности ментальной операционной системы, возникающий, когда мозг сам генерирует «сырые» данные для своей работы. Сны, конечно, могут нести конкретные значения, но эти значения могут крыться в интерпретации событий.

Если нас лишить сна, у нас возникнет тенденция к сновидениям средь бела дня: сперва в виде грез или снов наяву, потом в виде галлюцинаций, и наконец в виде более серьезных нарушений психики. «Умалишенный – это человек, который видит сны на ходу», – писал Иммануил Кант.

Сон и сновидения – это, несомненно, самое широко известное и, тем не менее, значительное изменение сознания. Время во сне проходит почти мгновенно, а сновидения – это отлично срежиссированные, замысловатые галлюцинации, которые всякий из нас испытывает каждую ночь.

Гипноз

Является ли гипноз «состоянием» сознания, как и сновидение? Вероятно, нет, поскольку если внушить человеку под гипнозом, чтобы он вел и ощущал себя, как бодрствующий, он будет выглядеть бодрствующим по всем внешним проявлениям. Если дать ему команду расслабиться, то будут наблюдаться все признаки расслабленности. Гипноз, в отличие от сновидения, не является единым или внутренне непротиворечивым состоянием.

Наблюдения гипноза показывают, что мы способны контролировать свое восприятие и физиологию в большей степени, нежели принято думать. Загипнотизированные студенты, подобно йогам, были способны менять температуру тела и кожи. Повышались болевые пороги, улучшалась память.

В состоянии гипноза человек оказывается способным исследовать области сознания, которых обычные житейские ограничения не допускают, – глубокий транс или «мистический опыт». Если гипнотический контроль над сознанием развит и становится последовательной практикой, эти переживания могут иметь дальнейшее применение. Если нет – они остаются не связанными между собой, как у султана в изгнании в истории, открывающей эту главу.

Часто сообщают, что во время гипнотического транса повышается болевой порог, однако в связи с этим перед исследователем сознания возникает существенный вопрос: становится ли боль полностью недосягаемой для сознания, или скорее человек не обращает на боль обычного внимания? Похоже, имеет место именно второй случай. В остроумно поставленном эксперименте Эрнст Хилгард (Ernest Hilgard) добился двух разных отчетов об ощущаемой боли. Первый отчет давался обычными вербальными средствами и обнаруживал неизменное отсутствие боли. Во втором отчете «скрытый наблюдатель», поддерживающий связь с помощью автоматического письма (или автоматической речи), сообщал о всё возрастающей боли в то же самое время. Это расщепление демонстрирует высокую степень нашего контроля над сознанием, по крайней мере, над нашими критериями восприятия наличия или отсутствия событий, хотя, чтобы обнаружить этот контроль, необходимо изобрести такого рода экспериментальную процедуру. Мы, например, говорим, что «обращаем внимание».

Гипноз, как и медитация, «обратная биологическая связь» и аутотренинг, указывает на заложенный в нас огромный потенциал сознательной саморегуляции. Тем не менее, даже сейчас большинство из нас в эти способности не верит. Наш подход нередко оказывается почти идентичным тому, который продемонстрировала Королевская корпорация медиков Англии в 1850-е, когда Эсдэйл (Esdaile) провел демонстрацию гипнотической анестезии при ампутации гангренозной конечности. После того, как он проделал операцию и пациент очнулся, явно не испытывая боли, медики (не обладавшие надежным средством обезболивания) не придали значения «неверным» данным, которые были у них перед глазами. Один из них докладывал, что Эсдэйл нанял «прожженного плута», подвергшегося операции за определенную плату! Трудно изменить представление о границах возможного даже перед лицом прямых доказательств.

Сенсорная депривация и изоляция

Если обыденное сознание отзывается на изменения в окружающем мире, то отсутствие таких изменений может вызвать изменения в самом сознании. Методы для устранения восприятия изменений были известны веками: мистики удалялись в какую-нибудь пещеру или пустыню, выполняли многократно повторяющиеся движения или повторяли одни и те же звуки.

Такие ситуации воспроизводились в изолированных камерах, сконструированных так, чтобы свести к минимуму воспринимаемые изменения внешней среды.

В первых экспериментах по сенсорной депривации (изоляции от сенсорных раздражителей) участники описывали необычные переживания, дезориентацию во времени, галлюцинации и крайнюю степень патологических изменений сознания. Однако эти экстравагантные результаты зависели от ожиданий участников и самого экспериментатора.

Люди пытаются поддерживать постоянный уровень стимуляции, доходящей до сознания. Похоже, что разным людям по вкусу разные «уровни» стимуляции так же, как разные люди предпочитают музыку разной громкости или разное количество пряностей в еде. Изменениям уровня сенсорной стимуляции было посвящено много исследований, поскольку можно было ожидать, что они приведут к изменениям сознания. Когда человек оказывается в ситуации сенсорной депривации, он или она немедленно начинает искать раздражители. Кто-то может начать ходить с места на место или водить рукой по ноге, или создавать шум голосом или ногами. Похоже, что сознание, привыкшее к притоку «новостей», нуждается в них, чтобы продолжать нормально работать.

Что происходит, когда людям не дают стимулировать самих себя? Очень быстро у них возникает дезорганизация поведения, они теряют интеллектуальные способности и концентрацию, у них понижается координация.

У некоторых возникшее состояние представляет собой аналог дневных снов наяву или ночных сновидений: они начинают творить собственный мир. Согласно одному отчету, галлюцинации бывают «…зрительными, часто в ярких красках и с подробными деталями, от бесформенных световых ощущений до сложных объектов и картин, обычно переживаемых в нарастающей последовательности от простых к сложным. … Часто описывают чувство тревоги, раздражительности, скуки, беспокойства и непривычной эмоциональной неустойчивости, бывают параноидальные реакции и изменения образа тела».

Тем не менее, «дезориентирующие» последствия сенсорной депривации и изоляции могут оказаться благоприятными. Сенсорная изоляция применялась для релаксации в клиниках, борющихся с никотиновой зависимостью. Радикальное изменение в среде обитания может заставить сознание измениться в соответствии с ожиданиями. Скука может причинить и вред, и пользу в зависимости от того, чего мы от нее ждем.

Подпороговое восприятие

Подобно тому, как состояние сознания подвергается изменениям в течение суток, меняется также и степень осознания любого раздражителя в разные моменты времени. Под порогом сознания есть несколько «уровней восприятия»; и очевидно, что нам не нужно осознавать всё то, что присутствует в нашем мире. Некоторые вещи как будто просачиваются в голову, непрямым путем под порогом сознательного восприятия.

Например, спящий мозг осуществляет контроль окружающей среды, отслеживая значащие звуки. Мы проснемся, если назовут наше имя, но не чье-нибудь другое. Когда спящие прослушивают запись, состоящую из имен, они обнаруживают сильную реакцию коры головного мозга в ответ на свое имя, но не на другие имена.

Когда на мгновение высвечивают мелькающие слова, на узнавание тех, что являются «табу» (или являлись, когда проводилось это исследование!), требуется больше времени. Раз-познавание слова «шлюха» требовало больше времени, чем слово «оплеуха». Человек также склонен к определенным эмоциональным реакциям на раздражители, даже если не может опознать их. Когда человеку мельком показывают геометрические фигуры, быстрее, чем он успевает их опознать, а потом спрашивают, «как они вам понравились», ему нравятся те фигуры, которые он уже видел раньше, несмотря на то, что вопрос представляется ему бессмысленным!

Есть множество других признаков того, что мы можем реагировать на информацию на неосознанном уровне: изменения электрического сопротивления кожи, частоты сердечных сокращений, другие показатели уровня активации. Несмотря на их спорность, мы получаем все больше научных данных, показывающих, что «подпороговое восприятие» может сильно воздействовать на нас. Действие этих непрямых раздражителей сказывается зачастую таким же непрямым образом.

В одной примечательной серии экспериментов человеку, не успевавшему воспринять сообщение, на мгновение показывали надпись: «МАМА И Я – ЕДИНОЕ ЦЕЛОЕ». Впоследствии когда группы тех, кому демонстрировалось это сообщение, тестировались по различным показателям – последующие достижения, результаты экзаменов, честолюбивые устремления – все результаты оказались повышенными! Цель данных исследований состояла в том, чтобы подкрепить психоаналитическую точку зрения о том, что опыт переживания такого «единства» улучшит результаты деятельности. Хотя мы не обязаны принимать столь неправдоподобную идею, феномен этот, конечно же, достаточно важен для того, чтобы внести изменения в представления о проницаемости и множественности нашего сознания.

Измененные состояния сознания, вызванные наркотиками

Один из самых распространенных способов вызвать измененное состояние сознания – прием наркотиков. Они вызывают не только фармакологические, но и социальные эффекты. Прием наркотиков может также выражать стремление человека к изменениям, как в себе самом, так и в обществе. Но благоприятные эффекты этих веществ могут исчезнуть, если они не поддерживаются тем подходом и контекстом, которые обеспечивают, скажем, эзотерические традиции; а отрицательные стороны наркотиков могут оказаться весьма значительными для физиологии и психики. Самые популярные наркотики в нашей культуре – кофе, табак и алкоголь, и вдобавок марихуана, в качестве недавнего приобретения. Более экзотические и проблемные для нашего общества наркотики – опиаты, такие как опий, морфин и героин; транквилизаторы-барбитураты, такие как фенобарбитал, Либриум и метаквалон; стимуляторы центральной нервной системы, такие как амфетаминные препараты; и «психоделические» наркотики, как мескалин и ЛСД.

Несмотря на несходство этих препаратов, употребление наркотиков обычно следует общей схеме, в основе которой лежат ожидания людей. В большинстве случаев, практика приема наркотика в компаниях и для забавы вводится в культуре авангардным меньшинством, заинтересованным, в первую очередь, в его воздействии на сознание. Так произошло, например, с употреблением кофе в Египте и Англии, с табаком – на Западе (после открытия его употребления у индейцев), с алкоголем, опиатами и психоделическими препаратами.

Как указывает Брехер (Brecher) в превосходном обзоре «Законные и незаконные наркотики», эта схема единообразна: сначала всякий наркотик конфискуется и осуждается, но, в конечном счете, ассимилируется культурой. Многие американцы не отдают себе отчета, что отказ от курения табака, чему Брехер приводит документальные доказательства, так же труден, как и отказ от героина, и возможно, столь же опасен. Однако героин совершенно незаконен; сигареты же – легко доступны. Таким образом, человек с героинозависимостью должен быть связан с «дном», где на употребление наркотиков влияет множество других факторов. Препарат может быть неочищенным и с неконтролируемой дозировкой; поставка может быть ненадежной и зачастую антисанитарной. Принимающий героин может иметь мало или вообще не иметь возможностей контролировать дозу. Наркотик может быть весьма дорогим, и он или она будут вынуждены на крайние меры, чтобы достать дозу, включая преступные способы.

Поскольку мы рассматриваем эти препараты с точки зрения их использования для достижения измененного состояния сознания, социальный аспект оказывается весьма существенным. В связи с особенностями употребления наркотиков при их использовании в максимальной степени проявляется эффект плацебо. Табак может действовать или как успокаивающее, или как возбуждающее средство в зависимости от личной потребности и от того, как он вводится: похоже, что короткие затяжки стимулируют, тогда как глубокие – вызывают релаксацию. У каждого препарата, конечно, есть специфическое фармакологическое действие, но все наркотики обладают общим свойством вызывать некоторую деавтоматизацию чувственного восприятия, что и ценится людьми.

Седативные препараты

В большинстве цивилизованных стран алкоголь поглощается в огромных количествах как средство общения, развлечения и лечения, а некоторые люди употребляют его для психологической поддержки. Это, вероятно, тот наркотик, которым больше всего злоупотребляют в нашем обществе. Многие эксперты единодушно утверждают, что «алкогольная зависимость, в отличие от морфийной зависимости, абсолютно пагубна для человеческой психики», а заодно и для тела, из-за необратимых поражений мозга и печени. Огромный процент арестованных в Соединенных Штатах задерживается за пребывание в состоянии опьянения в общественном месте. Однако большинство людей с легкостью потребляет этот наркотик.

Алкоголь – это депрессант. Тем не менее, в малых дозах он часто вызывает эйфорию, вероятно, потому что в малых дозах он, в первую очередь, ослабляет торможение. Действие алкоголя, как и других седативных средств, плавно варьируется в зависимости от дозы.

В некоторых культурах по всему миру алкоголь используется в религиозных обрядах как священное средство, хотя он бывает также и под запретом. В нашем обществе этот наркотик столь нормативен, что какая-нибудь группа исследователей, собравшаяся, чтобы обсудить проблемы злоупотребления наркотиками, может, не задумываясь, заказать себе мартини и вино за обедом.

Барбитураты действуют таким же образом, как алкоголь, и их эффекты вместе с эффектами любого принятого алкоголя создают крайне опасное сочетание. Как и алкоголь, барбитураты широко используются в нашем обществе и могут вызывать как психологическую, так и физиологическую зависимость. Эти препараты, продающиеся под различными торговыми марками, – пример того, как происходит сдвиг от внутреннего к внешнему контролю над состоянием нашего сознания. У пациентов, требующих медицинской помощи или считающих, что она им нужна, эти препараты замещают собой приобретаемый тренировкой навык расслабляться по своей воле. Барбитураты часто выступают как внешний успокоитель. Нередко они действуют как плацебо: например, многие сообщают о снятии стресса сразу же после приема подобного препарата, несмотря на то, что времени для проявления его воздействия было недостаточно.

Стимуляторы

Кофе и чай столь широко распространены, что нам трудно считать их наркотиками. Но это наркотики, и на протяжении веков их использовали и используют для достижения измененного состояния сознания. Эти наркотики считались столь ценными, что за обеспечение их поставок велись войны. «Эмоциональный подъем» и ясность сознания, которые они дают, впервые использовали суфии Египта, чтобы сохранять бодрствование во время обрядовых бдений. В дальнейшем в нескольких странах кофе подпало под запрет, что привело к последствиям, напоминающим наши нынешние проблемы с марихуаной. Британская энциклопедия приводит цитату из древнего арабского автора:

«Продажа кофе запрещена. Посуда, которой пользовались для этого напитка, разбита вдребезги. Торговцев кофе награждают палочными ударами по пяткам и подвергают худому обращению без всякого благовидного предлога; у них отнимают деньги. Неоднократно зерна растения предавались огню, в некоторых же случаях люди, употреблявшие его, были избиты».

К тому же, если наркотику уделяется огромное внимание и его распространение связано с большими ожиданиями и подобающим ритуалом, его воздействие на нас будет велико. Если то же самое наркотическое средство можно купить на каждом углу, где автоматы отпускают его в полиэтиленовых стаканчиках, его воздействие на наше восприятие ослабляется.

Табак завезли на Запад в XVI веке, когда Колумб обнаружил, что индейцы курят скатанные листья табака и вдыхают дым. Поселенцы Нового Света приучились курить, и когда их спрашивали об этой «отвратительной привычке», они отвечали, что не могут от нее отказаться. Никотин в табаке вызывает физиологическую зависимость и является главной причиной, по которой продолжают курить. Сейчас курение весьма широко распространено, и мы не считаем его воздействие «состоянием сознания, вызываемым наркотиком», опять же, потому что его употребление настолько общепринято.

Несмотря на то, что кофеин и другие средства стимулируют мозг и нервную систему, люди принимают более сильные стимуляторы, такие как амфетаминные препараты в больших дозах, чтобы вызвать приятное ощущение, или вводят их себе внутривенно ради мгновенно наступающей эйфории. Это ощущение служит главной мотивацией у тех, кто пользуется этими препаратами для достижения измененного состояния сознания. Стимуляторы, действующие на центральную нервную систему, повышают чувствительность людей к слабым раздражителям, до известной степени деавтоматизируют восприятие и на недолгое время порождают веселость, за которой нередко наступает депрессия. Издержки употребления амфетаминов опять же связаны с неумеренными дозами и способом инъекций, а также с социальным – часто криминальным – окружением, обеспечивающим доступ к наркотикам.

Опиаты

Опиаты с незапамятных времен использовали в восточной и северо-восточной Азии, чтобы создавать необычные ощущения, подобные грезам; недавно они стали одним из главных наркотиков на Западе. Опиум – основной активный компонент мака. Морфин, изначально используемый для снятия боли, сильнее, чем опий; и героин, в свою очередь, сильнее, чем морфин. «Уличный» героин, однако, разбавляют так, что он становится слабее опиума. Люди могут принимать этот наркотик по разным причинам. Кого-то могли лечить морфином как болеутоляющим и вызвать привычку; кто-то мог принадлежать к субкультуре, где его употребление широко распространено, или это могут быть новые приверженцы из «среднего класса», принадлежащие к поколению, не относящемуся к «среде подпольных потребителей опиума».

Первоначальное действие, оказываемое препаратами опия на сознание, – это опьяняющая эйфория, особенно вероятная, если наркотик вводится в кровь. Отрицательные стороны этих средств, однако, огромны. Они вызывают привыкание, и, что еще хуже, они в большинстве случаев незаконны. Их нелегальность заставляет входить в мир подпольных наркодилеров, в мир, где требуются огромные деньги, чтобы удовлетворять свои потребности; а это, в свою очередь, может привести к преступлению. Несомненно, это самый тяжелый социальный эффект наркотика. Большинство экспертов утверждают, что героин в подконтрольных дозах не вызывает серьезных биологических поражений, как постоянная передозировка алкоголя или табака, и наркозависимых нетрудно было бы поддерживать (как это делается в Англии).

Психоделики

«Психоделический» означает «расширяющий сознание» или «манифестирующий (проявляющий) сознание». Это не строгий термин научной классификации, а скорее откровенно рекламный. Его используют применительно к таким средствам как марихуана, ЛСД, псилоцибин, мескалин и так далее. Эти препараты завоевали большую популярность благодаря их якобы мистической природе, чему они и обязаны своим активным продвижением. Совершенно не ясен биологический механизм их действия, особенно, в случае ЛСД, доза которого менее чем в одну стомиллионную грамма может иметь значительные психологические последствия. Эти препараты принимают исключительно ради их воздействия на сознание.

Сообщается, что марихуана улучшает восприятие музыки и эффект других чувственных удовольствий; способствует сну и релаксации, повышает аппетит. При высоких уровнях опьянения у людей путается сознание, и они теряют ход мысли. Марихуана все шире распространяется в Западной Европе и Америке как средство, заменяющее алкоголь.

Действие ЛСД и ей подобных препаратов, таких как мескалин, куда более поразительно; эффект, однако, сильно зависит от предвосхищающих ожиданий принявшего ее. Эти средства используют американские индейцы в изощренных религиозных обрядах и люди, стремящиеся к радикальной перестройке структуры сознания, – в нехитрых практиках. Альберт Хоффман (Albert Hoffman), открывший ЛСД, не имел никаких ожиданий и представил, пожалуй, наиболее четкое резюме всех своих переживаний:

«Сорок минут спустя я отметил в лабораторном журнале следующие симптомы: легкое головокружение, беспокойство, невозможность сосредоточиться, нарушение зрения, смешливость… Позднее я потерял всякий счет времени, с отчаянием заметил, что мое окружение подвергается нарастающим переменам. Мое поле зрения колебалось, и все выглядело деформированным, как в плохом зеркале. Пространство и время делались все более неупорядоченными, и меня стал одолевать страх, что я схожу с ума. Хуже всего в этом было то, что я ясно сознавал свое состояние. Моя способность наблюдать не пострадала. … Иногда я чувствовал себя так, как если бы находился вне тела. Я подумал, что умер. Мое «я» казалось подвешенным где-то в пространстве, откуда я видел свое мертвое тело, лежавшее на кушетке. Особенно поразительно было то, как акустические восприятия, такие как шум воды, лившейся из крана, или сказанное слово, трансформировались в оптические иллюзии. Затем я заснул и проснулся на следующее утро, несколько усталым, но в остальном чувствовал себя прекрасно».

По всей видимости, эти препараты, прежде всего, вызывают радикальный разрыв «нормального» сознания и, возможно, необычную нейронную активность. Когда эти эффекты проходят, мы иногда можем обрести новые представления, но их польза и значимость не слишком велики, поскольку они рождаются быстро и без достаточной подготовки и внутренней поддержки, благодаря которым интуитивная догадка может перерасти в устойчивое изменение.

Опыт умирания

Пожалуй, самый радикальный опыт переживается, когда человек находится на грани смерти, при этом бывают поразительные и непротиворечивые ощущения, которые трудно объяснить с помощью обычных подходов к сознанию.

Психолог Кеннет Ринг (Kenneth Ring) исследовал более сотни мужчин и женщин, имевших опыт «почти-смерти», находившихся на волосок от смерти или в действительности перенесших клиническую смерть и реанимированных, и пришел к очень интересным результатам. Эти люди описывали испытанные ими сильные ощущения покоя или радости или рассказывали об ощущении того, что они оставили тело и прошли через темный туннель. Кроме того, они сообщали, что видели ослепительный свет или цвета прекрасных оттенков. Некоторые рассказывали, что разговаривали с умершими родственниками или друзьями или с неким «существом», и все они убеждали этого человека вернуться. Также они могли пережить ощущение, что взвесили на весах свою жизнь, просмотрев всю или часть ее, «как в кино», что порой было единственной аналогией, которую они могли подобрать, притом сами они, похоже, наблюдали все события со стороны.

Этот основной экзистенциальный опыт можно, по-видимому, разбить на пять отчетливых стадий: 1) ощущение покоя и эмоционального благополучия; 2) отделение от тела; 3) вхождение во тьму; 4) видение света; 5) вхождение в свет. Люди, испытавшие первую стадию, сообщали о прекращении боли и сильном чувстве радости, умиротворения или спокойствия, не похожих, как правило, ни на что, прежде ими испытанное. Это навело на некоторые догадки о том, что тут вовлечены эндорфины[49]. На второй стадии, некоторые описывали ощущение своей отчужденности от тела, а у некоторых было даже чувство, что они как-то сверху смотрят на свое тело. Те, кто это испытал, также описывали необычайно высокую яркость окружения.

Следующая стадия это, по-видимому, стадия перехода. Люди как будто испытывают ощущение движения сквозь темное пространство, иногда описываемое как «туннель». В конце туннеля часто оказывался ослепительный свет. Хоть и очень яркий, он не резал глаза и описывался как благодатный и прекрасный. И, наконец, совсем немногие рассказывали, что вошли в этот свет, который каким-то образом оказывался иной страной – это было поле или долина, всегда светозарные, прекрасные и неописуемые.

В этот экзистенциальный опыт входили и другие элементы: обзор жизненного пути; встреча с «существом» или умершими близкими; решение возвратиться. В обзоре жизненного пути человек мог пережить всю или часть своей жизни в форме зрительных, моментальных образов. Это опыт, как правило, положительный, хотя люди описывают чувство самоотчужденности, а порой – способность делать «монтаж»: двигаться вперед или назад, а иногда и «пропустить» некоторые части.

Двадцать человек в выборке Ринга испытали ощущение присутствия «существа», редко бывавшего зримым, но каким-то образом напрямую общавшимся с опрашиваемым, предлагая ему или ей возможность вернуться назад. Это присутствие порой трактовалось в духе религиозных представлений, то есть для христиан это был Бог-Отец или Иисус, для индусов – Кришна. Иной раз, человека могли «приветливо встретить» «души» его умерших близких, как правило, родственников, которые сообщали ему, что его время еще не пришло и что он или она должен вернуться. В большинстве случаев, человек чувствовал, что должен вернуться, чтобы помочь другим, чтобы послужить всем людям, а не себе самому.

Частота и интенсивность переживания экзистенциального опыта была наибольшей у жертв болезни, умеренной – у жертв несчастных случаев и очень низкой – у покушавшихся на самоубийство. Интересно, что эти несколько покушавшихся на самоубийство не употребляли наркотиков, что могло подавить переживание, но всё же их опыт включал меньше «трансцендентных» элементов, и их переживания отличны от опыта не-самоубийц. Притом что не каждый из выборки Ринга испытал все или какие-либо из этих явлений, ни один человек не имел отрицательных переживаний.

На самом деле, никто точно не знает, почему у некоторых людей бывает этот опыт, или почему у некоторых он бывает, а у других – нет, или они, по крайней мере, его не помнят. Ринг описывает одного человека, имевшего свидетелей-очевидцев того, что он, возвращаясь к жизни, говорил об этих вещах, но впоследствии ничего не помнил. Мы мало об этом знаем, и наши знания довольно противоречивы. Между теми людьми из выборки Ринга, кто пережил этот опыт, и теми, кто не переживал, не было демографических различий (возраст, пол, общественное и семейное положение, религия). Хотя само переживание может трактоваться в рамках религиозной концепции, религиозность никак не связана с вероятностью или глубиной этого экзистенциального опыта.

«Я верю в основополагающую истину всех религий. Все они связаны, насколько я понимаю».

«Я больше не думаю о религии как о религии. Бог превыше всех религий. Бог есть сама религия, поэтому разные религии не оказывают на меня воздействия».

Наконец, не похоже на то, чтобы этот опыт возникал благодаря внушению; те люди, кто прежде не слышали об этом явлении, с большей вероятностью испытывали его.

Невзирая на то, имел человек или нет экзистенциальный опыт, переживание близости смерти почти всегда оказывало положительное воздействие на жизнь этого человека.

Каждый, кого смерть мимоходом коснулась своим крылом, стал после этой встречи другим человеком. Как сказал один юноша:

«Я осознал, что жизнь – нечто большее, чем ее вещественная сторона. … Это было полное понимание не просто ее материальности и того, сколько мы можем купить. … Есть нечто большее, чем просто потребление. Нельзя все время только брать от жизни, наступает момент, когда ты должен ей что-то дать, и вот это-то и важно. И в тот момент пришло осознание того, что я должен сам себе давать больше из жизни. Ко мне пришло это понимание».

Ринг подводит итог:

«В типичном случае тот, кто выжил, чуть не погибнув, выносит из этого опыта повышенное чувство драгоценности жизни и решимость проживать жизнь во всей ее полноте. Жизнь обретает для него назначение, даже если он и не может внятно выразить, в чем именно это назначение состоит».

Это исследование, конечно, сугубо предварительное. Тем не менее, оно показывает, что наши представления об экстраординарных состояниях сознания, запечатленные в мистической литературе, должны быть, по крайней мере, заново пересмотрены. Некоторые психологи считают, что подобные переживания – просто галлюцинации, но общие для этого опыта элементы указывают на то, что, возможно, умирание всё же не переживается как ужас, независимо от того, галлюцинация это или нет.

Но для тех из нас, кто обладает более открытым и восприимчивым умом, это исследование и подобные ему (а повторные исследования действительно проводились) ставит под сомнение наши представления об уме, сознании и о самих себе. Возможно, есть другие системы, действующие внутри нас, независимые от обычных махинаций ума и разногласий, разобщений и дискуссий обыденной жизни. Несомненно, что такие исследования ставят под сомнение некоторые из наиболее глубоко укорененных постулатов современной психологии и современной жизни и указывают на некоторые представления из тех традиций, которые тысячелетиями пытались способствовать дальнейшему развитию сознания, в особенности изречение «Умри до смерти».

Как и с султаном, побывавшим в изгнании, измененные состояния сознания, вызванные гипнозом, голоданием, наркотическими препаратами, сенсорной депривацией, сновидениями или даже переживание близкой смерти, могут околдовать человека, который их испытывает. Психологам эти измененные состояния указывают на то, что сознание переменчиво и множественно; оно меняется, приспосабливаясь к текущим условиям в течение суток, временами самым радикальным образом, как в случае возникновения сновидений. Но поскольку эти радикальные изменения происходят столь часто, волшебство их для нас теряется, так же как для нас теряется то волшебство, которое каждый миг производят органы чувств.

Люди веками с большим или меньшим успехом стремились управлять этой множественностью сознания; (один из способов нашел выражение в формуле «Умри до смерти»). Об этих практиках как составной части религиозных, философских учений мы поговорим в следующей главе.

Осознанное сновидение: управление действием во время его развертывания

Стивен П. Лаберж

Во время «сновидений при ясном сознании» мы удивительным образом бодрствуем и в то же время спим. Мы можем ясно рассуждать, произвольно вспоминать, дать сигнал о том, что мы в сознании, можем даже изменить сюжет сна, если захотим. Но для этого требуется тренировка.

«Я в классе, в самый разгар каких-то беспорядков. Все носятся взад-вперед, идет какая-то борьба. Большинство, по-видимому, люди третьего мира, один из них – огромный, с рябым лицом – меня схватил и держит. Я сознаю, что вижу сон, и перестаю с ним бороться. Смотрю ему в глаза и, держа за руки, ласково с ним говорю, надеясь, что интуиция подскажет мне добрые слова симпатии, которая от меня исходит. Беспорядок исчез, сновидение тает, и я просыпаюсь с чудесным ощущением покоя».

Обычно мы не подвергаем сомнению реальность наших сновидений до тех пор, пока не проснемся. Но так бывает не всегда. То, что иногда мы видим сон, и в то же самое время знаем, что спим и видим сон, было известно со времен Аристотеля. Во время таких «осознанных снов» сознание сновидца кажется бодрствующим. Человек, видящий сны при ясном сознании, может разумно рассуждать, произвольно вспоминать и выполнять произвольные действия на основе умозаключений, при этом продолжая живо переживать свой сон. Как в только что описанном сновидении, приснившемся мне больше двух лет назад, сновидец может принять активное участие в разрешении конфликта сна и в нормальной развязке.

В отличие от исследователей, которым удавалось добиться от испытуемых изменения финала сна с помощью предварительных обсуждений, я обнаружил, что сновидец может изменить свой сон изнутри по ходу развития событий этого сна. Например, в то же самое время как мне снился этот громила, набросившийся на меня, на другом уровне я был убежден, что он воплощает некую грань моей личности, активно отрицаемую мной. Я хотел заключить мир с этой частью самого себя и мог это сделать сознательно во время сновидения.

В экспериментах на себе самом я обнаружил возможность усилить способность человека к осознанным сновидениям. В течение трех лет я записывал все осознанные сновидения, которые мог вспомнить, – всего 389. Экспериментируя с различными техниками самовнушения, я увеличил частоту осознанных сновидений почти четырехкратно, до максимум двадцати шести снов в месяц. По причине неопределенности и неэффективности этих техник, мне потребовалось почти два года, чтобы выработать методику, которая стала полностью эффективной. Но к концу моего эксперимента, на третий год, я стал в состоянии вызывать осознанные сны практически по своей воле.

Человек может не только натренироваться на осознанное сновидение, но может и подавать исследователям в лаборатории сигналы о том, что видит сон. Мои коллеги из Центра исследования сна в Стэнфордском университете д-р Винсент Царкони (Vincent Zarcone), Уильям К. Демент, Линн Нейджел (Lynn Nagel) и я в одном из исследований уже продемонстрировали возможность использования заранее условленных знаков. Нам удалось проверить наличие осознаваемых сновидений во время быстрого сна у участников эксперимента, подававших сигналы о том, что они знают, что видят сон. Эти сигналы, определенные предварительной инструкцией, состояли в совершении во сне определенных действий, которым сопутствовали наблюдаемые внешние проявления. Мы считаем, что такие эксперименты могут лечь в основу новой модели для изучения сна. По мнению Чарльза Тарта (Charles Tart), психолога из университета Дэвиса, они могут повлечь за собой «эру методического и контролируемого исследования феноменало-гии сновидений на научной основе, сулящую замечательные и чрезвычайно важные открытия».

Осознаваемые сновидения чаще считались загадочным даром, а не навыком, которому можно обучиться. То немногое, что было написано по этому поводу, в основном состоит из записей осознанных снов с несколькими предположениями по поводу того, как эту способность можно было бы развивать. Исключение представляет книга «Творческое сновидение», в которой психолог Патриция Гарфилд (Patricia Garёeld) описывает очень простой метод самовнушения: перед тем, как лечь спать, она, фактически, говорила себе: «Сегодня ночью мне приснится осознанный сон». Гарфилд экспериментировала с этой техникой в течение нескольких лет и сообщает, что в среднем у нее бывало четыре или пять осознанных сновидений в месяц. Ее итоговые результаты показывают, что самовнушение может послужить отправной точкой в методике намеренного вызова осознаваемых снов.

Задолго до моих исследований у меня бывали осознанные сновидения. Я помню, как в пятилетнем возрасте мне снилась целая серия таких снов, которые я намеренно «пересматривал» несколько ночей подряд. Мне живо помнится один из этих снов, в котором я слишком долго пробыл под водой и вдруг испугался, но тут я вспомнил, что в этом «многосерийном» сне я всегда мог дышать под водой. Следующее осознанное сновидение, которое мне удается припомнить, случилось не раньше, чем двадцать лет спустя; потом в течение нескольких лет мне в среднем снилось менее одного сновидения в месяц. Осознанные сновидения казались мне столь интересными, что заставили меня изучать это явление, начиная с 1977 года: оно стало темой моей кандидатской диссертации в Стэнфорде.

В течение первого года и в первой половине исследования я экспериментировал с техникой самовнушения, предложенной Гарфилд. Я достиг практически тех же результатов, что и она, – в среднем около пяти сновидений в месяц.

Под конец Фазы 1 я заметил, что с последующим возникновением осознаваемого сновидения связаны два психологических фактора, предшествующих сну. Первый и самый очевидный – мотивация. В течение Фазы 1 было два месяца, когда я отметил, соответственно, в два–три раза больше осознанных сновидений, чем в среднем за весь остальной период. В течение первого месяца я составлял план диссертации, а в течение второго настойчиво пытался видеть осознанные сны в лаборатории сна. В течение этих двух месяцев передо мной стояла трудная задача доказать осуществимость научного исследования осознаваемого сновидения.

Постепенно дальнейшее самонаблюдение привело к пониманию роли второго психологического фактора: наличия предшествующего сну намерения не забыть о том, чтобы сохранять ясное сознание во время грядущего сновидения. Этому прояснению роли намерения сопутствовало немедленное возрастание количества осознанных сновидений в месяц (Фаза 2). Дальнейшая практика и совершенствование процедуры за год привело к выработке метода, с большой вероятностью вызывавшего осознанные сновидения. Метод основывается на нашей способности запоминать поступки, которые предстоит совершить в будущем. Это делается путем создания мысленных ассоциаций между тем, что хотят не забыть сделать, и будущими обстоятельствами, в которых намереваются действовать. Эти ассоциации легче всего создаются с помощью мнемонического приема визуализации самого себя, делающего то, что желательно запомнить. Полезно также облечь намерение в словесную форму: «Когда то-то и то-то, делай так-то и так». Процедура, названная мною мнемоническим вызыванием осознанных снов (MILD – mnemonic induction of lucid dreams), происходит следующим образом.

1. Ранним утром я спонтанно просыпаюсь после того, как увидел сон.

2. Запомнив сон, я на 10 – 15 минут посвящаю себя чтению или любой другой деятельности, требующей полного бодрствования.

3. Затем, лежа в постели и собираясь снова заснуть, я говорю себе: «В следующий раз, когда я увижу сон, я хочу помнить, что я его вижу».

4. Я зрительно представляю себе в постели свое спящее тело с быстрыми движениями глаз, указывающими на то, что мне снится сон. Одновременно я вижу себя, пребывающим в том сновидении, которое я только что запомнил (или в любом другом, в том случае, если по пробуждении ничего не запомнилось), и осознаю, что, на самом деле, я вижу сон.

5. Я повторяю действия 3 и 4, пока не почувствую, что мое намерение четко зафиксировано.

Используя эту технику (в течение Фазы 4 и последних четырех месяцев Фазы 2), я добился в среднем 21,5 осознанных снов в месяц и до четырех снов за одну ночь. В дальнейшем я прекратил регулярное применение этой техники на время четырехмесячного периода отвыкания (Фаза 3), в результате чего произошло убывание числа снов, которое снова сменилось возрастанием в течение последних двух месяцев (Фаза 4), когда я использовал технику MILD, производя осознанные сновидения для лабораторного исследования, которое я опишу позже.

Как мне казалось, я мог намеренно повысить ясность сознания, всякий раз, когда хотел, во время быстрого сна, который обычно наступает примерно каждые девяносто минут четыре или пять раз за ночь и порождает наши богатейшие сновидения. Хотя мне успешно удавалось вызвать сны во время первого периода быстрого сна, процедура действовала особенно эффективно рано утром – на последних стадиях быстрого сна, когда сновидения бывают особенно изобильными, и во время пробуждения после предыдущего сна.

Интересно, что некоторые действия, требующие бодрствования в часы сна, по мнению ученых, стимулируют осознанное сновидение. Гарфилд, например, обнаружила, что в ее случае «за половым актом глубокой ночью часто следовало осознанное сновидение», если после него она вновь засыпала. Грегори Скотт Спэрроу, адвокат из Вирджиния Бич, сообщает, что он видел осознанные сны, когда засыпал после медитации уже под самое утро. Другие рассказывали, что у них были подобные сновидения после того, как они читали или писали в ранние утренние часы.

Многообразие всех этих стимулов (действенность которых подтверждает мой собственный опыт) наводит на мысль, что основную роль здесь играет не какой-то определенный вид поведения, а бодрствование, которое для этого требуется.

Вероятно, нам удастся усовершенствовать технику обучения людей осознанным сновидениям. До недавнего времени прием мнемонического вызывания осознанных снов (MILD) не подвергался проверке в строгих лабораторных условиях; кроме меня, лишь трое видевших сны при ясном сознании приводили сведения об успешном его применении. Так как этот прием основан на универсальной когнитивной способности, я считаю, что мнемоническое вызывание сознательных сновидений окажется эффективным для всех людей.

Однако было бы неплохо исследовать и другие подходы. Один из них – гипноз. Я трижды подвергся гипнозу, когда мне внушали, что я должен увидеть осознанный сон; заснув, я действительно видел такой сон два раза из трех.

Другим возможным методом стимуляции осознанных сновидений может быть подача внешних сигналов участникам эксперимента в то время, как они спят. Другие исследователи обнаружили, что испытуемые, прослушивавшие записанные на магнитофон свои собственные голоса во время быстрого сна, видели сновидения, в которых они были более уверены в себе, активны и самостоятельны. Во время сна в лабораторных условиях я прослушивал магнитофонную запись своего голоса, повторявшего в периоды быстрого сна: «Стивен, ты видишь сон». Оба раза я ввел эту фразу в свои сновидения и обрел ясность сознания, но в каждом из этих случаев почти сразу же проснулся.

Хотя многие люди сообщают, что они способны не видеть сны при ясном сознании, как мы можем эмпирически доказать, что в течение этих снов они действительно достигают определенного уровня осознания? В отсутствии экспериментальных данных современные исследователи, занимающиеся проблемой сновидений, высказывали сомнения по поводу того, переживается ли этот сознательный опыт во время сна или во время кратких периодов галлюцинаторного бодрствования. Далее, если видящие сны при ясном сознании действительно спят, какие способы можно придумать, чтобы они имели возможность подать исследователю в лаборатории сигнал, когда им снится сон?

Мы знаем, что действия в сновидениях иногда обнаруживали хорошую корреляцию с зарегистрированными полиграфом движениями глазных яблок и мышечной активностью. Например, если в сновидении собака гоняется по улице за мячом, у видящего сон наблюдались быстрые движения глаз, как если бы он следил за реальным действием. Аналогично установлено, что мысленные движения тела во время сновидений сопровождаются изменениями электрической активности мышц человека, видящего сон. Таким образом, вполне разумно предположить, что испытуемые могут дать сигнал, осуществляя во сне какое-то особое действие, имеющее наблюдаемые корреляты.

Прежние эксперименты показали, что спящие испытуемые иногда способны производить поведенческие реакции в то время, как видят сон. Одно из самых последних исследований проводилось Розалиндой Картрайт (Rosalind Cartwright), университет Раш и Джудит Браун, одной из ее студенток, которые давали группе испытуемых инструкцию нажимать микро-включатель, если во время сна им начинало что-то сниться; исследователи обнаружили, что будучи разбужены, эти испытуемые с большей вероятностью помнили, что видели сон, если они нажимали включатель. Тем не менее, поскольку по сообщению Картрайт подопытные не сознавали, что производят реакцию, это исследование не дает доказательств произвольного поведения (и, следовательно, рефлексии) во время сна.

В нашем исследовании в Стэнфордском Центре сна, я был один из четырех испытуемых, претендовавших на то, что они обладают хорошей способностью видеть осознаваемые сны, которых наблюдали в общей сложности в течение 27 ночей. Каждую ночь нас всех подключали к стандартной аппаратуре, записывающей движение глазных яблок, биотоки мозга и напряжение мышц, осуществляющих движение подбородка, а также сгибание запястий (для подачи сигналов). Мы четверо – двое мужчин и две женщины – намеревались следовать заранее оговоренной процедуре и подавать сигнал, когда будем отдавать себе отчет, что видим сон. Использовались разнообразные знаки, в основном представлявшие собой определенную последовательность движений глаз кверху и сжимания правого и левого кулака. Хотя нам была дана возможность подать каждый из оговоренных сигналов, когда настраивалась аппаратура, в состоянии бодрствования мы в этом больше не упражнялись.

После каждого осознанного сновидения мы должны были проснуться и дать его подробное описание. В ходе исследования по пробуждении на различных стадиях сна было сообщено о 27 осознанных сновидениях. Мы четверо сообщили, что подавали сигналы во время 22-х сновидений. После каждого ночного сна, во время которого велась запись, наши сообщения о подаче сигналов вместе с соответствующими полисомнограммами передавались эксперту, не знавшему о том, к каким моментам времени относились наши отчеты. Он был опытным специалистом по расшифровке записей полиграфа, но никак не был связан с экспериментаторами.

В 16-ти случаях этот эксперт мог выбрать подобающие 30-секундные периоды на основе соответствия между упомянутыми в описании и реально наблюдавшимися сигналами. Но как объяснить, что эксперту не удалось установить соответствие вслепую в 6-ти из 22-х случаев подачи сигналов? Мы исследовали записи, непосредственно предшествовавшие каждому из сигналов, и нашли, что в большинстве случаев сигналы были недостаточно сильны и не поднимались над уровнем фонового «шума» записей, т.е. над уровне нерегулярной электрической активности мышц. Тем не менее, этот третейский судья не признал наличия сигналов в тех записях, где по описанию четверых участников их, на самом деле, и не было.

Самый сложный сигнал, который я в двух случаях успешно осуществил, состоял из одноразового движения глазного яблока кверху и последовавшей за ним серией сжиманий во сне левого (L; left) и правого (R; right) кулаков, в таком порядке: LLL, LRLL. Эта последовательность соответствует моим инициалам в азбуке Морзе (LLL– три точки, или S; и LRLL – точка-тире-точка-точка, или L).

Действительно ли четверо участников спали, когда посылались сигналы, или нет? Если критерием бодрствования служит то, воспринимает ли человек внешний мир, тогда, на самом деле, испытуемые не бодрствовали. Хотя мы знали, что находимся в лаборатории, это знание было результатом работы памяти, а не восприятия; проснувшись, все мы сообщили, что целиком и полностью пребывали в мире сна и не имели чувственного контакта с лабораторией, где мы спали.

Возможно ли, что в действительности мы бодрствовали, но просто не обращали внимания на окружающее (как, например, когда человек читает или погружен в грезы)? Мы все четверо склонялись к тому, что сознавали отсутствие сенсорных данных из внешнего мира. Эти субъективные описания подтверждают физиологические измерения.

Это исследование позволяет предположить, что при определенных обстоятельствах когнитивная активность во время быстрого сна может содержать куда больше рефлективных и рациональных элементов, чем предполагалось ранее. Если дальнейшие эксперименты подтвердят, что те, кто видят осознанные сны, могут по своей воле подавать сигналы во время сновидения, скоро у нас появится возможность изучать развертывание во времени, последовательность и содержание снов на основе данных, полученных из первых рук, т.е. из мира сновидца.

Понимание того, что спишь, в осознанных снах может наступать или постепенно, или относительно внезапно. В описанном ниже сновидении сознание приходит медленно, подталкиваемое одним из персонажей:

«Я перехожу по мосту над пропастью. Когда я заглядываю в бездну, я боюсь идти дальше. Мой спутник, идущий за мной, говорит:

– Знаешь, тебе не обязательно идти здесь. Ты можешь вернуться тем же путем, каким пришел, – и указывает вниз на огромное расстояние до дна. Но тут мне приходит в голову, что если я буду отдавать себе отчет, что это сон, мне не придется бояться высоты. Когда я понимаю, что так и есть, мне снится сон, мне удается совладать со своим страхом – я перехожу через мост и просыпаюсь».

То, что происходит в осознанных снах, имеет действительное значение для самого видящего сон. Хотя события, которые снятся во сне, иллюзорны, наши чувства, вызываемые содержанием сна, подлинные. Так что когда во сне нам бывает страшно, и мы осознаем, что это сон, страх этот автоматически не исчезает. Нам по-прежнему требуется с ним разделаться; не будь это так, сознательные сновидения не имели бы никакой полезной связи с нашей явью.

Мы могли бы сравнить не отдающего себе сознательного отчета сновидца с малым ребенком, боящимся темноты. Этот ребенок действительно верит, что во мраке затаились «чудовища». Отдающий себе отчет Сновидец, видящий осознанные сны, пожалуй, напоминает ребенка постарше: он все еще боится темноты, но уже не верит, что там прячутся чудовища.

Для наивно-неискушенного сновидца осознанное сновидение скорее всего могло бы быть вызвано тревогой и страхом. Но его также может вызвать замешательство или восторг – или какой-то причудливый элемент, внезапно вторгнувшийся в сон. Как пример аномалии, проясняющей сознание во время сна, могу привести описание еще одного из моих осознанных сновидений.

«Я иду по улице, и тут замечаю новую церковь – на самом деле, мечеть, настолько огромную и впечатляющую, что я понимаю: это – сон. Когда я приближаюсь, ужасно заинтересованный, из ее огромных окон оглушительно раздается тема из «Близких контактов третьего порядка» в органных аккордах, от которых мостовая сотрясается у меня под ногами. Меня приводит в трепет осознание того, что это замаскированный космический корабль. В совершенно ясном сознании, в ожидании чего-то великого, я поднимаюсь по лестнице и вхожу в дверь, залитую ослепительным светом. Но здесь память отказывает».

Сновидения давно сохраняют за собой репутацию важных источников культурных, научных и художественных новшеств. Нет ли возможности поставить фантастический, но ненадежный творческий потенциал сновидческого состояния под сознательный контроль? В описанном ниже осознанном сновидении я, похоже, музицировал на фортепьяно куда более вдохновенно, нежели наяву.

«Я не слишком хорошо справился с заданием на уроке черчения в старшем классе. После него я сижу и слушаю лекцию в огромной аудитории, полной учеников. Каким-то образом, пока преподаватель говорит или показывает что-то у фортепьяно, я вспоминаю, что мне это снится. Я встаю и соображаю, что предпринять. Я подхожу к преподавателю у фортепьяно, как если бы я был приглашенный гость-музыкант, и усаживаюсь играть. Я хочу исполнить что-нибудь из нотной тетради, но обнаруживаю, что у меня слишком слабое зрение. Тогда я импровизирую фантазию в фа-диез минор, начав достаточно прозаически, но развиваю по нарастающей и довожу до потрясающей кульминации. Однако, правдивость музыки обратила большую часть слушателей в бегство. Но я испытываю удовлетворение, меж тем как сновидение гаснет с последним аккордом».

И наоборот, власть отдающего себе сознательный отчет сновидца над содержанием сновидения иногда может стать проблемой – когда, например, сознание человека становится достаточно ясным как раз для того, чтобы понять, что он или она может проснуться или как-то иначе избежать неприятного переживания, испытываемого во сне, вместо того, чтобы разрешить конфликт. Я сам столкнулся с этой проблемой в одном из первых осознанных снов.

«Я спасаюсь бегством, карабкаюсь по стене небоскреба, как ящерица, когда понимаю, что мне это снится и я могу улететь. Я так и делаю, и сновидение рассеивается; теперь я вижу некую сцену, в которой один знакомый учитель критически разбирает мой сон: «Хорошо, что Стивен осознал, что видит сон, и мог улететь, но не слишком хорошо, что ему не хватило соображения понять, что раз это сон, то нет нужды и спасаться».

Есть важный вопрос, постановкой которого мы до сих пор пренебрегали, – символическое значение сознательных сновидений. Что означает сновидение, во время которого мы знаем, что видим сон?

Мы можем сделать общий вывод, опираясь на то, что Фрейд сказал о знаменитом сознательном сновидце XIX века Эрве де Сент-Дени (Hervey de Saint-Denys): «Дело обстоит так, что у человека, видящего сны при ясном сознании, желание спать уступило место желанию наблюдать свои сны и получать от них удовольствие». А почему бы и нет! Сновидения могут быть волшебным театром и мастерской творчества и роста. Тем не менее, слишком часто мы пользуемся ими, чтобы разыгрывать одни и те же мелодрамы, и в силу привычки сковываем себя цепями самоограничения. Осознанные сновидения представляют путь выхода из этого сна во сне, позволяя нам принять ответственность за жизнь во сне и наяву, созданную нами.

Но осознанное сновидение имеет не только это значение. Если вас спросить: «А сейчас вы бодрствуете?», вы бы несомненно ответили: «Конечно». Тем не менее, ощущение уверенности, что мы бодрствуем, не дает гарантии, что мы – на самом деле – бодрствуем. Когда Сэмюель Джонсон пнул камень, словно желая сказать: «Мы знаем, что реально», он выражал это ощущение уверенности. Однако Джонсону могло бы привидеться во сне, что он пнул камень, и он бы ощущал то же самое. Иллюзорное ощущение уверенности в полноте и логической последовательности наших жизней привело нас к тому, что Уильям Джеймс описывал как «преждевременное закрытие наших счетов с реальностью».

Наконец, по моему мнению, действительное значение осознанных снов состоит в том, что они служат нашими проводниками к высшим уровням сознания, поскольку они позволяют нам предположить, как бы мы могли себя чувствовать, обнаружив, что еще не вполне проснулись. Задумайтесь над следующей аналогией: обычное сновидение по отношению к осознанному сновидению – то же, что обычное бодрствование по отношению к полностью пробудившемуся сознанию. В этом смысле желание человека, видящего сны при ясном сознании, может состоять в том, чтобы выйти за пределы уровня ограничений его сознания.

Сознательный сновидец хочет не покинуть мир сновидения, проснувшись, а скорее, проснуться внутри самого сна. Напрашивается лозунг: «Быть в сновидении, но не частью сновидения».

VII

Организованные системы: изменяя сознание

Человек, ходивший по водам

Один дервиш традиционного склада ума, принадлежавший к строго аскетической школе, шел однажды по берегу реки. Он погрузился в размышления о нравственности и дидактики, ибо именно такую форму приняло учение суфиев в его общине. Религию чувства он приравнивал к поиску абсолютной Истины.

Вдруг его мысли перебил громкий окрик: кто-то повторял клич дервишей. «Тут что-то не так, – сказал он себе, – этот человек говорит по складам с неправильным произношением. Вместо того, чтобы скандировать – Я ХУ, он выговаривает – У Я ХУ».

Тут он понял, что его долг как более прилежного ученика поправить горемыку, тщившегося произнести созвучия: наверное, ему не довелось получить должной подготовки.

Он нанял лодку и переплыл на остров посередине реки, откуда, видимо, и доносились звуки. Там в тростниковой хижине он нашел человека в одежде дервиша, который повторял фразу инициации и двигался в такт ей.

– О, друг, – заговорил первый дервиш, – ты неправильно произносишь эту фразу. Мой долг – сказать тебе об этом, ибо добродетелен тот, кто дает совет, и тот, кто к нему прислушивается. А говорить надо так, – сказал он и произнес правильную фразу.

– Благодарю тебя, – смиренно сказал другой дервиш.

Первый дервиш снова уселся в лодку, довольный тем, что сделал доброе дело. В конце концов, сказано ведь, что тот, кто может правильно повторить священную формулу, может даже ходить по водам: то, чего он никогда не видел, но – почему-то всегда надеялся – достичь.

А из тростниковой хижины ничего не слышалось, но он был уверен, что урок его был усвоен. И тут он услышал нерешительное У Я – другой дервиш повторил фразу точно так же, как прежде.

Пока первый дервиш думал об этом, размышляя об извращенности человечества и упорстве в заблуждениях, взору его предстало странное зрелище. От острова шел к нему тот другой дервиш, шагая по глади воды.

Ошеломленный, он перестал грести. Второй дервиш дошел до него и сказал:

– Прости, брат, что утруждаю тебя, но я вышел, чтобы снова спросить тебя, как нужно повторять ту фразу, которую я никак не могу запомнить.

Те, кто проявляет пристальный интерес к вопросам психики, сознания или эволюции, часто становятся психологами, философами, врачами или психиатрами. В культурах Ближнего и Дальнего Востока те, кого также интересует сознание и связанный с ним круг вопросов, обычно обращаются к распространенным в их обществах духовным учениям, таким как суфизм. До недавнего времени в культуре Запада отсутствовали фундаментальные предпосылки, которые могли бы позволить нам правильно оценивать цели и области приложения психологии такого типа, так же, как продавец ковров не воспринимал числа, больше 100.

Мы привыкли к безличному научному подходу, делающему упор на логику и анализ, поэтому большинству из нас даже трудно представить психологию, основанную на существовании другого способа мышления. Но наше обыденное стабильное сознание – произвольная личная конструкция. Хотя эта конструкция оказалась успешной, она не является единственной, с которой можно подходить к внешней «реальности». Можно ли вообразить, кого-то, идущего по воде?

Сознание меняется на протяжение дня, бывает радикально другим ночью, его содержание и режим работы достаточно легко изменить. Поэтому не следует слишком удивляться тому, что другой важный режим работы сознания может временами проявляться в любом из нас и служить основой для другого культурного подхода к внешней реальности. Это нерациональный, преимущественно пространственный, а не временной режим работы сознания, скорее воспринимающий, чем действующий, и это именно та «модальность восприятия», которую развивают традиционные эзотерические учения.

Поскольку эти необычные переживания и состояния духа, которых часто пытаются достичь, (о них и пойдет речь в данной главе) и сама модальность их действия плохо объяснимы с точки зрения причинно-следственных связей и не поддаются лингвистическому исследованию; многие психологи и другие исследователи психики пренебрегали ими или даже отрицали их существование. Эти традиционные психологические школы отнесли к «эзотерическим» или даже «оккультным», то есть попали в область непостижимого, поэтому чаще всего их характеризуют словом мистика.

Одно из значений слова эзотерический – «глубоко сокровенный, недоступный, требующий специального обучения». Если так, то немало эзотерического есть, конечно, и в современной науке. За последнее столетие многие специалисты и исследователи достигли крайней степени специализации, посвятив себя разработке «одного подхода к части от части проблемы». Большинство психологов уже не могут разбираться во всех исследованиях, ведущихся в их науке, поскольку диапазон этих исследований огромен: от анализа электрохимического поведения отдельных клеток сетчатки до демографического анализа поведения избирателей при голосовании.

Недоступность, трудности и элитарный «профессионализм», словно броня, сковывают традиционную и современную психологию. Каждая область науки несет отпечаток узости и ограниченности. Ученый-психолог может заинтересоваться отношением сознания к мозгу и стать электроэнцефалографистом – тем, кто измеряет очень слабые потенциалы на коже головы и пытается сопоставить эти регистрации с состояниями сознания. Со временем его кругозор сузится до сложных задач анализа ЭЭГ, и интересы сосредоточатся скорее на технической, нежели на содержательной стороне. Такое же сужение кругозора произошло в психологии как научной дисциплине с появлением бихевиоризма.

В традиционной психологии одна исследовательская группа может обнаружить, что некоторая известная техника хорошо работает в данной ситуации, будь то релаксация, концентрация или движение. Члены этой группы начнут применять этот метод в ситуациях или с людьми, для которых она непригодна. Поскольку этот метод пригоден для них, они пришли к выводу, что он должен хорошо работать во всех случаях и в любое время. Техника становится самоцелью и может стать навязчивой идеей.

Те, кто использует эту технику, будь то особая техника медитации, определенное дыхательное упражнение или система тренинга, могут зациклиться на ней и замкнуться на том, что она им предлагает. Ее сторонники могут создавать школы, чтобы обучать «священному» ритуалу, забывая, что всякая техника имеет смысл лишь для определенного сообщества в определенное время.

Вместо того, чтобы сосредоточиться на знании или на развитии человеческой личности, люди нередко становятся приверженцами какой-нибудь организации и не получают никакой пользы от самой техники. Существуют и другие трудности: в эзотерических традициях добродетель смирения часто считают «конечной целью»; она даже может стать моральным императивом, но это качество нужно воспринимать не как самоцель, а как метод. «Он позволяет человеку действовать определенным образом». Также специальные диеты, разработанные для определенного сообщества на некой стадии, могут распространяться во всех культурах и во все времена: стиль может сохраняться, но первоначальный смысл давно утерян, и диета соблюдается как пустой ритуал. Наряды и другие обряды, такие как статичные позы или танцы, могут быть частью этого процесса.

Отрицательные стороны медитации иногда приобретают исключительное значение. Чрезмерное упорство в этих упражнениях может привести к уходу от жизни, отказу от интеллекта и его обесцениванию. Несомненно, что вне правильного контекста медитация может стать, и нередко становилась пустой техникой, пищей для буквалистов, тех, кто настаивает на «должной» процедуре, забыв, в чем ее цель. Важно отношение и внимание медитирующего, а не особая форма ритуала, что и подчеркивается в рассказе, открывающем эту главу.

Как бывает с любой научной процедурой, просуществовавшей без изменений слишком долгое время, подлинное назначение и цель эзотерических обрядов могут быть утрачены, хотя поверхностная сторона ритуалов сохраняется. Религиозные организации могут возводить пышные храмы и придумывать фасоны одежд, подобно тому, как ученые могут создавать сложную аппаратуру и издавать специализированные журналы, но слишком часто вся эта деятельность ограничивается совершенствованием средств, между тем, как изначальная цель забыта.

В рамках научных и эзотерических традиций подобная узость может повлечь за собой презрение к тем, кто применяет другую процедуру, теорию или технику, пытаясь достичь того же результата. Само слово академический стало обозначать отличительную особенность, не имеющую реального значения. Религиозные диспуты внутри эзотерической традиции являются отражением того же процесса. Небольшое стилистическое отличие в «священной» молитве или медитации может вызвать раскол, ведущий к долгим распрям, иногда доходящим до применения силы. Такие распри бывали даже причинами великих войн.

Представители двух разных психологических школ выказывают друг к другу еще большее презрение. На Западе многие считают, что жители Востока, потворствуя своим желаниям, исполняют бессмысленные и смехотворные ритуалы и отрекаются от мирской жизни, когда люди вокруг них умирают с голоду. От сторонников мистики нередко можно услышать истерические нападки на «материализм» и «мир» западного человека, который они считают «иллюзией».

С одной стороны, многие культуры, по-видимому, не могут как следует накормить, одеть и обеспечить жильем свой народ. Иногда они не обладают достаточным спектром профессиональных знаний для того, чтобы организовать и скоординировать свои действия. Экономическая отсталость и прививаемая образованием причинно-следственная модель анализа усугубляют эти проблемы. С другой стороны, развитие гипераналитической, «рациональной» науки, не сдерживаемое целостным пониманием, порождаемым интуицией, может привести к уничтожению всей нашей планеты. Это отсутствие глобальной системы взглядов или общей концепции может привести к известной стерильности научного поиска и его оторванности от жизни. В худшем случае наука может стать погоней за технологией ради самой технологии, проведением экспериментов просто потому, что они могут быть проведены, или прокладке новой автострады просто потому, что она может быть проложена. В обоих случаях этот дисбаланс отчасти углубляет серьезные культурные проблемы.

Западным ученым, работающим в области психологии и точных наук, пора приступать к новому синтезу, включать некоторые из представлений и идей традиционной психологии в число современных психологических терминов для восстановления утраченного баланса. Для того, чтобы это сделать, мы должны расширить концепции современной науки, расширить наше представление о человеческих возможностях.

Нам трудно выбрать правильную позицию; бурное до перегрева экономическое, общественное и научное развитие последних двух поколений привило многим детям этой эпохи убеждение, что мир без материальных границ – это норма. Для многих подобное мировосприятие оказалось единственно возможным. Идеал вечной и бесконечной экспансии сформировал нашу рыночную экономику, хозяйственное планирование и общественную жизнь, а они создают фон, на котором развивается естествознание и гуманитарные науки. Наши политики по традиции обещают все, что только можно пообещать для облегчения тягот нашего бытия; наше стремление к научному познанию не знает сдерживающей традиции, а наша цивилизация – самая образованная и богатая за всю историю – одна из самых духовно малограмотных.

В эпоху, поставившую своими основными целями снижение уровня смертности, улучшение условий жизни и развитие науки, остается не много времени для других забот. Вопреки прогрессу в нашем материальном благосостоянии и здравоохранении мы не особенно часто задумываемся над тем, что смертность по-прежнему составляет 100%.

Однако, нынешнему, не имеющему аналогов в истории золотому веку роста и развития, рано или поздно наступит конец; мы находимся в точке перехода. Безграничный материальный прогресс, несомненно созидательный для тех, у кого он есть, дошел до точки прекращения реального роста; нам начинает не хватать нефти, и многие наши природные ресурсы начинают иссякать. Наши концепции успеха, сформировавшиеся в первые послевоенные годы, начинают несколько блекнуть; мы столкнулись с опасностью уничтожения земли, мы столкнулись с проблемой перенаселения.

Во многих сферах жизни люди начинают чувствовать, что мы упустили что-то (пока не понимая, что именно) в становлении нашей культуры, науки, медицины, образования и личностного развития. Нужен иной, более универсальный и более надежный подход. Возможно, слишком многие из наших планов основаны на убежденности в непрерывности общественного и материального прогресса, убежденности, по-видимому, коренящейся в казавшемся безграничном росте двух предшествующих поколений.

Естествоиспытатели и ученые-гуманитарии – люди своего времени и разделяют со всеми как блага развития нашей цивилизации, так и нашу коллективную близорукость. Подобная слепота и искаженные представления лишают самых компетентных и образованных людей в разных областях способности адекватно оценивать идеи и достижения на пути самопознания. Даже самые заинтересованные зачастую считают развитие личности своей наименее ценной гранью. Идеи из этой области, пожалуй, кажутся «слишком устаревшими», слишком тесно связанными со старомодной, выродившейся религиозной мистикой.

Есть большая группа творчески одаренных мужчин и женщин, которые могли бы многое почерпнуть для себя из расширенного понимания природы человека, и сами внести вклад в это расширенное понимание, но они закрыты для этого понимания в силу привитых им культурных навыков; есть и другая группа – те, кто с нетерпением ждет, чтобы им сказали: «жизнь – иллюзия», чтобы купить билет на ближайший Экспресс Космического Союза, сесть в летающую тарелку или записаться в клуб «Гуру месяца».

Заинтересованный наблюдатель, занимающий промежуточную позицию, испытывает сильный дискомфорт, поскольку те, кто активно развивал некоторые интересные идеи, тяготеют к крайностям. Для открытого ума парапсихология – это та область исследования, которая как минимум заслуживает серьезного, трезвого и непредвзятого научного подхода. Тем не менее, порой обнаруживаешь, что беседа с исследователями, начавшаяся с обсуждения одного-единственного эксперимента, плавно переходит на Бермудский Треугольник, неопознанные летающие объекты, встречи с чудаками или приемы массажа.

Люди, стремящиеся к саморазвитию или «росту», обнаруживают, что их запросы по познанию личности остаются неудовлетворенными, и переключаются на процветающие и богатые заведения с массажем, спортивным сексом, схемами инвестиций, вечеринками, непонятными доктринами, такими как учение Гурджиева, Кахунизм (культ летающих тарелок), «чистая йога», или медитация для простофиль как заменитель трансцендентности. Боюсь, что подобные «центры роста» скорее следует понимать в смысле «роста акций» и инфантильного потакания собственным слабостям, нежели как нечто, всерьез способствующее развитию человеческой личности.

Хотя эти системы и центры можно считать ниспосланными нам, чтобы искушать нас и извлекать прибыль из нашего невежества, по правде говоря, это и в самом деле трудно – найти поворотные точки человеческого сознания. Многие из испытывавшихся поворотных точек выбраны на основе догадок – что можно изменить, а не в результате тщательного анализа того, что нужно менять.

Скажем, многие классические «мистические» техники работают за счет противодействия телесным влечениям и потребностям. Почему? Ответ заложен в природе того, как сознание и ментальная система осуществляют управление – как мы видели, наше сознание должно «присматривать» за всеми функциями организма. Вероятно, именно это имелось в виду, когда на более архаичном языке говорилось, что сознание объято «тугими кольцами плоти». Таким образом, многие попытки «разорвать узы», связывающие человеческое сознание, стремятся достичь цели за счет разрыва управляющих связей, идущих к телу. На этом основываются бессчетные попытки мистики избавить нас от чувственных или телесных влечений.

Люди веками старались «умерщвлять плоть»: освободить деятельность мозга от налагаемых телом ограничений. Делалось это тысячами методов: с помощью самобичевания, мученичества, визионерства, соблюдения постов, позы лотоса, сидения на гвоздях, отрицания или подавления сексуальности, силы, чувственности, еды или всех радостей жизни!

Из самых лучших идеалистических побуждений были разработаны бесчисленные системы: монастыри, выдвигающие на первый план освобождение от всех «мирских» влечений, многие системы, принуждавшие к строгому ограничению в еде и сенсорной стимуляции, – все ради того, чтобы «освободить сознательный ум» для путешествия в неведомые дали. Печально, что стольким людям часто приходилось страдать так много ради столь малого.

Системы, направленные на развитие сознания, в лучших своих проявлениях действительно помогают ускорить процесс смещения центра, способствуют осознанию более широкого диапазона действующих на нас влияний, истинной роли каждого в жизни. Но почти всегда их изначальная цель затуманивается поисками отдельного «высшего осознания», кроющегося в дебрях жизненного опыта.

Традиционные психопрактики: некоторые общие замечания

Всякое письменное объяснение этих психопрактик страдает ограниченностью. Мы можем чему-нибудь научиться из такого объяснения, даже допуская, что оно может быть неполным, точно так же, как письменное описание лыжного подъемника, креплений, снаряжения и дополнительной лыжной техники не заменяет реального опыта спуска с горы на горных лыжах.

Одна из отличительных черт традиционных психопрактик – их практицизм, граничащий с «прикладной психологией». Эти дисциплины затрагивают многие стороны жизни, которые наш западный воспитательный процесс зачастую опускает: как дышать, как заботиться о теле, как контролировать физиологические функции, которые обычно считаются «непроизвольными». Эти эзотерические учения подходят к психологии как практической, личностной дисциплине и главное место отводят практикам, которые вызывают изменения в состоянии тела и сознания с целью обрести знания, отличные от интеллектуального, но дополняющие его.

В эзотерической традиции жизнь человека рассматривается как часть большего целого, обоюдно влияющая и испытывающая влияние «среды обитания», как в истории «Явление во времени», которой начинается пятая глава. Понятие среды в этих эзотерических психопрактиках также гораздо более объемно, нежели западное представление. Оно включает учет роли едва уловимых геофизических сил, например, ритмов суточных перемен, совершающихся на земле, цикла света и тьмы, внутренних и внешних биологических ритмов и воздействий микроклиматических условий, таких как ионизация воздуха. До недавнего времени западное научное мировоззрение не замечало эти силы.

Если мы сумеем благоразумно избежать крайностей обоих типов психологической традиции, мы можем достичь синтеза, объединяющего высшие элементы обоих типов, а не их недостатки.

Упражнения в медитации

Пытаясь разобраться в медитации, заинтересованный исследователь немедленно обнаруживает причудливое и на первый взгляд бессвязное многообразие техник. Турецкие дервиши кружатся по кругу, буддисты сосредоточиваются на дыхании, йоги могут взирать на мандалу или вазу, а другие могут размышлять над бессмысленной фразой типа: «Покажи мне твое лицо, до того как твоя мать и отец встретились». Что общего в этих разнообразных упражнениях с точки зрения механизмов действия и переживаний, которые они вызывают?

Некоторые аспекты медитации приводят заинтересованных психологов в еще большее замешательство. Что представляет собой состояние «отсутствия ума» (no mind) или «мистической тьмы» (mysterious darkness)?

Люди медитируют, чтобы изменить сознание, чтобы вызвать то, что часто называют мистическим опытом. Но как люди описывают этот опыт, и как техника медитации его вызывает? Есть ли какая-либо возможность интегрировать эти техники и этот опыт в современный научный багаж психологии сознания? В чем роль этих техник и этого опыта для современной психологии и отдельных людей?

Медитация входит в число самых распространенных приемов традиционных психопрактик. Подобные техники применялись чуть ли не в каждой культуре, от культуры Древнего Египта до современных эскимосов.

Но вспомните «Человека, идущего по воде»: эти техники не то, чем они кажутся, и взаимосвязь между нашей ментальной установкой и тем, что мы в состоянии совершить, может быть для нас неожиданной!

Бывали и попросту ошибочные толкования. Медитацию зачастую считают формой направленного мышления; так мы порой говорим: «Я помедитирую на эту тему», имея в виду «Я об этом подумаю, взвешу и приду к заключению». Если медитацию рассматривать как упражнение в логическом мышлении или решении задач, то некоторые утверждения и претензии практикующих ее индийцев и японцев покажутся непостижимыми. Но упражнения в медитации не апеллируют к разуму, и их нельзя понять средствами обычной логики. Это скорее техники, призванные развить определенный режим работы нервной системы в определенное время, в определенном контексте. Считается, что этот режим работы выходит за рамки обыденного предвзятого сознания. В этом и состоит польза «думанья ни о чем».

Рассказ из книги Филиппа Капло «Три столпа дзэна» (Philip Kapleau, The Three Pillars of Zen) можно взять в качестве отправного пункта, рассматривая приемы медитации с точки зрения психологии.

Важность целеустремленности, чистого внимания иллюстрируется следующим анекдотом.

Однажды человек из народа сказал дзэнскому наставнику Иккю:

– Учитель, напиши мне изречения высшей мудрости.

Иккю тотчас взялся за кисть и начертал слово «внимание».

– И это все? – спросил человек. – Разве ты ничего не прибавишь?

Тогда Иккю начертал два раза подряд: «Внимание. Внимание».

– Ну, в том, что ты написал, – сказал человек с досадой, – я не вижу большой глубины или тонкости.

Тогда Иккю начертал три раза кряду: «Внимание. Внимание. Внимание».

Человек допрашивал, уже начиная сердиться:

– А что значит это самое Внимание?

На что Иккю мягко сказал:

– Внимание значит внимание.

Медитация вызывает изменение в сознании – сдвиг с активного, ориентированного на внешний мир режима в сторону неактивного, воспринимающего режима; и часто – переключение фокуса внимания с внешнего объекта на внутренний. Если такое «переключение регистра» лишено контекста, необходимого для его поддержки (как бывает, когда западные люди пробуют медитировать), оно может оказаться бессмысленным, а то и взрывоопасным. Но во многих традиционных психотехниках медитация – чрезвычайно важная подготовка к более полному самопознанию. Для многих она может также служить доказательством того, что обыденное сознание – личностная конструкция и может быть расширено за счет нового режима работы.

Медитация – это техника, способная пригасить «блеск» сознательной дневной мысли, чтобы обострить восприятие более тонких источников информации. Она представляет собой намеренную попытку отделить себя на короткое время от течения обыденной жизни и «отключить» активный режим работы обычного сознания, чтобы войти в дополнительный режим «тьмы» и восприимчивости.

Поскольку пока в западном мире довольно трудно раздобыть надежные сведения о различных формах медитации, нам, прежде всего, следует очертить общий фон и рассмотреть некоторые общие черты медитативных упражнений. Большинство из них предусматривает изоляцию практикующего от текущих будничных дел и действий. Обычно он или она сидит в одиночестве или в составе небольшой группы в каком-то особом месте (возможно, искусственно созданном), в уединенном уголке на лоне природы, иногда возле водопада.

Как правило, медитирующий стремится свести все внешние источники раздражения к минимуму, чтобы не отвлекаться от объекта медитации. Необходимость этого уединения особенно чувствуется в современных городах, где отвлекающими могут быть случайные шумы, звуки и человеческие голоса. Почти во всех видах йоги и дзэна придается значение позе лотоса; поддержание этой позы сводит движения тела во время медитации к минимуму, так что эти движения не доходят до уровня осознания. Прямая спина, как говорят, уменьшает сонливость в обстановке с пониженным уровнем раздражителей.

Инструкции для большинства начальных упражнений в медитации схожи: направляй пристальное и непрерывное внимание на объект медитации (скажем, вазу). Это упражнение труднее, чем оно звучит; большинство начинающих довольно часто упускают из виду объект медитации. Всякий раз, как замечаешь, что сознание переключилось с объекта медитации, нужно снова направить внимание на объект. Каждое занятие медитацией продолжается около получаса и практикуется дважды в день: утром, до основных дневных дел, и вечером. По мере продвижения вперед, обычно вводятся все более сложные упражнения.

В смысле психологии сознания есть две основных разновидности медитации: те упражнения, которые подразумевают ограничение восприятия, концентрацию всего внимания на объекте медитации или на повторении какого-то слова (концентрирующая медитация), и те, что подразумевают намеренное стремление «распахнуть» восприятие для окружающей среды.

Концентрирующая медитация

Независимо от специфической формы или практики сущность медитации состоит в том, чтобы ограничить сознательное восприятие единственным неизменяющимся источником стимуляции на определенный период времени. Во многих традициях успешное достижение этого состояния называется однонаправленностью ума.

Если упражнение предусматривает участие зрения, медитирующий непрерывно фиксирует взгляд на объекте медитации. Если медитация слуховая, то звук, напев или молитву повторяют про себя или вслух. Если медитация состоит в физическом движении, это движение непрерывно повторяется. Во всех случаях, восприятие фокусируют на движении, визуальном объекте или звуке.

В практике дзэн в качестве первого упражнения ученика просят вести счет вдохам и выдохам от одного до десяти, и, досчитав до десяти, повторять. Если ученик сбился со счета, как это случается у новичков, следует опять вернуться к единице и начать сначала. После того, как ученик уже способен полностью сосредоточиться на своем дыхании, он приступает к более сложным упражнениям и концентрирует внимание на самом процессе дыхания. Он не думает только о движении воздуха внутри себя, о том, как воздух входит в ноздри, проходит вниз в легкие, задерживается в легких и наконец снова выходит наружу. Это подходящий способ, чтобы начать медитировать, поскольку дыхание – ритмический вид деятельности, и он непрерывно происходит, хотим мы того или нет.

В книге «Чему учил Будда» Уолпола Рахула (Walpola Rahula, What the Buddha Taught) дает следующие наставления:

«День и ночь вы вдыхаете и выдыхаете, но никогда не задерживаете на этом внимания, никогда ни на секунду не сосредоточиваетесь на этом. А вот теперь как раз это вы и сделайте. Вдыхайте и выдыхайте, как обычно, без всякого усилия или напряжения. Теперь соберите мысли, сосредоточив их на том, как вы вдыхаете и выдыхаете, пусть ваш разум следит и наблюдает за тем, как вы вдыхаете и выдыхаете. Когда вы дышите, вы иногда делаете глубокие вдохи, а иногда – нет. Это совершенно неважно. Дышите нормально и естественно. Когда вы делаете глубокие вдохи, обязательно обращайте внимание на дыхательные движения и изменения дыхания. Забудьте все прочее, обстановку, все окружающее; опустите глаза и ни на что не смотрите. Постарайтесь проделывать это в течение пяти-десяти минут.

Поначалу вам будет чрезвычайно трудно собрать свои мысли и сосредоточить их на дыхании. Вас удивит, как мысли разбегаются. Сознание не стоит на месте. Вы начинаете думать о самых разных вещах. Вы слышите уличный шум. Сознание мечется и рассеивается. Возможно, вы будете огорчены и разочарованы. Но продолжайте делать это упражнение дважды в день, утром и вечером по пять или десять минут и постепенно, раз за разом, вы научитесь сосредотачивать мысль на дыхании. Через известное время вы ощутите какую-то долю секунды, в течение которой сознание сосредоточено на дыхании полностью и вы глухи даже к тому, что находится рядом с вами, когда внешний мир для вас не существует».

По мере продвижения вперед ученик школы «риндзай дзэн» учится пребывать в неподвижности и сидеть в позе лотоса. Когда ученики успешно достигают умения фиксировать восприятие на дыхании, они получают более сложное медитативное упражнение: загадку или парадокс (так называемый коан) для обдумывания.

Для многих комментаторов, по крайней мере, тех, кто пытается ограничить это упражнение рамками линейной концепции, коан становится предметом недоразумений и путаницы. Процедура «вопрос-и-ответ» превращается в комедийную перебранку в духе братьев Маркс. «Вопрос» может быть таким: «Покажи мне твое лицо до того, как твоя мать и отец встретились». В ответ ученик может дать спрашивающему оплеуху. Или учитель «просит» ученика «немедленно сдвинуть лодку на озере силой мысли»; ученик встает, бежит и бьется головой о гонг, делает сальто-мортале и приземляется перед учителем, получив «совершенное просветление».

Поскольку считается, что ученик «ответил» успешно, то вполне понятно, что «ответы» на коан не должны обдумываться логически, как ответы на рациональную задачу, которая решается обычным мышлением, когда перебрав различные логические альтернативы, выбирают одну. По сути, отсутствие рационального решения призвано показать практикующему, что решения в этом новом режиме восприятия отличаются от тех, что предлагает интеллект. Нет такого учебного текста, в котором можно вычитать смысл жизни.

Вместо этого мы рассмотрим решение коана на языке психологии сознания. В терминах этого языка, коан представляет собой исключительный и безотказный способ интенсивной концентрации на одной-единственной мысли. Вот один из самых древних коанов:

Один монах вполне серьезно спросил у Ёсю:

– Есть у собаки природа Будды или нет?

Ёсю откликнулся:

– Му!

Этот коан нужно воспринимать не буквально или логически, не как нечто, что следует прорабатывать, подобно задаче, его надо воспринимать как исключительное упражнение на концентрацию. Это подтверждается наставлениями, преподанными в лекциях современного учителя дзэн, Ясутани Роси:

«Ты должен концентрироваться днем и ночью, спрашивая себя про Му каждой из своих трехсот шестидесяти костей и восьмидесяти четырех тысяч пор… то есть, всем своим существом. Пусть ты станешь весь целиком одной массой сомнений и вопросов. Сосредоточься и проникни полностью в Му. Проникнуть в Му значит достичь абсолютного единства с Му. Как ты можешь достичь такого единства? Держась упорно за Му днем и ночью! Не разлучайся с Му ни при каких обстоятельствах! Непрерывно концентрируй свой разум на Му. Не толкуй Му как ничто и не мысли о Му в терминах бытия или небытия. Другими словами ты не должен решать Му как задачу на присутствие или отсутствие природы Будды. Тогда что тебе делать? Ты перестаешь заниматься домыслами и целиком сосредотачиваешься на Му – просто Му!»

Более новые коаны заключают в себе другие загадки без отгадок, скажем излюбленный вопрос: «Каков звук хлопка одной ладони?» и «Какого размера истинный ты?» Один современный учитель дзэна из Лос-Анджелеса задает такой вопрос: «Как я могу достичь просветления ездой по автостраде?»

Поскольку вербально-логического ответа на вопрос нет, коан настойчиво привлекает к себе внимание в течение долгого времени. И днем, и ночью коан не перестает быть объектом медитации, постоянной и непрерывной фокусировки сознания на одном источнике. Отсутствие рационального, логического решения заставляет ученика перебирать и отбрасывать все словесные ассоциации, все мысли, все решения, которые обычно провоцирует вопрос. Сама природа вопроса принуждает его вплотную подойти к состоянию, известному как одноточечность: сосредоточенность на одном-единственном предмете – не имеющем ответа коане. Это активная попытка разрушить структуру обычного, линейного режима работы сознания.

Решительнее всего коан применяют в дзэнской школе «риндзай», где придается особое значение внезапной трансформации осознания (сатори), вызванной с помощью этой исключительной сосредоточенности на одной точке в течение долгого времени в состоянии стресса.

Йога

Практики йоги куда более разнообразны, чем практики дзэн. В йоге концентрирующая медитация – только часть целостной деятельности, каждая часть которой участвует в трансформации сознания. Многие из практикующих йогу прикладывают усилия к тому, чтобы сознательно управлять множеством основных «непроизвольных» физиологических функций: кровообращение, частота сердечных сокращений, пищеварительная и мышечная активность, дыхание и так далее. Есть немало популярных рассказов о йогах, которые останавливают свое кровообращение, ходят босыми ногами по горячим углям или выживают, погребенные заживо на долгое время. При лабораторном исследовании Ананд и его коллеги обнаружили, что некоторые йоги могут снижать потребление кислорода до уровня, намного ниже нормы.

Широко распространенная форма йоговской практики медитации – мантра. Нередко мантры – это значимые слова, такие как имена божеств, но для психологии сознания важным элементом оказывается то, что эта техника использует слово в качестве фокуса осознания, точно так же, как в начальных упражнениях дзэн используется дыхание.

Согласно наставлениям, мантры следует повторять снова и снова, вслух или про себя. Мантра должна удерживаться в сознании вплоть до изгнания всего прочего; так же, как и в дыхательных упражнениях дзэн, когда сознание упускает объект, в данном случае, мантру, следует снова обратить на него внимание. Мантры – это звучные, плавно льющиеся слова, которые легко повторять. Например, Ом. Эту мантру нараспев произносят вслух при групповой медитации, либо каждый сам проговаривает ее в молчании или голосом. Другая мантра – Ом мани падмэ хум, гладкий, благозвучный напев. Похожие мантры имеют аналогичные звуки, такие как Аин или Хум, по звучанию отчасти схожие с Му из первого дзэнского коана.

Один из видов мантра-йоги, Трансцендентальная медитация (Transcendal Meditation), довольно хорошо известен на Западе, особенно, в Соединенных Штатах. Практикующему этот вид медитации дается специфическая мантра и наказ повторять ее в молчании по полчаса дважды в день, утром и вечером. Это упражнение не требует особой позы, скорее даже рекомендуется принять удобную позу, скажем, сесть на стул, выпрямив спину. Мысли, всплывающие во время медитации, как считается, не имеют значения, а как только заметишь, что внимание переместилось с мантры на что-то другое, его вновь следует обратить на мантру.

Те особые мантры, которые используют в Трансцендентальной медитации, сообщают не группе учеников, а лично каждому медитирующему, поскольку последователи этой техники утверждают, что каждое слово обладает особым воздействием, кроме общего эффекта концентрации внимания. Но следует отметить, что эти мантры также благозвучные и плавные. Приверженцы Трансцендентальной медитации утверждают также, что эта техника доносит самую суть медитации в форме, подходящей для жителей Запада.

Несомненно, что Мантра-йога, включая Трансцендентальную медитацию, – очень удобная форма концентрирующей медитации; довольно просто проговаривать про себя слова и внимать им в любом месте и в любое время. Раз не требуется никакой особой позы, то и не будет необходимости в тяжелой тренировке для принятия позы лотоса. Если наиболее существенный компонент медитации предполагает концентрацию на неизменяющемся раздражителе, тогда Трансцендентальная медитация – это то, что необходимо человеку, хотя, конечно, с ней ассоциируется также целый круг других идей!

Мандалы используются очень похожим на мантры образом. Практикующий фокусирует свой взор на мандале и ограничивает свое сознание зрительными ощущениями. Случайно возникшие мысли, ассоциации или ощущения отбрасываются, и внимание вновь обращается на мандалу. В простых мандалах часто используется мотив концентрических кругов, притягивающих внимание в то время, когда человек продолжает созерцать и все пристальнее и пристальнее вглядывается в центр.

Другая техника визуальной медитации в йоге основана на приеме «фиксация взгляда» (тратакам; tratakam) на внешних объектах. Внешние объекты используются в медитации как фокус для фиксации внимания; их материальные характеристики не играют роли, так что использовать можно камень, вазу, свет, свечу и так далее.

Периодически повторяющиеся процессы в организме, такие как дыхание и биение сердца, в йоге могут служить такими же центрами концентрации внимания. Эти техники описаны в руководстве Мишры (Mishra) и во многих других. Производимые внутри звуки (надам; nadam) также могут стать центрами для медитации. Звуки, используемые при медитации, могут быть внутренними, воображаемыми или естественными. Йог часто садится вблизи источника равномерно повторяющегося звука, такого как водопад или улей, и просто вслушивается и сосредотачивается. Когда эти повторяющиеся, монотонные звуки воображаемые, то эта техника становится весьма схожей с молчаливым повторением мантры.

Создание образа для медитации может быть использовано и в визуальной медитации. Фредерик Шпигельберг в «Духовных практиках Индии» (Frederic Spiegelberg “Spiritual Practices of India”) описывает дхарану (Dharana), или процедуры фиксации сознания в упражнениях касина (Kasina):

«Чрезвычайно важно то, что практикующий должен действительно создать такой образ для медитации, который постоянно и всюду сопутствовал бы ему; то, каким этот образ окажется, то есть посредством какого упражнения касина был он произведен, имеет второстепенное значение. Например, вместо того, чтобы избрать для созерцания образ земного круга, за объект медитации можно взять ровно распаханное поле, лежащее вдали.

Всякий образ, постоянно пребывающий в сознании, и всякое устойчивое настроение могут способствовать этой фиксации сознания. Между прочим, всякая галлюцинация, всякая неутолимая ненависть, всякая любовная привязанность придает тому, кто ее лелеет, известную силу концентрации и помогает ему направить все силы своего существа к единой цели. Так, конечно, чаще обстоит с человеком, достигшим самообладания и свободы от страстей, и тем, кто, овладев чувственными импульсами, с успехом придает своему сознанию определенное направление по собственному выбору. Все виды деятельности равноценны в качестве основы для упражнения дхарана». [Выделено нами.]

Шпигельберг ставит любопытный вопрос: зачем кому-то возиться с этими бессмысленными упражнениями, когда можно зарабатывать деньги? Дело в том, что система психической деятельности у большинства людей зачастую неуправляема, и все эти упражнения с тем и делаются, чтобы обрести максимальный контроль над системой психических актов. Все эти посты, молитвы и самоотречение придуманы для того, чтобы выйти за рамки укоренившихся схем, нацеленных на выживание. Если системой управляем «мы», а не «они» (вожделения), мы вполне можем устремлять разум в новых направлениях, соответствующих требованиям нашего выживания как расы в современных условиях.

Религиозный и мистический опыт

В сочетании с другими практиками традиционных психотехник медитация призвана обеспечить большую «полноту» сознания. Полное проявление таких переживаний называется «мистическим опытом».

Сбои в рутине. Главный катализатор многих мистических опытов – серьезный сбой заведенного порядка или рутины: голодание, крайнее физическое напряжение, как в беге на длинные дистанции; в новое время – перемена работы, социального положения, путешествие и перенесенные душевные потрясения. Именно во время потрясений и стрессов человек может увидеть себя таким, как он есть, а не таким, каким он себя мнит!

Деавтоматизация. Одна из специфических целей как концентрирующей, так и раскрывающей медитации состоит в том, чтобы разрушить автоматизм избирательности обыденного восприятия. Одна из целей эзотерических традиций – устранить «слепоту», пробудить свежесть восприятия. Успехи в этих дисциплинах часто описываются словами «просветление» или «озаренность». На языке психологии это называется деавтоматизацией, уничтожением обычного автоматизма сознания.

Мистический опыт. Многие медитативные и духовные практики увенчиваются так называемым мистическим или религиозным опытом. Это случалось во многих культурах и религиях.

В своей классической книге «Многообразие религиозного опыта» Уильям Джеймс (1917) приводит описание и анализ мистического переживания, принадлежащие одному канадскому психиатру, которое Джеймс назвал «космическим сознанием».

«Я провел вечер в большом городе с двумя друзьями за чтением и спорами по вопросам философии и поэзии. Мы расстались в полночь. Чтобы попасть домой, мне предстояло сделать большой конец в экипаже. Мой ум, еще полный идеями, образами и чувствами, вызванными чтением и беседой, был настроен спокойно. Мной овладело состояние почти полной пассивности, и мысли почти без моего участия проходил через мою голову. Вдруг, без всякого перехода, я почувствовал вокруг себя облако цвета огня. С минуту я думал, что это зарево большого пожара, вспыхнувшего где-нибудь в городе, но скоро понял, что огонь этот был во мне. Неизмеримая радость охватила меня, и к ней присоединилось прозрение, которое трудно передать словами. Между прочим, я не только уверовал, я увидел, что вселенная соткана не из мертвой материи, что она живая; и в самом себе я почувствовал присутствие вечной жизни. Это не было убеждение, что я достигну бессмертия, это было чувство, что я уже обладаю им. Я увидел, что все люди также бессмертны, что таков мировой закон и что нет случайностей в мире. Каждая вещь в нем служит благу всех других вещей; основа нашего мира и всех других миров – любовь; и всеобщее счастье неизбежно будет осуществлено в грядущих веках. Состояние это длилось всего несколько секунд, но воспоминание о нем и чувство реальности принесенных им откровений живет во мне вот уже четверть века. В истине, этих откровений я не сомневаюсь. С той точки зрения, с какой я смотрю теперь на мир, я вижу, что не могут они не быть истинными. Это сознание не покидало меня даже в моменты величайшего упадка духа».

Джеймс (1890) определяет четыре характерных признака мистического опыта.

1. Единство или цельность. Опыт становится скорее целостным, нежели фрагментарным; открываются взаимосвязи между вещами, в обычном восприятии раздельными.

2. Чувство «реальности» (“realness”). Личность чувствует, что связи между вещами, данные ему или ей в этом опыте, находятся ближе к истине, нежели данность обыденного переживания.

3. Невыразимость. Как говорят, этот опыт невозможно передать обычными словами.

4. Живость и богатство красок. Явления и события сияют свежестью и кристальной ясностью, отсутствующей при обычном восприятии.

Заключение: медитация и ее значимость в «развитии сознания»

Практика медитации – кружение, пение, сосредоточенность на бессмысленном вопросе, мысленное или вокализованное многократное повторение «священной» молитвы, визуализация креста, созерцание вазы – не столь уж экзотична, как некоторым хотелось бы, но это и не упражнение в логическом мышлении или решении задач. Это упражнения в рассредоточении внимания, как те, что фокусируются на одном раздражителе, так и те, что нацелены на активную деавтоматизацию обыденного сознания.

«Мистический» опыт, порожденный концентрирующей медитацией, упражнениями на деавтоматизацию и другими техниками, является, таким образом, переключением с обычного, аналитического мировосприятия раздельно существующих, дискретных объектов и людей, в альтернативную модальность – переживание «единства» и холистического восприятия. Этот опыт находится вне сферы языка и рациональности, поскольку он переживается в режиме одновременности, но оказывается дополнительным измерением сознания, которое добавляется к упорядоченной последовательности «нормальной» мысли и может придать ей содержательность.

Но зачем люди стремились развивать эту модальность, и в чем ценность «мистического» опыта? Ответы на эти вопросы не просты. Многие из традиционных ответов хорошо известны; тем не менее некоторые краткие пояснения и замечания могут быть весьма кстати.

Во-первых, обычная система психической деятельности не может объять многих аспектов жизни, которые многие люди хотят пережить и постичь. То, что эти феномены признавались «не научными» большинством западного научного сообщества, не уменьшает ощущаемой ныне многими потребности исследовать эти области лично. Медитация – лишь одна из множества попыток развить сознание таким образом, чтобы практикующему стали доступны некоторые аспекты связей, определяющих реальность.

Во-вторых, аналитический режим, для которого характерна разделенность объектов, и противопоставление «себя» и других (то, что теолог Мартин Бубер называл взаимоотношением «я – ты»), доказал свою пользу для биологического выживания индивида; однако сосредоточенность на этом режиме могла возникнуть в процессе эволюции для обеспечения соответствия условиям жизни, которые существовали много тысячелетий назад. Эволюция культуры происходит гораздо медленнее, чем биологическая эволюция; так что аналитический режим может оказаться для нашего современного западного общества не тем важнейшим эталоном, каким он когда-то был, и, в этом смысле, о нас даже можно сказать, что мы биологически устарели. Осознание этой разделенности было большим преимуществом, когда под угрозой стояло выживание индивида; например, можно было обнаружить и выделить из среды животное-врага и использовать его в пищу. Это жизненно важная для индивидуального выживания способность теперь уже не так важна для жизни многих на Западе. Большинство из нас теперь покупает себе еду; нам не требуется за ней охотиться. Мало кому из читателей этой книги хоть в какой-то степени грозит неминуемая голодная смерть.

Проблемы выживания, которые сейчас стоят перед нами, скорее являются коллективными, чем индивидуальными: как предотвратить широкомасштабную ядерную войну, загрязнение планеты, перенаселение; как могут быть связаны вместе и поняты непохожие и противоречивые идеи, учения и люди, каждый из которых по-своему конструирует свою собственную «реальность». При этом обратите особое внимание на то, что в этих проблемах чрезмерная сосредоточенность на индивидуальном сознании и индивидуальном выживании может работать «против» решения, а не «за» него. Сдвиг в сторону целостного осознания взаимосвязанностей жизни в сторону отказа от установки «каждый за себя», присущей нашей обычной структуре сознания, мог бы помочь нам сделать те «неэгоистичные» шаги, которые могли бы положить начало решению наших коллективных проблем. Несомненно, наша культура была слишком сильно сосредоточена на развитии только одного способа выстраивания реальности. Возможно, сейчас мы сумеем увидеть, что для выживания нашей культуры как целого и дополнительный способ имеет свою ценность. (До известной степени, в этом свете можно рассматривать некоторые недавние культурные явления: я имею в виду все большее понимание того, что наша планета – единая система, на чем отчасти зиждется идеология экологического движения; и также, среди прочего, междисциплинарное обучение и системный анализ.)

Деавтоматизация и мистический опыт

Артур Дж. Дейкман

Чтобы изучать мистический опыт, для начала нужно обратиться к материалу, который выглядит ненаучно, изложен в религиозных терминах и кажется совершенно субъективным. Тем не менее, эти религиозные писания тоже представляют собой некоторые данные, и от них нельзя отмахнуться как от чего-то полностью оторванного от реальности, с которой имеет дело наука психология. Следующий пассаж из религиозного трактата XIV века «Покров незнания» («Cloud of Unknowing») описывает методику, которой нужно следовать, чтобы интуитивно познать Бога. Подобный интуитивный опыт называется мистическим, поскольку считается, что средств языка недостаточно, чтобы его передать. Однако при внимательном чтении обнаруживается, что религиозная фразеология этих наставлений содержит психологические представления, имеющие отношение к изучению и пониманию широкого диапазона явлений, не обязательно связанных с вопросами богословия.

«Забудь всю созданную Богом тварь и все дела ее, дабы твой помысел или твое желание не направлялось или не простиралось ни к чему из тварного, ни в целом, ни по отдельности… В первый раз, как сделаешь тако, не найдешь ничего, а токмо тьму, род некоего незнания, словно ты не знаешь и не ведаешь, а только чувствуешь в себе воление и неприкрытое устремление к Богу… Ты не узришь Его ясным светом разума и не прочувствуешь Его в сладостной любви чувством… Если узришь Его или почувствуешь когда бы то ни было, сему всегда надлежит быть под покровом и во тьме… Пронзи же сей плотный покров незнания острым копием жаждущей любви» (Ноулс [Knowles], 1961, С. 77).

Это субъективное описание поднимает специфические вопросы: что представляет собой состояние сознания, содержание которого не является ни рассудочным помыслом («понимание разумом»), ни эмоциональным аффектом («сладость любви»), ни ощущением («тьма», «покров незнания»)? Каким способом и активное «забвение» и безобъектная «жажда» порождают подобное состояние? Сравнение этого отрывка с другими фрагментами из классической мистической литературы указывает, что автор ссылается на практику отречения и созерцательной медитации. Эта статья предлагает психологическую модель мистического переживания, основанную на следующих исходных предпосылках: медитация и самоотречение – основные технические приемы, способные его вызвать; этот процесс может быть осмыслен как отключение автоматизации…

Основные мистические техники

Каким образом порождается мистическое переживание? Чтобы ответить на этот вопрос, я рассмотрю два основных технических приема, входящих в мистические упражнения: созерцание и самоотречение.

Теоретически, созерцание – это неаналитическое постижение объекта или идеи – неаналитическое, потому что рассудочное мышление отбрасывается и делается попытка очистить ум от всего, за исключением выбранного объекта восприятия. Мышление считается препятствием для прямого контакта, доставляющего знание о сущности посредством одного восприятия. Отречение от мирских целей и удовольствий, как физических так и психологических, является расширением того же принципа самоосвобождения от отвлекающих факторов, создающих помеху восприятию высших реальностей или наиболее прекрасных сторон бытия. Предписание самоотречения наиболее настоятельно и со всей определенностью выражено во всех текстах. Пассаж, открывающий эту статью, учит: «Забудь всю созданную Богом тварь, дабы твой помысел не направлялся ни к чему тварному». В «Ланкаватара Сутра» читаем: «…он должен стремиться истребить все блуждающие мысли и помыслы, причастные внешней стороне вещей, и все понятия о самообособленности и о всеобщности, о страдании и о непостоянстве, и совершенствовать благороднейшее понятие «безличности», пустоты и безобразности» (Год-дар [Goddard], 1938, С. 323). Майстер Экхарт обещает: «Если мы сохраним свободу от вещей вне нас, Бог взамен даст нам все, что ни есть на небеси, со всеми его восторгами» (Кларк и Скиннер [Clark and Skinner], 1958, С. 104). У Хилтона читаем: «Если есть у тебя желание открыть в себе душу, отвлеки свои помышления от внешних и материальных вещей, забыв по возможности свое собственное тело и пять его чувств» ([Hilton], 1953, С. 205). Хуан де ла Крус со всей определенностью призывает отринуть память:

«От всех этих знаний и форм надлежит обнажиться и опустошиться и постараться отбросить свои воображаемые представления о них, чтобы облики вещей и понятия о них не запечатлелись в памяти, но чтобы она осталась гладкой и чистой, как если бы ничто через нее не проходило и она все забыла. Память уничтожается, если ей нужно соединиться с Богом» ([St. John of the Cross], 1953, С. 227[50]).

В большинстве западных и восточных мистических практик отречение распространяется и на сам образ жизни мистика. Бедность, целомудрие и уединенный образ жизни считаются обязательными для обретения мистического единства. Дзэн-буддизм, однако, в обыденном быту видит пригодное средство достижения «сатори», если человек отказывается от «мирских» страстей и влечений, и вместе с ними – от интеллектуального подхода к опыту-переживанию. «Когда я пребываю в своей бытности (isness), полностью очистясь от всех интеллектуальных наслоений, я обладаю свободой в ее изначальном смысле, я свободен от интеллектуальных и моральных сложностей» (Судзуки, 1959, С. 19).

Наставления по проведению созерцательной медитации указывают на то, что прилагаются самые активные усилия для того, чтобы исключить внешние и внутренние раздражители, обесценить и изгнать их, и в то же время сфокусировать внимание на объекте медитации. В этой активной фазе созерцания концентрация внимания на конкретных предметах, представлениях, физических движениях или дыхательных упражнениях рекомендуется в качестве вспомогательного средства, отвлекающего внимание от привычного русла и ограничивающего его монотонным объектом фокусировки.[51]

Как пишет Патанджали:

«Привязка ума к какому-то месту – есть закрепление внимания. Сосредоточение мысленного представления в этом месте – есть созерцание. Это созерцание, высвечивающееся в сознании как намеренно взятый предмет и ничего более и как бы опустошенное от себя самого, есть концентрация. Это триединство и есть ограничение (constraint). Даже эти [трое] косвенно помогают достичь концентрации» (Вудз [Woods], 1914, СС. 203-208).

В йоге находим детально разработанные наставления для избирания объектов созерцания и правильного использования положения тела и дыхания с целью создания оптимальных условий для концентрации. В западной религиозной литературе обычно не встречается подобное техническое руководство, кроме предписания держать «я» обращенным к Богу и бороться с отвлекающими мыслями, проистекающими, как считается, от дьявола. [Исключение составляют «Духовные упражнения Св. Игнатия Лойолы» (Пул [Puhl], 1962)].

Активная фаза созерцательной медитации предваряет стадию совершенного созерцания, при котором субъект захвачен и поглощен процессом, хоть и инициированным им же самим, но теперь развивающимся автономно и не требующим от него усилий. Вместо этого нужна пассивность, то есть отказ от собственной воли, открытость восприятия в средоточии «тьмы», наступающей как следствие избавления от помыслов и ощущений и отречения от целеполаганий и влечений, направленных на внешний мир.

«Когда это активное усилие умственной концентрации достигает успеха, за ним следует более пассивное, восприимчивое состояние самадхи, при котором ревностный последователь вступает в блаженную обитель благородной мудрости» (Годар [Goddard], 1938, С. 323).

Ибо если такая душа возжелает совершить любое усилие сама по себе, своими внутренними способностями, то это будет означать, что она воздвигнет преграды и утратит дары благодати, кои Бог прививает и производит в ней» (Хилтон, 1953, С. 380).

Не следует забывать, что техники созерцания и самоотречения практикуются в структурных рамках той или иной теологической схемы. Эта схема используется для интерпретации и структурирования переживаемого чувственного опыта. Тем не менее, одной доктрины обычно бывает недостаточно. Восточные трактаты говорят о необходимости руководства гуру (опытного учителя) в целях безопасности и для того, чтобы стяжать духовный плод. В западных религиях проводником и учителем служит «духовный наставник». Наличие мотивирующей и структурирующей концептуальной структуры, поддержка и поощрение наставника помогают человеку упорно упражняться в медитации и достичь явной трансформации личности, которая может произойти в случае успеха этого предприятия. Устойчивая трансформация личности более вероятна, если акцент ставится на адаптацию поведения к системе ценностей и понимания доктрины и стадий мистического опыта.

Как можно объяснить мистические явления и их связь с этими методами? В психологической и психоаналитической литературе объяснениями служили общие формулировки, в основе которых лежали представления об инфантильной регрессии, т.е. ранней стадии симбиотических отношений младенца и матери. Эти формулировки варьируются от крайней позиции, такой как мнение Александера ([Alexander] 1931), у которого буддистская психопрактика описывается как процесс изъятия либидо из внешнего мира и его возвращения в эго, до тех пор, пока не будет достигнуто состояние внутриматочного нарциссизма – «чистого нарциссизма спермы», – до основных положений Фрейда (1961, ХХI, 64-73), согласно которым «океаническое ощущение» – это память о сравнительно недифференцированном инфантильном состоянии эго. Эту концепцию, в частности, развивал Левин ([Lewin], 1950, СС. 149-155). В последние годы была выдвинута гипотеза, объединяющая концепции регрессии и активной адаптации. В работах Криса ([Kris] 1952, C. 302), Фингаретта ([Fingarette] 1963), Принса и Сэвиджа ([Prince and Savage] 1965) описан этот подход к мистическому опыту. В данной статье будет предпринята попытка объяснить мистические явления с точки зрения механизмов внимания в процессе восприятии и познании.

Деавтоматизация

В первых исследованиях экспериментальной медитации я выдвинул гипотезу о том, что мистические явления – следствие деавтоматизации психологических механизмов, которые структурируют, ограничивают, отбирают и интерпретируют перцептивные стимулы. Я высказал гипотетические предположения о сенсорном преобразовании, переносе реальности и перцептивном расширении для объяснения некоторых необычных особенностей восприятия испытуемых в процессе медитации (Deikman, 1966b). Сейчас я попытаюсь дать целостную формулировку, связывающую эти концепции с классическими мистическими методами отречения и созерцания.

Понятие деавтоматизации возникло в работе Хартманна (1958, СС. 88-91), изучавшего автоматизм моторного поведения:

«В твердо установленных, успешно совершаемых действиях двигательный аппарат функционирует автоматически: интеграция соматических систем, участвующих в двигательном акте, происходит автоматически, и то же самое происходит с интеграцией участвующих в нем мыслительных актов. При многократно воспроизводимом действии его промежуточные ступени исчезают из сознания не только в моторном поведении, но и в восприятии, и в мышлении проявляются автоматизмы.

Очевидно, что автоматизм может быть экономически выгоден, сберегая катексис[52] внимания, в частности, и простой катексис сознания, вообще. Здесь, как и в большинстве процессов приспособления, мы имеем целенаправленное обеспечение под средне-вероятный круг задач».

Концепцию деавтоматизации развивали Джилл и Бренман (1959, С. 178):

«Деавтоматизация представляет собой разрушение автоматизмов, приобретенных аппаратами (как исполнительными так и целеполагающими структурами), взаимодействующими с окружающей средой. Деавтоматизация это, так сказать, встряска, за которой может последовать повышение или снижение уровня организации. … Если требуется деавтоматизировать аппарат, необходимо произвести некоторые манипуляции вниманием, направленным на функционирование этого аппарата».

Таким образом, деавтоматизация может быть интерпретирована как уничтожение автоматизма, вероятно, осуществляемое повторным вовлечением (реинвестированием) внимания в процессы действия и восприятия.

Концепция психологических структур вытекает из определения, данного Рапапортом и Джиллом (1959, СС. 157-158):

«Структуры представляют собой конфигурации с низкой степенью изменяемости, внутри которых, между которыми и посредством которых осуществляются психические процессы. Структуры иерархически организованы. Это предположение важно потому, что оно создает основу для психоаналитических суждений, касающихся дифференциации (ведущей либо к образованию дискретных структур, которые затем координируются, либо к росту внутренней сложности структур), а также к выводу о том, что качество процесса зависит от уровня структурной иерархии, на котором он происходит».

Деавтоматизация какой-либо структуры скорее может повлечь за собой сдвиг к структуре, стоящей ниже в иерархии, нежели полное прекращение реализуемой этой структурой функции.

Созерцательная медитация

Размышляя над этим техническим приемом созерцательной медитации, понимаешь, что она, по-видимому, и составляет то самое манипулирование вниманием, которое требуется для того, чтобы произвести деавтоматизацию. Перцепции уделяется напряженное внимание, между тем как на использование внимания для абстрактной категоризации и мышления налагается недвусмысленный запрет. Поскольку обычным порядком автоматизм осуществляет перенос внимания с объекта перцепции или действия на акт абстрактного мышления, медитативная процедура прилагает усилие в обратном направлении. Когнитивный акт блокируется в пользу акта восприятия; активный стиль мышления замещается рецептивным режимом восприятия.

Автоматизм является иерархически организованным процессом развития, так что, очевидно, следует ожидать, что деавтоматизация повлечет за собой сдвиг в сторону перцептивной и когнитивной структуры, характеризуемой как «примитивная», то есть структуры, предшествующей аналитическому, абстрактному, интеллектуальному режиму работы мозга, типичному для мышления современного взрослого человека. Перцептивные и когнитивные функции у детей и народов, принадлежащих примитивным культурам, изучались Г. Вернером, который описывает образные и мыслительные представления у носителей примитивных культурных характеристик как (a) относительно более ярко и чувственно окрашенные; (b) синкретические; (c) физиогномические и одушевленные; (d) менее дифференцированные по отношению к различиям между «я» и объектом и между объектами; и (e) характеризующиеся дедифференциацией и слиянием сенсорных модальностей. В утверждении, основанном на изучении эйдетических представлений у детей и более широком изучении развития восприятия, Вернер (1957, С. 152) констатирует:

«Образ … постепенно менял свой функциональный характер. По существу, он подчинился потребностям абстрактного мышления. Как только образ изменяется по своей функции и становится инструментом рефлексии, меняется и его структура. Только через такое структурное изменение образ может служить средством выражения в абстрактной умственной деятельности. Вот почему его чувственная окраска – богатство деталей, краски и живость представления – неизбежно должна померкнуть».

Теоретически деавтоматизация должна повернуть это развитие вспять в направлении примитивного мышления, и особенно бросается в глаза то, что классические описания мистического опыта особенно выделяют феномен Единства. Единство может рассматриваться как дедифференциация, которая размывает все границы до такой степени, что «я» перестает ощущаться как отдельный объект и привычные перцептивные и когнитивные разграничения становятся неприложимыми. В этом отношении, мистическая литература не противоречит гипотезе деавтоматизации. Если искать свидетельства изменения в восприятии мистиком внешнего мира, тут классические мистические труды не столь полезны, поскольку мистик ориентирован не столько на внешний, сколько на внутренний мир, и старается писать не столько о природе, сколько о Боге. Тем не менее, в некоторых описаниях спонтанно-ощущаемого переживания приводятся свидетельства обогащения и оживления сенсорного восприятия. Описывая опыт новообращенного, Джеймс (1929, СС. 243-244) констатирует: «Третьей чертой “состояния уверенности” является чувство, что мир подвергся каким-то объективным переменам. Переживающему это состояние кажется, что “обновление украсило каждый предмет”». Он приводит слова Билли Брэя: «Я испускал крики радости. Я прославлял Бога от всего сердца… Это было, мне помнится, в ноябре 1823 г., но я не знаю точно в какой день. Я вспоминаю, что все казалось мне новым, люди, поля, стада, деревья. Я был как бы новый человек в новом мире». Одна женщина свидетельствовала: «Я просила милосердия и прощения и испытала яркое чувство отпущения моих грехов и обновления моей души. Поднявшись с колен, я воскликнула: “Все старое исчезло, все стало новым!” Я как бы вошла в иной мир, в новое бытие. Все предметы вокруг меня сверкали новизной, мой духовный взор так прояснился, что я видела красоту в каждом материальном предмете вселенной». И еще: «Все изменило свой вид; на каждой вещи засиял тихий и благостный отсвет Божией славы.»

Подобную перемену в личностном мировосприятии Андерхилл ([Underhill] 1955, C. 235) называла «ясностью видения, обостренным физическим восприятием», приводя цитату из Блэйка: «…очистите двери восприятия». Такую трансформацию восприятия трудно подтвердить на документальной основе, поскольку автобиографические выдержки, которые приводят Андерхилл, Джеймс и другие, представляют собой смесь духовного переживания мистика и его действительного восприятия, что и влечет за собой преобладание духовного содержания в описании внешнего мира, которое дает мистик. Тем не менее, эти описания наводят на мысль о том, что возникает «новое видение», окрашенное внутренней экзальтацией. Авторы этих описаний говорят о том, что они видели блистающий мир, видели все, словно в первый раз, что им открылась красота, которую они прежде не замечали. Хотя подобные описания и не доказывают изменения чувственного восприятия, они ее явно подразумевают. Эти частные феномены, по-видимому, весьма переменчивы и во многих описаниях мистического опыта не упоминаются. Непосредственные данные по этому поводу, как уже упоминалось, были получены в ходе экспериментальных медитаций (Дикман, 1963, 1966b). В ходе эксперимента можно было задавать вопросы и анализировать отчеты испытуемых для получения информации об их чувственном восприятии. Явления, о которых сообщали участники эксперимента, полностью удовлетворяют критериям Вернера, хотя степень изменения варьировалась от испытуемого к испытуемому. Они описывали свои реакции на объект восприятия, голубую вазу, следующим образом:

(a) возросшая яркость и богатство восприятия – «более яркая», «сияющая» ваза; (b) одушевленность вазы, которая, казалось, жила своей собственной жизнью; (c) заметное стирание различий между субъектом и объектом, происходившее у испытуемых, дольше всех участвовавших в экспериментах: «Ты знаешь, я действительно почувствовал, что эта голубизна и я слились, все слилось воедино»; (d) синкретическое (слитное) мышление и синтез и трансформация обычных модальностей восприятия: «Я стал чувствовать этот свет, как он движется туда-сюда». «Когда ваза меняет форму, я это чувствую своим телом». «Я пока не уверен, правда, движение ли это кругами, или это сами круги [концентрические кольца света между испытуемым и вазой]. Но, в каком-то смысле, это реальность, реальность не в том смысле, что ты можешь это увидеть, потрогать, попробовать на вкус, понюхать или что-то еще, но в том смысле, что ты можешь ощущать, как это происходит». Перцептивные и когнитивные изменения, происходившие у испытуемых, были последовательно направлены в сторону более «примитивной» структуры.

Следовательно, имеющиеся свидетельства подкрепляют гипотезу о том, что созерцательная медитация производит деавтоматизацию. Есть соблазн назвать эту деавтоматизацию регрессией к перцептивному и когнитивному состоянию ребенка или младенца. Однако такая концепция опирается лишь на предположения о том, как ребенок воспринимает мир, предположения, которые пока невозможно проверить. В отрывке из знаменитой оды «Намеки бессмертия в воспоминаниях раннего детства» (1904, С. 353) Вордсворт пишет:

Была пора, когда луг, роща, поток,

Сама земля и всякая обычная картина,

Мне мнилось,

Облиты небесным светом,

Все осеняла слава и свежесть мечты.

Возможно, он смешивает детство с тем, что в действительности является реконструкцией на основе взаимодействия ассоциативных способностей взрослого с воспоминанием о более непосредственном чувственном контакте у ребенка. «Слава» – возможно, творчество взрослого. Вместо того, чтобы говорить о возвращении к детству, будет точнее сказать, что разрушение автоматизма перцептивных и когнитивных структур позволяет получить возрастание интенсивности и богатства чувственных ощущений за счет абстрактных категорий и дифференциации. Можно, пожалуй, назвать это направление регрессивным в смысле развития, но сам переживаемый опыт, вероятно, не укладывается в рамки психологии ребенка. Это деавтоматизация, происходящая в душе взрослого, и этот опыт обретает свое богатство благодаря взрослым воспоминаниям и функциям, ныне подчиненным другому режиму работы сознания.

Самоотречение

Деавтоматизация, вызванная созерцательной медитацией, усиливается и поддерживается принятием самоотречения как цели и образа жизни, самоотречения, не ограничивающегося только кратким периодом медитации. Бедность, целомудрие, уединение и молчание – вот традиционные технические приемы, предписываемые вставшему на мистический путь. Чтобы испытать опыт Божественного, удерживай мысль на Боге и отвращайся от мира и тела, привязанного к миру. Стратегия медитации привносится во все аспекты жизни данного субъекта. Мистик старается изгнать из сознания вещи этого мира и вожделение к ним. В силу того, что перцептивные и когнитивные структуры требуют привычных раздражителей как «питания» для своего адекватного функционирования, можно, наверное, рассчитывать, что самоотречение ослабит и даже разрушит эти структуры, соответственно, способствуя формированию необычных переживаний (Рапопорт, 1951). Такая же изоляция от питающих раздражителей происходит, вероятно, и внутренне. В уже упомянутых экспериментах по медитации испытуемые сообщали о понижении способности реагировать на отвлекающие раздражители, наблюдавшиеся по мере возрастания практики. Они могли более эффективно, с меньшим усилием, препятствовать проникновению нежелательных раздражителей в сознание. Эти отчеты наводят на мысль о том, что по мере того как испытуемые приобретали практический навык, формировались структуры психологического барьера (Дикман, 1963, С. 338). Анализ ЭЭГ дзэнских монахов дал сходные результаты. Воздействие отвлекающих раздражителей, измеряемое по исчезновению альфа-ритма, заметнее всего проявлялось у новичков, было менее выражено на промежуточной стадии обучения, и почти отсутствовало у наставника (Касаматцу & Хираи [Kasamatsu & Hirai], 1963). Возможно, что напряженное долговременное упражнение в медитации создает временные барьеры для раздражителей, порождая функциональное состояние сенсорной изоляции.[53] Основываясь на экспериментах по сенсорной изоляции, наверное, можно ожидать, что длительная депривация (или пониженная вариабельность) за счет отсутствия определенной группы «питающих» раздражителей вызовет изменение функций, сформировавшихся ранее для того, чтобы реагировать на этот класс раздражителей (Шульц, 1965, СС. 95-97; Соломон и др., 1961, СС. 226-237). Похоже, эти изменения являются своего рода деавтоматизацией, как она была определена выше, – об этом говорит, например, описываемая бoльшая яркость красок и нарушение перцептивных навыков, таких как различение цветов (Цубек [Zubeck] и др., 1961). Таким образом, самоотречение само по себе можно рассматривать как фактор, вызывающий деавтоматизацию. В сочетании с созерцательной медитацией он производит очень мощный эффект.

И наконец, чем большая степень самоотречения достигнута, тем сильнее мистик предан своей цели Единения или Просветления. Его мотивация непременно возрастает, ибо, удалившись от мира, он не может надеяться ни на какую иную поддержку.

Основные характеристики мистического опыта

Допустим, происходит деавтоматизация; тогда с этой точки зрения нужно объяснить пять основных характеристик мистического опыта:

(a) остро ощущаемая реальность;

(b) необычные ощущения;

(c) Единство;

(d) неизъяснимость;

и (e) транс-сенсорные феномены.

Реальность

Те, кто имел мистический опыт, независимо от того, был ли он вызван многолетней медитацией или одноразовой дозой ЛСД, считают, что об истинности переживания свидетельствует ощущение его реальности. На критику скептиков они обычно отвечают такой формулировкой: «Ты должен испытать это сам, тогда поймешь». Это означает, что если человек действительно испытает такое переживание, то его убедит сильнейшее ощущение его реальности. «Я знаю, что это было на самом деле, потому что оно более реально, чем мой нынешний разговор с вами». Но «реальность» не доказательство. Ведь, есть много клинических примеров вариабельности в остроте переживания реальности, которая не коррелирует с соответствующей вариабельностью в реальности. Какое-нибудь сновидение может оказаться настолько «реальным», что сохранит убедительность и в состоянии бодрствования, несмотря на то, что его содержание может быть крайне экстравагантным и совершенно несоответствующим ни нашему миру, ни какому-либо иному. Психоз нередко предваряется или сопровождается ощущением, что мир менее реален, чем обычно; порой – что мир более реален или обладает другой реальностью. Феномен деперсонализации выявляет потенциальную возможность изменения чувства реальности своей собственной персоны, несмотря на то, что на феноменологическом уровне личность не претерпевает никаких изменений. Однако, в случае деперсонализации или дереализации различие между внешним и внутренним остается четким. Что изменяется, так это степень реальности, приписываемой этим объективным репрезентациям. Так что, по-видимому,

(a) ощущение реальности представляет собой функцию, отличную от суждения о реальности, хотя, как правило, они работают согласованно;

(b) ощущение реальности не присуще чувствованиям, как таковым;

(c) реальность можно рассматривать как качественную функцию, способную к замещению, и, следовательно, к интенсификации, редукции и переносу, производящим воздействие на все разновидности содержания мышления и ощущений.[54]

С эволюционной точки зрения ясно, что биологическое выживание зависит от ясного чувства того, что ощутимо, а что нет. Чувство реальности неизбежно образует сплав с объективным миром. Когда задумываешься о том, что медитация в сочетании с самоотречением разрушает нормальное психологическое отношение субъекта к миру, кажется правдоподобным, что использование подобных мистических методов, наверное, будет связано со значительным изменением чувства реальности. Качество реальности, ранее приписываемое объектам, становится атрибутом тех определенных ощущений и представлений, которые получают доступ к сознанию во время периодов перцептивной и когнитивной деавтоматизации. Стимулы, полученные из внутреннего мира, нагружаются чувством реальности, обычно связываемым с объектами. Мысли и образы становятся реальными посредством того, что можно назвать «переносом реальности», (Дейкман, 1966, СС. 109 – 111).

Необычные образы

Ощущения и мысли, приходящие во время мистической де-автоматизации, зачастую очень необычны; видимо, они не являются частью континуума состояний обыденного сознания. «Совершенно внезапно, без всякого предупреждения, он обнаружил, что как будто окутан облаком цвета пламени» (Бук [Bucke] 1961, C. 8). Потрясающие ощущения окутывающего света, безграничной энергии, неизъяснимых видений и невыразимого словами знания явно отличаются от перцептивных образов явлений «естественного мира». По мнению мистиков, отличие их в том, что они относятся к высшей трансцендентной реальности. Мистики говорят, что воспринимают происходящее в иной реальности, или, по крайней мере, в другом измерении. Несмотря на то, что такую возможность нельзя исключить, многие из этих явлений скорее можно интерпретировать как представления необычной модальности восприятия, а не необычных внешних стимулов.

В уже упомянутых экспериментальных исследованиях медитации двое постоянных участников описали яркие моменты восприятия света и силы. Например:

«Вскоре я почувствовал движение и чередование света и тьмы, и они становились все сильнее и сильнее. Когда это случается, это происходит не только зрительно, но ощущается так, как будто это нечто материальное. Это связано с ощущениями притяжения, расширения, поглощения, и вдруг мое зрение сфокусировалось на одном определенном месте, и меня охватило мощное ощущение, оказавшееся в центре» (Дейкман, 1966b, С. 109).

Это описание наводит на мысль о том, что восприятие движения и чередования света и тьмы может быть восприятием движения внимания, переходящего от одного элемента содержания психики к другому (чем бы ни было такое «движение» на самом деле). «Притяжение», «расширение», «поглощение» могли бы таким образом отражать динамику усилий по фокусировке внимания: успешное фокусирование переживается как захват мощной силой. Другой пример: «…когда ваза меняет форму, я это ощущаю телом, особенно глазами. Это реальное физическое чувство, как будто там движется что-то, что воссоздает форму вазы» (Дикман, 1966b, С. 109). В данном случае участник мог переживать восприятие повторного синтеза, происходившего после деавтоматизации нормального процесса перцепции; иначе говоря, перцептивный образ вазы был реконструирован вне нормального механизма восприятия, и процесс реконструкции был воспринят как физическое ощущение. Я назвал этот гипотетический способ восприятия термином «сенсорное смещение», определив его как восприятие акта психической деятельности (конфликт, подавление, разрешение задачи, сосредоточение внимания и т.д.) в модальностях относительно неструктурированных ощущений света, цвета, движения, силы, звука, запаха или вкуса (Крис, 1952; Дикман, 1966b, С. 108-109). Эта концепция сродни концепции гипнагогических явлений Зильбера (1951), но отличается референтными объектами и происхождением. В гипнагогическом состоянии и в сновидении происходит символическое смещение психической деятельности и идей. Хотя свет, сила и движение могут играть роль в гипнагогических построениях и структуре сновидений, превалирующими продуктами восприятия являются комплексные зрительные, словесные, мысленные образы, изображения деятельности. Термин «сенсорное смещение» относится к опыту восприятия невербальных, простых, конкретных перцептивных эквивалентов актов психической деятельности[55].

Понятие сенсорного смещения предлагает интригующее объяснение вездесущего света как метафоры мистического опыта. Это может быть не просто метафора. «Озарение» может возникать на основе действительного чувственного переживания, происходящего, когда при когнитивном акте унификации имеет место высвобождение энергии, или когда происходит разрешение бессознательного конфликта, позволяющее испытать «умиротворение», «присутствие» и тому подобное. Высвобожденная энергия, воспринимаемая как свет, может быть сущностью мистического чувственного опыта.

Если гипотеза сенсорного смещения верна, возникает вопрос, почему сенсорное смещение происходит в конкретных ситуациях.

В общем случае сенсорное смещение, по-видимому, может произойти, когда (a) повышенное внимание направлено на сенсорные проводящие пути; (b) отсутствует контролирующее аналитическое мышление; и (c) субъект настроен на восприимчивость к стимулам (открытость вместо защитной реакции или подозрительности). В созерцательной медитации цель тренинга – достичь состояния с подобными характеристиками. Ласки ([Laski] 1961) сообщает, что спонтанное мистическое переживание может возникать во время столь различных видов деятельности, как роды, созерцание картин природы, прослушивание музыки или полового акта. Несмотря на то, что ее испытуемые мало говорили о своих психических процессах, предварявших экстатическое состояние, в ту минуту все они были вовлечены в напряженную сенсорную активность, в которой должны были превалировать три вышеперечисленных условия. Эти условия, по-видимому, также имеют отношение к мистическому опыту, связанному с ЛСД. Сообщается, что психическое состояние, вызванное галлюциногенами, характеризуется большим сенсорным вниманием, сопровождающимся ухудшением или потерей различных интеллектуальных функций (Кроше [Crochet] et al., 1963; Уоттс [Watts], 1962; Мишо, 1963). Что касается критерия восприимчивости, то если в вызванном галлюциногенами состоянии возникают параноидальные реакции, то они снижают вероятность возникновения экстатических переживаний. С другой стороны, когда под действием препаратов люди теряют оборонительную позицию и подозрительность, так что они скорее «принимают» свое состояние, чем борются с ним, то за этим нередко следует «трансцендентальный» опыт (Шервуд et al., 1962). Таким образом, общий психологический контекст может быть описан как перцептивная концентрация. В этом особом состоянии сознания субъект начинает осознавать определенные внутрипсихические процессы, обычно исключенные из сферы осознаваемого или лежащие вне этой сферы. Носителем этого восприятия, по-видимому, является аморфное или бесструктурное чувствование, ставшее реальным в результате искажения чувства реальности («перенос реальности») и соответственно неверно интерпретируемое как имеющее внешнее происхождение.

Единство

Переживание собственного «я» как единого с мирозданием или с Богом – опознавательный знак мистического опыта, независимо от его культурного контекста. Джеймс пишет (1929, С. 410):

«Это преодоление всех преград, отделяющих человека от Абсолютного, представляет собою величайший из результатов мистического экстаза. Во время мистических состояний мы составляем единое целое с Абсолютным и сознаем это единство. Эти состояния представляют собой драгоценный опыт, свойственный всем мистикам, независимо от религии и страны, к которой они принадлежат. В индуизме, в неоплатонизме, в суфизме, в христианском мистицизме, в уитманизме мы слышим одни и те же ноты, встречаем неизменное единство в способах выражения мысли, благодаря чему обо всех выдающихся мистиках можно сказать, что они не имеют ни дня рождения, ни родины. Их неумолчная речь о единении человека с Богом предшествует всем языкам, но сами они никогда не стареют».

Я уже ссылался на объяснения этого явления в терминах регрессии. Кроме того, следует рассмотреть еще две гипотезы: с одной стороны, восприятие Единства может быть восприятием своей собственной психической структуры; с другой стороны, этот опыт может оказаться опытом восприятия действительной структуры мира.

Мы не воспринимаем мир напрямую – это банальный факт. Вместо того, мы имеем багаж ощущений и ассоциативных воспоминаний, на основе которого делаем заключение о природе объекта-раздражителя. Насколько можно сказать, истинная сущность восприятия – это электрохимическая активность, лежащая в основе восприятия и мышления. С этой точки зрения, все содержание сознания однородно по составу. Все его элементы – разновидности одной и той же материи. Если бы восприятие обратилось вспять, само на себя, как это постулируется для сенсорного смещения, эта основополагающая однородность (единство) воспринимаемой реальности – электрохимическая активность – могла бы сама по себе восприниматься как истина не столько о внутреннем, сколько о внешнем мире.

С точки зрения логики, нельзя исключить и того, что восприятие Единства – правильная оценка внешнего мира. Как говорилось ранее, деавтоматизация разрушает психическую структуру, позволяя воспринимать больше деталей, и увеличивает яркость ощущений, привлекая к восприятию больше внимания. Возможно, что при мобилизации внимания деавтоматизация способна обеспечить осознание новых характеристик всего массива раздражителей – процесс «перцептивного расширения». Исследования Вернера (1957), фон Зендена ([Von Senden] 1960) и Шапиро (1960) позволяют предположить, что развитию от младенчества до взрослого возраста сопутствует структурирование перцептивного и когнитивного мира, и это структурирование происходит ценой отбора одних стимулов и свойств стимулов за счет исключения других. Если работа автоматизма, лежащего в основе этой структуры, будет обращена вспять или временно заторможена, то ранее недоступные аспекты реальности могут достигать уровня сознания. Единство, действительно, может оказаться атрибутом реального мира, который становится доступен для восприятия через практики медитации и самоотречения или при специфических, пока неизвестных, условиях, которые порождают спонтанные, краткие мистические переживания у неподготовленных людей.

Неизъяснимость

Мистический опыт невыразим, его невозможно описать другому человеку. Хотя мистики порой пространно его описывают, они утверждают, что этот опыт не может быть передан словами или ссылками на похожие переживания из будничной жизни. Они не находят подходящих слов, чтобы передать ту остро ощущаемую реальность, необычные ощущения и познание Единства, о которых уже говорилось. Тем не менее, пристальное изучение мистических феноменов указывает на то, что существует, по крайней мере, несколько отдельных типов мистического опыта, которые, будучи «неизъяснимыми», существенно отличаются друг от друга по содержанию и формальным характеристикам. Возникают ошибки и путаница, когда эти разнящиеся друг от друга состояния сознания смешивают без разбора, называя их «мистическим опытом» на основании общего для всех них и характерного свойства – неизъяснимости.

Прежде всего, один тип мистического переживания не передается словами, поскольку он, вероятно, основан на первичных, примитивных воспоминаниях и сродни фантазиям довербального (инфантильного) или невербального сенсорного опыта.[56] Некоторые рассказы о мистическом опыте, описывающие всеобъемлющее блаженство и успокоение, когда человек словно купался в волнах Божественной любви, наводят на мысль о прототипичном «недифференцированном состоянии», единстве младенца и материнской груди, на котором делается особый акцент в психоаналитических объяснениях мистических феноменов. И действительно, весьма правдоподобно, что подобные ранние воспоминания и фантазии могут быть переживаемы заново как последствия (a) регрессии мыслительного процесса, вызванного отречением и созерцательной медитацией; и (b) возбуждения инфантильных стремлений с помощью религиозных упований – надежд на то, «что доброе божество воздаст по-детски предавшимся ему вечным блаженством» (Моллер [Moller], 1965, С. 127). Кроме того, условия функциональной сенсорной изоляции, связанные с мистическими психопрактиками, могут сделать такие воспоминания еще более отчетливыми и яркими (Сураци [Suraci], 1964).

Мистический опыт второго типа также неизъясним, но совершенно отличен от первого: это откровение настолько сложное, что не поддается словесному выражению. Подобные переживания нередко описывают те, кто имел мистический опыт, вызванный галлюциногенами. В таких состояниях субъект получает откровение о значениях и взаимосвязях многих аспектов жизни; он одновременно осознает множество смысловых уровней и «понимает» бытие в его целостности. Вопрос о том, является ли такое познание действительным или мнимым, остается без ответа; тем не менее, если бы такое многоуровневое постижение имело бы место, его трудно – пожалуй, невозможно – было бы передать словами. Обычный язык устроен так, чтобы прослеживать логическое развитие одной мысли, и не всегда может выразить переживания, одновременно заключающие в себе большое число понятий. Уильям Джеймс высказывал мысль о том, что «состояния мистической интуиции просто могут быть совершенно неожиданным и огромным расширением обычного “поля сознания”». Он использовал образ обширных пляжей береговой полосы, обнажающихся, когда с отливом уровень воды понижается (Джеймс, 1920, сс. 500 – 513). Однако мистическое откровение может быть неизъяснимым не только из-за внезапного расширения сознания, как предполагает Джеймс, но также из-за новой «вертикальной» организации понятий.[57] Например, после того, как прочитаешь «Закат и падение Римской Империи», в сознании некоторое время будет присутствовать грандиозная панорама истории цивилизации, воссозданная Гиббоном (Gibbon). Это переживание едва ли можно передать иначе, чем посредством самой книги, и в этом смысле оно неизъяснимо и является менее яркой версией джеймсовского расширенного сознания. Затем, предположим, вы прочитаете «Войну и мир» и усвоите точку зрения Толстого на исторические события и их обусловленность фактором случайности. Опять же, это будет опыт, который трудно выразить, не возвращаясь к роману. Теперь, допустим, что вы можете «видеть» не только каждую из этих картин мира по отдельности, но и их параллельные взаимоотношения друг с другом, и перекрестные связи между их отдельными концептуальными построениями. Затем, допустим, к этим многослойным смыслам вы добавите взгляд на мир в свете биохимии, выраженный в книге Хендерсона «Пригодность окружающей среды» [Henderson], 1958), где среди прочего речь идет об уникальных и жизненно важных свойствах молекулы воды. Тогда внутренние вертикальные взаимосвязи всех этих обширных когнитивных схем действительно будут за пределами возможностей словесного выражения и возможностей обыденного сознания, другими словами, они станут невыразимыми.

Транссенсорные феномены

Неизъяснимым опытом третьего типа является то, что ранее я описывал как мистический опыт «трансцендентного тренинга». Автор «Покрова неведения» Хуан де ла Крус, Уолтер Хилтон и другие дают очень точное описание, говоря о новом перцептивном опыте, который не включает ощущений ни тепла, ни сладости, ни цвета, ни каких-либо иных элементов знакомых чувственных или интеллектуальных переживаний. Они особо подчеркивают, что этот опыт выходит за пределы привычных сенсорных каналов, представлений и воспоминаний. Как я говорил, они определенно описывают это состояние не как лишенное содержания или пустое, а как наполненное острым, глубоким, ярким восприятием, которое они считают высшей целью мистического пути.[58]

Если согласиться с феноменологической точностью этих описаний, возникает вопрос о том, как объяснить природу такого состояния и процесс, посредством которого оно возникает. Исходя из ранее представленной в этой статье гипотезы, я бы предположил, что подобные переживания являются результатом деятельности новой перцептивной функции, реагирующей на те аспекты всего массива раздражителей, которые ранее игнорировались или не допускались до осознаваемого уровня. У подобных мистиков самоотречение, ослабило и временно удалило обыденные объекты сознания из фокуса восприятия. Созерцательная медитация «распустила» логическую организацию сознания. В то же самое время, в мистике присутствует сильнейшая мотивация – воспринять нечто. Если неразвитые или неприменявшиеся перцептивные возможности действительно существуют, кажется вполне вероятным, что при таких условиях они будут мобилизованы и начнут действовать. Возникающий при этом перцептивный опыт, будет лежать вне привычной вербальной или сенсорной системы координат. Он будет неопределяемым, а, следовательно, неописуемым. Большая ценность, значимость и острота, приписываемые этим переживаниям, наводят на мысль, что данное восприятие по своему охвату отличается от обыденного сознания. Утрата идентичности, характеризующая транссенсорное восприятие, указывает на то, что новая перцептивная способность не связана с рефлексивным осознанием самого себя – «я» обыденного сознания временно отменяется.

Заключение

Мистический опыт является порождением необычного состояния сознания. Это состояние вызывается деавтоматизацией иерархически организованных структур, которые обыкновенно сохраняют энергию внимания для того, чтобы главные цели индивида – биологическое выживание организма и психологическое выживание личности – осуществлялись с максимальной эффективностью. Перцептивный отбор и когнитивные шаблоны служат достижению этих целей. В специфических условиях нарушения функций, таких как при остром психозе или под действием ЛСД, или при наличии особой цели, как это происходит у религиозных мистиков, утилитарные механизмы автоматического отбора временно подавляются или разрушаются, уступая место иным формам сознания, которые, с биологической точки зрения, могут быть менее эффективными в переработке сигналов из внешнего мира. При этом сама их неэффективность может открыть путь к восприятию таких аспектов реального мира, которые прежде не допускались в сознание или игнорировались. Степень выраженности подобного сдвига зависит от мотивации индивидуума, его конкретного нейрофизиологического состояния и условий окружающей среды, способствующих или противодействующих подобному изменению.

Следует сделать еще одно последнее замечание. Содержание мистического опыта отражает не только необычную форму его осознания, но и особенности стимулов, обрабатываемых таким необычным способом. Мистический опыт может быть блаженством, дьявольским наваждением, откровением или психозом, в зависимости от раздражителей, преобладающих в каждом случае. Такое объяснение не говорит ничего убедительного об источнике «трансцендентальных» раздражителей. Бог или Бессознательное имеют здесь равные шансы, и любая интерпретация будет отражением индивидуальных предубеждений и верований. Мистическое мировоззрение – это видение Единства, и современная физика в какой-то мере высказывается в пользу этого представления, когда утверждает, что мир и населяющие его формы жизни суть вариации сочетаний одних и тех же элементов. Но у нас нет четких доказательств того, что разобщенность и различия иллюзорны (как утверждает Веданта) и что Бог или трансцендентальная реальность действительно существует (как заявляют западные религии). Имеющиеся научные доказательства подкрепляют тот взгляд, что мистический опыт – это опыт внутреннего восприятия, опыт, который может быть экстатическим, глубоким или терапевтическим по чисто внутренним причинам. Однако для психологической науки проблема понимания подобных внутренних процессов едва ли менее сложна, нежели проблема познания Бога для теологии. Действительно, невзирая на направление поисков, которое избирает человек, пытаясь постичь реальность, похоже, что результатом его усилий являются чувства благоговения, красоты, трепета и смирения. Поскольку эти эмоции характерны для самого мистического опыта, вопрос эпистемологической обоснованности этого опыта может быть не так важен, как изначально предполагалось.

Суфийская традиция

(Интервью для «Psychology Today»)

Элизабет Холл

«Среди гуру есть откровенные жулики, которые даже не пытаются от меня этого скрыть. Думают, что я и сам такой же».

ЭЛИЗАБЕТ ХОЛЛ: Вы, Идрис Шах, ведущий представитель суфизма на Западе, этой богатой религиозной традиции, родившейся на Ближнем Востоке. Почему в такое время, когда новые культы вырастают как грибы после дождя, вы не становитесь гуру? Вам было бы легко им стать.

ИДРИС ШАХ: Есть множество причин. Если мы говорим об учителе, окруженном учениками, то я не чувствую необходимости в восторженной аудитории, которая бы пела мне дифирамбы или делала то, что я говорю. Если бы желание стать важной шишкой, почувствовать себя святым или властвовать над людьми нашло для себя иное приложение, или могло быть по другому выражено в жизни многих гуру, им бы и в голову не пришло становиться подобными лидерами.

Я от всего этого давным-давно очистил свой организм и в соответствии с суфийской традицией придерживаюсь мнения, что тот, кто не хочет учить, – как раз мог бы и должен бы это делать. Запад по-прежнему зациклен на идее призвания и пока даже не подозревает об этом. Единственный, кого здесь считают добившимся успеха, – это одержимый. На Востоке мы считаем, что человек, который не может жить без своего дела, – необязательно тот, кто делает его лучше всех. Булочник с навязчивым желанием печь булочки может выпекать самые скверные булки.

ХОЛЛ: Вы хотите сказать, что если человек чувствует, что должен посвятить себя определенной профессии, он делает это из-за какой-то эмоциональной потребности?

ШАХ: Думаю, очень часто так и есть, и это не обязательно дает наилучших специалистов. Покажите обычному человеку какого-нибудь одержимого, и он сочтет, что вы ему показали преданного делу замечательного человека, если только он разделяет его убеждения. Если не разделяет, то, конечно, он сочтет одержимость за зло. Суфизм смотрит на это как на поверхностную и ложную позицию. И если суфийская традиция в чем-то последовательна, то в одном: человека должен быть в мире, но не от мира. Здесь нет места для царя-первосвященника или гуру.

ХОЛЛ: Значит, вы отрицательно относитесь ко всем гуру.

ШАХ: Не ко всем. Их последователям столь же нужен гуру, как самому гуру нужны последователи. Просто я не смотрю на это как на религиозное дело. Я считаю гуру своего рода психотерапевтом. В лучшем случае он успокаивает людей, собирает их вокруг себя и придает смысл их жизни.

ХОЛЛ: Транквилизатор «Либриум» сделал бы то же самое.

ШАХ: Ну, это уже некоторое преувеличение. Но такие лидеры чувствуют себя безопаснее в окружении себе подобных. Внутренне они догадываются, что делают что-то не то, так что на душе у них становится легче, если им удается поговорить с кем-то еще, кто делает то же самое. Я всегда говорю им, что было бы куда лучше, если бы они отказались от роли гуру и поняли, что они просто предоставляют людям хорошие социальные услуги.

ХОЛЛ: Как они относятся к такому совету?

ШАХ: Порой смеются, порой плачут. Общее впечатление таково, что один из нас ошибается. Поскольку я издаю не те звуки, что они, им кажется, что я безумец или затеваю какое-то новое надувательство. Может, я нашел какой-то новый способ рэкета.

ХОЛЛ: Меня удивляет, что эти гуру так легко выдают вам свои секреты.

ШАХ: Должен сказать, что я не отказался от восточных приемов притворства, делая вид, что интересуюсь тем, что говорит другой человек, даже делая вид, что я на его стороне. В результате я способен вызвать гуру на откровенность и заставить их предельно раскрыться с помощью техники, к которой западный человек просто не способен обратиться в силу своей совестливости. Западный исследователь не рискнет поступиться своим принципиальным неприятием определенных вещей и соответственно, не позволит себе подстраиваться под другого человека или притворяться его союзником, если этот человек ведет себя не подобающе. Так что в результате, он не узнает правды.

Но кто-то же должен разоблачить рэкет гуру. Поскольку мне терять нечего, то это вполне могу быть и я. Для многих из этих гуру всё сводится к противопоставлению «мы и они», Востока и Запада. Гуру из Индии, нередко, останавливались здесь в Лондоне по дороге в Калифорнию, и откровенно высказывали свою позицию. Они говорили: почистим-ка мы Запад; они нас колонизировали, теперь мы вытряхнем из них деньги. Я слышал подобные вещи даже от людей, имевших безупречную духовную репутацию у себя дома в Индии.

ХОЛЛ: Это понятная человеческая реакция в ответ на многовековую западную эксплуатацию.

ШАХ: Да это можно понять, но я отрицаю, что подобное имеет отношение к духовной деятельностти. Таким людям мне хочется сказать следующее: «Брат, ты хочешь отомстить, но я-то совсем по другой части». Всегда есть группы, желающие договориться со мной и использовать мое имя. Как-то раз один малый в черной рубашке и белом галстуке сказал мне: «Британию забирай, но не тронь Соединенные Штаты, это наше». Мне представился жуткий призрак Аль Капоне. Единственная разница в том, что ученики гуру лобызают своим менторам ноги, а не руки.

ХОЛЛ: В Соединенных Штатах гуру процветают и всегда имеют массу последователей. Какой-нибудь Совершенный Учитель пятнадцати лет от роду может собирать полные стадионы людей.

ПОНЯТНО, ЧТО Я ИМЕЮ В ВИДУ?

Насреддин горстями разбрасывал крошки вокруг своего дома.

– Что вы делаете? – спросил его кто-то.

– Отгоняю тигров.

– Но в этих местах нет тигров.

– Правильно. Очень эффективное средство, не правда ли?

ШАХ: Собирать толпы – только полдела. В Индии гуру может привлечь миллионную толпу, но лишь несколько человек из толпы примут его всерьез. Видите ли, в Индии гуру существовали тысячелетиями, поэтому все, в общем, просвещены на их счет; индусы всасывают подобное отношение с молоком матери. Здешняя культура просто не имеет прививки от гуру. Давайте повернем ситуацию на сто восемьдесят градусов. Если бы я сошел с самолета, только что прибывшего из Индии, и сказал вам, что еду в Детройт, чтобы стать непревзойденным автомобильным олигархом, я бы вызвал у вас улыбку. Вы прекрасно знаете все препятствия, все испытания, головную боль с которой придется иметь дело. Так вот, индиец так же уязвим в вопросах автомобильной промышленности, как американец в вопросах гуруизма. На меня не производит впечатление реакция наивного американца на феномен гуру, но если вы мне покажете гуру, который преуспел бы в таком надувательстве на Востоке, вот тогда бы я удивился.

ХОЛЛ: Прежде чем мы двинемся дальше, лучше вернуться к основам и задать самоочевидный вопрос. Что такое суфизм?

ШАХ: Самый очевидный из всех вопросов – самый трудный для нас. Но я постараюсь ответить. Суфизм – это метод переживания жизни посредством особого к ней отношения и взаимодействия с другими людьми. Этот метод основан на таком понимании человека, которое предоставляет личности средства для организации своих взаимоотношений и систем обучения. Поэтому вместо того, чтобы сказать, что суфизм – это набор идей, из которых некоторым вещам ты веришь, а некоторым не веришь, мы говорим, что суфийский опыт должен быть «спровоцирован» в человеке. Будучи вызван однажды, он становится собственностью этого человека, подобно тому, как человек овладевает каким-то искусством.

ХОЛЛ: Так что в идеале для четырех миллионов читателей у вас было бы четыре миллиона различных объяснений.

ШАХ: На самом деле, это работает не совсем так. Мы действуем с помощью метода, который носит арабское название нашр, что означает рассеяние. Например, я издал довольно много разных книг, статей, звукозаписей и тому подобное, которые рассеивают суфийский материал в разных формах. Эти две тысячи различных историй описывают множество различных черт, свойственных многим людям, и они могут приложить к себе те или иные грани этих историй.

ХОЛЛ: Читая, я обратила внимание, что один и тот же предмет обыгрывается каждый раз по-новому в разных рассказах. Из всего, что я прочла, наибольшее впечатление, кажется, произвел на меня рассказ «Райская вода». Потом тот же момент попадался мне и в других рассказах, но если бы я сначала не прочла «Райскую воду», я бы, пожалуй, не обратила на него внимания.

ШАХ: Вот таким образом этот процесс и происходит. Допустим, у нас есть группа из двадцати человек, уже миновавших ту стадию, когда они ждут от нас чудес, поощрения и внимания. Мы рассаживаем их в комнате и даем им двадцать или тридцать историй, попросив рассказать, что они видят в этих историях, что им нравится, а что нет. Сначала эти истории производят процесс отбора. Они отсеивают очень умных людей, нуждающихся в психотерапии, которые пришли только для того, чтобы вас раскритиковать, а также тех, кто пришел поклоняться. В кругах ответственных суфиев никто не возится ни с насмешниками, ни с поклонниками; их очень учтиво отделяют от всех остальных.

РАЗ ГОРШКИ МОГУТ РАЗМНОЖАТЬСЯ

Однажды Насреддин одолжил свои горшки соседу, устроившему пир. Тот вернул их вместе с одним лишним – крошечным горшочком.

– Что это? – спросил Насреддин.

– Согласно закону я отдаю вам отпрыска вашей собственности, который родился, когда горшки находились на моем попечении, – сказал шутник.

Вскоре после этого Насреддин одолжил горшки у своего соседа и не вернул их.

Сосед пришел к нему, чтобы получить их назад.

– Увы! – сказал Насреддин, – они умерли. Мы ведь установили, что горшки смертны, не так ли?

ХОЛЛ: Получается, что такие люди – бесплодная почва?

ШАХ: Просто им сначала необходимо сделать нечто другое. И то, что им нужно, в большом количестве предлагается в других местах. Им незачем донимать нас. Затем мы начинаем работать с оставшимися. Для того, чтобы это сделать, нам требуется охладить их пыл. Нам не нужно никакой мистифицирующей атмосферы, никаких странных одеяний, гонгов или завываний. Новые ученики обычно реагируют на наши истории либо в соответствии со своими представлениями о том, чего мы от них ожидаем, либо в соответствии с традициями своего воспитания. Стоит им понять, что за правильные ответы не раздают призов, как они начинают видеть, что их восприятие этих историй обусловлено ранее сформированными схемами.

Итак, другая цель этих историй состоит в том, чтобы обеспечить обстановку защищенности, отсутствие враждебного вызова в которой люди могут осознать, насколько сильно их обыденная жизнь обусловлена привычными шаблонами. Третья цель выходит на первый план позже, подобно тому, как нефть поднимается из скважины на поверхность, после того как дали выгореть газу. После того как мы дали выгореть шаблонам, нам начинают предлагать совершенно новые истолкования этих историй и реакции на них. Наконец, когда эмоции утихают, мы имеем дело с реальным человеком, а не с тем искусственным объектом, которым его сделало общество.

Я ее лучше знаю

К Мулле прибежали люди, чтобы сказать, что его теща упала в реку.

– Ее унесет в море, потому что здесь очень сильное течение, – кричали они.

Не медля ни минуты, Насреддин нырнул и поплыл вверх по течению.

– Не туда! – закричали все. – Плыви вниз по течению! Толь ко в ту сторону может унести человека.

– Послушайте, – задыхаясь ответил Мулла. – Я-то знаю мать своей жены. Если всех уносит вниз по течению, то ее надо искать вверх по течению.

ХОЛЛ: Это очень долгий процесс?

ШАХ: Тут трудно что-то предсказать. С некоторыми людьми этот процесс мгновенный; с другими он требует недель и месяцев. А третьи оказываются им сыты по горло и уходят: как истинные дети общества потребления, они жаждут что-нибудь потребить, а мы им этого не даем.

ХОЛЛ: Вы сказали, что обусловленность искажает реакции на суфийский материал. Но мы все подвержены внешним влияниям с самого рождения, как же можно избежать этих шаблонов?

ШАХ: Мы не можем жить в мире, не подвергаясь его обуславливающему воздействию. Даже контроль над собственным мочевым пузырем обусловлен. Нелепо говорить, будто есть люди, утратившие или не имеющие обусловленных средой шаблонов. Но можно понять, почему возникла обусловленность и почему представления человека чрезмерно упрощены.

Никто не старается отменить обусловленность, мы просто хотим описать ее, дать возможность ее изменить, а также понять, где она должна действовать, а где нет. Вторичная личность, которую мы называем «командующим я», получает власть над человеком, когда его мышление не сбалансировано правильным образом. Это «я», которое он принимает за свое подлинное «я», на самом деле, представляет собой смесь эмоциональных импульсов и разных форм обусловленности. Вследствие суфийского опыта, вместо того, чтобы смотреть на вещи сквозь фильтр обусловленности и эмоциональных реакций, который неизменно отсекает некоторые стимулы, люди могут увидеть вещи сквозь ту часть самих себя, которую можно определить как свободную от навязанных схем.

ХОЛЛ: Вы хотите сказать, что когда приходит осознание своей обусловленности, можно действовать в обход нее? Человек может спросить себя: «Почему я верю во все это?» и затем придти к ответу: «Пожалуй, вот почему…»

ШАХ: Именно так. Тогда он на полпути к освобождению от своей обусловленности или, по крайней мере, идет к тому, чтобы держать ее под контролем. Те, кто говорят, что мы должны сокрушить обусловленность, сами сильно упрощают ситуацию.

ХОЛЛ: Несколько лет назад один американский психолог провел интересный эксперимент. У него было устройство, которое показывало две картинки, для каждого глаза свою. Одна изображала игрока в бейсбол, другая – матадора. Группа американских и мексиканских школьных учителей смотрела через этот прибор. Большинство американцев видели бейсболиста, а большинство мексиканцев – матадора. Судя по тому, что вы сказали, я полагаю, что суфизм сделал бы американца способным увидеть матадора, а мексиканца – игрока в бейсбол.

ШАХ: Как раз этого многие суфийские истории и стараются добиться. В качестве читателя, вы, скорее всего, отождествляете себя с одним из персонажей. Когда он ведет себя вопреки ожиданию, вас это несколько встряхивает и заставляет взглянуть на него другими глазами.

ХОЛЛ: Когда читаешь про суфизм, наталкиваешься на противоречивые объяснения. Одни говорят, что суфизм – форма пантеизма, другие – что он сродни теософии. В суфизме, несомненно, есть мотивы, встречающиеся в любой из мировых религий.

ШАХ: Есть много подходов к обсуждению религиозных аспектов суфизма. Я выберу всего лишь один, и посмотрим, куда он приведет. Сами суфии говорят, что их религия не имеет истории, потому что она не привязана к определенной культуре. Хотя суфизм плодотворно развивался в рамках ислама, суфийская традиция неизменно настаивала на том, что суфизм существует с доисламских времен. Суфии говорят, что всякая религия – это эволюция, иначе она бы не выжила. Кроме того, они утверждают, что всякая религия до определенной степени способна к развитию. В историческом прошлом суфии действовали во всех общепризнанных религиях: в христианстве, иудаизме, исламе, веданте, буддизме и так далее. Суфии в религии, но не «от религии».

РАНО ВСТАВАТЬ

– Насреддин, сын мой, по утрам вставай рано.

– Почему, отец?

– Это хорошая привычка. Однажды я поднялся на рассвете, пошел прогуляться по дороге и нашел мешок золота.

– Откуда ты знаешь, что его не потеряли предыдущей ночью?

– Не в этом дело. Во всяком случае, его там не было за ночь до того. Я заметил.

– Тогда не всякому везет, кто рано встает. Человек, потерявший золото, наверное, встал еще раньше, чем ты.

ХОЛЛ: Какой позиции придерживаются суфии в отношении мистики и экстатического опыта?

ШАХ: Суфии необычайно осторожны на этот счет. Они не допускают человека до занятий духовными упражнениями, если только не убедились, что он вынесет подобную практику без вреда для себя и оценит ее, не помутившись в уме. Духовные упражнения разрешаются только в определенное время, в определенном месте и с определенными людьми. Когда технические приемы экстаза вырваны из контекста, они в лучшем случае превращаются в балаган, а в худшем – сводят с ума.

ХОЛЛ: То есть экстатический опыт занимает определенное место, но только в определенный момент, на определенной стадии развития?

ШАХ: Да, и с определенной подготовкой. Экстатический опыт, конечно, не является необходимостью. Это просто способ помочь человеку осознать его потенциал.

ХОЛЛ: Многие великие суфийские учителя смотрят на экстатический опыт лишь как на остановку в пути.

ШАХ: О, да. Экстатический опыт – конечно, низшая форма развитого познания. Западные авторы жизнеописаний святых очень усложнили дело, принимая за аксиому, что Жанна Д’Арк или Тереза Авильская, имевшие подобные переживания, достигли Бога. Уверен, что это просто недоразумение, возникшее в результате неправильного поиска и потери существенной информации.

ХОЛЛ: Похоже, что сверхчувственное восприятие суфии также принимают как само собой разумеющийся и не очень интересный феномен.

ШАХ: Совсем не интересный. Это не более чем побочный продукт. Давайте я приведу банальную аналогию. Если бы я тренировался, чтобы стать бегуном, и каждый день выходил на пробежку, я бы бегал все быстрее и быстрее и становился способным пробегать все более длинные дистанции и меньше уставать. И вот, я также обнаруживаю, что у меня стал более свежий цвет лица, укрепилась сердечно-сосудистая система и улучшилось пищеварение. Эти вещи меня не интересуют; они лишь побочный продукт моих занятий бегом. У меня другая цель. Когда люди, с которыми я общаюсь, слишком поглощены феноменами сверхчувственного восприятия, я всегда настаиваю, чтобы они прекратили это занятие, потому что их цель – в другом.

ХОЛЛ: По идее они заняты развитием своих потенциальных возможностей, а не попытками читать чужие мысли или двигать предметы на расстоянии. Как вы полагаете, объяснят ли когда-нибудь исследователи физические основы сверхчувственного восприятия, или они так и будут от них ускользать?

ШАХ: Скажи я, что оно недоступно ученым, это вызовет досаду у людей, получающих огромные гранты на исследование сверхчувственного восприятия. Но, да, думаю, очень многое может быть открыто при условии, что ученые готовы быть действительно учеными. И вот что я хочу этим сказать: они должны быть готовы проводить свои эксперименты последовательно, согласуя их со своими открытиями. Они должны быть готовы прослеживать аномальные явления, а не подгонять все под исходную рабочую гипотезу. Кроме того, им безусловно, предстоит отказаться от своей концепции, согласно которой наблюдатель находится вне эксперимента, что было их излюбленным приемом на протяжении многих лет. И еще одна вещь, с которой мы постоянно сталкиваемся в метафизике: люди, которые, скорее всего, могут постичь и развить скрытые способности к сверхчувственному восприятию, вероятней всего найдутся среди тех, кто этим не интересуется.

ХОЛЛ: Это потому что необходима незаинтересованность, чтобы правильно подойти к предмету?

ШАХ: Что-то вроде того. Незаинтересованный человек может подойти к сверхчувственному восприятию более спокойно и хладнокровно. Суфии говорят: «Ты можешь упражняться в сверхъестественных способностях лишь тогда, когда протянешь ладонь, и на нее сядет дикая горлинка». Но есть другая причина, почему людям, которых пленяет сверхчувственное восприятие, метафизика или магия, больше всего противопоказано такое изучение: их интерес имеет ложные корни. Возможно они ищут в этом некую компенсацию. Они не оснащены для изучения сверхчувственного восприятия, а скорее для чего-то иного: для страха, жадности, чувства своего особого признания или любви к человечеству.

ХОЛЛ: Нередко им страстно хочется доказать, что подобные сверхъестественные явления на самом деле существует или являются вымыслом.

ШАХ: Да, я называю это геройством. Но это не профессионализм, который требуется для работы.

ХОЛЛ: Вы написали две книги о магии: «Восточная магия» и «Тайное знание о магии»: это западные исследования магии. Сейчас возрос интерес к астрологии, колдовству, магии. Наверное, вы делитесь своими теоретическими выкладками в этих книгах.

ШАХ: Моего там очень мало. Основной замысел моих книг о магии состоял в том, чтобы сделать этот материал доступным для широкого читателя. Люди слишком долго верили в тайные книги, особые места и всякие ошеломляющие вещи. Они держались за эту информацию, запугивая самих себя. Так что, главной целью было дать информацию. Вот магия Востока и Запада. Вот и все, и больше ничего. Вторая цель этих книг состояла в том, чтобы показать, что действительно есть силы, которые не укладываются в рамки традиционной физики или опыта обычных людей: они отчасти рационально объясняются магией или развиваются магическими процедурами. Я думаю эти силы следует изучать, и нужно собирать данные и анализировать явления. Нам необходимо отделить химию магии от так называемой суеверной алхимии.

ХОЛЛ: Это не совсем то, за что ратуют современные поклонники колдовства и магии.

ШАХ: Нет. Моя работа никак не связана с нынешними интересами. Конечно, благодаря этим интересам, мои книги хорошо раскупаются, но они написаны для хладнокровных людей, а их вокруг немного.

ХОЛЛ: Похоже, интерес к магии, в основном, испытывают энтузиасты.

ШАХ: Да, так же, как к сверхчувственному восприятию. Почему бы им и не быть энтузиастами? Но, поощрив их интерес, – чего я не мог избежать – теперь я должен их избегать. Их могло бы только разочаровать то, что я могу им сказать по этому поводу.

Руми говорил, что люди подделывают золото, потому что существует настоящее золото, и я думаю, с изучением суфизма дело обстоит точно также. Гораздо проще написать о суфизме книгу, нежели его изучать. Гораздо проще организовать группу и сказать людям, каких действий ты от них ждешь, чем сначала самому чему-то научиться.

Проблема в том, что поддельное, ненастоящее, ложное настолько легче найти, что оно может стать нормой. Например, до недавнего времени, если в духовных исканиях вы не прибегали к наркотикам, вас не считали истинным искателем. Если вы говорили: «Наркотики не связаны с духовными вопросами», на вас смотрели как на обывателя. Подобная позиция не имеет отношения к поискам истины.

ХОЛЛ: Похоже, многие пользуются наркотиками, чтобы обрести мгновенное просветление.

ШАХ: Люди хотят, чтобы их исцелили, вылечили или спасли, притом немедленно. Это поразительно. Когда ко мне приходят люди, они хотят что-то получить, и если я не могу им дать высшего сознания, то они уносят с собой покрывало или пепельницу, или что-нибудь, что могут прихватить в доме.

ХОЛЛ: Они хотят что-то унести.

ШАХ: Они мыслят в понятиях ничьей собственности, распространяя это даже на физические объекты. Такие люди – дикари в прямом смысле этого слова. Они совсем не те, кем себя считают. Конечно, можно думать, что они забирают покрывала и пепельницы случайно. Но почему-то никогда не бывает обратного: никто никогда не оставляет по ошибке своих кошельков. Одну вещь я усвоил от отца уже очень давно: не обращай внимания на то, что люди говорят, просто смотри на то, что они делают.

ХОЛЛ: Давайте вернемся к вашей основной деятельности. Как лучше всего представить Западу суфийский образ мысли?

ШАХ: Я уверен, что лучший способ – не создавать культ, а предложить литературу, которая бы вызвала у людей интерес и сделала бы суфизм жизнеспособным. Мы не собираемся создавать организацию, наподобие пирамиды с лидером во главе и остальными – внизу, с тем, чтобы собирать с людей деньги, рядиться в нелепые одежды или обращать толпы в суфизм. Мы видим в суфизме не идеологию, которая лепит людей по шаблону правильного мышления или поведения, а искусство или науку, которая может оказать благотворное влияние на отдельных личностей и на общество, в соответствии с нуждами этих людей или общества.

ХОЛЛ: Западное общество нуждается в этом вливании суфийской мысли?

ШАХ: Нуждается по той же причине, по какой всякое общество в этом нуждается: то, что дает суфизм, больше нельзя получить нигде. Суфийское мышление делает человека более умелым. Часовщик начинает лучше чинить часы. Домохозяйка лучше ведет домашнее хозяйство. Когда в прошлом году кто-то заикнулся об этом в Калифорнии, сто двадцать хиппи встали и вышли из зала. Они не дождались и не услышали, что их не собираются принуждать быть квалифицированными тружениками.

ХОЛЛ: Но тут должно быть что-то еще, кроме эффективности.

ШАХ: Конечно. Я бы не стал распространять суфизм как способ достичь эффективности, несмотря на то, что он действительно делает человека более эффективным и квалифицированным в самых разных отношениях. На мой взгляд, важность суфизма в том, что он дает человеку возможность отстраниться от жизни и увидеть ее настолько близко к подлинной реальности, насколько это возможно. Суфийский опыт формирует такой тип человека, который спокоен не потому, что не может волноваться, а потому что понимает: волнение по поводу некоего события или проблемы не дает длительного эффекта.

ХОЛЛ: Можно ли сказать, что суфизм позволяет человеку относиться к современным проблемам примерно так же, как он сегодня мог бы взглянуть на проблемы шестнадцатого столетия?

ШАХ: Да, это именно так. И такой взгляд на вещи снимает накал чуть ли не со всякой полемики. Вместо того, чтобы стать классическим восточным философом, который говорит: «Вся реальность – одно воображение. К чему мне беспокоиться о мире», – вы начинаете видеть, как можно поступить по-другому. Например, некоторые из прекрасных людей в этой стране тратят много времени, прыгая по Трафальгарской площади и размахивая плакатами, обличающими грязных толстосумов всего мира. В результате грязные толстосумы приходят в восторг при мысли о том, насколько они важны, и как бессильны «прыгуны». Если бы те, кто прыгают с плакатами на Трафальгарской площади, объективно взглянули на свое поведение, они бы от него отказались. Во-первых, они бы поняли, что лишь обеспечивают врагу помощь и душевный комфорт, а во-вторых, сообразили бы, что сделать с ненавистными уродами, если уж это так необходимо.

ХОЛЛ: Другими словами, суфизм может помочь нам разрешить некоторые из огромных общественных, политических и экологических проблем, которые стоят перед нами.

ШАХ: Люди говорят о суфизме так, словно речь идет о приобретении силы и могущества. Суфийская метафизика даже слывет магической. На самом же деле, суфийское обучение и развитие сообщают человеку способности, которых у него раньше не было. Человек не станет убивать не просто потому, что убивать плохо. Вместо этого он узнает, что в убийстве нет необходимости, и узнает к тому же, что нужно сделать для того, чтобы человечество стало более счастливым и способным воплощать лучшие цели. Вот для чего нужно знание.

ХОЛЛ: Когда я читаю ваши книги, я отчетливо вижу, что вам не интересно рациональное, логическое мышление – то, что Боб Орнстейн называет левополушарной деятельностью.

ШАХ: Сказать, что мне не интересно логическое мышление, не значит сказать, что я могу без него прожить. До известной степени я им владею и жду, что и люди, с которыми я встречаюсь, также умеют им пользоваться. Нам нужна информация, чтобы подойти к проблеме, но нам также нужно умение увидеть ее во всей совокупности.

ХОЛЛ: Когда вы говорите о том, что нужно увидеть всю вещь целиком, вы говорите об интуитивном мышлении, где задача решается не рассудочно, а человек знает ответ, не ведая, как он его получил.

ШАХ: Да. Вы знаете ответ и можете его проверить. В этом состоит разница между романтическими фантазиями и реальностью этого мира.

ХОЛЛ: Орнстейн, на которого глубоко повлияла суфийская мысль, высказывал предположение, что сейчас большинство людей склонны полагаться на логическое, рассудочное, линейное мышление и что мы очень мало используем интуитивное, нелинейное мышление правого полушария головного мозга. Считаете ли вы, что суфизм может научить человека использовать правополушарное мышление?

ШАХ: Да, пожалуй. Суфизм никогда не обольщался результатами деятельности левого полушария, хотя он часто ими пользуется. Например, практически вся великая персидская поэзия создана суфиями, и хотя вдохновение может исходить от правого полушария, нужно использовать левое полушарие, чтобы придать стихотворению подобающую форму. Я полагаю, что суфийская модель поведения и его плоды принадлежат к тем немногим вещам, которые способствуют холистическому взгляду на вещи. Однако я не хочу обсуждать суфизм на языке Орнстейна, поскольку не компетентен в этом. Могу сказать одно: если есть какая-то польза в том, что два полушария работают, попеременно или взаимодополнительно, суфийская литература, несомненно, относится к немногочисленным трудам, которые могут помочь развитию этого процесса.

ХОЛЛ: Почему традиционные западные способы изучения не подходят для изучения суфизма?

ШАХ: Они не подходят лишь до известной степени. И западная, и ближневосточная методики изучения – наследники Средневековья, когда человек считался мудрецом, если обладал лучшей памятью, чем все остальные. Но некоторые методы обучения, которыми пользуются суфии, действительно кажутся несколько странными для уроженца Запада. Вы будете поражены, если я скажу вам, что мой любимый прием обучения – утомить слушателей смертельной скукой. Но я только что получил результаты некоторых тестов, свидетельствующих, что английские школьники, просмотрев несколько фильмов, запомнили только те из них, которые вызывали скуку. Так что, это не противоречит нашему опыту, но противоречит западным мнениям.

Другой излюбленный метод обучения в суфизме – грубость с людьми, проявляющаяся порой в том, чтобы криком заставить их замолчать, или прогнать вон – приемы, не принятые в благовоспитанном обществе. Мы знаем по опыту, что, вызвав у человека известный шок, мы можем на краткое время усилить его восприятие. Еще недавно я не рискнул бы заговорить об этом, но теперь у меня есть газетная вырезка, сообщающая, что во время потрясения мозг человека генерирует тета-волны. Некоторые связывают эти мозговые ритмы с различными формами сверхчувственного восприятия. Пока никакой связи установлено не было, но думаю, мы начинаем ее понимать.

ХОЛЛ: Последние работы по изучению памяти показали, что при отсутствии адреналина никакого обучения не происходит, а шок вызывает выброс адреналина. Мы также знаем по опыту, что когда находишься в серьезной опасности, с огромной ясностью замечаешь мельчайшие подробности.

ШАХ: Именно так. Концентрация возникает на непривычном уровне и необычным образом. Но использование этого знания традиционно создавало суфийским учителям репутацию людей с дурными манерами. Самое вежливое, что про нас говорят, это то, что мы вспыльчивы и не владеем собой. Некоторые считают, что у духовного учителя не должно быть эмоций или что он должен сохранять полнейшее равновесие. Мы говорим, что духовный учитель должен быть таким человеком, который может сохранять полнейшее равновесие, а не таким, который не может не сохранять равновесия.

ХОЛЛ: Похоже, в Соединенных Штатах люди ищут духовных или политических лидеров и постоянно сетуют, потому что лидеров, за которыми можно следовать, нет.

ШАХ: Люди всегда ищут лидеров; это не значит, что пришло время лидера. Проблемы, которые был бы способен разрешить лидер, еще не распознаны. Также и шумные требования не означают, что кричащие годятся в последователи. Большинство людей, требующих лидера, имеют какое-то детское представление о том, что он должен делать. Такое представление, что вот войдет лидер, и мы все признаем его и пойдем за ним, и все будут счастливы, кажется мне странным и незрелым, своего рода неизжитым атавизмом. Мне думается, что большинство из этих людей ищут не лидера, а нервной встряски. Сомневаюсь, чтобы те, кто кричат громче всех, слушались бы лидера, если бы он был. Вы знаете, что болтовня ничего не стоит, и миллионы старых прачек судачат об этом, переливая из пустого в порожнее.

ХОЛЛ: Если это так, то прачки рассеяны по всей культуре.

ШАХ: Их не называют прачками, но если мы испытаем их, они будут реагировать как прачки. Например, если вы продаете книги и пошлете какому-нибудь преподавателю философии философский трактат, он его выбросит вон. Но если вы ему отправите рекламный листок, написанный для прачки, то он книжку купит. В душе он – прачка. Интеллектуалы этого не понимают, но деловые люди понимают, потому что от этого зависят их доходы. На Мэдисон Авеню о человеческой природе можно узнать куда больше, чем от специалистов по человеческой природе, потому что на Мэдисон Авеню выживание или гибель зависит от объема продаж. Профессора в башнях из слоновой кости могут говорить все, что угодно, потому что это безнаказанно. Пойдите туда, где можно лишиться головы, там и обретете мудрость.

ХОЛЛ: Суровое заявление. Вы так говорите, словно у вас зуб на всю профессуру.

ШАХ: Ну, в последние несколько лет я провел немало семинаров и лекций в университетах и пришел в ужас от низкого профессионального уровня. Похоже, люди даже ни к чему не стремятся. Они не читают книг по своей специальности, не знают основополагающих трудов, не выработали адекватного подхода к предмету, задают смехотворные вопросы, на которые, если минуту подумать, могли бы ответить сами. Если таковы сливки, каково же молоко?

ХОЛЛ: Вы говорите о студентах, аспирантах или преподавателях?

ШАХ: Обо всех скопом. Недавно я был потрясен низким уровнем статей в научных журналах и литературных еженедельниках. Пунктуация полетела к чертям, полно нелогичных заключений, отсутствует базовая подготовка по предмету, и т.д. Я пошел в зал периодики и просмотрел соответствующие статьи за 1930-е годы. Произошла огромная перемена. Сорок лет назад было два сорта статей: очень-очень хорошие и ужасно плохие. Как будто не было никакой промежуточной ступени. Сейчас все написано халтурно и посредственно. Почему столь многие знаменитые персоны в почтенных учреждениях сейчас настолько посредственны?

ХОЛЛ: Такие критики, как Дуайт Макдоналд, уже много лет говорят, что по мере того, как образование становится широко распространенным, а люди – полуграмотными, уровень элитарной культуры неизбежно сползает вниз. Но вы так враждебно настроены не ко всей профессуре, не правда ли?

ШАХ: Не ко всем, некоторые из моих лучших друзей – люди из университетской среды.

ХОЛЛ: Этим вы не отделаетесь.

ШАХ: Нет, конечно. Я не враждебен по отношению ко всей профессуре. Встречаются великие мыслители. Но я не считаю, что нам необходимо содержать восемьдесят процентов бессмысленных идиотов, чтобы получить двадцать процентов замечательных ученых. Такая пропорция меня угнетает. На мой взгляд, стоящие люди проявляют огромное благородство, когда отрицают, что все остальные – законченные кретины. Частным образом они с тобой соглашаются, но не хотят потрясать устои. Ради блага человечества хоть кто-то должен их потрясти.

ХОЛЛ: Чему бы вы пожелали случиться ради человеческого блага?

ШАХ: В том случае, если хоть кто-нибудь меня услышит, чего я действительно хочу, так это того, чтобы широкая публика и каждый человек в отдельности изучали результаты психологических исследований, полученные в последние пятьдесят лет, чтобы эти открытия стали составной частью их мышления. Пока что люди усвоили очень мало. Они бойко рассуждают про оговорки по Фрейду и восприняли идею комплекса неполноценности. Но существует огромный корпус психологических знаний, а они не желают им воспользоваться.

Существует суфийская история про человека, который вошел в лавку и спросил у лавочника:

– У тебя есть кожа?

– Есть, – отвечает лавочник.

– Гвозди?

– Есть.

– Дратва?

– Есть.

– Шило?

– Есть.

– Тогда почему ты не стачаешь себе пару сапог?

Цель этой истории – заострить внимание на неумении людей воспользоваться имеющимся знанием. Люди в нашей цивилизации голодают среди изобилия. Это цивилизация, которая катится под уклон не потому, что нет знания, которое бы ее спасло, а потому что никто не хочет претворить это знание в жизнь.

Таинства запада: странные обряды

Идрис Шах

В единый миг выйди из времени и пространства. Отстрани мир и стань миром внутри самого себя.

Шабистари, «Таинственный сад»

Наступил субботний вечер, специально посвященный внушающему благоговение ритуалу, который ревностно исполняют приверженцы одного культа.

Две группы по двенадцать человек, одетых в пестрые наряды, проделывают сложные движения на ограниченном пространстве. Время от времени они реагируют на музыкальные сигналы, подаваемые с помощью примитивного инструмента человеком, который, по-видимому, облечен властью, и вместе с несколькими помощниками наблюдает за их действиями. Собравшиеся, окружившие площадку, отведенную для ритуала, реагируют по-своему. Временами люди поют, временами – кричат, временами – хранят молчание. Некоторые играют на инструменте, издающем причудливые звуки.

Очевидно, было потрачено немало сил, чтобы геометрически точно спроектировать арену. Вокруг нее – красочные значки, флаги, плакаты, украшения, призванные поднять настроение отдельного человека и всей группы. Атмосфера жутковатая отчасти из-за резких перепадов настроений. Реакция людей на вызывающее экстаз действо, разворачивающееся среди них, порой настолько бурная, что удивительно, как они не сметают ограждение, отделяющее сакральное пространство. У ревнителей обряда радость сменяет горе.

Мы – зрители на освещенном прожекторами поле во время футбольного матча. В этом отчете наблюдателя отсутствует понимание того, что в действительности происходит и почему. Если мы это знаем, мы можем отождествить игроков, толпу болельщиков, судью, понять смысл разметки мелом. Если же нет, то можно продолжить: «Вот один человек упал и извивается на земле, другой корчит гримасу, пот струится по его лицу. Кто-то из аудитории похлопывает себя, другой – своего соседа. Тотем взвивается в воздух, и собравшиеся ужасающим ревом приветствуют его.… Затем мы видим, что пролилась кровь…»

Другие виды обрядов встречают такую же реакцию со стороны тех, у кого не было внутреннего опыта, предшествовавшего их публичному исполнению. Еще важнее то, что в течение веков многие ритуалы претерпели те или иные изменения, утратив первоначальные мотивы или значения. Когда подобное происходит, одни черты обряда могут механически или по ассоциации заменяться другими. Обряд искажается, хотя все его стороны имеют определенное значение. Такой результат развития можно назвать профанацией обрядового поведения.

А вот сторонний наблюдатель описывает обряд дервишей: события показаны с точки зрения только этого наблюдателя. Автор – преподобный Джон Субхан, из методистской епископальной церкви, присутствовавший на этом собрании в Индии:

«Вечер четверга, вечер, который суфии считают особо священным. Давайте наведаемся в некоторые храмы и взглянем собственными глазами, что за странные религиозные ритуалы совершаются совсем рядом с нами.

Мы входим в тускло освещенную комнату, где собралось много людей. Когда мы входим, человек, видимо, предводитель собрания, подает знак, и двери закрываются. Воцаряется тишина, меж тем как двенадцать человек выстраиваются в две шеренги друг против друга посреди комнаты. Единственный фонарь бросает отсветы на темные лица, в которых, кажется, живут одни глаза. Все прочие отступают назад, к стенам. Зикр вот-вот начнется.

Внезапно ударив в ладоши, предводитель начинает раскачиваться справа налево. Начинает он очень медленно, и в такт его движениям раскачиваются все остальные. Каждый раз, когда они отклоняются влево, они выкрикивают: «Ху!», и хор повторяет: «ху!.. ху!.. ху!..»

По своей природе дервишеский обряд ничуть не похож на игру в футбол. Тем не менее, поскольку это не символический акт, а отражение внутренней психической деятельности, нет смысла описывать подобное событие в отрыве от контекста.

VIII

Опасности «путешествия»

Репортаж с поля психики

Ценность прошлого

Король послал Насреддина исследовать разные учения восточных мистических учителей. Все они излагали ему истории о чудесах давно умерших основателей учений и великих учителей прошлого, цитировали их изречения, рассказывали об их школах.

Вернувшись домой, он представил отчет, который содержал одно единственное слово: «Морковь».

Его вызвали для объяснений. Насреддин сказал королю:

– Лучшая часть погребена; мало кто знает, за исключением крестьян, что под зеленым, под землей находится оранжевое, и что если вы не трудитесь над ним, оно испортится; к этому причастно множество ослов.

Поскольку большая часть психических механизмов направлена на обеспечение выживания их обладателей, развитие и расширение сознания с целью охвата чего-либо, не затрагивающего непосредственных нужд, сопряжено с немалыми трудностями.

Множество торговцев рекламируют свою готовность выполнить любые желания клиента: существует психотерапия; есть учебные курсы по развитию эмоциональных навыков, навыков общения, социальных и любых других навыков; вы можете отправиться в тур по святилищам древних цивилизаций и приобрести себе «тибетского друга по переписке» или что-то вроде этого.

Перед нашими учеными, по-видимому, стоит та же проблема. Сейчас есть возможность участвовать в научных конференциях по восточным психопрактикам. Обычно там присутствует научная элита, которая, не жалея времени, обсуждает теории, далеко выходящие за рамки ее компетенции. Одна из последних серий публикаций содержала следующие статьи: «Заживление ран с помощью акупунктуры», «Сократительный термогенез в Непале» и множество других тем, редко обсуждаемых с ученых кафедр. Поскольку настоящих критериев качества не существует (как, скажем, в нейрохирургии), выходят некритические статьи о притягательных тайнах «монахов, способных повышать температуру своего тела» или управлять частотой сердечных сокращений, менять теплоотдачу организма и делать многое другое. В самом деле, увлекательно!

Но остановились ли ученые хоть раз и задумывались ли о том, стоит ли прикладывать усилия, чтобы раскрыть эти «тайны»? В нашем обществе подобные способности не требуются! У нас есть центральное отопление, и умение повышать температуру тела с помощью напряженных усилий представляет интерес разве что как музейный экспонат.

Кажется, что мы имеем дело с охотниками за ископаемыми. Археологическую, социальную и эмоциональную ценность явлений путают с научной ценностью: «Ты знаешь, что Свами Икс может ковырять в носу, не шевельнув пальцем». Получилась своего рода сборная солянка: это и не наука и не духовное или любое другое развитие личности. Тут осуществлен новый синтез, но какой! Науку Востока соединили с духовностью Запада, вместо того, чтобы сделать наоборот.

Это напоминает попытку интегрировать восточную медицину – акупунктуру, траволечение и т.д. – и современную медицину. Не вызывает сомнения то, что медики должны серьезно заняться изучением роли личности как целого с точки зрения здоровья, жизненной ситуации, психологических реакций, душевного и неврологического статуса, реакций на сложные проблемы, чувства внутренней гармонии и многих других факторов. Но интерес, в первую очередь, привлекают живописные и экзотические методические приемы, такие как втыкание иголок в человека.

Но эти интригующие и экзотические учения были созданы в допотопные времена. Само по себе это не повод для критики, поскольку, как неоднократно демонстрировал Робин Хор-тон (Robin Horton), процессы мышления «первобытных народов» не отличаются от этих процессов у нас – у них та же психическая операционная система!

Но эти экзотические и архаичные системы здравоохранения были рассчитаны на заботу о тех, кто не мог получить никакой медицинской помощи; они сложились раньше, чем наука научилась воздействовать на функционирование внутренних органов. Безусловно, лучшее, что можно было сделать в те времена, – попытаться предотвратить любое нарушение любыми возможными средствами: диетой, системой социальных связей, семейной поддержкой, режимами психической деятельности.

Система современного здравоохранения – Пусть каждый, у кого есть важные и полезные изобретения, явится во дворец, представит их на рассмотрение и получит достойную награду.

В стране той жили два человека – кузнец и резчик по дереву; они постоянно соперничали друг с другом и с удовольствием мастерили всякие диковинки. Услыхав однажды указ царя, они договорились вступить в состязание за награду, а заодно и для того, чтобы монарх раз и навсегда определил, кто из них самый искусный мастер и заслуживает всеобщего признания.

Итак, кузнец взялся за работу: день и ночь он трудился над изготовлением какого-то мощного устройства, и ему помогали многие талантливые мастера. Он окружил свою мастерскую высоким забором, чтобы никто не мог выведать, какими способами и приспособлениями он пользуется.

Резчик же по дереву взял свои немудреные инструменты и отправился в лес, где после долгих и одиноких раздумий создал свой шедевр.

Весть о соревновании двух мастеров разнеслась по стране. Никто не сомневался, что победит кузнец, ибо люди не раз видели его хитроумные изделия. Творениями резчика по дереву хотя и восхищались, но в них не было ничего поразительного, да и применение их было весьма скромным.

Когда мастера окончили свою работу, царь принял их в присутствии всего двора.

Кузнец представил огромную металлическую рыбу, которая, как он утверждал, может плавать и над и под водой, перевозить тяжелые грузы по суше, зарываться в землю и даже медленно летать по воздуху. Поначалу никто из придворных не мог поверить, что человеческие руки способны создать такое чудо, но когда кузнец и его помощники продемонстрировали, что рыба действительно выполняет то, что было обещано, царь возликовал; он присвоил кузнецу особое звание и титул «Народный благодетель», провозгласив, что отныне кузнец – один из самых почитаемых граждан общества.

Принцу Хошияру было поручено наладить производство чудесных рыб, чтобы полезное изобретение стало доступным всему человечеству.

Люди благословляли кузнеца и Хошияра, а также доброго и прозорливого монарха, который пользовался всенародной любовью.

Среди всеобщего ликования все позабыли о скромном резчике по дереву, пока, наконец, кто-то не спросил:

А как же состязание мастеров? Что же изготовил резчик? Всем известно, что он тоже очень изобретательный человек – быть может, и он сделал что-то полезное.

Что может сравниться с чудесными рыбами? – воскликнул принц Хошияр. И многие придворные и другие люди согласились с ним.

Но однажды царю стало скучно. Он уже свыкся с новизной железных рыб и не находил ничего удивительного в рассказах о чудесах, которые они неустанно демонстрировали. И тогда он повелел:

Позовите сюда резчика по дереву, ибо я хочу взглянуть на его изобретение.

Скромный резчик вошел в тронный зал, неся в руках какой-то предмет, обернутый грубой тканью. На глазах у придворных, которые от любопытства, все, как один, вытянули шеи, он размотал сверток, и все увидели деревянную лошадку. Она была весьма искусно вырезана из дерева, покрыта замысловатым узором и раскрашена яркими красками. И все-таки это была «обыкновенная… игрушка», – как обозвал ее монарх.

Но, отец! – вмешался принц Тамбал. – Давай же спросим человека, для чего это?

Ладно, – согласился царь. – И для чего же?

Ваше Величество, – пробормотал резчик по дереву, – это волшебный конь. Он выглядит не очень-то впечатляюще, но зато наделен внутренним чутьем. В отличие от рыбы, которой надо управлять, лошадка эта без слов понимает желания седока и уносит его туда, куда он пожелает.

Такая безделица сгодится разве только нашему Тамбалу, – прошептал главный министр, стоявший по правую руку монарха. – Ни в какое сравнение не идет с чудесной рыбой.

Опечаленный резчик хотел было удалиться, как вдруг Там-бал произнес:

Отец, отдай мне эту деревянную лошадку.

Хорошо, – согласился царь и добавил: – Отдайте лошадку Тамбалу, а ее изготовителя отведите в лес и привяжите покрепче к дереву, чтобы он понял, что зря потратил наше драгоценное время. Пусть поразмыслит, сколько пользы принесла нам чудесная рыба, а потом мы, возможно, отпустим его, чтобы он мог применить на практике все, что извлечет из этого истинного размышления о настоящей практической пользе вещей.

Резчика увели, а принц Тамбал взял волшебного коня себе и тоже удалился.

Придя в свои покои, принц обнаружил на лошадке несколько рычажков, искусно спрятанных в бороздках узора. Стоило повернуть их в нужном направлении, и деревянный конь – вместе со своим седоком – взмывал в небо и летел туда, куда устремлялись мысли его хозяина.

День за днем Тамбал отправлялся путешествовать и каждый раз летал туда, где еще ни разу не был. Благодаря этому, он узнавал много нового и никогда не расставался со своей деревянной лошадкой.

Однажды он встретил Хошияра, который сказал ему:

Таскать с собой повсюду деревянную лошадку – это все, на что ты способен. Что касается меня, то я работаю на благо всего народа, исполняя желание моего сердца!

Тамбал подумал: «Хотелось бы мне знать, в чем заключается благо всего народа. А еще я хотел бы узнать желание своего сердца!»

Пройдя в соседнюю комнату, он сел на коня и подумал: «Хочу узнать желание своего сердца», а затем повернул рычажки на его деревянной шее.

Быстрее света взлетел конь на воздух и отнес принца в далекое царство, до которого была тысяча дней пути, а правил тем царством царь-волшебник.

У этого царя, которого звали Кахана, была красавица-дочь, по прозвещу Драгоценная Жемчужина. Чтобы оградить дочь от возможных посягательств, царь заточил ее в круглый дворец, который вращался высоко в небе, в недосягаемости для обычных смертных. Подлетая к волшебному царству, Тамбал увидел сверкающий дворец в небесах и направился туда.

Царевна и молодой всадник встретились и сразу полюбили друг друга.

Мой отец никогда не даст согласия на наш брак, – сказала царевна. – Ведь он решил, что я должна выйти замуж за сына другого царя-волшебника, живущего за холодной пустыней к востоку от нашей страны. Он поклялся, что когда я стану достаточно взрослой, то своим брачным союзом с тем человеком скреплю единство двух царств. Никому и никогда не удавалось противостоять воле моего отца.

Я встречусь с твоим отцом и постараюсь переубедить его, – сказал Тамбал, садясь на волшебного коня.

Но, опустившись на землю той волшебной страны, он увидел так много нового и интересного, что не стал торопиться в царский дворец. Немного погодя он наконец оказался возле дворца как раз в тот момент, когда раздалась барабанная дробь, возвещавшая о выезде правителя.

Тамбал спросил у прохожего, когда можно ожидать возвращения царя, и в ответ услышал:

Его Величество отправился в гости к своей дочери во Вращающийся Дворец. Обычно он проводит у нее несколько часов.

Тамбал нашел укромное местечко, сел на своего коня и захотел оказаться в царских покоях. «Будет лучше, если я встречусь с ним в его доме, – подумал он, – ведь если я явлюсь во Вращающийся Дворец без его разрешения, он, наверняка, рассердится».

Добравшись до покоев царя, Тамбал спрятался за занавесками и уснул.

Тем временем, не в силах скрывать свою тайну, царевна Драгоценная Жемчужина призналась отцу, что к ней прилетал юноша на волшебном коне и просил стать его женой. Царь был вне себя от ярости.

Он усилил дозор вокруг Вращающегося Дворца и вернулся в собственный дворец, чтобы хорошенько все обдумать. Когда он вошел к себе, один из его немых волшебных слуг, охранявших покои, указал ему на деревянную лошадку, лежавшую в углу.

Ага! – воскликнул царь-волшебник. – Теперь он от меня не уйдет. Давай-ка посмотрим, что это за штука такая, его конь.

Пока царь и его слуги внимательно изучали лошадку, Там-бал выскользнул из комнаты и спрятался в другой части дворца.

Царь поворачивал рычажки на шее коня в разные стороны, прикладывался к нему ухом, пытаясь понять, как он работает, но все было тщетно, и тогда он сказал слугам:

Унесите эту штуковину – она пришла в негодность, если вообще когда-нибудь годилась на что-то. Это просто детская игрушка.

И лошадку убрали в кладовую.

Опасаясь, что сбежавший владелец деревянного коня с помощью неизвестных сил и приспособлений попытается завладеть его дочерью, царь Кахана решил поспешить с ее замужеством. Он призвал царевну к себе, в собственный дворец, а к другому царю-волшебнику отправил послание, чтобы тот присылал своего сына за невестой.

Между тем принц Тамбал ночью, пройдя мимо спящей стражи и выбравшись из дворца, решил вернуться в свою страну. Исполнить свое сердечное желание представлялось ему теперь почти невозможным.

– Даже если на это уйдет вся моя жизнь, – поклялся он, – я сделаю все, чтобы прийти сюда с армией и завладеть этим царством силой! Только бы мне удалось убедить отца помочь мне исполнить желание моего сердца.

С этими мыслями он отправился в путь. Трудно вообразить человека, хуже снаряженного для подобного путешествия. Чужестранец, не знающий дороги, пеший, без запасов провианта, он шагал навстречу безжалостному дневному зною и ночной стужи, пробирался сквозь песчаные бури и наконец заблудился в пустыне.

В бреду Тамбал винил во всем самого себя, своего отца, царя-волшебника, резчика по дереву, даже принцессу и волшебную лошадку. Порой ему казалось, что он видит вдалеке воду, порой его взору представал прекрасный город, иногда его окрыляла надежда, чтобы затем смениться безысходным унынием.

Иногда ему даже мерещилось, что его беды разделяют некие спутники, но, очнувшись от грез, он понимал, что вокруг никого нет.

Ему казалось, что он путешествует уже целую вечность. И когда в очередной раз он готов был уже сдаться, но снова нашел в себе силы, чтобы двинуться дальше, перед ним возникло нечто. Словно мираж, ему предстал сад со множеством фруктовых деревьев, на которых висели плоды, сверкающие на солнце и манящие к себе.

Поначалу Тамбал старался не обращать внимание на это видение, продолжая идти дальше, но вскоре понял, что он и в самом деле идет по саду. Он сорвал несколько плодов и осторожно попробовал.

Они были необыкновенно вкусны. Его страхи, а вместе с ними голод и жажда, исчезли без следа. Вдоволь наевшись, он улегся в тени раскидистого гостеприимного дерева и уснул.

Проснулся Тамбал в прекрасном настроении, но что-то показалось ему не так. Подбежав к находившемуся поблизости озерцу, он вгляделся в свое отражение и ахнул.

На него смотрело чудовище с длинной бородой, кривыми рогами и ушами длиною в целый локоть. Принц взглянул на свои руки – они были покрыты густой шерстью.

Что это? Очередное наваждение? Он принялся щипать и бить себя, стараясь проснуться. Но все было напрасно. Чувствуя, что сходит с ума, вне себя от страха и ужаса, с криком и рыданиями, он бросился на землю. «Умру я или выживу, теперь все равно – думал он, – одно ясно – эти проклятые плоды окончательно лишили меня надежды. Даже если огромная и доселе невиданная армия и принесет мне победу, этим я не добьюсь ничего. Ведь теперь никто не захочет выйти за меня замуж, и в первую очередь – царевна Драгоценная Жемчужина. Трудно даже представить себе такую тварь, которая не ужаснулась бы моего вида, не говоря уже о той, кого желает мое сердце!» – И тут сознание покинуло его.

Когда он очнулся, уже стемнело, сквозь притихшие заросли деревьев он увидел приближавшийся к нему свет.

Его охватил страх и одновременно надежда. Свет приблизился, и он увидел, что источником его была великолепная лампа, по форме напоминавшая звезду, которую нес в руках бородатый человек, шагавший в ореоле ее сияния.

Заметив Тамбала, незнакомец сказал:

Сын мой, ты попал под чары этого заколдованного места. Если бы я не проходил мимо, ты так и остался бы одним из животных этой очарованной рощи, а их здесь, таких как ты – великое множество. Но я могу тебе помочь.

Тамбал подумал, а не является ли человек этот коварным злодеем, возможно даже, хозяином этих дьявольских деревьев, но затем разум вернулся к нему, и он осознал, что самому ему терять уже нечего.

Помоги мне, отец, – попросил он мудреца.

Если ты и вправду хочешь получить то, чего желает твое сердце, – сказал человек, ты должен прочно утвердить это желание в своем уме и не думать о плодах. Затем подними несколько сухих плодов, не сочных и вкусных, а именно сухих – падалицу, лежащую под деревьями, – и съешь их. После этого «следуй путем своей судьбы».

Сказав так, он удалился.

Проводив взглядом удаляющийся в темноту свет, Тамбал в лучах восходящей луны увидел, что земля под его ногами и впрямь была усыпана сморщенными плодами, валявшимися под каждым деревом.

Он поднял несколько штук и поспешно съел их.

Постепенно, прямо у него на глазах исчезла шерсть с рук и ладоней, затем съежились и исчезли рога, борода тоже опала. Он снова стал самим собой. К тому времени на небосклоне обозначились признаки рассвета, и с первыми лучами солнца он услышал доносившееся издалека звяканье верблюжьих колокольчиков. Прямо через заколдованный сад шествовал какой-то караван. Было совершенно очевидно, что это многочисленный эскорт, сопровождающий важную особу, и что идут они издалека. Пока Тамбал стоял, разглядывая шествие, двое всадников отделились от блистательной кавалькады и галопом направились к нему.

Во имя принца, нашего господина, мы требуем, чтобы ты дал нам несколько плодов из твоего сада. Его небесное высочество возжелал испробовать этих необычных абрикосов, дабы утолить ими свою жажду – сказал один из воинов.

Еще не успев прийти в себя от потрясения, Тамбал не шелохнулся.

Тогда принц сам вышел из паланкина и обратился к Там-балу:

Я – Джадугарзада, сын царя-волшебника Востока. На тебе мешок с золотом, дурачок. Я поем твоих плодов, ибо таково мое желание. У меня мало времени, потому что я спешу заявить права на свою невесту, царевну Драгоценную Жемчужину, – дочь Каханы, царя-волшебника Запада.

От этих слов у Тамбала оборвалось сердце. Но, осознав, что это, наверное, и есть его судьба, за которой надо следовать, как наставлял его мудрец, он предложил принцу съесть столько плодов, сколько тот пожелает.

Наевшись фруктов, принц почувствовал себя утомленным и уснул. Пока он спал, на его теле стала расти шерсть, а на голове появились рога и выросли огромные уши. Когда же спутники растолкали его, он начал вести себя очень странно, настаивая, что с ним все нормально, а вот они все превратились в уродов.

Придворные советники, сопровождавшие принца утихомирили его и стали спешно совещаться. Тамбал заявил им, что все было бы в порядке, если бы принц не уснул. В конце концов, решили усадить Тамбала в паланкин, чтобы он сыграл роль принца, а рогатого Джадугарзаду связали и, водрузив на коня, набросили ему на голову чадру, чтобы все думали, что это служанка.

Быть может, рассудок еще вернется к нему, – рассуждали советники, – в любом случае, он наш принц. Пусть Там-бал обвенчается с девушкой, после чего мы, как можно скорее, отвезем всех троих домой, а там уж наш царь сам решит, как быть дальше.

Тамбал, чтобы выиграть время, а также, повинуясь судьбе, согласился сыграть свою роль в общем маскараде.

Когда кавалькада прибыла в столицу Запада, царь сам вышел им навстречу. Тамбала представили царевне, как ее жениха, принцесса же, увидев его, была настолько поражена, что чуть было не упала в обморок. Но Тамбал, улучив минуту, наскоро сообщил ей о том, что произошло, и они среди всеобщего ликования были торжественно обвенчаны.

Тем временем к рогатому принцу наполовину вернулся рассудок, но не человеческий облик, поэтому слуги продолжали держать его в укрытии.

Как только свадебные празднества завершились, глава свиты рогатого принца (бдительно наблюдавший за Тамбалом и принцессой) предстал перед царем Запада и сказал:

О, справедливый и славный монарх, фонтан мудрости! Согласно предсказаниям наших астрологов и прорицателей, пришло время, сопроводить новобрачных домой, в нашу страну, где они создадут свой новый дом при самых благоприятных влияниях и обстоятельствах.

Царевна в тревоге повернулась к Тамбалу, ибо прекрасно понимала, что как только они окажутся на большой дороге, Джадугарзада заявит на нее свои права и к тому же расправится с Тамбалом.

Но Тамбал прошептал ей:

Ничего не бойся. Нам нужно только повиноваться своей судьбе и, исходя из возможностей, действовать наилучшим образом. Поэтому соглашайся на все, но с одним условием: мы никуда не уедем без деревянной лошадки.

Сначала царь Кахана был весьма раздражен этим капризом своей дочери. Он понял, что она не может забыть свою первую любовь. Но тут за нее вступился первый министр рогатого принца, который сказал:

Ваше Величество, я не вижу ничего предосудительного в детском желании взять с собой игрушку, все дети одинаковы. Надеюсь, Вы позволите захватить ей эту безделицу, чтобы мы без промедления могли отправиться в дорогу.

Царь-волшебник согласился, и вскоре великолепная кавалькада тронулась в путь. Но как только сопровождавшая ее гвардия, посланная царем Запада, повернула назад, и прежде чем караван дошел до первой ночной стоянки, отвратительный Джадугарзада сорвал с себя чадру и заорал на Тамбала:

О, жалкий виновник моих несчастий! Сейчас я велю связать тебя по рукам и ногам, и в качестве пленника ты отправишься в мою страну. Если ко времени нашего прибытия ты не откроешь мне, как снять эти чары, я прикажу постепенно, дюйм за дюймом сдирать с тебя кожу. А теперь отдавай мне царевну Драгоценную Жемчужину!

Тамбал подбежал к принцессе, и на глазах у изумленной свиты они взлетели в небо на деревянной лошадке – Тамбал впереди, принцесса сзади.

Через несколько мгновений они очутились во дворце царя Мамкина. Царь выслушал их рассказ о том, что с ними случилось, и был вне себя от радости, что им удалось выбраться живыми.

Он тут же велел освободить злополучного резчика по дереву, щедро наградить его и воздать ему всенародные почести.

Когда же царь Мамкин отправился к своим праотцам, принц Тамбал и принцесса Драгоценная Жемчужина унаследовали его трон. Принц Хошияр тоже был рад этому, потому что его по-прежнему увлекали чудесные рыбы.

Если вы счастливы, то и я рад за вас, – часто говаривал он им. – По мне же нет большей награды, чем мои хлопоты, связанные с чудесными рыбами.

Эта история среди жителей той страны породила странное высказывание, хотя никто уже не помнит, при каких обстоятельствах оно возникло. Вот это высказывание: «Те, кто хотят рыбу, многого могут достичь через рыбу; тем, кто не знает желание своего сердца, возможно, необходимо сначала послушать историю о Деревянной Лошадке».

Сказание о чае

В древние времена чай был неизвестен за пределами Китая. Слухи о чае дошли до мудрецов и невежд из других стран, и все пытались понять, что это такое, следуя своим желаниям или представлениям о том, каким он должен быть.

Король Инджа («Здесь») снарядил в Китай посольство, которое получило в подарок от китайского императора чай. Но обнаружив, что его пьют простые крестьяне, послы решили, что он недостоин их царственного господина. К тому же они заподозрили, что китайский император мог их обмануть, подсунув вместо небесного напитка что-то совсем другое.

Величайший философ из Анджа («Там») собрал все сведения о чае и пришел к выводу, что эта субстанция действительно существует, но она весьма редкая и никому неведомая. Ибо разве не определяли его так: трава, вода, зеленый, черный, иногда горький, иногда сладкий?

В странах Кашиш и Бебинем люди столетиями изучали и испытывали все, какие только попадались, травы. Многие из трав оказывались ядовитыми, чем весьма их разочаровывали. Поиски не увенчались успехом, потому что в страны эти никто не завозил чайных кустов. Они пробовали всевозможные жидкости, но тоже тщетно.

На территории Мазхаба («Сектантство») процессия жрецов, исполнявшая религиозный обряд, провозила перед толпой верующих ларчик, наполненный чайным листом. Но никому и в голову не приходило попробовать чай, да никто и не знал, как к нему подступиться. Все были убеждены, что чайный лист сам по себе обладает магическими свойствами. Случилось как-то, что один мудрый человек, оказавшийся поблизости, воскликнул:

– Вы, невежды! Залейте его кипятком!

Мудреца схватили и распяли, ибо согласно их вере такое обращение с чаем могло нанести ему непоправимый вред. Стало быть, человек был явным врагом их религии.

Перед смертью мудрец раскрыл секрет приготовления чайного напитка небольшому кругу людей. Этим людям удалось достать немного чая, и они тайно пили его. Кто-то, застав их за чаепитием, спросил:

А что вы тут делаете?

Они ответили:

Мы тут готовим лекарство, которым лечимся от одной болезни.

И так было повсюду. Одни выращивали чайные кусты, но не знали, что это чай. Других угощали чаем, но они отказывались, считая его напитком простолюдинов. Третьи владели чаем и поклонялись ему. За пределами Китая лишь несколько человек пили чай, да и то в строгой тайне.

Но вот пришел сведущий человек и сказал чайным купцам, любителям чая и всем остальным:

Перестаньте болтать о небесном напитке, лучше угощайте им своих гостей на пирах. Те, кому он понравится, попросят еще. Те же, кому он придется не по вкусу, покажут, что недостойны его. Закройте двери пререканий и тайн, откройте чайхану опыта.

Итак, чай стали развозить от стоянки к стоянке вдоль всего Шелкового Пути, и всякий купец, вез ли он нефрит, драгоценные камни или шелк, останавливаясь отдохнуть, непременно заваривал чай и предлагал его всем, кто оказывался поблизости, не важно слышали они когда-нибудь о чае или нет. Так на всем пути от Пекина до Самарканда и Бухары стали появляться чайханы и чайные дома. И те, кто пробовали, знали.

Поначалу, заметьте, только выдававшие себя за мудрых искали небесного напитка, и именно они восклицали:

– Но ведь это обычная сушеная травка!

Или говорили:

– Почему ты кипятишь воду, чужеземец? Ведь я пришел к тебе за небесным напитком!

Или иначе:

– А почем я знаю, что это такое?! Докажите, что это чай! Да и цвет вашей жидкости вовсе не золотой, а коричнево-желтый.

Когда же, наконец, открылась истина, и чай стал доступен всем, кто хотел его испробовать, поменялись и роли людей, и теперь лишь те, кто повторяли слова великих и мудрых, остались в дураках.

Так продолжается и по сей день.

Кофе – самый молодой из признанных обществом напитков – был открыт дервишем шейхом Абу эль-Хасан Шадхили в Мокко, в Аравии.

Хотя суфии, как и многие другие, нередко говорят, что «волшебные напитки» (вино, вода жизни) – метафоры определенных переживаний, любители буквальных толкований склонны верить, что эти мифы связаны с открытием галлюциногенных и опьяняющих свойств напитков. По мнению дервишей, ученые явно не понимают, что сами дервиши пользуются иносказаниями.

Этот рассказ взят из поучений наставника Хамадани (умер в 1140 году), учителя великого Ясави из Туркестана. Идрис Шах включил его в сборник «Караван грез».

Сказание о песках.

Зародившись в далеких горах, минуя разные виды и ландшафты сельской местности, река достигла песков пустыни. Подобно тому, как она преодолевала все другие преграды, река попыталась одолеть и эту, но вскоре убедилась, что чем дальше она бежит по песку, тем быстрее иссякает в ней вода.

И хотя она понимала, что ей суждено пересечь пустыню, положение казалось безвыходным.

Но вдруг таинственный голос, исходивший из пустыни, прошептал:

– Ветер пересекает пустыню, и река может пересечь ее тем же путем.

Река тотчас возразила, что она лишь мечется в песках, и они впитывают ее, а ветер может летать, поэтому ему ничего не стоит пересечь пустыню.

– Журча в привычном русле, ты нас не преодолеешь. Ты либо исчезнешь, либо превратишься в болото. Ты должна отдаться на волю ветра, и он доставит тебя к месту назначения.

– Но как это сделать?

– Позволь ветру поглотить себя.

Река отвергла это предложение. Ведь, в конце концов, никто и никогда не поглощал ее, да она и не собиралась терять свою неповторимую сущность. Ведь потеряв ее однажды, как вернуть ее вновь?

– Ветер, – продолжал песок, – именно этим и занимается. Он подхватывает воду, проносит ее над пустыней и затем дает ей пролиться дождем. И вода вновь становится рекой.

– Но как проверить, правда ли это?

– Правда, и если ты не веришь, твой удел – медленно и долго высыхать и, наконец, превратиться в трясину, а ведь это, согласись, далеко не то же самое, что быть рекой.

– Разве нельзя мне остаться такой же, как сейчас?

– Ни в коем случае, – отвечал шепот. – Переноситься и вновь становиться рекой – твоя суть. И даже твою нынешнюю форму существования только потому принимают за реку, что не знают, какая часть тебя составляет твою истинную сущность.

В ответ на эти слова что-то шевельнулось в ее мыслях. Смутно припомнила она состояние, когда то ли она, то ли ее часть пребывала в объятиях ветра. Она вспомнила, что это действительно было.

И речка отдалась в объятия ветра, легко и нежно подхватившего ее и умчавшего вдаль за много верст отсюда. Достигнув горной вершины, он осторожно опустил ее вниз. А поскольку реку одолевали сомнения, она запомнила и запечатлела в памяти подробности этого приключения.

– Да, теперь я узнала свою истинную принадлежность, – размышляла река.

Река узнавала, а пески шептали:

– Мы знаем, потому что день за днем это происходит на наших глазах, и мы, пески, стелимся от берегов реки до самой горы.

Вот почему говорят, что путь, по которому течет поток жизни, записан на песке.

Эта прекрасная история входит в устную традицию многих народов и бытует среди дервишей и их учеников. Сэр Фэрфакс Картрайт включил ее в сборник «Мистическая роза из королевского сада», опубликованный в Англии в 1899 году.

Настоящий вариант принадлежит Аваду Афифи Тунисскому (умершему в 1870) и взят из книги Идриса Шаха «Истории дервишей».

IX

О развитии сознания: важный «путь»

Рыбы и вода

Рыбы пошли к мудрой рыбе, чтобы спросить, что такое вода. Та сказала им: – Вода – это то, что окружает нас.

Но они по-прежнему думали, что страдают от жажды.

Нетрудно понять, почему многие умные люди, обеспокоенные своим собственным и общественным благосостоянием, не считают проблемы сознания особо актуальными. Однако, следствия всех этих запутанных идей важны как для отдельных личностей, так и для выживания всего человечества. Это очень похоже на ситуацию с рыбами и водой: то, что люди тщатся постичь, так хорошо от них скрыто как раз потому, что оно очевидно и окружает их со всех сторон!

Понимание «Реальности за рамками нормы» – неоспоримый факт, и это оно существует на «более высоком уровне». Вспомните историю о рыбах и о воде, и это утверждение не покажется таким туманным. Люди, прочитавшие изложение некоторых самых безумных идей, могут вынести вполне твердое убеждение, что все это – чистое безумие. В конце концов, речь идет об «ином мире» и об «альтернативной реальности»…

Нам часто сулят туманный, эфемерный мир, которого достигают лишь избранные души после долгих лет лишений и испытаний. Когда говорят, что-то вроде того: «Вы – часть Мира Величайшего, и сами того не ведаете…», можно ожидать появления других пламенных идей. Наши умы, воспитанные на кинематографе, вполне могут вообразить что-то из «Дюны». После подобных дискуссий даже спортивные или финансовые разделы в газете кажутся не столь ужасными.

Однако финансовые или спортивные рубрики не так далеко ушли. Представьте себе, что вы ничего не знаете про деньги: как их печатают, как происходит ценообразование, как миллионы финансовых сделок создают макроэкономику. И представьте, что гуру с Уолл-стрит (как их называют) говорит вам, что ваши действия как-то влияют на то, о чем говорят лишь в кругу посвященных, – на тонкий, сложный «Финансовый Мир» высшего уровня. Вы покупаете, продаете, и т.д., но вам не нужно осознавать мир более высокого порядка – мир макроэкономики, чтобы быть его частью: вы от него неотделимы.

При этом уровень понимания этого «таинственного мира» может быть поднят. Вы можете почитать литературу по финансовым вопросам, записаться на семинары и учебные курсы, научиться разбираться в туманных понятиях процентов и курсов валют, налогообложения, схем капиталовложения и потребления, даже Валового Национального Продукта! Тогда вы поймете, что «альтернативная реальность», и в самом деле, существует, что это не просто набор слов из профессионального жаргона финансовых гуру. Вы можете также обратить внимание на то, что эта «реальность высшего порядка» всегда существовала, и вы, и ваши действия, вместе со всем остальным человечеством, были ее частью. Так вы становитесь Финансово Просветленным.

Описанные представления относятся к другой структуре реальности, где отдельные действия объединяются в нечто более высокоорганизованное – подобно тому, как игроки в команде создают нечто большее, чем сумма усилий каждого из них по отдельности, или как люди в одной компании могут делать одно и то же. Концепция этих «уровней» человеческой реальности не должна казаться столь уж странной, поскольку мы привыкли действовать в соответствии с ней: «Мне всегда нравился образ мыслей этой компании» или «Я был болельщиком Forty-niner[59]двадцать пять лет».

Как считают специалисты по развитию когнитивных способностей и сознания, существует реальность другого рода: вы – ее часть и можете сыграть в ней осознанную роль. Если вы сразу же решите, что это безумие, то лишите себя действенного знания, как его называют представители современной суфийской традиции. Вы даже не подозреваете о том, что оно имеет непосредственное отношение к вашей жизни. Возможно, вы даже купаетесь в нем!

История о Мулле Насреддине, персонаже анекдотов, бытующих на Ближнем Востоке, поможет представить себе эту ситуацию.

Время от времени Насреддин ездил из Персии в Грецию верхом на осле. Каждый раз он вез с собой две корзины соломы, а возвращался без них, и всякий раз таможенники обыскивали его, ища контрабанду, но никогда ничего не находили.

– Что ты везешь, Насреддин? – спрашивали его стражи границ.

– Контрабанду, – неизменно отвечал он.

Много лет спустя, разбогатев, Насреддин обосновался в Египте. Там его повстречал один из таможенников.

– Мулла, теперь ты не подчиняешься греческим и персидским властям и живешь здесь в роскоши. Раскрой мне свою тайну: что такое ты вез, чего мы никак не могли найти, обыскивая твою поклажу?

– Ослов.

Пытаясь постичь природу взаимосвязи этих множественных миров, философские, религиозные и эзотерические «школы» приходили в недоумение и смятение. Еще больше пострадало массовое сознание: поиски ответов загубили немало жизней. Вопросы, которые люди задают по поводу этой взаимосвязи, часто нелепы и, по меньшей мере, нелогичны: «Что приобретет эта рука (покупателя) на следующей рождественской распродаже?» или «Знает ли автомобиль, куда он едет?»

В интересной книге Б. М. Дервиша «Путешествие с суфийским учителем» есть одно рассуждение по поводу обычных вопросов, которые задают люди. Его стоит процитировать.

«Разделение на “мы и они” или “ты и я” и так далее – плод общественного воспитания, и многие общественные институты его намеренно подчеркивают. Вместе с тем в обыденной жизни люди проявляют интерес к “разрушению барьеров” и “обмену опытом” и так далее. Подобные процедуры сулят определенные удовольствия и преимущества, в том числе, ощущение причастности к данному сообществу.

Суфии, однако, уделили этому вопросу особое внимание, и достигнутые ими результаты поразительны и универсальны. Руми и многие другие неустанно говорят о том, как важно и необходимо разрушать барьеры между людьми (“все человечество, в сущности, едино”) и даже барьеры между “сейчас” и “потом”, между жизнью и смертью, между человеком и потусторонним.

Упражнения, которые они применяют для этой цели, учат снимать различия между одним и многими, между прошлым, настоящим и будущим. Подобные переживания, в том числе способность находиться в разных местах в одно и то же время или в разных временах, и даже ощущение себя цельным и вместе с тем его составными частями, упоминают мистики и даже фокусники, но, как правило, без конкретных подробностей.

Это состояние слияния достигается с помощью «снятия завесы», когда исчезает различие между воспринимающим субъектом и воспринимаемым объектом. Сама эта возможность означает, что существует объективная реальность, называемая в суфизме Истиной, где отсутствуют различные модальности, на которые наши привычные органы чувств расщепляют восприятие. [Курсив наш.]

Мы все принадлежим нескольким «реальностям» сразу; они могут быть личностными, семейными, общественными, политическими, финансовыми и другими. Точно так же, как необходимо специальное и профессиональное образование, чтобы уверенно чувствовать себя в финансовых или политических вопросах, оно нужно и для развития сознания.

В философских, религиозных и эзотерических «школах» существовало два общих подхода к этим «двум мирам».

Первый подход: Обыденный мир, в котором мы живем, есть источник зла и должен быть отвергнут, тем самым будет достигнута подлинная реальность, существующая надмирно. Это гностический подход, и он лежит в основе обетов бедности, безбрачия и других обычаев, такие как посты, затворничество в монастырях и т.д. Считается, что, ум, избавленный от гнета борьбы за выживание, воспарит в надмирные выси.

Второй подход: Чтобы постичь глубинную реальность надмирного, нужно продираться сквозь мир; у обыденного мира с его повседневной борьбой за выживание есть своя реальность. Нам нужно глубже в нее вглядеться. Это разновидность неоплатонизма: внешнее обличье вещей указывает на нездешние глубины. Поэтому люди созерцают вазы или цветы, так как они видят возможность через этот единичный предмет достичь «первичной формы», а оттуда – вернуться в «реальный мир». В дзэн-буддизме подобное ощущение передается изречением: «Пока я не медитировал, горы были горами. Когда я начал медитировать, горы перестали быть горами. Теперь после просветления горы снова стали горами»[60]. Или, еще лучше: «После просветления – стирка, набивка чехлов и уборка».

Поскольку это не философский трактат, я не считаю необходимым перечислять все трудности, связанные с такими подходами. Достаточно сказать, что эти идеи помешали многим людям жить полноценной жизнью в том или ином мире, той или иной «системе реальности».

* * *

Итак, где же простой и очевидный ответ на все вопросы? Ведь мы подошли к концу книги. Очевидно, такого ответа нет: если бы все было так просто – написать формулу, приложимую ко всем случаям, подобно чудодейственному снадобью, какой-нибудь мудрец сделал бы это. Вместо «большого тура» с обзором всех «путей», современных и устаревших, я хотел бы обсудить один необычный и очень важный подход к проблеме понимания и развития человеческого сознания. Я не претендую ни на особую компетентность в этих вопросах, ни на какую-либо исключительность в изложении этого подхода, я просто подробно представлю некоторые идеи и методы.

Если кто-то заявляет, что можно постичь реальность, выходящую за рамки обыденности, реальность, стоящую того, чтобы ее рассматривать, непосредственной реакцией будет либо: «Тогда расскажи мне все про это», либо: «Дай мне логически связную формулу, как это сделать».

Но поскольку «Слепому нужны глаза, а не свет», материалы, которые должны открыть новый диапазон мышления и восприятия, не должны быть ясными и логичными прежде времени. Для многих это положение становится камнем преткновения, так как люди с хорошо развитой логикой, опираются на предвзятые схемы, разработанные для получения прямолинейных объяснений.

Попытка достичь логической связности любой ценой неоднозначна. В одном эксперименте людям показывали размытое изображение картины. Затем изображение фокусировали. Некоторых участников опыта просили высказать догадки о содержании картинки, когда изображение было совсем размыто; остальных не просили. Когда изображение стало более четким, всех попросили описать картинку. Те, кого просили высказать предположение о содержании размытой картинки, показали намного худшие результаты, чем те, кого не просили гадать.

Видимо, исходные гипотезы, начинают жить самостоятельной жизнью и мешают дальнейшему восприятию. Я убежден, что многие сочинения метафизиков возникли из подобных смутных догадок и привели к последующим недоразумениям. Вот почему многие из современных трудов, которые я обсуждаю, не описывают метафизическую реальность, природу человека, взыскующего истины, устройство мироздания, и т.п., чтобы ученый не мог преждевременно привести их в систему в соответствии с собственными ограниченными принципами.

Краткое содержание и введение в современный подход

В современной психологии происходит процесс нового синтеза: приемы эзотерических традиций сочетаются с исследовательскими методами и подходами современной науки. В дополнение к этому процессу современный подход к проблемам сознания зарождается внутри самих традиций.

Когда мы говорим об этих традициях, мы имеем в виду, главным образом, учителей, упражнения и методические приемы прошлого. Будда сформулировал свое учение для жителей Индии 2600 лет назад. Учение и школа Мухаммеда сложились на Среднем Востоке 1300 лет тому назад. Однако, хотя он обращался, в первую очередь, к своим соотечественникам и современникам, и многие из его высказываний адресованы людям его времени, Мухаммед сформулировал принципы, которые могут использовать многие учителя этих традиций, где бы они ни жили. Одно из них, имеющее отношение к нашему разговору: «Говори с людьми в соответствии с их разумением».

Так что сегодня нужно обращаться к современным вопросам, а не к тем, что имели значение в прошлом и были перенесены в другие времена и культуры. Со времен Мухаммеда наша культура изменилась радикальным образом, и каждая формулировка должна быть адаптирована к новой ситуации. Эту новую формулировку в настоящее время предлагает Идрис Шах. В своих работах он при необходимости использует принятую в науке методологию и опирается на современные исследования в психологии и философии. Этот новейший синтез сочетается с особой формой литературы, которую он недавно заново ввел в наш культурный обиход: это современный вариант устной традиции, где использован материал, недавно изложенный современным языком. Мы знакомились с этими историями на протяжении всей нашей книги, поскольку они предваряют каждую главу. Суфийская литература столь ценна в качестве психологического документа, что, подытоживая книгу, мы можем использовать эти истории.

Сознание избирательно и ограниченно. Представления о том, что возможно, ограничивают индивидуальное сознание и научную мысль. Мы непрестанно спрашиваем себя: «Существуют ли числа больше ста?» Мы ограничиваем наше понимание мира и собственные возможности. Почти все время мы ведем себя, как сын из притчи, у которого двоилось в глазах, и смешиваем собственную интерпретацию с объективной реальностью.

Существует второй режим работы сознания, представленный на многих уровнях: культурном, личностном и биологическом. На биологическом уровне полушария головного мозга специализированы для обработки информации в двух различных режимах. Левое полушарие использует, в первую очередь, вербальный, логический режим; правое полушарие – режим одновременной обработки пространственной информации. Этот правополушарный режим зачастую не ценится доминирующим вербальным интеллектом. Раз ты не выучил грамматику, «половина твоей жизни пропала даром», – говорит педагог лодочнику. Этот второй режим зачастую выглядит неизящно, ему недостает элегантности формальной логики и интеллектуального блеска. Он больше оперирует пространством, чем временем, больше опирается на интуицию, чем на логику и язык.

Этот режим нередко забывают и игнорируют, особенно в научном сообществе, но он может оказаться важным для науки и даже для нашего биологического выживания. «Учился ли ты когда-нибудь плавать?» – спрашивает лодочник у педагога. Ввиду своей нелинейности этот второй режим не участвует в создании «обычных» причинно-следственных связей, которые в огромной степени определяют нашу личную и интеллектуальную жизнь. Это режим, в котором все события существуют как бы в «структурированном целом», как на иллюстрации к истории «Момент во времени».

Из двух основных типов психологии каждая исследовала один из режимов работы человеческого сознания. Современная наука является, прежде всего, вербально-логической; эзотерические традиции специализировались на подразумеваемом холистическом режиме, который, в основном, недоступен языку и логике. Два этих режима обрисованы в истории о слепцах и слоне. Один режим работы сознания подходит к слону с «отрывочно-линейным» методом изучения, другой пытается охватить организм в целом.

Нередко полагают, что технические приемы этих эзотерических традиций включают в себя нарочито экзотические и загадочные упражнения, такие как использование особых, таинственных «магических слов» в медитации. Суть медитации, однако, состоит в том, чтобы сфокусировать восприятие на отдельном, неменяющемся источнике стимуляции. Отношение, а не специфическая форма, играет здесь первостепенную роль. Если упражнение выполняется корректно, может возникнуть новый комплекс способностей, как это символически обрисовано в истории «Человек, ходивший по водам». Технические приемы медитации, упражнения на снятие эффекта привыкания (dishabituation) и другие специальные упражнения предназначены для того, чтобы переключить обыденное, аналитическое сознание на холистическое.

Мы не часто сознаем, что, возможно, обладаем отдельными осколками целостного сознания, пока Насреддин не выступит в своей роли и не укажет на это. Желая дать подсказку, он, пожалуй, спросит: «Почему бы не сделать пару сапог из подручного материала?» И все же, как Мулла Насреддин, мы сами нередко искали ключ к пониманию самих себя при свете дня. Но там его может не быть. Он спрятан внутри, в наших темных недрах, в той стороне, о которой часто забывают, потому что «здесь больше света».

Когда сознание меняется, многие начинают преклоняться перед этими состояниями или переживаниями. Однако подобные переживания могут происходить и все же быть бессмысленными, как было с изгнанным султаном. Поскольку мы конструируем наш обыденный мир на основе ограниченной информации, получаемой от наших сенсорных систем, мы по-прежнему не знаем многого в нашем непосредственном окружении либо из-за отсутствия соответствующих воспринимающих органов, либо потому, что имеем дело с медленно меняющимися явлениями. Рыбы не ведали, в какой среде обитали, но мы должны хорошо ориентироваться в окружающем нас геофизическом океане. При определенных условиях можно развить дополнительное всестороннее понимание мира.

Современный подход

Новый подход должен преодолеть тягу современного ума к систематизации с присущим ему стремлением к преждевременному выстраиванию схем и все же соответствовать реалиям современной жизни. В ХХ в. никто не вернется к образу мышления и уровню развития предыдущих эпох, разве что в форме эскапизма. Люди больше не следуют установленным авторитетам, так что канонический церковный подход едва ли соответствует требованиям нового развития. Плюралистическое общество ныне удовлетворяет основные жизненные потребности, не говоря о тысячах других нужд и желаний. Таким образом, развлекательная, социальная и благотворительная функция классической религии ныне отпала. Идеи могут быть представлены на свободном рынке.

Не ждите, что за вас сделают всю вашу работу, или что вам все объяснят. Скажем, я даже при желании не мог бы этого сделать, но за последние двадцать лет вышла уйма исследований, документов и статей в разных журналах по всему миру. Они помогут людям, испытывающим «естественный интерес» к этой теме, проделать дальнейший путь самостоятельно. Вот образец одного из документов, которым мы завершим очерк психологии сознания.

Известный комментатор Чаван Турльнас более чем внятно расшифровывает один из нынешних методов:

Их рабочие мероприятия

Суфийский подход к занятиям профессионального характера, поприщу, избранному по призванию или к коммерческой деятельности напоминает подход других сообществ. Однако, это сходство мешает увидеть важные отличия. Ученики суфиев могут принимать участие в любых видах деятельности: в искусстве, торговле, научной работе и сфере образования. Несколько учеников объединяются для осуществления некоего проекта, поскольку успешное осуществление светского мероприятия часто означает, что группа достигла необходимой гармонии. Иными словами, если проект удался, члены группы, находятся в определенном созвучии, что позволяет им извлекать пользу из тонких духовных импульсов, предлагаемых суфийской работой.

Такая модель знакома всем группам, объединенным общими интересами. Как религиозные, так и другие группы, кратковременные или долгосрочные, работают в разных областях по всему миру. Различия между суфийскими и прочими группировками можно увидеть, если исследовать теоретические предпосылки и механизм действия тех и других.

Сначала суфии разрабатывают проект и пытаются его осуществить. Если магазин, фабрика, художественная мастерская и т.д. за разумные сроки достигают успеха, то группа со всеми ее членами считается достойной, и ее допускают к особым упражнениям и наставлениям, которые этот «организм» способен усвоить исключительно быстро и эффективно. Группа не должна быть непременно нацелена на коммерческий успех и прибыль: некоторые группы занимаются благотворительностью, другие работают в индустрии развлечений, третьи – в области планирования, дизайна, сельского хозяйства и даже в дипломатических сферах. Мероприятие не должно преследовать финансовые цели, но если оно рассчитано приносить доход, то показатель его успеха включает прибыльность, и вся прибыль поступает в распоряжение участников суфийского пути. Суфийский наставник обычно дает разрешение на проведение эксперимента и может установить сроки его успешного завершения. Если проект развивается не вполне успешно, значит, его участники недостаточно гармонично сочетаются друг с другом, и работа может быть приостановлена. Случается, что такие организации попадают во власть людей, которые их «захватывают» и «доят» ради собственной выгоды. В подобном исходе суфии видят не только отрицательную, но и положительную сторону: значит, группа и сам проект провалились, и им удалось выявить профессионально непригодных. Далее Работа, как ее называют, может отторгнуть от себя «больные ткани».

Применение доктрины согласно которой «внешнее служит показателем внутреннего», удивительно точно подтверждает, что гармония вызывает естественный, «органический» рост, а навязывание группе той или иной модели ни к какому развитию не ведет. Отсюда ясно, почему столько суфиев так яростно борются против навязанных структур. Это также объясняет, почему суфии (не те, кто мнят себя таковыми) никогда не предлагают всем представителям общины одни и те же упражнения или даже один и тот же набор идей.

Верно и то, что суфийская община как целое действительно составляет единый организм. Но только «реализованный» суфий понимает это единство и может с ним работать. Можно сказать, что на начальной стадии это единство невидимо.

В свете этого широкое разнообразие видов деятельности, осуществляемой некоторыми суфийскими наставниками, открывает если не смысл, то, по крайней мере, различия между ограниченной, рутинной деятельностью и сложной целостной структурой, в которой работает учитель.

Когда выдающегося и высоко почитаемого на Ближнем Востоке суфийского учителя спросили, как он относится к «истинно суфийским группам», где ученики благоговейно внимают учителю, а тот изрекает заклинания, призывает носить нелепую одежду и твердит о «единстве», «самореализации» или «единении» с Абсолютом, вместо того, чтобы выполнять разностороннюю программу обучения, тот ответил:

– Я постоянно встречаю таких людей, и здесь, и в Европе, и в Америке. Все их почитают за суфиев, кроме самих суфиев. Столкнувшись с подобным балаганом, я возвращаюсь домой, чтобы вдоволь посмеяться.

Другие важные элементы содержатся в двух историях.

Служение

– Как сослужить хоть малую службу на пользу Учению? – спросил один искатель у знаменитого суфия.

– Ты уже это сделал, ибо спросить, как послужить, значит уже внести вклад в служение, – отвечал тот.

Обязательство

Одного суфия спросили:

– Люди приходят ради общения, разговоров и учения. Ты же привлекаешь их к делу. К чему это?

Тот ответил:

– Хотя и ты, и они, могут думать, что пришли за просветлением, на самом деле, они хотят приобщиться к какому-нибудь занятию. Я привлекаю их к делу, чтобы они поняли, что вовлеченность в те или иные дела как инструмент обучения имеет свои ограничения.

Те, кто целиком отдаются делу, ищут лишь участия в нем, и наблюдение над самим собой ничего не даст им, занятым столь бесполезной деятельностью. Следовательно, не те, кто глубоко почитают деятельность, становятся просветленными.

Вопрошавший недоумевал:

– Кто же тогда становится просветленным?

Суфий ответил:

– Просветленные – это те, кто должным образом выполняют свои обязанности, сознавая, что есть нечто сверх того.

– Но как достичь этого «сверх того»?

– Его всегда достигают те, кто действуют грамотно. Они не нуждаются в дальнейшем руководстве. Если бы ты правильно исполнял свои обязанности, не пренебрегал ими и не предавался им фанатично, тебе не пришлось бы задавать этот вопрос.

Сложность этой проблемы частично связана с тем, что люди – существа не простые, у нас множество граней, и наша множественность делает каждого из нас личностью, отличной от других. Один мужчина и одна женщина, вступив в брак, потенциально могут произвести 64 триллиона уникальных индивидов. Различается генный набор, различается наше воспитание, и наши культуры имеют разные сильные и слабые стороны. Различаются индивидуальности, интеллект, опыт, и, что важнее всего, различаются обстоятельства. Если вы принимаете в расчет все эти различия, то разных людей вы станете учить по-разному.

Но тогда может показаться, что организаторам подобных инициатив (или тем, кто отвечает за духовное обучение) недостает связной и систематизированной основы, их сочинения и принципы могут казаться «прыгающими». Можно спросить: «Почему вы даете разные ответы на один и тот же вопрос?» (подразумевая, что вы всегда должны поступать именно так, если вы настоящий мыслитель). Но просто представьте себе, что тот же самый вопрос задает вам ребенок, который на протяжении дня слушал, как вы отвечаете на вопрос: «Который час?»

Есть, однако, и совпадающие элементы. Поскольку современное преподавание во многом напоминает ситуацию из притчи о рыбах в воде, многие ученики забывают о том, что происходило с ними, когда их вводили в круг новых идей – как таможенник, упускавший из виду осла. Многие упорно работающие люди могут придти в замешательство от предложенных им заданий; им кажется чуть ли не оскорбительным, что их занимают мелочами.

– Меня интересует высшее сознание, а он мне велел печь печенье, – фактически говорят они. Это очень похоже на того человека, который хотел с помощью операции вернуть себе зрение, и спрашивал, какое к этому имеют отношение хирургические процедуры и прочие организационные детали.

Тем не менее, взаимодействие такого рода позволяет увидеть, что человек на самом деле делает: в этом случае он или она просто демонстрирует, что неспособен довериться руководству, даже если его просят о чем-то нехитром, скажем, испечь печенье. Ох уж эти старые, добрые схемы восприятия – плоды общества, деловой сферы и школьного образования! Умирают, но не сдаются!

Диалог с Идрисом Шахом в форме вопросов и ответов иллюстрирует эту ситуацию:

В: Должен ли ученик всегда заниматься пустяками, как часто говорится в суфийских сочинениях?

О: Известное изречение гласит: «Если вы ищете малые дела и делаете их хорошо, великие дела отыщут вас сами и потребуют сделать их».

Те же сложности подстерегают классические формы изучения «высшего сознания».

Бахаудин Накшбанд об ученичестве и развитии

Многие месяцы я был озадачен тем, что мой досточтимый учитель предлагал мне говорить, думать и делать такие вещи, которые, казалось, не утоляли моей духовной жажды. Он много раз говорил мне, что жажда, которую я испытывал, не была жаждой духовности, и что материалы, которые он мне давал, питали во мне то, что нуждалось в пище. Лишь когда я мог утолить свои маниакальные желания, я бывал в состоянии его слушать. В остальное время я говорил себе:

– Все это я уже раньше слышал, и это очень сомнительно. – Или:

– Да это не духовный человек. Или так:

– Я хочу испытывать новые переживания, а не слушать и не читать.

Удивительно было то, что мой учитель непрестанно напоминал, что таково состояние моей души, и хотя с внешней стороны я доверял ему и служил во всем, я был не в состоянии вполне довериться ему в жизненно важном деле. Оглядываясь позднее назад, я осознал, что в то время готов был поступиться своей независимостью куда больше, чем это требовалось, но не готов был уступить в малом, а именно это и был единственный путь к познанию.

Я упоминаю об этом потому, что, посредством намеренного мысленного повторения опыта других, люди на той же самой стадии Пути сумеют распознать свое собственное состояние и извлечь из этого пользу.

* * *

Как только предполагаемые ученики обнаруживают, что это не вылазка на пикник, они могут найти множество причин, по которым невозможно их дальнейшее участие: они попробуют добыть образчик «высшего» знания прежде, чем потратят время, деньги или усилия. Система подобного рода, если она действительно должна менять людей, вероятно, не может действовать таким образом. Однажды я смотрел телевизионную программу о таких искателях истины, один из которых сказал: «Если я быстро не достигну высшего сознания, я кого-нибудь убью!» На ранней стадии ученик должен быть готов к смирению и признать, что ничего не знает ни о «высшем сознании», ни почему была выбрана данная формы учебы и преподавания, ни как она действует и преподается.

Он или она может искать ответ на вопрос «В чем смысл жизни? Есть у меня душа или нет? Есть ли жизнь после смерти или нет? Есть связь между жизнью человека и другой, быть может, высшей, формой жизни? Что знает учитель-суфий?..» и т.д., но ученик по-настоящему не знает, ни что такое правильное знание, ни тем более, где его взять. Одна из проблем участия возникает из-за того, что ученик не способен признать, что он ничего не знает о мероприятии в целом. Тогда у него, возможно, появится смутное представление о том, чтo означает обучение в этой области.

Но тогда он может сказать: «Эта деятельность-чтение-печенье-компания-печатание-изготовление-джема… всё не то – сплошная скука и банальность!» В конце-то концов, может, этот человек думает, что я – магистр делового администрирования! Можно ли действительно чему-нибудь научиться, делая подобные вещи. Но именно поэтому проблема становится такой неразрешимой и запутанной: если бы мы знали «ответы» на поставленные выше вопросы, нам не понадобилась бы система, изобретенная учителем. Если мы их не знаем, мы не вправе говорить, что это всё не то. Как раньше заметил Чаван Турльнас, эта деятельность не видна на «уровне земли».

Здесь необходимо доверие и послушание, а это трудно, поскольку ученик либо принимает, что существует система, превосходящая его понимание, что кто-то постиг «сверхреальность», и он в свою очередь стремится ее постичь, участвуя в деятельности, не связанной с его вопросами, либо не принимает.

Участвуя в этой работе, люди получают возможность стать более «нормальными» в остальных сферах жизни. Не сумев найти подробных и профессиональных инструкций о структуре сознания в своем социуме, многие люди доходят до психического расстройства. Соприкасаясь с «Учением», они все равно страдают: они привносят в него свои собственные навязчивые идеи и параноидальные страхи, которые сложились у них в результате общения с остальным социумом, т.е. свои схемы выживания. Они могут отбросить их, когда найдут надлежащую подборку материалов, но это на удивление трудно, требует времени и усилий. Когда ты вошел в дом, можно перестать стучать в дверь.

В процессе деятельности люди, занимающие такую позицию, способны заметить, что они прекрасно могут сотрудничать с другими хотя бы на самом простом уровне. Успешное сотрудничество позволяет им увидеть в своей жизни стереотипы поведения, которые они раньше не замечали в не столь сложных, но с виду похожих обстоятельствах. Не сосредоточился ли он или она исключительно на своей роли в происходящем и не упускает ли общей картины? Есть ли какие-то личностные черты, которые препятствуют ему? В «деловой обстановке» эти тенденции отчетливо проявляются. Нормальные тенденции могут выйти на первый план, и человек увидит их. Здоровый подход к трудовой деятельности может привлечь других здоровых индивидов.

Объединение вокруг деловой инициативы дает возможность корректировать некоторые неконструктивные позиции, в которых на передний план выходят стереотипы поведения в обыденной жизни. Вместо обычной повседневной критической сосредоточенности на промахах и проступках других, перед учеником открывается возможность направить свои помыслы на другое и задуматься над тем, как умения разных людей могут слиться в более крупное, качественно новое целое, способное действовать «гармонично» и слаженно. В таких объединениях у человека появляется возможность стать частью высшего, не замутненного обычными социальными установками.

Большинству людей трудно избавиться от обычных стереотипов поведения и научиться быть гибкими, прежде всего, потому, что нередко от них этого требуют в их обычной жизни и работе, а не в условиях тихого монастыря. Смысл «высшей близости» в группах в том, что человек может научиться подавлять свое обычное общественное («властное») я, чья цель – господствовать над другими. Это «я» во многих отношениях воплощает стереотипы поведения, выработанные для выживания.

Поскольку ученик может испытывать интерес к «высшим» материям, хотя и не способен вести о них разговор, должно существовать средство, позволяющее ему сохранять контакт с учителем. Плодотворная трудовая деятельность и есть такое средство. С ее помощью ученик и учитель могут общаться между собой, пока не возникнет возможность сделать следующий шаг. Не каждый момент подходит для наставлений подобного рода; поскольку люди индивидуальны, с каждым будет установлена необходимая для него «обратная связь», но нужно дождаться удобного случая, когда барьеры в сознании ученика станут очевидными, а затем указать ему на них. Благотворительность может выявить отсутствие щедрости у одних, бизнес классы обнаружат недостаток усердия у других; другие тенденции могут выявиться только в обстановке стресса или войны, и т.д.

Описывая многие из этих видов деятельности, один современный представитель суфизма сказал: «Прибыль – тест на психическую нормальность!» Это не означает неприятия современной жизни. Прибыль, как для деловых, так и для духовных людей, свидетельствует о том, что предприятие работает, и люди способны организоваться в деятельное целое. Чтобы что-то сделать, важно заставить себя приложить необходимые усилия в нужном объеме, в нужный момент.

Стряпня на свече

Насреддин побился об заклад, что проведет ночь в окрестных горах и выживет, несмотря на снега и льды. Несколько шутников в чайхане согласились быть свидетелями.

Насреддин взял книгу и свечу и провел в горах самую холодную ночь в своей жизни. Утром, полумертвый, он потребовал свои деньги.

– У тебя с собой ничего не было, чем ты мог обогреться? – спросили односельчане.

– Ничего.

– Даже свечи?

– Нет, свеча у меня была.

– Тогда пари проиграно.

Насреддин не стал спорить.

Несколько месяцев спустя он пригласил тех же самых людей к себе домой на пирушку. В ожидании еды они сидели в комнате, где Насреддин принимал гостей. Проходили часы.

Голодные гости начали ворчать.

Давайте пойдем и посмотрим, как там идут дела, – сказал Насреддин.

Все поспешно устремились в кухню. Там они увидели огромную кастрюлю с водой, под которой горела свеча. Вода была чуть теплой.

– Еще не готово, – сказал Насреддин. – Не знаю почему: свеча горит со вчерашнего дня.

С этой точки зрения, групповая деятельность в светских организациях имеет несколько функций: возможность применить нужные усилия с необходимой интенсивностью и в нужное время; возможность научиться подавлять нежелательные качества и относиться ко всем просьбам учителя с вниманием и послушанием.

Эти предпосылки открывают возможность создания более крупных объединений, будь то торговое предприятие, мастерская, пункт обслуживания, организация другого рода или мероприятие, позволяющее его участникам приобрести необходимые навыки для «высшей» деятельности. Но как эти светские группы сливаются в нечто большее? Как отдельные личности становятся частью более широкого понимания?

Одно из поразительных положений современного суфизма состоит в том, что индивид сам по себе не есть «единица» просветления или высшего понимания. Такую возможность имеет правильно организованная группа, но не отдельный человек. История хранит свершения великих людей, таких как Будда, Иисус и другие. Заманчиво предположить, что эти личности представляли общественное лицо куда большей группы. Несколько недавно опубликованных сказок говорят нам о необходимости правильных усилий для того, чтобы достичь что-то, превышающее возможности индивида. Вот две из них.

Чем больше, тем лучше

Жил-был комар, который задумал убить гордую лошадь. Он подлетел к ней и сказал:

– Если кто-то убьет тебя, самого сильного зверя на свете, превзойдет ли оно тебя в своем величии?

– Конечно, – ответила лошадь. – Но убить меня просто невозможно!

Тогда комар впился в нее. Для лошади это было все равно, что булавочный укол. Комар был слишком честолюбив, чтобы отказаться от своей затеи.

– А не пойти ли мне к зайцу, – подумал он. – Заяц мудр и, говорят, знает, как достичь желаемого.

Когда комар поведал зайцу о своих трудностях, тот сказал:

– Собери всех комаров, сколько вас есть, навалитесь всем скопом на лошадь, искусайте ее и добьетесь своего.

Комар созвал сородичей, передал им мудрый совет, вдохновивший комариную братию, и они преисполнились решимости победить. Собрались в огромный рой, напали на лошадь и искусали ее до смерти.

Весь комариный народец, разумеется, ликовал, празднуя победу. Возвратившись к зайцу, они рассказали ему о своем подвиге. Эта история так потрясла других зверей, окружавших зайца, что они тут же бросились записываться к нему в ученики. Никто, конечно, не догадался спросить, а что же принесла комарам их победа над лошадью?

Каждый комар возомнил себя героем. Они разлетелись на все четыре стороны и стали жалить всякого встречного. С той поры и по сей день никому из них в одиночку ни разу не удалось кого-то убить своим жалом. Но иногда комариному рою случается искусать до смерти какое-нибудь животное, и эти редкие случаи подтверждают легенду, будто с помощью комариного укуса можно чего-то добиться и что комары самые великие существа в мире – после мудрого зайца, конечно.

Необходимость учения

Маруфа, сына Зайда, спросили: «Почему Учение не предлагают людям многих стран, жители которых, благодаря достигнутому материальному прогрессу, могли бы поспособствовать продвижению Работы?»

Он отвечал: «Люди без способностей и деятельность без учителя лишают смысла любые преимущества, как материального, так и иного плана. Там, где нет железа, меча не выковать.

Вспомните, что написано в книге “Мунакиб” о том, как Муинуддин попросил Мауляну Руми дать его сыну мистическое обучение, передаваемое особым методом проекции. Руми ответил: Один не выдержит груза, который под силу взвалить на себя сорока людям.

Мистическая сила может быть воспринята людьми, но не одним человеком. Когда нет количества, нет необходимости в том, чтобы делиться.

Если бы ваш верблюд был гружен халвой, то прежде, чем разгружать поклажу, вам потребовалось бы соответствующее количество ящиков для ее размещения».

Спрашивающий остался недоволен ответом и сказал: «Мудрец упустил из виду, что мы не торговцы халвой!»

Учитель на это вежливо заметил: «Если бы вы были торговцем, то поняли бы, что я имею в виду».

Изменяя и углубляя сознание

Отдельные люди тысячелетиями понимали, что человеческое сознание краткосрочно и мимолетно, оно повинуется сиюминутным потребностям и желаниям. Один из путей к расширению сознания – преодоление телесных «вожделений». Поэтому многие философские направления требовали поста, видений и откровений, безоговорочного послушания и отречения от страстей, таких как сексуальное влечение. Другие подходы, такие как медитация, акцентируют уход от мира внешнего во внутренний ментальный мир, где могут быть усвоены новые представления, мысли и действия. Это попытка преодолеть природный автоматизм нашего обыденного сознания.

Эти медитативные упражнения включают в себя дзэн-буддистское «просто сидеть»[61] и похожие формы йоги. В одном исследовании дзэнской медитации в то время, когда снаружи раздался громкий шум, запись ЭЭГ не зарегистрировала никаких возмущений. В ЭЭГ обычного человека появились бы возмущения.

Но такие крайние меры самоограничения не всегда необходимы. Расширение сознания может быть вызвано более тонкими и надежными методами. Чуть ли не во всех культурах это «углубленное понимание» жизни запечатлено в сказках, мифах и легендах, объясняющих место человека в мироздании и передающихся из поколения и поколение.

Недавно известный афганский писатель Идрис Шах собрал, исследовал, сравнил и напечатал эти важные «поучительные истории» из сокровищницы мировой литературы. Он указывает, что эти истории дают человеку возможность пережить события разного рода и освоиться с ними по мере чтения и перечитывания каждой истории. Эти истории – составная часть почти любой культуры. Они универсальны, поскольку рассказывают о необычных событиях, явлениях и положениях, которые помогают достичь расширенного сознания, подобно тому, как легендарный мудрый «старец», немало повидавший на своем веку, может предсказать будущее. Эти истории часто многозначны (см. раздел «Обучающая история»).

Один из ведущих персонажей в этих обучающих историях – всем известная фигура в литературе Ближнего Востока, шутник Насреддин. В одной из историй он хочет научиться играть на лютне. Отыскав учителя-лютниста, он спрашивает:

– Сколько ты берешь за уроки?

Мастер игры на лютне отвечает:

– Десять золотых монет за первый месяц, по одной золотой монете за каждый последующий.

– Отлично, – говорит Насреддин. – Я начну со второго месяца.

В другой истории, упомянутой ранее, Насреддин шел по главной улице города, разбрасывая хлебные крошки. Соседи стали спрашивать:

– Что ты делаешь, Насреддин?

– Отгоняю тигров.

– Но в наших краях давно не водятся тигры.

– Вот именно. Хорошее средство, правда?

Сейчас многие высказывают серьезные опасения в связи с природой человеческого сознания и нашей способностью приспособиться к современному миру. Многие люди ощущают, что развитие их собственного сознания – приоритетная задача, поскольку способность человечества контролировать и эксплуатировать планету сейчас сильно возросла, превзойдя все, чем мы располагали на протяжении долгих тысячелетий нашей биологической эволюции. Уничтожение всей планеты в целом стало вполне вероятным. Поэтому невозможна дальнейшая биологическая эволюция человека без эволюции сознания, как ее часто называют.

В этой истории из новейшего времени Насреддин позволяет нам увидеть свое положение сквозь призму юмора, подводя итог многому из того, что известно о ригидности обычного человеческого сознания и насущной необходимости начать думать по-другому. Насреддин со своими учениками летит на самолете из одной страны на Среднем Востоке в Лондон. Четырехмоторный самолет взлетает, и некоторое время все идет хорошо. Затем один мотор отказывает, и пилот говорит:

– Не волнуйтесь, мы будем в Лондоне с опозданием в полчаса. Все сохраняют спокойствие. Отказывает второй мотор, и ученики Насреддина начинают волноваться. Пилот говорит, что они опоздают на два часа. Насреддин успокаивает – все в порядке. Затем третий мотор отказывает, и пилот говорит, что самолет кое-как дотянет до пункта назначения с несколькими часами опоздания. Насреддин – кладезь шаблонного мышления – говорит:

– Помолимся, чтобы не отказал и четвертый мотор!

А не то мы проторчим тут наверху весь день!

РОБЕРТ ОРНСТЕЙН – президент Института человеческого знания. Преподает в Медицинском центре Калифорнийского университета в Сан-Франциско и в Стэнфордском университете. Р. Орнстейн – автор целого ряда исследований человеческого мозга, а также автор и соавтор более двадцати книг, среди которых – «Психология сознания», «Мультипсихика», «Удивительный мозг», «Исцеляющий мозг» и т. д.

Библиография

Humanity on a Tightrope (совместно с Paul R. Ehrlich)

Meditation and Modern Psychology

MindReal. How the Mind Creates its Own Virtual Reality

The Amazing Brain (совместно с R. Thompson и D. Macaulay)

The Healing Brain. Breakthrough Discoveries About How the Brain

Keeps Us Healthy

The Healthy Mind Healthy Body Handbook.

Healthy Pleasures

The Mind Field

Multimind. A New Way of Looking at Human Behavior

The Nature of Human Consciousness

New World New Mind. Moving Toward Conscious Evolution

On the Experience of Time

On the Psychology of Meditation (совместно с Claudio Naranjo)

The Right Mind. Making Sense of the Hemispheres

The Roots of the Self. Unraveling the Mystery of Who We Are

Symposium on Consciousness

Common Knowledge

Psychology: The Study of Human Experience

Книги Роберта Орнстейна, изданные на русском языке издательством «Эннаегон Пресс»:

The Axemaker's Gift. A Double-Edged History of Human Culture (James Burke) – («Дар Топора. Обоюдоострая история человеческой культуры», 2007 г.)

The Psychology of Consciousness (в первой и второй редакции) – («Психология сознания», 2011 г.)

The Evolution of Consciousness. Of Darwin, Freud, and Cranial Fire The Origins of the Way We Think – («Эволюция сознания. Про Дарвина, Фрейда и жар черепной коробки, или О корнях нашего мышления», 2011 г.)

1

От «церебральный» [лат. cerebrum – мозг] – мозговой, относящийся к головному мозгу. (Примеч. перев.)

2

отчасти до (лат.)

3

отчасти после (лат.)

4

В лоб (лат.)

5

Удар с размаху (лат.)

6

Надпись, сделанная посредством криптографии. Криптография – способ тайного письма, понятного лишь посвященным, тайнопись. (Примеч. перев.)

7

В отечественной психологической литературе «транзакции» (transactions) чаще всего переводится как взаимодействие. Но поскольку в этой книге принципиально различаются два типа взаимодействий – транзакции и интеракции – которые пока не имеют четких эквивалентов на русском языке, то в дальнейшем тексте эти термины оставляются без изменений. Важное для англоязычной научной литературы, введенное Дж. Дьюи и Бентли в 1949 г. (см. далее в тексте) различие транзакции и интеракции частично можно изложить как разницу между внутренним (в рамках одной целостности) и внешним взаимодействием, но при этом много контекстов теряется (например, двусторонняя/односторонняя активность), что и обуславливает необходимость использовать кальку с английского названия этих терминов. (Примеч. науч. редактора)

8

По-видимому, существует огромное сходство между теми процессами, которые используются в научном познании, и теми, что человек применяет, создавая картину мира. И науку, и здравый смысл можно считать функциональной деятельностью, с помощью которой человек производит свои жизненные транзакции. Метод научного познания во многом представляется бессознательным подражанием тем извечным процессам, которыми человек пользовался, решая свои задачи с помощью здравого смысла. Предположения и знания, на которые человек опирается в своих разумных действиях для достижения хороших результатов,– суть гипотезы, созданные им на основе многократного опыта; средние величины, которые он бессознательно применяет, прогнозируя эффективную деятельность. Тем не менее, существуют важные различия между этапами научных исследований и явными процессами, объяснимыми с точки зрения здравого смысла. Наиболее важное различие состоит в том, что, применяя научное познание, человек активно действует и решает, что он будет делать и как. В обыденной житейской ситуации человек не только действует, но и подвергается воздействию, и должен производить действия в гуще самой ситуации. Когда у нас случаются сбои в обыденной жизни и мы пытаемся их интуитивно преодолеть, мы проверяем свое чутье в ходе самой деятельности более-менее сознательно. В научном познании, напротив, интуиция проверяется строгим экспериментом, и всему процессу исследования стараются придать сугубо интеллектуальный характер (см. Дьюи. 1948, с. 197).

9

Т.е. радиусом примерно 18 см., поскольку дюйм равен 2,54 см. (Примеч. перев.)

10

Pattern – «шаблон», «система», «структура», «принцип», «модель», «узор». (Примеч перев.)

11

Неоавангардистский вариант абстрактного искусства, использующий оптические эффекты. (Примеч. перев.)

12

Из этого, конечно, не следует, что поскольку ни одно состояние мозга во всей полноте не возникает снова, то никакая точка в мозгу не может дважды пребывать в одном и том же состоянии. Это утверждение столь же немыслимо, как и то, что ни один гребень волны в море не может оказаться дважды в одной точке пространства. Что едва ли может возникнуть дважды, так это одинаковая комбинация всех форм волн, со всеми их гребнями и впадинами ровно в тех же самых местах. Подобная комбинация аналогична состоянию мозга, которому в каждый данный момент мы обязаны своим реально существующим сознанием.

13

Ad libitum – по своему желанию, на свое усмотрение.

14

Аглютинация (от лат. agglutinatio – приклеивание) – в лингвистике способ образования производных слов и грамматических форм путем последовательного присоединения к неизменяемым корню или основе грамматически однозначных аффиксов, не претерпевающих каких-либо существенных изменений.

15

Акцентуация (от лат. accentus – ударение), в лингвистике – выделение определенных элементов в слове или во фразе посредством ударения.

16

Эмфаза (от греч. emphasis – выразительность), эмоционально-экспрессивное выделение части высказывания посредством интонации, повторения, порядка слов и т. п.

17

По преимуществу. (Примеч. перев.)

18

Нейромедиатор (англ. neurotransmitter) – химическое вещество, участвующее в передаче нервных импульсов через синапс от одного нейрона к другому. (Примеч. перев.)

19

Джемс В. Многообразие религиозного опыта. М.: Издание журнала «Русская мысль», 1910. Пер. с англ. В.Г.МалахиевойМирович и M.B.Шик. Лекция XVI-XVII).

20

Аллюзия на известную историю о том, как Джордж Вашингтон в детстве срубил вишневое дерево. (Прим. перев.)

21

У. Найссер «Познание и реальность», М.: Прогресс, 1981

22

Комната Эймса. (Примеч. перев.)

23

Мы не занимаемся здесь проблемой вины или ответственности за нарушения, и не пытаемся рассудить, кто виноват.

24

Показанный в качестве эксперимента фильм был любезно предоставлен Советом по спорту колледжа Дартмута. Следует указать, что камера, снимавшая футбольный матч, следовала за мячом и выпустила многое из того, что происходило на поле. Кроме того, при просмотре кинопленки возможности соучаствовать в матче в качестве зрителя сильно ограничены.

25

25. Heart – «сердце», he – «он», art – «искусство». (Примеч. перев.)

26

Афазия – нарушение или потеря способности выражать себя с помощью речи, письма или знаков, или понимать устный или письменный язык.

27

Агнозия – потеря способности распознавать значение сенсорных раздражителей.

28

Лобэктомия (lobectomy) – хирургическое удаление доли какого-либо органа или железы (например, доли легкого, щитовидной железы или головного мозга. (Примеч. перев.)

29

Утрата способности воспроизводить (экспрессивная) или воспринимать (рецептивная) музыку.

30

Карл Эмиль Сишор (1866 – 1949) – американский психолог, один из основоположников тесто-логии музыкальных способностей («Psychology of Music», 1938). (Примеч. перев.)

31

Эти вопросы рассмотрены А.Р. Лурия в особенно ясной и сжатой форме (1966, сс. 1 – 16).

32

Дисфазия – нарушение речи, состоящее в недостатке координирования и неспособности выстраивать слова в правильном порядке.

33

Иктальная – относящаяся к эпилептическому припадку. (Примеч. перев.)

34

Нарушение целенаправленных движений и действий при отсутствии паралича или других моторных или сенсорных нарушений.

35

При беглом рассмотрении возникает впечатление, что типичным последствием церебральной комиссуротомии (рассечения соединительных волокон между двумя полушариями) оказывается деформация процесса сновидения. Несколько пациентов (но не все) особенно настаивали на том, что после операции перестали видеть сны, тогда как до операции сны были частыми и яркими.

36

Дисграфия – неспособность правильно писать. Дископия – неспособность письменно копировать.

37

Относящийся к той же стороне тела.

38

Паралич одной стороны тела.

39

Истощение одного полушария головного мозга.

40

Альтерация – изменение функции и строения клеток, тканей и органов под влиянием повреждающих воздействий (механических, температурных, электрических, химических и др.). (Примеч. перев.).

41

Хотя гипотеза, представленная здесь, не касается Души, читатель вправе ожидать от меня некоторого обозначения моей собственной позиции. Такие воззрения трудно выразить в компактной форме, и все же я считаю, что не обязательно работать мозгами, чтобы сознавать, но необходимо сознавать для того, чтобы мыслить. Ежедневный опыт работы в клинике привел меня к убеждению, что в той мере, в какой освобождение Души из тела можно соотнести с анатомо-физиологическими обстоятельствами, таким наиболее вероятным обстоятельством оказывается необратимое поражение ретикулярной формации ствола головного мозга (что обычно наблюдается при прогрессирующем тенториальном вклинении). На этом важнейшем внутреннем уровне отсутствует удвоение как функции, так и строения (Магун [Magoun], 1958).

42

Особенно ясное и лаконичное рассмотрение взглядов Платона, Цицерона, блаженного Августина и Декарта мы находим у Разера ([Rather] 1965). В особенности, см. сс. 7, 8, 45 и 125.

43

Хотя это разграничение (Сеченов – Лурия) не означает латерализации, оно подразумевает то, что вполне может быть самым важным различием между лево– и правополушарными способностями; то есть ту степень, в которой линейное понятие времени причастно упорядоченному мышлению.

44

Катексис – cathexis (греч.), психологическое понятие, обозначающее направленность психической энергии (либидо) на объект и фиксацию на нем; квантум психосексуальной энергии, аналогичный электрическому заряду. Либидо состоит из определенной совокупности катексисов < …> Они могут репрезентировать представления и объекты в психических структурах и перемещаться от одной структуры к другой. (Примеч. перев.)

45

Новую интерпретацию можно найти в гипотезе аппозиционального ума не только для первичного процесса, но и для того, что Фромм (1965) назвал базовыми наблюдениями психоанализа: Бессознательное; подавление; сопротивление и терапевтическая ценность осознавания. (См. также Маслоу, 1957.)

46

Перевод А. Сергеева. «Burnt Norton» – название поместья в Глостершире. (Примеч. перев.)

47

Народ, проживающий на островах Папуа Новой Гвинеи.

48

Locus ceruleus (лат.) – голубое пятно. (Примеч. перев.)

49

Нейропептиды, обладающие морфиноподобным (опиатным) действием; образуются главным образом в головном мозге (гипофиз и другие структуры). Они оказывают болеутоляющий и успокаивающий эффект, влияют на секрецию гормонов гипофиза. (При-меч. перев.)

50

См. Святой Хуан де ла Крус. «Восхождение на гору Кармель». Москва, 2004, С. 201. (Примеч. перев.)

51

Дыхательные упражнения также влияют на содержание углекислого газа в крови и тем самым химически вызывают изменение сознания.

52

Термин динамической психологии, соответствующий нем. слову besetzung (букв. «инвестирование», «вложение», «вклад»). Последним пользовался З. Фрейд для обозначения энергии бессознательного (ид), которая переключается и прочно сцепляется с некоторыми объектами (точнее, с образами этих объектов). В более широком смысле катектируемые объекты – это небезразличные для субъекта предметы, люди, знаки, действия, идеи; иначе говоря, это объекты, вызывающие интерес и имеющие для него личностный смысл. Напр., к первым объектам, катектируемым ребенком, обычно относятся родители. (Примеч. перев.)

53

Макрейнольдс (1960, С. 269) выдвинул предположение, что сходная система барьеров для раздражителей может действовать при шизофрении

54

Мысль Пола Федерна ([Paul Federn] 1955, СС. 241-260) о том, что для нормального чувства реальности требуется адекватное вложение энергии (либидо) в пределах «я», открывает возможность обсуждать представления о количественной мере «реальности». Эвери Вайсман ([Avery Weisman] 1959) развивал и расширил эту идею, отдавая предпочтение более общему понятию «либидных полей», а не границ «я».

55

К сходным, хотя и доведенным до крайней степени представлениям, относятся концепция Мишо ([Michaux] 1963, СС. 7-9), высказавшим предположение, что часто испытываемое под воздействием галлюциногенов восприятие волн вибрации является результатом прямого восприятия «мозговых волн», фиксируемых ЭЭГ; и концепция Лири ([Leary] 1964, СС. 330-339), который предположил, что галлюциногены позволяют достичь «прямого восприятия процессов, которые фиксируются физиками, биохимиками, и неврологами», например, электронов на орбитах или межклеточного взаимодействия.

56

Шактель ([Schactel] 1959, с. 284) считает, что раннее детство, следующее за младенчеством, не закрепляется в памяти по причинам структурного порядка: «Общая детская амнезия объясняется не только простым подавлением такого специфического содержания, как ранние сексуальные переживания; процесс структурирования памяти, подверженный биологическому, культурному и социальному влиянию, приводит к формированию категорий (когнитивных карт) памяти, не являющихся носителями, пригодными для получения и воспроизведения восприятий такого качества и остроты, которые типичны для раннего детства». Отсюда, наверное, следует, что речевые структуры также окажутся «непригодными».

57

Подобное разграничение, касающееся «вертикального» прослушивания музыки, проводит Эренцвейг ([Ehrenzweig] 1964, сс. 385 – 387).

58

Эренцвейг (1964, с. 382) высказывает суждение, что эта мистическая «пустотность» связана со структурным ограничением: «… молитва настоящего мистика становится пустой, тем не менее, наполненной острым переживанием. … Эта полная пустота есть непосредственное следствие неспособности нашего сознания схватывать образы, формирующиеся на более примитивных уровнях дифференциации. Благодаря несовместимости их форм, эти образы взаимно уничтожают друг друга по пути к сознанию и, соответственно, производят на доступном нам уровне восприятия пустой “абстрактный” образ, насыщенный бессознательными фантазиями».

59

San Francisco 49ers – профессиональная команда по американскому футболу. Forty-niner – участник золотой лихорадки 1849 года, золотоискатель. (Примеч. перев.)

60

«Когда я еще не начал изучать чань, горы были горами, а реки – реками; когда я начал изучать чань, горы перестали быть горами, а реки – реками; когда я постиг чань, горы снова стали горами, а реки – реками». Цит. по: Н.В. Абаев. «Чань-буддизм и культура психической деятельности в средневековом Китае» (Новосибирск, «Наука» 1983). (Примеч. перев.)

61

Дзадзэн.

Content

Роберт Орнстейн
Психология сознания

I Введение: очерк о сознании

А бывают ли числа больше ста?

Мы буквально бежим наперегонки сами с собой

«Чем занимается психология»

Психология и научные исследования

Природа научного исследования

Изучение транзактности

Транзактный взгляд в психологических исследованиях

Ценностные суждения и «объективность»

II Сознательная человеческая психика: отбор, восприятие и творчество

Когда в глазах двоится

Изучение сенсорного отбора

Изучение сознания, психики и мозга

Природа непосредственного сознательного чувственного опыта

Интерпретация: выход за пределы данной нам информации

Картина мира («допускаемый мир» – The Assumptive Wоrld)

Наш непосредственный сознательный опыт. Врожденный он или приобретенный?

Влияние культуры

Первоначальная обработка информации в сознании

Поток сознания

Мысль стремится к индивидуальной форме

Мысль непрерывно меняется

В каждом индивидуальном сознании процесс мышления заметным образом непрерывен

Врата восприятия

III Работа сознательного ума

Слепцы и слон

О природе сознания

Автоматизация в психике

Функции сознания

Структура сознания

Сознание и неосознаваемые уровни восприятия

Цикл сознательного чувственного опыта

Воспринимаем ли мы внешний мир или придумываем его?

Репортаж об одном матче

Методика

Результаты

Интерпретация: Природа социального события

IV Механизмы сознания

Никогда не знаешь, когда что пригодится

Кора головного мозга и низшие отделы мозга

Как чувства питают мозг

Латеральное торможение подчеркивает изменения

«Расщепленный мозг»

Образование, общество и два полушария

«Другая сторона мозга: аппозициональный ум»

Нарушение восприятия

Нарушения пространственного мышления

Музыка и правое полушарие

Гипотеза об аппозициональном способе мышления

Онтогенетическая латерализация двух форм мышления

Двойственность мозга

Расщепленный мозг

Иллюзия психического единства

Гипотеза в кратком изложении

Смесь дихотомий

V Временнoе измерение сознания

Явление во времени

Время в психологии

Характеристики линейного восприятия времени

Длительность

Одновременность

Конструирование длительности

Метафора емкости запоминающего устройства

Восприятие при воздействии наркотиков и время: переход между двумя модальностями

Нелинейное переживание времени

V

Легенда о Насреддине

Здесь больше света

Ценность прошлого

VI Множественное сознание

Султан в изгнании

Суточные вариации сознания

Сон

Стадии сна

Сновидения

Расщепленное сознание во время сновидений

Гипноз

Сенсорная депривация и изоляция

Подпороговое восприятие

Измененные состояния сознания, вызванные наркотиками

Седативные препараты

Стимуляторы

Опиаты

Психоделики

Опыт умирания

Осознанное сновидение: управление действием во время его развертывания

VII Организованные системы: изменяя сознание

Человек, ходивший по водам

Традиционные психопрактики: некоторые общие замечания

Упражнения в медитации

Концентрирующая медитация

Йога

Религиозный и мистический опыт

Заключение: медитация и ее значимость в «развитии сознания»

Деавтоматизация и мистический опыт

Основные мистические техники

Деавтоматизация

Созерцательная медитация

Самоотречение

Основные характеристики мистического опыта

Реальность

Необычные образы

Единство

Неизъяснимость

Транссенсорные феномены

Заключение

Суфийская традиция (Интервью для «Psychology Today»)

Таинства запада: странные обряды

VIII Опасности «путешествия»

Репортаж с поля психики

Ценность прошлого

Сказание о чае

IX О развитии сознания: важный «путь»

Рыбы и вода

Краткое содержание и введение в современный подход

Современный подход

Их рабочие мероприятия

Служение

Обязательство

Бахаудин Накшбанд об ученичестве и развитии

Стряпня на свече

Чем больше, тем лучше

Необходимость учения

Изменяя и углубляя сознание

1