Джеймс Берк, Роберт Орнстейн

Дар Топора

Это издание стало возможным благодаря финансовой поддержке Муниры Рахимовны Джасыбаевой

Проводники, повелители наших талантов,

Зоркие надсмотрщики, распоряжающиеся нашим трудом,

Ростовщики, искусно отпускающие нам время в рост,

Мудрецы, в предвидении своем контролирующие все события,

Они проложили для нас дорогу

И заставят по ней двигаться,

Подобно машинам…

Уильям Вордсворт. «Прелюдия», книга V

Пролог

«В “Бустане” Саади из Шираза утверждает важную истину, рассказывая такую притчу:

Один человек встретил другого, красивого, умного, изысканного, и спросил, кто он такой.

– Я – Дьявол, – ответил встречный.

– Не может быть! – воскликнул первый. – Ведь Дьявол порочен и отвратителен.

– Друг мой, – сказал Сатана, – вы слушали моих клеветников».

Идрис Шах. «Размышления»

Эта книга о людях, которые дали нам мир в обмен на разум.

Это – Создатели топора, чьи открытия и изобретения тысячелетиями поддерживали власть во всех ее проявлениях. Императорам они давали власть смерти, врачам – власть жизни. Каждый раз, когда Создатели топора предлагали новый способ разбогатеть, защититься от опасности, стать непобедимыми или познать новое, мы принимали дар и пользовались им, чтобы изменить мир. А изменяя мир, мы меняли свое мышление, потому что каждый дар воздействовал на наши мысли, заново определял жизненные ценности, ради которых мы жили, и истины, ради которых умирали.

И каждый дар Создателей топора был таким заманчивым, совсем не отвратительным и не страшным, что мы всегда возвращались за следующим, не думая о цене. Каждый раз нам ничего не оставалось, как приспособиться к последствиям, вызванным даром перемен. Это верно в отношении всех поколений наших предков с самого начала процесса, продолжающегося более миллиона лет. Когда мы воспользовались первым орудием, чтобы взять у природы больше пищи, чем она была готова отдать, мы изменили будущее. В результате нас стало намного больше. И по мере того, как возрастала наша численность, возрастала власть тех, кто лучше всех владел топором. Они становились вождями. Основная часть группы шла за топором.

На первых порах воздействие новых орудий на мир было незаметно. Первобытные люди жили небольшими разрозненными группами и, вооруженные примитивными топорами и копьями, охотились и обрабатывали землю, пока она не оскудевала, после чего двигались дальше. Столь обширна и богата была Земля, что долгое время вред, причиняемый неразборчивым топором, оставался незначительным. Но такое положение изменилось уже 12 тысяч лет назад. Число людей и орудий труда достигло критической массы, и наше присутствие стало ощущаться все явственнее. Темп перемен ускорился.

Конечный результат процесса можно наблюдать сейчас на улице любого перенаселенного города развивающихся стран. Если 12 тысяч лет назад нас было 5 миллионов, то сегодня столько же человек появляется на свет каждые две недели. К 2100 году итогом такого роста численности населения вполне может стать невосполнимая потеря половины существующих на планете биологических видов.

Почему это произошло? Потому что Создатели топора были слишком «хороши», чтобы в этом не оказалось подвоха. Их дары предлагали лидерам и организациям возможности для самореализации, увеличения влияния, самообогащения, удовлетворения личных амбиций и потакания собственным слабостям – все это оказывалось настолько соблазнительным для тех, кто жаждал власти, что они пренебрегали возможными последствиями.

Сегодня это невнимание проявляется самым удручающим образом. В то время как некоторые празднуют незначительные успехи в деле защиты окружающей среды, миллионы людей голодают. Развитые государства используют свои невероятные технические и научные возможности для того, чтобы закатать асфальтом половину своих плодородных земель. Хотя кое-где пытаются восстанавливать лесные массивы, исчезла уже треть лесов Земли, численность населения возрастает взрывными темпами, океаны настолько истощены, что в некоторых районах уже запрещено рыболовство, а атмосфера остается сильно загрязненной. Знания Создателей топора и разрушение окружающей среды неразрывно связаны.

В далеком прошлом, когда мы вышли из Африки и начали шествие по планете под руководством племенных вождей, которым Создатели топора дали возможность покорять и использовать мир, мы не понимали (или не задумывались), насколько близки к концу пути. Десятки тысяч лет мы привычно пользовались дарами Создателей топора, чтобы бесплатно брать у планеты то, что нам нужно. Нас занимал только возрастающий уровень жизни.

В результате мы, живущие в индустриально развитых странах, здоровее, богаче, лучше накормлены, лучше образованы и более мобильны, чем все остальные. Тот факт, что прогресс не обходится без разрушения и разорения, не должен нас удивлять, поскольку мы с самого начала шли вперед, уничтожая. Лишь изредка – если такое вообще случалось – мы оглядывались назад, чтобы оценить последствия нашего шествия по миру. Прогресс вечно увлекал нас вперед – к горизонтам, достичь которых мы и не мечтали. Благодаря топору прошлое умерло, а будущее мы создавали сами.

Только сейчас, в самом конце пути, мы стали задаваться вопросом, откуда взялись нынешние трудности. Возможно, мы слишком поздно осознали уроки причинно-следственной связи. Если сейчас не понять, что дары Создателей топора всегда высвобождали ту силу, которая изменяет умы, то мы никогда не признаем, что само наше выживание теперь зависит от обуздания этой силы ради собственного спасения. Если нам действительно необходимо новое мышление, то средства для его создания у нас есть. Нужно лишь как следует осмыслить, как это делалось всегда, и совершить то же самое над собой. В этом цель данной книги.

Кто такие Создатели топора, герои нашей повести? Первоначально это были гоминиды, высшие приматы, которые могли придавать камню требуемую форму и создавать таким образом орудия труда, которые впоследствии сокрушали мир. Способность Создателей топора организовывать свой труд – одно из природных качеств разума. Эта способность используется каждый раз, когда человек изящно двигается, рассчитывает траекторию полета брошенного мяча (и ловит его) или соотносит высоту звука с нажатием клавиши фортепиано.

Однако разные умы проявляют себя в разных сферах. Древний талант Создателя топора – совершать серию точно рассчитанных, последовательных действий, которыми создавался топор, позднее – привел к точному и последовательному выстраиванию мыслительного процесса. Это, в свою очередь, породило язык, логику и правила, которые со временем структурировали и дисциплинировали само мышление. Став доминантным, этот новый, логический талант мозга позволил употреблять способность «разделять и контролировать природу» для получения все больших знаний и применения их в целях дальнейших перемен. Благодаря способностям и дарам Создателей топора, мир и все, что его составляет, уже никогда не будет прежним.

Создатели топора, люди, использующие этот талант, сегодня встречаются повсюду. Возможно, вы знаете таких или живете с ними, а может быть, вы и сами из их числа. То, что знают Создатели топора и как они это выражают, недоступно пониманию большинства людей. Как правило, они чаще всего остаются в тени, в задней комнате истории, откуда выходят лишь для того, чтобы сделать свой дар достоянием всего общества или отдельных личностей. Вот только некоторые из множества ролей, которые Создатели топора играли на протяжении тысячелетий: шаман, астроном, печатник, кардинал, инженер, философ, специалист по квантовой физике.

Наша книга начинается с первых из них: Создателей топора древней Африки.

Часть I

Обретение острия

Глава I

Обретение острия

Откуда столь чудесное взялось искусство

Изображенья речи, с глазом говоренья?

Что мы, магические линии чертя,

Расцвечиваем воплощенье мысли?

Томас Эсл. «Происхождение и развитие письменности», 1803

Создатели топора появились около 4 миллионов лет назад, здесь, на единственной планете Солнечной системы, способной обеспечить их существование. Их всемирную систему жизнеобеспечения поддерживала энергия солнца, создававшая вокруг планеты (как тогда, так и теперь) турбулентную сеть сложных взаимодействующих энергетических циклов. Эти циклы варьируются от крупных, континентальной ширины, атмосферных возмущений до микроскопической бактериальной активности в корнях растений. Постоянное и порой интенсивное взаимодействие циклов повсеместно и непрерывно, так что мы остановимся только на некоторых его элементах.

Солнце инициирует первичный цикл, когда его радиация обрушивается на верхний слой атмосферы с энергией атомного взрыва на каждый квадратный километр. Часть этой энергии уходит в космическое пространство, но все же поверхности Земли достигает достаточное для поддержания жизни количество. А так как Земля вращается вокруг своей оси, то пульсация энергии в каждой точке поверхности изменяется от максимума к минимуму за двадцать четыре часа.

Поскольку Земля движется вокруг Солнца под наклоном, энергетическая пульсация на экваторе в три раза сильнее, чем на полюсах. Такое различие в распределении энергии порождает следующий цикл: циркуляцию атмосферы.

Проходя над океаном, воздух отдает часть энергии воде в виде поверхностных течений, или волн, которые взаимодействуют с приливами, возникающими под действием солнечных и лунных циклов. Все эти океанические движения воздействуют на морской температурный цикл, потому что океан подобен атмосфере – глубинные холодные воды идут от полюсов на юг, поднимаются у экватора и возвращаются на север уже в поверхностных слоях. Периодические глубоководные шторма взрывают огромные пространства океанического дна, поднимая и перенося тысячи тонн донных отложений и морской живности.

Океан и атмосфера запускают атмосферные газовые циклы. Тот, что поддерживает наше дыхание, называется кислородным. Кислород присутствует в атмосфере и океане и вырабатывается тремя разными производственными циклами. Первый проходит в верхних слоях атмосферы, где солнечная энергия расщепляет молекулы воды и высвобождает из них кислород; второй – в растениях, где происходит двадцатичетырехчасовой процесс фотосинтеза; и третий – долговременный цикл разложения умерших морских организмов, при котором высвобождаемый кислород попадает в атмосферу напрямую из моря.

Атмосферный цикл вызывает испарение и выпадение осадков, обмен между океаном и атмосферой, следствием чего становится пресноводный цикл. Тринадцать тысяч кубических километров пресной воды хранятся в атмосфере в виде водяного пара, который, поднимаясь, конденсируется на частичках пыли. Так возникают облачные циклы, проходящие под воздействием количества пара, местной температуры, давления воздуха или количества тепла в облаке. Когда перемещаемый ветром пар идет в сторону суши, он поднимается в более холодные слои атмосферы и выпадает в виде дождя, который, в конце концов, возвращается в океан (испаряясь через почву, с растений, рек, озер или самого океана) либо путем просачивания, инфильтрации в подземные водоносные слои и источники, либо через дренаж и непосредственный сток.

Дождь тоже порождает сложные микроциклы, включающие электрохимические реакции в горных породах, разрушая их и высвобождая содержащиеся в них элементы. Часть последних растворяется в текущей воде, часть всасывается корнями растений и позднее возвращается в почву в опавших листьях; другие, попадая в цикл пресной воды, уходят в подземные водоносные слои.

В такой постоянно меняющейся среде организм выживает только в том случае, если способен брать энергию отовсюду. Вот почему удачливые виды при развитии учатся пользоваться той формой пищи, которая доступна в местах их обитания. Другие избирают иной путь: стоять на месте или не приспосабливаться, и тогда они умирают.

Наглядный пример адаптации – некоторые растения, открывающиеся и закрывающиеся в зависимости от времени суток. Но они взаимодействуют с окружающей средой и другими, гораздо более сложными способами. Так, иные растения в Намибии, чтобы не быть съеденными, маскируются под камни; мимоза при прикосновении уменьшается в размере, становясь менее заметной; некоторые орхидеи, похожие на самок насекомых, привлекают самцов, которые, в попытке совокупиться с ними, забирают пыльцу.

Однако природа – не бесплатный завтрак. На любом уровне иерархии жизни каждый раз, когда организм подключается к энергетическому запасу, лишь десятая часть доступной на данном уровне энергии переходит на более низкий. Общее количество энергии, произведенной путем фотосинтеза зелеными растениями и водорослями, уменьшается, проходя через полмиллиона видов растений, тридцать миллионов видов беспозвоночных, сто миллионов разных насекомых и более пятидесяти тысяч видов позвоночных. До тех несчастных микроорганизмов, которым выпало оказаться в конце этой цепочки, доходит лишь одна десятитысячная от первоначальной энергии, полученной с неба хлорофиллом.

На всем пути,– от всепланетного атмосферного энергетического цикла до микросистем у корней растений – великое прохождение энергии по цепочке жизни создает постоянные подциклы. Например, в Северной Америке живущие на корнях растений бактерии содействуют росту листьев, служащих основным источником пищи для белохвостых оленей. Поедая листву, олени оставляют богатые азотом отходы, которыми в свою очередь питаются бактерии. Но когда популяция оленей увеличивается, они становятся объектом охоты со стороны волков, а если у волков дела идут хорошо, численность оленей начинает сокращаться, и тогда уже голодают волки. Им приходится искать добычу поменьше, например овец. Когда же и овец становится меньше, волки возвращаются к восстановившим численность оленям, возрастающая масса отходов которых способствовала увеличению служащей им пищей растительности.

Этот и другие подобные бесчисленные циклы постоянно случайным образом возникают и завершаются. Комбинация циклов порождает множество разнообразных форм используемой энергии, которая обеспечивает поддержание на Земле великого разнообразия видов. Это разнообразие придает долгосрочную устойчивость всей экосистеме, потому что комбинированная система лучше приспособлена к адаптации перед лицом всех естественных перемен. Кто-то находит, кто-то теряет.

В первобытный период, благодаря бесконечным изменениям, жизнь миллиарды лет циклично развивалась, постепенно приспосабливаясь к переменам климата или внезапным катастрофам вроде падения метеорита. Но затем неотъемлемая способность природы к адаптации столкнулась с изменениями, которые система не могла компенсировать и от чьих последствий она никогда не оправится окончательно, потому что случившееся было новым типом перемен. Не цикличным, а последовательным и кумулятивным.

Вот как это произошло. Примерно 13 миллионов лет назад леса в Восточной Африке серьезно пострадали от продолжавшейся несколько столетий засухи. Эта причуда погоды положила начало цепи событий, в результате которых вся экосистема оказалась во власти одного вида особей. Полученной властью эти особи воспользовались для того, чтобы оборвать связи с природой и в конце концов привести планету на грань уничтожения.

Более засушливый климат вынудил обитающих на деревьях приматов искать новую экологическую нишу в расширявшихся саваннах. Оставшиеся в лесу особи со временем стали шимпанзе, гориллами и недавно открытыми промежуточными видами. Те, что спустились с деревьев, стали нами. А некоторые из них стали Создателями топора.

Установить точно, откуда и когда мы вышли, трудно. Не так легко найти свидетельства того, что случилось миллионы лет назад. Вот почему научное представление о наших предках постоянно меняется. Например, находка, сделанная в 1993 году антропологом Ген Сува в центральной части Эфиопии, заставила всех пересмотреть временную шкалу человеческой истории. Ген Сува нашел ископаемый зуб, принадлежавший, как оказалось, древнейшему из открытых предков человека. Ученые дали ему имя Рамидус.

Рамидус, кто бы он ни был, жил около 4,5 миллионов лет назад, был чуть выше 120 сантиметров ростом и обладал признаками как обезьяны, так и человека. Мы не знаем, был ли он прямоходящим. Вопреки прежним представлениям Рамидус, вероятно, жил в лесу, потому что его останки были найдены вместе с семенами деревьев, окаменелой древесиной и ископаемыми антилопами и белками. Скорее всего, он занимает промежуточное место в эволюции. Его назвали «утерянным звеном» между прямоходящими двуногими, существовавшими миллионом лет позже, и жившими на 6 миллионов лет раньше обезьянами. Так что процесс проходил медленно.

Данных пока слишком мало, но если Рамидус действительно был лесным жителем, поднявшимся на задние ноги, чтобы сорвать с дерева плод, то этот простой факт заставит биологов-эволюционистов пересмотреть прежнее объяснение происхождения двуногих. В любом случае переход к прямохождению, похоже, произошел либо во времена Рамидуса, примерно 4 миллиона лет назад, либо в эпоху другого предка, жившего на несколько сотен тысяч лет позже. Главное не то, когда именно это случилось, а то, что это вообще случилось.

Обнаруженный Мэри Лики в Восточной Африке отпечаток ноги, оставленный 3,5 миллиона лет назад, указывает на то, что к тому времени наши предки уже определенно отделились от обезьян. След однозначно принадлежит существу, стоявшему на двух ногах. Переход с перемещения на четырех конечностях на прямохождение означал повышение роли зрения и освобождал передние конечности для другой работы, например изготовления орудий или переноски предметов. Центр тяжести тела, прежде опиравшегося на четыре конечности, сместился на ноги и таз, который укрепился для удержания веса туловища. Это в свою очередь отразилось на деторождении – теперь дети рождались менее зрелыми.

К тому моменту, как мы знаем, наши предки жили уже не в лесах, а на территории, схожей с современной восточноафриканской саванной. В новой для них среде обитания естественный отбор благоприятствовал тем, кто умел передвигаться на двух ногах в высокой траве и кустах, потому что они скорее замечали хищников и пищу (обеспечивая выживание) и, скорее всего, лучше переносили жару. Если раньше, при жизни на деревьях, важную роль играли пальцы ног, то теперь возросло значение чувствительности и подвижности пальцев рук. Соответственно пальцы становились все более гибкими, все более способными к тонким манипуляциям, включая умение резать.

Такое развитие привело к асимметрии конечностей. У четвероногих, птиц или водных млекопитающих асимметрия по вполне очевидным причинам была бы серьезным недостатком, поскольку более сильные конечности на одной из сторон приводят к движению по кругу, и животные просто не смогли бы перемещаться. Смещение ответственности за передвижение с передних конечностей на задние позволило первым развиваться независимо, а с этим пришли и различия умений и силы правой и левой руки.

Такая способность оказалась чрезвычайно важной в поведенческом наборе ранних гоминидов, потому что асимметрия рук сопровождалась асимметрией головного мозга. Уже 3 миллиона лет назад левое полушарие крохотных австралопитеков, ответственное за тонкие манипуляции и способности к изготовлению инструментов, отличалось от правого и было несколько больше.

Руки могли теперь совершать более точные, более сложные движения. Глаза могли смотреть вдаль и координировать движения рук. Это привело к увеличению информационной емкости мозга. Работающий мозг должен быть большим, поэтому уже 2,5 миллиона лет назад его объем у гоминидов удвоился. Двурукость в сочетании с возросшей способностью перерабатывать информацию привели гоминидов на следующую стадию эволюции. Новый тип получил название Homo habilis, человек умелый. Homo habilis – главное действующее лицо в нашей истории.

Человек умелый изменил ход истории, потому что мог обрабатывать камень, изготавливать орудия, которые помогали ему быстро и эффективно воздействовать на окружающую среду. Именно эта способность первых Создателей топора прервала цикл, связывавший нас с природой, и за последующие 2 миллиона лет создала угрозу всей жизни на планете.

Первые примитивные орудия труда, простые камни, обработанные методом скола, использовались более 2,5 миллионов лет назад как скребки и ножи. Они были обнаружены на территории современной Эфиопии. С появлением острия, режущей кромки Homo habilis не только смог изменять окружающую среду, но и обрел независимость от медленного развития природных процессов. Орудия заменили биологическую эволюцию в качестве главного источника перемен.

Топоры дали возможность строить жилища и создавать примитивные поселения; они физически – раз и навсегда – изменили мир. Соответственно изменились и поведенческие модели гоминидов – орудия позволили Человеку умелому заниматься охотой. Более того, охотились люди группами, а это имело самые разные последствия. Прежде всего, изменились рабочий день и меню. Раньше сбор плодов, фруктов и ягод в количествах, необходимых для пропитания небольшого сообщества, занимал большую часть времени. Теперь группа вооруженных охотников могла принести за один раз столько мяса, что его хватало всем на несколько дней.

Обеспеченность продовольствием подтолкнула Homo habilis к большей оседлости и созданию общества. Способность разума к подобным процессам непосредственно связана со способностью охотиться группами. Охота требует не только быстроты и точности движений, но и, что еще важнее, способности планировать, общаться, сотрудничать. Эти коммуникативные способности помогли Человеку умелому лучше организоваться и подготовили почву для более значительных перемен, потому что заложили ментальную матрицу, необходимую для развития мышления, логики, языка и культуры.

За тысячелетия эволюции новый вид распространился по Африке и за ее пределами. Приблизительно 2 миллиона лет назад потомки первоначальных гоминидов плотного сложения и полутора метров роста, получившие название Homo erectus – человек прямоходящий, населяли прохладные холмистые равнины Восточной Африки, занимались охотой и проникали все дальше в поисках пищи.

Понадобилось от 6 до 9 миллионов лет, прежде чем мозг предков человека увеличился достаточно для появления совместного проживания и изобретения и использования орудий. Но как только эти орудия и общественные системы возникли, они начали взаимодействовать и спровоцировали новые перемены в мире, следствием которых стал новый образ мышления.

Самые ранние из каменных орудий, относящихся к периоду Homo erectus, найдены на территории Кении и Танзании. С их помощью раскалывали и резали плоды, разделывали мясо, расщепляли кости, чтобы добраться до костного мозга. Их также использовали для заточки костей животных, которыми раскапывали землю в поисках съедобных корней.

В конце этого периода наши предки изобрели двусторонние ручные топоры. Возможно, к тому времени топор уже привел к разделению труда, впервые дав мужчинам возможность охотиться и присваивать добычу крупных хищников. Женщины, вероятно, тоже в этом участвовали, но, несомненно, проводили больше времени, занимаясь собирательством, откапывая корневища и заботясь о детях.

На протяжении следующего миллиона лет процесс создания топора постоянно усложнялся. 700 тысяч лет назад наши предки освоили тип каменного топора, который находят не только в Африке, но и на Ближнем Востоке, в Европе, Индии и в некоторых частях Юго-Восточной Азии. Сделанные в Киломбе, Кения, открытия позволяют предположить, что к этому времени Создатели топора уже освоили способы массового производства. Они использовали некий шаблон для изготовления топоров одинаковой длины, но разной толщины. Такой тип работы предъявлял все более высокие требования к памяти и вниманию обучающегося, так что жестов и нечленораздельных звуков на определенной стадии оказалось явно недостаточно. Неадекватность имеющихся средств подталкивала учителей к более тонкому и усложненному употреблению уже имевшейся у них анатомической способности. Они могли издавать голосовые звуки.

Орудия содействовали эволюции речи еще и другим образом: благодаря появлению у Homo erectus огня. 600 тысяч лет назад, когда объем мозга снова удвоился, изготовление орудий часто сопровождалось использованием губ, зубов, языка и даже дыхательных путей, например, чтобы раздувать уголья. Устройство гортани и носоглотки у Homo erectus указывает на то, что в период особенно напряженной деятельности они пользовались ротовым дыханием. Употребление приготовленной на огне, то есть более мягкой пищи вело к уменьшению размеров коренных зубов и изменению формы рта и гортани.

Благодаря новым способам размельчения и растирания пищи, большие зубы и сопутствующие сильные челюстные мышцы и крепления костей стали не нужны и уменьшились. Снижение веса костей черепа привело к увеличению места для мозга, и вполне вероятно, что именно это обусловило развитие речи. Язык тоже стал более подвижным, что в сочетании с другими новыми характеристиками создало условия для контролируемой артикуляции голосовых звуков.

Это отразилось на анатомии, потому что помимо изменений гортани и языка применение голоса требовало еще и лучшего контроля за диафрагмой и ребрами, для чего в свою очередь требовалось расширение нервных каналов спинного мозга. После всех этих перемен мозг ранних гоминидов смог впервые генерировать сложные мысли и простые звуки.

Воздействуя с помощью орудий на нас самих и окружающий мир, Создатели топора радикально изменили способ восприятия мира. Орудия повлияли на физическую форму мозга. За миллионы лет процесс эволюции отобрал ту фундаментальную структуру мозга, которая не меняется уже тысячи лет, способную распознавать детали, наиболее необходимые для выживания и воспроизводства, по крайней мере в той окружающей среде, которая существовала в период эволюции мозга. Именно поэтому мы замечаем одно и не замечаем другое. Мы, например, опознаем электромагнитные волны длиной от 400 до 680 нанометров (и называем это «светом»), но не воспринимаем гораздо более широкий диапазон других волн, таких, например, как «радиоволны» или «микроволны».

Мозг, развивавшийся для управления миром во всей его сложности, стал системой, способной интегрировать одновременное восприятие реальности всеми чувствами. К примеру, приближение медведя требовало немедленной реакции. Сигналом к такой реакции мог стать вид самого медведя или его детали, звук его шагов, рычание или хруст ломающихся веток, даже запах. При получении одного или нескольких таких сигналов наш предок срочно снимался с места, что было важно для его выживания.

В этом древнем мире мгновенных реакций все происходящее поддавалось легкой и простой интерпретации: гроза означала необходимость искать укрытие; огонь представлял смертельную опасность. Однако, как правило, в жизни наших предков было мало изменений, поэтому нервная система эволюционировала таким образом, чтобы не реагировать на постоянные характеристики среды и отмечать только новые. Следовательно, в естественном состоянии мы либо готовы к немедленному действию, либо пребываем в полудреме. Постепенные изменения могут пройти почти незамеченными, внезапные перемены воспринимаются всегда.

Некоторые элементы восприятия неизменны с рождения: способность различать световые волны определенной длины (цвет); реакция на давление воздуха в пределах от 20 до 20 000 волн в секунду (звук); способность ощущать присутствие некоторых химических веществ с помощью рецепторов носа (запах) и языка (вкус); возможность различать предметы при непосредственном контакте (осязание) и при движении тела (проприоцепция) и ощущение определенного физического дискомфорта (боль).

Мы используем эти чувства для ориентации в мире для того, чтобы обнаруживать опасность или общаться с другими, избегать физического вреда, искать и выбирать пищу. Но чувства – гибкие навигаторы. Когда мир меняется, сигналы и признаки опасности становятся другими, чувства – благодаря землетрясениям, эволюции или Создателям топора – меняются тоже и настраиваются на новые факторы. Сто лет назад мы могли отличить коровью «лепешку» от конского навоза. Сегодня мы отличаем «Роша» от «Шанели № 5». Такая адаптация к миру начинается с момента рождения, потому что без нее человек не смог бы вписаться в свою среду обитания.

С точки зрения нейрофизиологии, это происходит удивительно просто. Связи в головном мозге при рождении шире, чем в более позднем возрасте, и обучение младенца, как можно догадаться, не увеличивает количество нервных связей, а наоборот, сокращает их. Важные для человека связи активируются, а те, что используются редко, в конце концов атрофируются. Влияние локальной окружающей среды, требующее наличие тех, а не иных связей, в значительной степени определяет работу мозга, а в более глубоком, фундаментальном смысле – то, как человек воспринимает мир. Шоу продолжается, и мы не стоим на месте.

Первый намек на ключевую роль окружающей среды в развитии восприятия дало изучение кошек. Котята, проведшие, по условиям эксперимента, первые месяцы жизни в местах, где видели только горизонтальные линии, так и не смогли потом воспринимать вертикальные. Из-за того, что в критический период познания мира животные не видели вертикальных линий, их мозг просто закрыл большинство связей, отвечающих за распознавание этих линий. В естественных условиях, если котенок не видел вертикальных линий в первые месяцы жизни, он, скорее всего, уже никогда их не увидит, поэтому его мозг приспособится различать больше оттенков и нюансов горизонтальных линий своего мира.

Создатели топора, чьи дары изменяют мир, проводили подобные опыты на человеческом обществе все то время, пока совершали противоестественные действия вроде строительства убежищ и возделывания земли. В результате восприятие мира современным западным человеком отличается от его восприятия другими людьми. В современной западной культуре строители используют много прямых линий, преимущественно вертикальных и горизонтальных: прямые улицы, вытянутые на большие расстояния, прямоугольные здания и помещения, квадратные окна, экраны телевизоров и компьютеров. Взросление в прямоугольном мире, где преобладают верх – низ и право – лево, влияет на нашу способность видеть линии. Так, проводившееся исследование показало, что учащиеся западных городов хуже различают наклонные (диагональные) линии, чем индейцы племени кри, в домах которых есть линии разной направленности, не только вверх и вниз. Напротив, у индейцев возникли трудности с прямолинейными фигурами.

И еще одна иллюстрация. В отличие от европейцев, зулусы (которые живут в круглых хижинах с круглыми дверьми и окнами и пашут землю кругами) не ощущают так называемой оптической иллюзии «Мюллера – Лайера». Когда мы видим вертикальную линию с отходящими от нее вверху диагональными линиями, у нас возникает ощущение, что мы смотрим на угол изнутри, так как вертикальная линия кажется более удаленной от нас, чем диагональные. По этой причине она воспринимается как более длинная. Если же мы видим вертикальную линию, заключенную между двумя диагональными, вверху и внизу, мы воспринимаем ее как указывающий в нашу сторону угол, поэтому вертикальная линия кажется нам более близкой и короткой. Если бы мы, как зулусы, никогда не встречали таких углов, то у нас, возможно, и не развились бы нервные связи, позволяющие видеть иллюзию, которую не видят они.

Некоторые из «современных» физических недостатков – тоже результат даров Создателей топора. Близорукость в современном обществе встречается гораздо чаще, чем в традиционных. Из-за избыточного роста гла́за между хрусталиком и сетчаткой образуется слишком большое расстояние, поэтому фокусная точка оказывается над поверхностью предмета и его изображение получается нечетким. Но если близорукость на 80% является наследственной, то как она сохранилась на протяжении стольких поколений? Как выжили те 25% близоруких, которым приходилось заниматься охотой и собирательством без очков?

В обществах собирателей и охотников близорукость встречается очень редко, но дело не в том, что цивилизация определенным образом позволяет выживать и размножаться людям со слабым зрением. У эскимосов, когда они впервые встретились с европейцами, близорукости не было, но в первом поколении школьников их доля достигла примерно такого же уровня, как в других обществах.

Ответ на эту загадку следует искать в том, что чтение в раннем возрасте меняет физиологию развивающегося глаза. «Нормальный» глаз получает большой объем визуальной стимуляции с разных расстояний, но если что-то в поле зрения (например, страница книги) постоянно остается в одной плоскости, то глаз растет только в одном направлении, в результате чего возникают проблемы с фокусировкой. Чтение как раз воздействует на глаз таким образом, поскольку частая сосредоточенность на мелком шрифте, расположенном на плоской поверхности, меняет форму глаза, приводя к необходимости использования очков. Отсюда и «книжные черви» в очках.

Но на «схему» мозга влияют не только внешние факторы. Важно и наше физическое поведение. Опыты с обезьянами показывают, что тренировка определенных зон на кончиках пальцев (умение точнее определять разницу за поощрение) приводит к увеличению нейронов головного мозга, отвечающих за анализ информации, поступающей именно из этих зон. Вывод таков: когда обезьяна или человек регулярно используют какой-либо навык или последовательность движений, мозг перестраивается, чтобы лучше выполнять работу.

Однако, хотя мы, похоже, действительно обладаем некоторыми врожденными способностями восприятия, наличие законченной, заранее установленной системы представляется маловероятным. Люди жили в самых разных условиях, в различных культурах, и можно определенно сказать, что процесс восприятия во многом развивается под влиянием опыта. У пигмеев Африканского Конго, живущих по большей части в густых тропических лесах и редко попадающих на большие открытые пространства, не развито такое представление о постоянстве размера, как у нас, поскольку они никогда не видели уходящих вдаль людей и животных. Если вывести пигмея из леса, он будет «видеть» стоящего вдалеке буйвола как некое находящееся вблизи насекомое. Это, конечно, крайности, но восприятие каждого из нас действительно развивается так, чтобы отвечать именно собственным, а не чьим-то еще потребностям.

Принято считать, что доисторические орудия, вызвавшие перечисленные выше радикальные перемены в нас самих и нашем поведении, делались в основном из камня, но можно со значительной долей уверенности утверждать, что большая их часть, не сохранившаяся до наших дней, изготавливалась из таких природных материалов, как кость, рог, сухожилия, кожа, раковины и дерево. Пожалуй, наиболее важные из этих органических изделий – носильный мешок и веревка. Мешки наверняка использовались для доставки домой отколовшихся камней или мяса с места охоты и делались из шкур животных или плетеных листьев. Само развитие каменных орудий, особенно в тех местах, где нет ни камня, ни дерева – например, в болотистых, – создавало потребность в неких приспособлениях для переноски. Развитие одной технологии часто требует развития другой – так, появление двигателя внутреннего сгорания стимулировало развитие типов дорожного покрытия, вслед за чем возникла необходимость совершенствовать дренажные системы. Не говоря уже о воздушных мешках безопасности и устройствах для очищения воздуха в помещениях от выхлопных газов.

Почти все сохранившиеся сейчас общества собирателей широко используют плетеные изделия и веревки. Там изготавливают сети и силки, играют в «веревочку», развлекаются перетягиванием каната. Исходным материалом для ремней и веревок могли служить лоза, кора, шкура животных; ими связывали заграждения, из них плели капканы, сети для переноски сосудов с водой и рыбной ловли.

И все же, наверное, самое большое и продолжительное влияние орудия оказали на поведение пользовавшихся ими сообществ. Граничащее с колдовством искусство изготовления этих артефактов наделяло властью как Создателей топора, так и тех, кто использовал их для создания новшеств. На протяжении всего фундаментального раскола, длившегося до недавнего времени, дар топора благоволил тем, кто умел управлять новыми орудиями и приносимыми ими переменами. Побеждали те, кто мог легко пользоваться мозгом последовательно, как при создании топора. В последующие тысячелетия власть часто переходила к носителям аналитического мышления, которые умели обращать дары в решающее преимущество. Топор как будто положил начало некой искусственной среде, в которой предводителями становятся те, кто лучше других способен применять технологию для преобразования мира (и окружающих людей).

Этот переход от «естественного» к неестественному отбору ускорил появление последовательного мышления и нецикличных по своей природе изменений, начало которым положили Создатели топора. Вместе эти два аспекта человеческого развития стали мощным стимулом продвижения инноваций, потому что последовательные, поэтапные элементы создания топора после необходимой формализации могли превратиться в мыслительные процессы, подходящие для создания других артефактов. Эта способность, как мы объясним ниже, станет одним из ценнейших активов человеческого общества.

В результате таких предпочтений общество поставит науку выше искусства, рассудок выше чувств, логику выше интуиции, технологически продвинутую цивилизацию выше «примитивной». Возможно также, что те непоследовательные, нелогичные аспекты человеческих талантов, которые выражаются, скажем, в музыке или искусстве, просто не находили применения в условиях, где сообщество ориентировалось прежде всего на выживание, и пребывали в дремлющем состоянии, дожидаясь лучших времен. Пока на первом плане оставалось линейное, последовательное мышление.

Этот отбор разумов и выделение доминантного типа происходили на протяжении длительного времени и под влиянием тех же процессов, которые управляют эволюцией в мире природы: случайное возникновение и выборочное сохранение. В природе едва ли не все происходит случайно. Побег бамбука поворачивается либо к солнцу, либо от него; лягушка отращивает новую ногу; на коре мозга возникает новая извилина. Что произойдет дальше, зависит от мира, который «отбирает» устраивающие его изменения. Понадобился гений Дарвина, чтобы понять: выбор путей формирования жизни делается миром. Обилие солнечного света означает, что у растений будут маленькие, отвернутые от солнца листья. Недостаток света означает, что доминировать будут растения с большими листьями.

Каждому из нас, как упомянутым выше котятам, присущи разные способности, развивающиеся в соответствии с миром, в котором мы живем. Например, люди различаются по росту, но, хотя при прочих равных условиях человек с генами высокого роста всегда будет выше того, у кого их нет, мир, в котором они живут, тоже влияет на достигнутый рост. В результате в целом каждое последующее поколение американцев выше предыдущего.

Подобным образом различаются и умственные способности. Люди произошли от животных – непосредственно от человекообразных обезьян (а они – от древних обезьян, а те – от других млекопитающих). Поэтому в разные периоды времени развивались разные способности в разных участках головного мозга. Поэтому одни люди уверенно чувствуют себя в пространстве и легко в нем ориентируются (такие таланты полезны в диких районах); другие отлично слышат звуки и умеют воспроизводить их с помощью музыкальных инструментов; третьи без труда управляются с людьми, словами или числами. При всем разнообразии индивидуально наследуемых качеств каждый из нас рождается с неким набором способностей, большинство которых мы никогда не используем, потому что мир не позволяет нам этого. Большинство читателей нашей книги, например, так никогда и не узнают, насколько сильны они в поэзии суахили, звездной навигации или строительстве храмов.

Таланты концентрируются в разных центрах мозга и включают в себя способность ощущать мир, понимать свои и чужие эмоции, изящно двигаться, обнаруживать и идентифицировать объекты в подвижном мире, производить расчеты, говорить, писать, сочинять музыку, организовывать себя и других. И многие, многие другие.

Рост и развитие каждого отдельного человека – борьба, как и ход самой эволюции. Биологическая эволюция – это борьба между разными растениями и животными, тогда как индивидуальная эволюция человека – это противоборство между разными талантами. Подобно котятам, которые могут утратить способность видеть вертикальные линии, мы, развиваясь, можем потерять многие из наших талантов.

В доисторический период, когда люди сделали первые орудия, они навсегда изменили процесс «естественного отбора». Как и в случае с близорукостью, топор искусственно изменил направление развития индивидуальных талантов. Впервые за все время люди, умевшие последовательно выстраивать свои действия, обнаружили, что на их талант есть спрос, и были вознаграждены. Те, у кого это получалось особенно хорошо, стали более влиятельными, а их дети получили больше шансов выжить и передать свои способности. Но предпочтительное развитие одного вида талантов означает принижение и ущемление других. Логические способности, благодаря которым люди обеспечивали себя мясом или строили в лесу деревни, давали явные преимущества, и все больше людей стремилось учиться этим искусствам. Таким образом, орудия определяли развитие разума, и наоборот. Благодаря созданию топора и всему, что с ним связано, этот новый, «неестественный» обратный процесс упорядочения действий и мыслей со временем стал доминантным. Но тут мы забегаем вперед.

Примерно 120 тысяч лет назад Homo sapiens – одаренные логикой и анатомически похожие на нас древние люди, по всей видимости, перебрались из Восточной Африки на север, в Сахару. Они жили разносторонней жизнью в каменных укрытиях, строили лагеря из хижин, когда отправлялись на охоту; варили мясо, сушили его на солнце для длительного хранения и растирали в кашицу растения, прежде чем употребить их в пищу. Некоторые из них научились изготавливать режущие орудия: новая находка в долине Семлики, расположенной на территории современного Заира, – это хранилище древних наконечников копий, вырезанных из костей крупных рыб. Затем, несколько столетий спустя, наступило резкое похолодание, и зеленые, полные дичи равнины Сахары постепенно пересохли. Группы охотников, которые не успели вовремя вернуться домой, на юг, по причине погодных условий были вынуждены отправиться на север, следуя долиной современного Нила.

Эти путешественники были на удивление незаурядными личностями. При археологических раскопках в Израиле (в пещере Кафзех неподалеку от Назарета, в Галилейских холмах, по которым шли те самые переселенцы из Сахары) были обнаружены предметы, оставленные людьми той далекой эпохи, как выяснилось благодаря методике радиоуглеродной датировки, примерно 90 тысяч лет назад. Из этого очевидно, что они несли с собой наборы орудий для изготовления простейших инструментов. В них входили пилы, рубанки, тесла, шила и сверла – все те вещи, которые позволяли изготавливать самые разные многофункциональные и сложные инструменты. Археологические находки также включали инструменты для обработки древесины, простой резьбы и скобления, рубки мяса, резьбы по кости, выделывания кожи, а также рукояток инструментов и наконечников метательного оружия.

На этот момент логический разум, несомненно, действовал активно. Сила последовательного мышления, способность к поэтапному осмыслению хорошо видны в технологии обработки камня, получившей название «левалуаской» (по названию парижского пригорода, Левалуа, где во время раскопок в XIX веке были обнаружены ее первые образцы). При этой технологии форма инструмента определялась методикой подготовки камня, а не его природной формой. Это означало, что кочевники могли создавать мастерские по изготовлению орудий в самых разных местах. Однако о реальном прорыве в новом мышлении можно судить на основании способа, при помощи которого из одного кремня делалось несколько орудий. Из одного исходного камня теперь можно было изготовить в пять раз больше режущих инструментов, чем при помощи старой технологии. А получение острого края означало преимущество в выживании.

Насколько сложен такой способ изготовления орудий (еще раз напомним, что это происходило 90 тысяч лет назад), выяснилось при современном воспроизведении вышеназванной левалуаской технологии расщепления камня. Для изготовления самого сложного орудия требовалось 111 ударов, позволявших добиться плоской поверхности у его основания, после чего наносился еще один сильный удар невероятной точности, который отщеплял орудие от исходного камня. Изготовление таких орудий требует понимания особенностей строения кремня. Один современный французский специалист по расщеплению кремня высказал предположение, что для передачи этого навыка требовался словарь не менее чем из 250 символов. А поскольку каждый жест или звук мог относиться к орудию, которое использовалось несколькими способами, возникла необходимость в новых различных формах жестов и звуков, поясняющих, кто и для чего должен использовать орудие.

Эти «звуки обучения» могли быть самыми важными из всех когда-либо произносимых человеком. Кроме того, они могли проявить еще один из дремлющих талантов, упоминавшихся ранее. Антрополог Гордон Гэллап проанализировал последовательность движений конечностей обитавших на деревьях новых обезьян и заметил «некое подобие грамматики» в их движениях, последовательность действий, которые должны производиться в строго определенном порядке. После выхода древних людей в саванны базовая структура мозга, которая первоначально развивалась для контроля сложных последовательных движений, освободилась для другого применения.

Таким образом, первобытная «грамматика» последовательных действий могла способствовать формированию более сложных движений, сделавших возможным изготовление орудий. Именно в этом наиболее ярко проявляется новая мощь последовательного мышления. Для того, чтобы вырубить из камня орудие, нужно провести некий набор операций в определенной последовательности. Указания для их осуществления могут представлять собой серийные звуки, уточняющие последовательность физических движений, необходимых для изготовления названного орудия. Правая рука, как правило, была удобней для удара или установки в определенном положении, тогда как левая рука обычно выступала в роли поддержки.

Вполне возможно, что первые звуки, сопровождавшие «грамматику» последовательного процесса изготовления простейших орудий, могли заложить основу грамматики языка, потому что она основывается на звуках, которые имеют смысл (так же, как и успешные действия по изготовлению орудия), только при выполнении в правильной последовательности. Инструмент и предложение в данном случае – одно и то же.

По мере того как инструменты усложнялись и их становилось все больше, то же самое происходило с символами и звуками, которые описывали и их самих, и процесс их изготовления. Член общины, владевший этим лексиконом, не только обладал самым ценным знанием всего коллектива, но мог лучше всех (буквально) сформулировать его во благо всему сообществу.

Язык оказался другим, намного более эффективным «даром топора», при помощи которого можно было рассекать, а затем придавать новую форму природе и человеческому обществу. Первоначально он помогал улучшать организацию, способствовал более эффективному использованию принадлежавших сообществу ресурсов и получению новых знаний. Главным образом (хотя процесс занял десятки тысяч лет) язык способствовал обретению людьми аналитических способностей, помогал расчленять опыт и преобразовывать его в мысленные модели реальности, которые можно было использовать для направления развития.

Объем знаний все возрастал и приводил к появлению множества инструментов, которые увеличивали шансы людей на выживание и обеспечивали получение большего количества пищи из окружающей среды. Это были иглы и шила (на севере, где была необходима теплая одежда), гарпуны и крючки (для общин, живших на побережье), дротики и наконечники стрел (для охотников саванны).

Преодолевая расстояния в две тысячи миль в год, примерно 90 тысяч лет назад люди перекочевали из Африки на территорию Ближнего Востока. Спустя 50 тысяч лет они расселились по всей Европе, Новой Гвинее и Австралии. Через 25 тысяч лет они оказались в Сибири, а затем перешли по суше на месте современного Берингова пролива на североамериканский континент.

Поскольку пищеварительная система древних людей могла усваивать самые разные виды пищи, они добывали энергию у природы, используя копье и топор, нож и камень, огонь и ловушки. Каждому охотнику-собирателю, чтобы обеспечить себя достаточным для выживания количеством пищи, требовалось примерно 15 квадратных километров, и это ограничивало численность группы примерно до 25 человек. Когда источники пищи одной зоны обитания оскудевали, люди отправлялись на новое место.

При помощи орудий человек, в отличие от животных, мог быстро адаптироваться и выживать в самых разных условиях. По этой причине через 700 веков после того, как однородная группа покинула Африку, человеческие существа начали различаться. К тому времени они прошли с охотой по всему миру и оказались в разных климатических зонах. Люди оставались в тех местах, где продуктов питания было достаточно, и сотни поколений спустя приспособились к местным условиям в самых разных уголках нашей планеты. Поэтому 40 тысяч лет назад они изменились настолько, что выделились в три главных расовых типа: негроиды, европеоиды (кавказоиды, северо-восточные азиаты и америнды) и монголоиды/полинезийцы (юго-восточные азиаты, полинезийцы и австралийцы/папуасы).

Чем дольше они, расселившись по всей Земле, оставались на одном месте, тем сильнее развивались характерные местные признаки, определявшиеся условиями окружающей среды, которую их орудия сделали пригодными для жизни. Люди, владевшие орудиями, помогавшими выжить в густых тропических лесах, постепенно сделались низкорослыми из-за недостатка солнечного света в лесной тени и скудного содержания в почве необходимых для человеческого организма элементов, которые вымывались сильными тропическими дождями, что ограничивало количество доступного кальция.

В это время технология изготовления орудий труда и охоты усовершенствовалась до такой степени, что стало возможным изготавливать маленькие острые лезвия, при помощи которых можно было сшивать шкуры животных, селиться вокруг выложенного камнями очага и выживать в условиях холодного северного климата неподалеку от линии льдов. Здесь дары Создателей топора тоже меняли наш внешний вид. Северная природа благоприятствовала людям с белой, почти прозрачной кожей, которые могли синтезировать максимум витамина D при малом количестве солнечного света, а голубые глаза лучше видели в зимних сумерках. Кроме того, холодные регионы благоприятствовали плотным, коренастым телам, лучше сохранявшим тепло, с длинным туловищем и короткими ногами, толстой шеей, массивными ступнями и узкими длинными носами, в которых воздух увлажнялся и согревался, прежде чем достигнуть нежной слизистой оболочки легких. Северяне постепенно приобретали внешность нордической расы.

Имея орудия, позволявшие выживать там, где раньше гоминиды были обречены на гибель, кочевники испытывали также и воздействие ультрафиолета. Последующие поколения отреагировали на это изменением пигментации кожи, очертаниями тела и волос. Они стали высокими, коренастыми, упитанными, бледными, смуглыми, желтыми или черными с самыми разными чертами лица, начали появляться отличительные «расовые» черты (незначительные адаптивные модификации).

Типичный пример таких адаптивных изменений произошел с поселенцами, достигшими Восточной Азии двумя разными маршрутами. Одна группа, пришедшая из Малой Азии, двигалась к югу от Гималаев. Другая группа двигалась севернее гор, протянувшихся по всей Азии. Северная группа в течение сотен поколений обитала в степях и стала в физическом отношении отличаться от своих сородичей, избравших южный маршрут, которые приспособились к условиям более жаркого юга и превратились в стройных темнокожих людей, привыкших жить в теплом влажном климате, часто на побережье моря и на островах. Эти люди разработали технологию, основанную на использовании бамбука, и в конечном итоге заселили земли Юго-Восточной Азии, дав начало аборигенам Австралии и народам Океании. Северная группа приобрела черты, позволившие приспособиться к условиям более холодного климата, и двинулась в Сибирь, став прародителями современных эскимосов, часть которых перешла по перешейку, соединявшему два континента на месте современного Берингова пролива, и стала предками американских индейцев.

Широко распространенное представление о жизни наших далеких предшественников состоит в том, что они якобы жили в гармонии с природой, в неком подобии первобытного рая. В некоторых местах это могло быть так на протяжении достаточно долгого времени, однако с самого начала человеческое поведение радикально изменило экологию на огромных территориях, приведя к уничтожению многих травоядных Евразии и Северной Америки – мамонтов, овцебыков, дикого скота и гигантских наземных ленивцев. Медлительные животные становились пищей.

Люди ледникового периода были умелыми охотниками на крупных животных. Они загоняли добычу с утеса в обрыв или в озеро, где животных было легко поразить копьями с лодок из деревянного каркаса, обтянутого шкурами. Использование огня для того, чтобы выгнать животных из леса на открытые участки, где с ними легче расправиться, привело к изменению флоры на больших территориях Африки; господствующими видами стали те деревья, кустарники и травы, которые хорошо переносили пожары, такие как акация, свинцовое дерево и дикий лавр.

В Северной Америке сделаны интересные археологические открытия, свидетельствующие об интенсивном использовании древними людьми поджога травы и показывающие, на каких огромных пространствах велась такая охота. Уничтожая на той или иной территории крупные виды, охотники изменяли окружающую среду, потому что истребляемые животные зачастую играли важную роль в размножении растений.

Обычно базовая группа кочевых охотников насчитывала 25 человек, состоявших в близком родстве. Они постоянно общались и заключали браки с 25–50 подобными группами, говорившими на одном языке. Таким образом, племя в целом могло достигать численности в 300–1000 человек. Когда этот показатель достигал 2000, племя, как правило, разделялось на две группы и вступало в междоусобную в войну. В зависимости от имеющихся запасов пищи ареал обитания общей группы мог занимать площадь от 200 квадратных километров на одного человека в пустыне и до 1 квадратного километра на человека на побережье с обилием ресурсов.

50 тысяч лет назад, когда наши предки переселялись в Европу, условия снова изменились. Температура снизилась, начался новый ледниковый период. Подобные периодические похолодания, вероятно, происходят из-за наклона земной оси (которая максимально отклоняется от Солнца каждую 41 тысячу лет), а также из-за изменения расстояния, отделяющего нашу планету от Солнца (оно максимально отдаляется от нас каждые 100 тысяч лет). Когда на большом расстоянии Северный полюс Земли отклоняется от Солнца, в Северном полушарии наступают холода и начинается обледенение. Поэтому 50 тысяч лет назад погода в Европе сильно испортилась. На большей части континента севернее Средиземного моря исчезли леса, на месте которых возникли низкие кустарники мрачных арктических пустынь. Наступили ужасные холода, и, что хуже всего, животные вымерли или разбежались, люди лишились пищи.

Ухудшение природных условий, несомненно, вызвало появление новых потребностей, и Создатели топора, подарившие своим соплеменникам (а теперь и другим людям) орудия, стали изготавливать их с необычайной тщательностью, применяя новую методику, называемую технологией «колотого лезвия». Брался камень цилиндрической формы, шлифовался, после чего одним ударом создавалась плоская вершина. Резким ударом по краю этой плоской «платформы» от него откалывали тонкую пластину. Следующий удар наносился рядом с местом предыдущего. Получалась еще одна пластина. Такая технология позволяла изготовить из одного камня до пятидесяти «лезвий», которым затем можно было придать форму того или иного орудия. Если старая «левалуаская» методика в сумме давала около 40 сантиметров лезвий из одного камня, то теперь камень такого же размера удавалось разбивать на полоски общей длиной до десяти метров. Большое количество острых полосок, изготовленных этим методом, служили основой, как минимум, для 130 видов самых разных орудий. И, как всегда, люди находили им применение.

В конечном итоге те, кто пользовался этими каменными лезвиями, стали жить более сложной жизнью. Северные охотники теперь носили сшитую из шкур одежду, жили на открытых пространствах летом и в речных долинах зимой. При переходе с места на место они переносили с собой угли костра. Каждую весну люди выходили из зимних пещер и возвращались на свои южные охотничьи угодья, где устанавливали прямоугольные шатры из шкур над выложенным камнями полом, в некоторых случаях с круглыми очагами. Они охотились при помощи метательных копий со съемными наконечниками, используя сплетенные из древесных волокон веревки, чтобы возвращать себе древко. Начался обмен с другими племенами, артефакты могли поступать с большого расстояния, достигавшего 400 километров.

Древние люди хоронили покойников, украшая их ожерельями из раковин, бусами из мамонтовой кости, браслетами, оголовьями, кольцами, укладывая возле тел тщательно изготовленные орудия, что свидетельствует о намеренной подготовке к загробной жизни. Так нередко хоронили и детей, которые не могли успеть сами получить репутацию, необходимую для такого погребения. Возможно, они были членами семей, детьми мужчин и женщин, которые обладали властью. Это означает, что уже в те далекие времена начинала формироваться элита, возможно наследственная, у которой было достаточно власти или имущества, чтобы приказать поместить в могилу их ребенка ценные или магические предметы.

Примерно 30 тысяч лет назад температура воздуха все еще продолжала падать, лишая людей пищи. Поэтому выживание потребовало более эффективных форм организации, и поведение жителей Юга Европы, населявших территории от Испании до Юга России, стало существенным образом изменяться. Появились первые образцы древнего искусства.

Это искусство, возможно, есть первое косвенное свидетельство мифотворческого применения нового языка. Быть может, шаманы пользовались им как инструментом социального контроля в форме магических объяснений природных явлений, понятных только им. Авторитарная суть этих толкований могла наделять магической властью шаманов, которые использовали мистические знания для предсказания явлений природы. Вполне возможно, что искусство служило чем-то вроде ритуальных декораций при проведении церемоний. Сначала они происходили в пещерах, вероятно, священных, где на стенах шаманы и их помощники рисовали изображения животных и где проходили ритуалы инициации (обнаруженные в отдельных пещерах затвердевшие глиняные полы сохранили следы танцующих ног). Похоже, что назначение наскальных рисунков состояло в том, чтобы умилостивить силы природы, так как от них зависела жизнь племени.

Бизоны, лошади, львы и северные олени на этих рисунках были добычей охотников. На некоторых также изображены охотники, добивающие раненых животных, а из их тел торчат копья. Рисунки могли создаваться во время ритуалов в начале каждого сезона как символы успешной охоты и должны были укрепить силу и решительность охотников. Но каким бы ни было их назначение, скорее всего, они были скрыты от глаз обычных людей, потому что в отдельных случаях наскальные изображения обнаружены глубоко под землей, внутри пещер. По всей вероятности, путешествие по ним имело особое ритуальное значение.

Пещерная живопись возникла в период верхнего палеолита, когда стремительно растущее население оказалось в очень тяжелых условиях, требовавших постоянной адаптации и особой изобретательности. Необходимое для этого большое и постоянно увеличивавшееся количество новых орудий усложняло структуру человеческого сообщества. А новые орудия привели к новой и более узкой специализации. Вождям племени было необходимо сохранять единство разнородной группы в необычайно трудных условиях, что могло в свою очередь вызвать потребность в более могущественных источниках власти, большей, чем у самих вождей.

Среди наскальных рисунков, обнаруженных в гроте на стоянке древних людей в Ле-Труа-Фрер, на юго-западе современной Франции, есть изображение получеловека-полуоленя, названного археологами «колдуном». Скорее всего, это один из первых символов власти – божество, от которого зависело благополучие племени и общаться с которым могли только вождь или шаман. В постоянно меняющихся условиях того периода появление подобной сверхъестественной мифологии могло значительно укрепить иерархию и сплотить племя перед лицом опасений, что погода может еще больше ухудшиться и выживание станет еще сложнее.

Когда климат ледникового периода вызвал переселение животных в более теплые районы, стало необходимо отслеживать их передвижение на постоянно увеличивавшихся территориях. Возникла понятная потребность обмениваться информацией с другими общинами. Брач-ные союзы между племенами закрепляли такие отношения. Вполне возможно, это стало причиной создания нового артефакта, появившегося примерно 20 тысяч лет назад. Это небольшая резная статуэтка, изображавшая женщину, названная «Венерой». Она встречается повсеместно по всей Южной Европе, на землях, протянувшихся от Западной Франции до Среднерусской равнины.

«Венера» имеет стандартную форму. По всей видимости, она служила опознавательным знаком при контактах с другими племенами. Однако более вероятно, что фигурки носили с собой женщины, получая их при заключении брака, чтобы напомнить своему новому племени о ее происхождении, и таким образом фигурка являлась гарантией прочных связей между племенами. Поскольку разделение усиливало языковые проблемы, эти артефакты-опознаватели помогали избежать непонимания, если одна группа охотников или торговцев встречала другую, обитающую далеко от них, и не всегда удавалось объясниться. Эти артефакты также давали возможность устанавливать межплеменные связи, несмотря на огромные расстояния, и тем самым позволяли сообществам расселяться на обширных территориях.

В то время мозг человека из этих кочующих, торгующих, заключающих браки племен анатомически был уже полностью таким, как у нас. Внутричерепные слепки, сделанные по останкам древних людей, свидетельствуют о внушительном усилении кровоснабжения мозга, а также о значительном увеличении размеров сильвиевых борозд, связанных с процессом речи. Участок Брока, существующий только в чрезвычайно сложном мозге современного человека и ассоциирующийся с речью, тоже обнаружен в этих черепах.

Примерно в то же время впервые появляется совершенно новая разновидность артефакта. Это еще один убедительный пример того, как Создатели топора преобразуют наше мышление. Новый инструмент должен был казаться нашим предкам исключительно волшебным, и поэтому крайне соблазнительно усмотреть в нем истоки мифа о волшебной палочке. Он, похоже, представляет собой первое преднамеренное использование устройства, которое послужит для расширения памяти. С его помощью можно хранить знания в записанном виде вне мозга или последовательности ритуала. Эти волшебные предметы современные археологи называют «жезлами», они были изготовлены из резной кости или оленьего рога. Несколько тысяч подобных артефактов сохранилось до наших дней. Они встречаются у большинства народов данного периода.

Все насечки на жезле сделаны особым движением инструмента. Часть из них – простые прямые черточки, другие – изогнутые, третьи похожи на точки. Эти отметки составляют расположенные по горизонтали группы. В отдельных случаях резчик переворачивал кость и продолжал ряд отметок на тыльной стороне, чтобы хватило места. Одно это свидетельствует о том, что подобная работа не являлась только искусством. Скорее всего, это были первые образцы информационных записей. Факт их существования говорит о высоком развитии их создателей. Когнитивные способности, необходимые для изготовления жезлов, требовали мозга, способного вмещать сложные визуальные и временные концепции, требующие и запоминания и узнавания. Это те же ментальные способности, которые позволяют современному человеку читать и писать. Таким образом, эти артефакты подтверждают наличие у человека 20 тысяч лет назад полностью развитого, идентичного современному мозга. Однако представления об окружающем мире еще очень сильно отличались от наших.

Эти жезлы из кости позволяют представить жизнь, полную волшебных символов, вроде статуэток «Венеры», ритуалов, связанных с наскальной живописью и загробной жизнью. Записи на жезлах говорят о сложной культуре, включавшей разукрашенные орудия, выкрашенные красной охрой амулеты, индивидуальную раскраску, ритуальные предметы и образы, погребальные ритуалы, предусматривающие использование специально подготовленных предметов с букетами цветов и антропоморфными изображениями, вроде уже упоминавшегося человека-оленя. Члены этих общин были теперь очень далеки от неуклюжих, обезьяноподобных пещерных жителей, какими до недавнего времени – еще несколько десятилетий назад – рисовали их в своем воображении археологи.

Первая разгадка особого предназначения жезлов заключается в том, что их находят практически повсеместно в южных широтах и в Средиземноморье, особенно на территории Франции, Италии и Испании. Когда ледник начал медленно отступать, в эти районы вместе с изменением климата вернулась растительность, увеличилось разнообразие дичи и у людей появилась возможность пользоваться и тем и другим. Вторая разгадка кроется в том, что регулярность и повторение комбинаций отметин на жезлах указывает на некую периодичность.

С течением времени количество резных костей стало резко возрастать и комбинации насечек начинают включать изображения животных и растений. На жезле из грота Монгодье (резной олений рог, изготовленный примерно 17 тысяч лет назад) имеются изображения тюленей и рыб, хотя местечко Монгодье находится на территории современной Франции почти в 200 километрах от берега моря. Рассмотрение рисунков под микроскопом позволяет понять, в чем тут дело. Форма челюсти лосося говорит о том, что рыба изображена во время нереста. На этом жезле есть также изображения змееподобных существ, которые могли представлять собой местную разновидность змей, выходящих из зимней спячки одновременно с нерестом лосося. Распускающийся весенний цветок на том же жезле объясняет, почему резчик изображал тюленей и лососей так далеко от моря. Весной, когда начинается нерест, рыбы поднимаются вверх по реке, удаляясь на большое расстояние от морского побережья, и охотящиеся на них тюлени следуют за ними. Оба этих вида являлись пищей древних людей, и рисунки на жезле позволяли предсказать точное время их появления.

Более поздняя резная кость, найденная в Куэрто-де-ла-Мина на северо-западе Испании, развивает эту тему. На обеих сторонах можно увидеть целую серию рисунков, изображающих животных и растения, которые появляются в сезонной последовательности с марта по октябрь.

Самый необычный образец – это французская кость «Ля Марш», возраст которой составляет 13 тысяч лет. Она была найдена вместе с целым комплектом украшенных орудий, амулетов и библиотеки камней с изображениями людей и животных. Кроме фигуры жеребой кобылы на кости есть несколько комбинаций насечек – в виде групп и подгрупп, каждая из которых сделана отдельными инструментами.

При сравнении с астрономической моделью становится ясно, что на этом жезле содержатся записи лунного календаря, состоящие ровно из шестидесяти значков. Подгруппы значков начинаются с точек обычных фаз луны, наблюдаемых в средних широтах Европы. Весь этот календарь с поразительной точностью охватывает срок в семь с половиной месяцев. Вся последовательность, похоже, начинается с мартовских оттепелей и продолжается до первых ноябрьских морозов, то есть того периода, когда охотники могли жить вне пещер.

Эти удивительные жезлы свидетельствуют о способности оперировать абстракциями и символами. Они также говорят о высокоразвитом умении наблюдать и записывать небесные явления. Но прежде всего они иллюстрируют то, как инструменты, способствующие усложнению жизни, меняли способ мышления. Кроме того, использование календарей для организации охоты указывает на умение осуществлять стратегическое планирование на целый год и доступно объяснять такие планы соплеменникам. Но главное, способность группы воспринимать подобную информацию указывает, что символы, применявшиеся для таких объяснений, были общими. Подобный уровень коммуникативных способностей в свою очередь существенно ускорил культурную адаптацию.

Главное влияние жезлов на будущее человеческого сообщества (и то, почему они показывают способность инструментов изменять наше сознание) заключается в том, что это внешнее запоминающее устройство повысило работоспособность мозга. Такой инструмент сделал возможным кодирование природы посредством устойчивых символов, которые можно многократно использовать в воображении, и таким образом манипулировать окружающим миром. С его помощью сознание может символически рассекать мир на части, разрубать его, а затем менять местами элементы и получать новые модели информации. Именно так символы наделили пользователя способностью проигрывать развитие событий и теоретически видеть будущий результат, не приступая к практическим действиям. Поэтому жезл давал шаману, хранителю тайных знаний (а через него и вождю племени), возможность предсказывать события прежде, чем они происходили – наступление оттепели или начало нереста лосося. Об успехе новых инструментов свидетельствует то, что, за немногими исключениями, на жезлах заметны следы долгого пользования.

Не слишком фантастическим покажется предположение о том, что древние кочевники много тысячелетий продолжали путешествие по нашей планете, выживали и размножались именно благодаря этим переносным базам данных, содержавшим сведения о сезонах и особенностях охоты, которые в волшебные для племени моменты истолковывал шаман.

Однако главное, что само существование «волшебной палочки» означает новую разновидность знания, скорее всего, сильно отличавшегося от предшествующих. Жезл был не просто каменным топором, обретшим неким загадочным, неизвестным большинству людей способом нужную форму, и но назначение которого было понятно по его использованию.

Символы на жезле видели все, но их суть в любых обстоятельствах была понятна немногим. Сколько бы к нему ни прикасались и сколько бы на него ни смотрели, значение символов могло быть раскрыто лишь при помощи специального кода, известного только шаману или его ученикам. Такие символы были наглядным доказательством существования искусственного знания о мире, которое давало власть тем, кто умел им пользоваться. Это была разновидность знания, исходившего от Создателей топоров, и оно значительно расширило бездну, отделявшую тех, кто изменял мир, от тех, кто просто принимал изменения.

Жезлы, по всей видимости, породили еще одно последствие, глубоко врезавшееся в сознание древней расы людей. Язык, на котором они говорили после ухода из Африки, был общим и наверняка достаточно совершенным, чтобы описывать многочисленные орудия и их назначение, а также организовывать усложнившуюся социальную структуру. Однако по мере того как орудия помогали кочевникам осваивать все большие и большие пространства, племена снова стали обособляться и расходиться в разные стороны, селясь в разных долинах, на берегах разных рек, в разных горах, предпочитая выживать группами, а не всем сообществом.

Шло время, и человеческая раса разделялась снова и снова, момент расставания людей где-то на землях Ближнего Востока уже практически стерся в человеческой памяти и остался лишь в мифах и ритуалах. То же произошло и с общим языком, на котором мы все когда-то говорили. После того как орудия лучше приспособились к окружающей среде и звуки, служившие для объяснения их функций (и использования), стали сильнее привязаны к местности, мы утратили былое сходство в шуме новых диалектов, которые со временем превратились в различные языки, свойственные различным разумам. Дары Создателей топора предоставили нам различные способы выражения разных реальностей и видения мира, основанные на несхожих системах ценностей, порожденных местными условиями существования.

Примерно 12 тысяч лет назад уже физически и культурно различные племена были разделены взаимным непониманием и заселили все континенты, кроме Антарктиды, забыв о своем общем африканском происхождении, тесно связав свою жизнь с теми землями, куда привели их созданные ими орудия. Вернуться они уже не могли. Они могли только остановиться и начать жизнь на новом месте.

Глава 2

Символический взнос

Развитие человека и рост цивилизаций зависел главным образом от прогресса в нескольких видах деятельности: открытии огня, одомашнивании животных, разделении труда, но, прежде всего, в области получения, передачи и сохранения знаний, а особенно в развитии фонетического письма.

Колин Черри. «О человеческом общении».

Примерно 12 тысяч лет назад, когда население планеты составляло около 5 миллионов человек, Создатели топора произвели на свет два дара, значительно изменившие физический мир, в котором мы жили, и строение нашего мозга. Наши предки приняли эти дары вскоре после завершения Великого расселения, потому что, как часто случалось на протяжении истории, выбора у них не было.

Племена пережили тысячелетия путешествий по планете только благодаря орудиям. И благодаря тем же орудиям, позволявшим получать от природы все больше и больше пропитания, численность людей возросла настолько, что они уже не могли обеспечить дальнейшее выживание без очередного радикального изменения поведения. Новые дары – земледелие и письмо – освободили их от прихотливых природных источников пищи и подняли условные знаки шаманского жезла на новый уровень, изменивший мир.

Какое-то время кочевники использовали орудия для увеличения потенциальной емкости мест, в которых оказывались, что было необходимо в связи с ростом численности. Частью этого процесса было, вероятно, и развитие протоогородничества. Собиратели, несомненно, отмечали сезонные передвижения животных и жизненные циклы растений, а следовательно, могли заметить и то, что регулярно употребляемые в пищу растения нередко встречаются возле временных поселений там, куда выбрасывают их семена. Неисключено, что они оберегали особенно ценные растения от зверей, устраивая силки и ловушки, и даже содействовали их росту, выпалывая сорняки. В тяжелые времена наиболее плодородные участки приходилось защищать и от соперничающих племен.

Осознание того, что постоянное поселение, скорее всего, единственный способ выжить, пришло вместе со способностью обеспечить себя необходимой пищей без дальних походов. Известно, что нужные для этого орудия уже существовали. Найденные в Израиле примитивные серпы и каменные терки, известные уже 15 тысяч лет назад, указывают, что группы охотников переходили к оседлому образу жизни. Новые орудия позволяли получать больше продовольствия с ограниченной площади, поэтому рост населения продолжался. И, поскольку орудия все сильнее привязывали людей к уже наполовину постоянным местам обитания, отдельные группы начинали все более полагаться на специфические виды деятельности в зависимости от условий: сбор моллюсков, степную охоту, сбор лесных плодов. Особенности местоположения все больше влияли на поведение.

Примерно тогда же погребения стали предназначаться не только для вождей. Это можно считать указанием на то, что личное имя, которого ранее удостаивались только вожди и шаманы, получал теперь каждый член группы. Имена, возможно выбираемые вождями, привязывали человека к группе и при жизни, и после смерти, что укрепляло целостность сообщества и тем самым – власть вождей, а также в определенном смысле привязывало людей к новому поселению.

Возможно, первым племенем, перешедшим к оседлости, было племя кебаранов, обосновавшееся на равнинах Леванта, неподалеку от Средиземного моря, в местности, изобилующей рыбой и фруктами. Сменившая их позднее культура получила название натуфианской (она возникла на территории современной Сирии) и развивалась вполне успешно, на что указывает и резкое увеличение размеров поселений, с четырех семей, проживавших вместе 11 тысяч лет назад, до первых деревень, насчитывающих более 200 хижин (в Мурейбите, Сирия) 2 тысячи лет спустя.

Оседлые натуфианцы не сразу занялись земледелием. Они были умелыми охотниками, обладавшими еще одним новым орудием: продолговатым куском базальта с двумя глубокими параллельными канавками. Камень нагревали и в канавках выпрямляли деревянные древки. Точность стрельбы улучшилась, а значит, охота давала племени достаточно еды даже в том случае, когда растения не приносили достаточно урожая.

Первоначально, когда рост населения вынудил кочевые группы искать более надежные источники питания, ограниченные продуктивные возможности почвы увеличили важность древних знаний женщин-собирательниц о растениях и сухом земледелии. Внедрение сухого земледелия и сохи (представлявшей собой обычную копалку, которую тащил бык) также радикально увеличило производительность, хотя поначалу этого было недостаточно для поддержания здоровья населения. Рацион питания был ограничен, недоедание было обыденным явлением. Но если раньше для прокорма одного охотника-собирателя требовалось 15 квадратных километров, то оседлому поселенцу хватало и трех.

Базовый рацион питания современного мира сложился в те времена, когда наши далекие предки выбирали для разведения местные виды растений: пшеницу-однозернянку, полбу, двухрядный ячмень, горох, чечевицу, кормовые бобы, вику. Они встречаются на территориях от Ирака до Курдистана, от Палестины до Западной Турции, от Анатолийского плоскогорья до Леванта.

Распространение новых земледельческих приемов и удаление их от первых центров нововведений поощряло языковое объединение использовавших их оседлых групп, усиливало у людей ощущение единства с методами труда и традициями. Такая культурная стабильность привела к окончательному, устойчивому оформлению большинства современных языковых семей: индоевропейской, афро-азиатской, эламо-дравидийской (Индия), китайско-тибетской и австронезийской.

Одно из последних изменений физического облика человека, вызванное появлением новых орудий труда и переходом к земледелию, – исчезновение необходимости в больших зубах. С заменой мяса на злаки зубы уменьшились, лицо сделалось более вертикальным. Свидетельством смены рациона могут служить обнаруженные на Ближнем Востоке прямоугольные зернохранилища, почва вокруг которых содержит окаменелую пыльцу злаков.

По мере увеличения численности населения люди переселялись в более плодородные места, к рекам и на прибрежные равнины. В новых поселениях они жили в небольших поселках, где строили глинобитные хижины с тростниковыми крышами, разделенные узкими проходами. Более разнообразными стали и орудия труда; деревянные и каменные ножи отступали перед наконечниками стрел, серпами и сверлами. Люди сшивали шкуры костяными иглами, обрабатывали зерно каменными ступками и жерновами, плели корзины и циновки из тростника, пасли овец и коз.

Излишек продовольствия, появившийся благодаря переходу к сухому земледелию, на данный момент позволял содержать людей, не занятых непосредственно в производстве продуктов питания: ремесленников, писцов, лекарей и вождей. Каждый из них владел неким эзотерическим знанием, недоступным основной части населения, в котором при этом нуждались все. Принятие решений и социальная ответственность все более концентрировались в руках таких новых специалистов.

К тому времени, когда кочевые племена перешли, наконец, к оседлой жизни, у них уже были орудия, позволявшие добывать пропитание и строить дома, намного превосходившие те, которыми пользовались их предки. Примерно 7 тысяч лет назад некоторые из племен, живших, вероятно, у одной из больших рек, то ли вследствие увеличения численности, то ли из-за небывало долгого периода засухи перешли от сухого земледелия к ирригационному. К тому времени люди уже знали, что растения разбрасывают семена и они прорастают там, где есть вода. Настоящим мыслительным прорывом было осознание того, что природные процессы можно воспроизводить искусственным путем.

Вскоре после перехода к ирригационному земледелию или даже простому высеванию семян в естественно орошаемых районах появился, должно быть, избыток продовольствия. Это событие можно считать переломным моментом в отношении к окружающей среде. На протяжении многих тысяч лет человечество было неотъемлемой частью природы. Для охотников-собирателей мир природы был живым организмом; каждое время года давало людям разные плоды и убежища. Они, по всей вероятности, отчетливо воспринимали каждый их нюанс: плодоносящие осенью рощи, места весеннего гнездования птиц, источники с самой чистой водой, защищенные от ветра площадки в скалах. В первую очередь они, наверное, отмечали важнейшую зависимость между пищей и временем года: появление и исчезновение в определенный период лесных ягод, сезонная миграция стад. Не заметив какого-либо природного указателя, можно упустить единственный в году шанс.

Все это мгновенно изменилось с появлением избыточного продукта. Природа стала воспроизводимой, ее можно было произвольно делить на части и контролировать. Вместе с новой концепцией возникла параллельная потребность применить такие же методы деления и контроля к человеческому обществу. Появившийся излишек продовольствия вполне мог обеспечить существование более сложного общества в растущих деревнях. Но население было слишком многочисленным, чтобы просто приходить к новым источникам пищи, как делали их предки. Возникла необходимость в отсутствующей ранее организации самого выживания. По этой причине у людей и возникло стремление оставаться на одном месте.

Впервые за все времена – благодаря Создателям топора – мы начали жить в определенных «местах», откуда некоторые никогда уже не уходили. Мы даже думать о себе стали соответственно, в привязке к «этим местам». Впоследствии они, в форме больших деревень, стали нашим «домом». С тех пор и поныне мы идентифицируем себя с определенным местом и людьми, живущими по соседству. Вместе мы будем «отсюда», тогда как другие, живущие в ином месте, будут «оттуда». Стены деревни станут обозначать пространство, в пределах которого мы есть такие, какие есть, и живем иначе, не как те, что живут за другими стенами.

В этих странных, новых, искусственных анклавах мы перестали быть пассивной частью природы. Даже понимание направления изменилось, когда природные характеристики, обозначающие север и юг, запад и восток, стали чем-то постоянным, а не изменчивым показателем сезонных ветров или движения солнца и звезд. В некотором смысле сам мир человеческого сообщества был определен орудиями, благодаря которым стали возможными новые поселения.

Это новое понимание стало очевидным благодаря второму из новых даров Создателей топора. С его помощью станут возможны новые, более высокие уровни организации, необходимые для поддержания жизнеспособности общества и его выживания. Но такая организованность потребует появления новых уровней подчинения, новых ограничений в поведении, новых слоев социальной власти. Этот дар, в конце концов, заставит нас думать по-новому. Мы говорим о даре письма.

Обработка камня для изготовления орудий теперь стала способом воспроизводства мира через символ. Первое письмо было новой, улучшенной версией резного жезла шамана (уже неспособного справляться со сложной информационной базой, востребованной более многочисленным сообществом); оно дало ранним земледельческим общинам новый способ описания и учета мира.

Этот появившейся прием даст людям радикально новые способы накопления знаний, беспрецедентные возможности манипуляции внешней по отношению к человеческому разуму информацией и, самое главное, эффективное средство более быстрого укрепления социального контроля. Возникнув около 10 тысяч лет назад, оно пройдет долгий путь развития в 7,5 тысяч лет и затем останется практически неизменным до когнитивной революции, произошедшей в Греции в первом тысячелетии до новой эры. Но прежде мы немного вернемся назад и посмотрим на его истоки.

Вначале были не слова, а числа. Излишек продовольствия означал, что пищи больше, чем требуется общине. Его можно сберечь для более позднего потребления. Им можно расплатиться за услуги людей, непосредственно не занятых в процессе производства еды. Его даже можно использовать как дар или приношение при совершении религиозного ритуала. В любом случае наличие излишков требовало учета, а учет невозможен без измерения.

Случившийся в этот период интеллектуальный скачок, выраженный в появлении счета, подобен скачку в познавательных способностях ребенка на ранней стадии развития. Вначале дети оперируют такими терминами, как «один», «два» и «много». Эта способность, вероятно, является базовым для людей пониманием количества, поскольку встречается у детей всех примитивных и древних народов. Житель Шри-Ланки, считающий кокосы, отмечает каждый орех палочкой: один кокос – одна палочка. Спросите, сколько у него кокосов, и он, скорее всего, укажет на палочки и скажет что-нибудь вроде: «вот столько».

То же относится и ко всем известным древним обществам, в которых, например для счета большого количества животных (допустим, 58 овец), используются метки, скажем, камушки. В начале дня каждая овца отмечается одним камушком, а в конце, перед возвращением стада домой, камушки откладываются, и если в кучке не остается ни одного, то пастух знает, что стадо сохранилось в целости, хотя количества овец он не знает.

Представление мира в абстрактных символах и числах, сведение его к ним составляет важнейший элемент современного образа мышления, но не является частью природного набора человеческих талантов. Слушание и говорение приходят почти ко всем людям естественным образом, но письмо и чтение даются нелегкой учебой. Доисторическое новшество представления количества, а затем и слов, внедрялось на протяжении периода, длительного в культурном смысле и короткого в биологическом. Например, в том, что касается счета, набор социальных изменений, подталкивавших людей к выражению мира вещей и количеств через абстрактные знаки (и таким образом в разграничении трех и четырех предметов, а позднее «трех» чего угодно от «четырех» чего угодно), складывался, вероятно, в течение примерно 10 тысяч лет.

Первое настоящее письмо появилось приблизительно 12 тысяч лет назад в горах Загрос в Иране и Турции, потому что урожай и стада, превышавшие непосредственные потребности, стали собственностью и требовали измерения количества и знака собственности.

Первые примеры письма возникли на Ближнем Востоке в период одомашнивания животных и растений. Они имели форму глиняных символов размером меньше метра и использовались для обозначения различных предметов. Цилиндр обозначал животное, конус и шар – маленькие и большие количества зерна. Каждый символ представлял определенное количество, хотя его форма указывала на разные предметы. Две меры зерна требовали двух знаков, четырнадцать мер – четырнадцати знаков. В промежуток времени от 10 до 5,4 тысяч лет назад такие знаки постепенно распространились по всему Среднему Востоку. Формы знаков были стандартизированы почти сразу, что, возможно, указывает на их массовое ручное производство. Они являются, вероятно, наиболее ранними из обожженных в печи артефактов.

Эти крохотные керамические предметы положили начало письменному языку, поскольку каждый знак являлся отдельной значимой единицей. Они представляли собой дискретные компоненты, их использование было систематическим и абстрактным, взятые вместе, они подчинялись некоему порядку, или синтаксису. Привычка к систематическому применению определенно заложила основу для дальнейшего развития языковой и математической обработки, которая позднее приведет к созданию упорядоченного письменного языка и системы счисления. Эти первые знаки напоминали буквы некоего нового алфавита.

В первую очередь они использовались для счета и расчетов. Каждый символ имел свой специфический знак и обозначал некое конкретное количество, так что по мере роста запасов возникала потребность в символах, обозначающих все большие числа. Для удобства хранения знаков при совершении индивидуальных сделок шумеры Месопотамии (ныне Ирака) складывали их в глиняные «конверты».

Все обнаруженные символы отмечены личной печатью чиновника. Наличие таких знаков только в захоронениях высших должностных лиц означает, что, возможно, указывая на владение собственностью, новые артефакты рассматривались как символы статуса, возможно даже наследуемой должности. Другими словами, они были знаками власти.

Относительно простые, хотя и многочисленные, символы вели учет мира складов и скотных дворов. Но формировавшийся в то время комплексный мир городов нуждался в еще более сложном выражении. На символах начали появляться дополнительные отметки, черточки и узоры, обозначавшие новые вещи, например благовония, хлеб, плетеные изделия и одежду. В конце концов, в связи с многообразием доступных товаров число видов символов возросло до пятнадцати, которые делились на 215 подвидов.

Увеличение количества видов символов вскоре сделало использование глиняных конвертов слишком неудобным. Поскольку глина непрозрачна, для оценки содержимого конверта его приходилось разбивать. Это незначительное, на первый взгляд, неудобство породило крупнейшее событие в истории хранения информации, создавшее новый вид «знаний», как всегда, ограниченный в своей пригодности и в применении.

Случилось это, по всей вероятности, где-то на территории нынешней Сирии или Ирака. Кому-то пришло в голову, что для упрощения символы, обозначающие количество и вид лежащих в конверте знаков, можно выдавливать на влажной глине с внешней стороны конверта. Затем, примерно 5 тысяч лет назад, кто-то другой додумался, что еще легче обходиться вообще без знаков в конверте, а пользоваться только оттисками. Со временем и сам конверт, не содержащий внутри никаких знаков, претерпел изменения и превратился в плоскую табличку с нанесенными на нее символами.

В условиях продолжающегося роста населения и числа предметов пользования новый способ стимулировал дальнейшие попытки усовершенствовать подачу информации, тем более, что символы уже были приняты в качестве заменителей реальных предметов. Примерно в то же время был сделан еще один значительный шаг вперед: появились первые арифметические символы для обозначения количества. Если раньше для обозначения трех овец употреблялись три отдельных диска с высеченным на них крестом (описанное выше соотношение один к одному), то теперь шумеры изобрели отдельный абстрактный символ, передающий значение количества в виде числа.

Сначала числовые символы использовались для обозначения мер зерна, а поскольку оно было основным предметом торговли, то и символы были понятны всем. Около 5 тысяч лет назад случился прорыв. Счетоводы Урука, одного из первых городов Месопотамии, сумели абстрагироваться от понятия «две оливы», «две овцы», «два снопа» и прийти к понятию «два», независимому от конкретных предметов. Эти же счетоводы изобрели и двойные символы – цифры, обозначающие конкретные числа, и пиктограммы, обозначавшие предметы. Производились эти символы отдельно, цифры выдавливались на влажной глине, а пиктограммы вырезались на камне. На одной из найденных в Уруке глиняных табличек помещены пиктограммы овцы и пять клинообразных знаков.

Впоследствии система была улучшена. Линия («маленький») стала означать «1», а круг («большой») – «10». Их можно было комбинировать. Круг и две линии означали «12». Первоначально эти символы использовались при расчетах зерном, потом для подсчета количества работников, которым следовало заплатить, а затем они стали означать любые количества чего-либо. Используемые в качестве средства распоряжения и учета движения предметов и животных, эти символы являются свидетельством дальнейшего совершенствования контроля над природой и обществом. Число и предмет были отныне и навсегда разделены, и, следовательно, числа теперь могли применяться к любому существующему предмету. Мы получили возможность думать о мире как о чем-то таком, что, подобно зерну или овцам, можно брать на учет, контролировать и перераспределять.

Примерно в это же время на фоне увеличения размера и количества поселений новые дары Создателей топора упрощали их организацию и обслуживание. Внедрение плуга с бычьей упряжкой позволило увеличить производство зерна, колесо и парус облегчили его транспортировку, гончарный круг создавал емкости для его хранения, а водяное колесо перемалывало зерно в муку для людей, которые теперь жили в домах из обожженного кирпича в селениях, защищаемых металлическим оружием. Тягловые животные удобряли землю, плуг увеличил обрабатываемые площади, а двупольное земледелие (с частой жатвой и быстрым ростом) обеспечивало урожаем. Перемены шли все быстрее.

Широкое распространение земледелия отмечает момент, когда дары Создателей топора дали нам способность изменять окружающую среду за один сезон и уменьшать период, в течение которого община пыталась выжить после плохого урожая. Всего лишь несколько тысячелетий спустя, после внедрения ирригации на Среднем Востоке, месопотамцы превращали пустыню в сад и изменяли характеристику земель так, как никогда еще никому не удавалось.

«Гидравлическая» цивилизация, появившаяся примерно 7 тысяч лет назад, впервые привела к пониманию того, что люди способны вносить крупномасштабные изменения в природные условия, – когда возникли системы ирригационных каналов, отводивших воду из рек на близлежащие обрабатываемые земли. Эта новая способность стала доминирующей темой всей месопотамской мифологии: хаос природы может быть преобразован в человеческий и божественный порядок. Общество и окружающая среда теперь одинаково поддавались контролю.

Переход к оседлому, земледельческому обществу радикальным образом изменил роль женщины. Ранее именно женщины были хранительницами знаний правил собирательства. Они же, вероятно, заботились о поддержании огня, знали, как делать деревянные и глиняные сосуды, готовить пищу, использовать в практических целях кости и шкуру животных. Они, скорее всего, владели секретами целебных трав, умели изготавливать из растений красители и пряжу, плести одежду. Так что их умения были равноценны мужским, если вообще не превосходили их. Но когда земледелие привело к появлению излишков, его собственники, почти всегда мужчины, получили власть распределять их. А так как собственность неразрывно ассоциировалась с вооруженным захватом территорий, то женщины почти сразу начали утрачивать позиции наделяющих дарами.

Постоянно увеличивающийся излишек продовольствия позволял общине поддерживать разнообразные ремесла. В городе теперь жили пастухи, пахари, скотоводы, земледельцы, рыбаки, мясники, пивовары, пекари, лодочники, фермеры, садовники, строители, плотники, горшечники, ткачи, а также те, кто занимался производством предметов роскоши, например украшений и масляных светильников.

Несмотря на это, города или деревни, вероятно, не могли существовать только за счет собственных ресурсов. Так, хотя Месопотамия (приблизительно современный Ирак) была богата зерном и скотом, ее аллювиальные почвы не содержали полезных ископаемых. Поэтому возникла необходимость создания запаса продовольствия или ремесленных изделий для обмена на продовольствие или сырье из других общин.

И вот теперь, в условиях роста населения, который в первую очередь был результатом даров Создателей топора, конкуренция за ресурсы создала потребность в новом типе лидера – такого, который мог бы взять на себя командование на войне и в мирное время, организовывать перераспределение продовольствия и сырья между своими людьми. Для того чтобы все это делать при поддержке складывающейся, хотя и малочисленной, элиты из умеющих писать и читать пиктограммы (возможно, несколько десятков в общине, насчитывающей тысячи человек), вожди обратились к мобилизации труда и податям для содержания еще большего числа специалистов, включая кузнецов и мастеров по металлу, которые могли производить военные материалы.

Возможно, именно по этой причине новых лидеров, как религиозных, так и светских, постоянно упоминают как щедрых и богатых благодетелей. В действительности процесс был, скорее, обратным. Лидер собирал налоги и подати, чтобы получить материал, который можно перераспределять в обмен за труд по производству самих материалов. Его главная, самолично взятая на себя функция – организация и защита быстро растущих поселений, слишком больших, чтобы называть их деревнями.

Самым большим и предположительно самым ранним городом в Месопотамии был Урук, возникший в 5 тысячелетии до нашей эры (7 тысяч лет назад) как два отдельных поселения, расположенных на разных берегах Евфрата. На протяжении следующего тысячелетия город сохранял эту сдвоенную форму, но потом в нем появились два важных церемониальных квартала, первый из которых был посвящен богу неба Ану, а второй – богине любви Энанне. Площадь самого города увеличилась с 25 до 175 акров.

Особенно значительно Урук вырос в течение одного-двух столетий после 3100 года до нашей эры. Сначала его площадь увеличилась со 100 до 250 акров при одновременном росте числа поселений за пределами городских стен со 100 до 150. Затем положение вдруг изменилось. Город продолжал расширяться еще быстрее, но теперь за счет деревенских поселений. Примерно половина их в районах, близких к Уруку, была заброшена, в результате чего городская территория расширилась до 1000 акров, а население удвоилось с 10 до 20 тысяч, что составляло примерно две трети всех проживавших в данном регионе. Столь быстрый рост наводит на мысль, что население чувствовало необходимость сконцентрироваться, и причиной тому была, скорее всего, внешняя угроза.

По мере роста сообщества люди организовывались в то, что на современный взгляд представляется деспотическим и клаустрофобным режимом, новую социальную структуру, основанную на охватывающей все общество иерархии и на разнообразных и сложных сельскохозяйственных дарах Создателей топора. На нижнем уровне находились крестьяне и их семьи, трудившиеся не покладая рук, чтобы произвести избыточный продукт. Излишки они относили на промежуточные распределительные пункты, откуда чиновники отправляли часть продукции в крупные населенные пункты, а самое лучшее уходило представителям власти. В обмен на продукты крестьяне получали, вероятно, гончарные и текстильные изделия, а самое главное – защиту. Немалую часть времени занимали религиозные ритуалы в поддержку правителей.

Но уже то, как принимались эти условия, указывает на новое представление о мире, порожденное дарами Создателей топора. Преимущества жизни в городах значительно перевешивали налагаемые в ней ограничения. Живущим в деревнях города – с их высокими стенами и зданиями, населенные людьми, умеющими читать и писать, охраняемые другими людьми с драгоценным бронзовым оружием, управляемые загадочными, полубожественными правителями, – представлялись, должно быть, центрами почти магической активности. Города, в полном смысле этого слова, были первыми центрами высшей власти, а потому требовалось немалое давление, чтобы убедить сельское население оставаться вне их стен, в деревне.

Появление в этот период в Месопотамии позиции «правителя» связано с зародившейся, должно быть, еще во времена охотников-собирателей традицией, когда ритуальная формализация мифов создала религиозные практики, в которых участвовал полусвятой шаман. Еще ранее правящая элита Месопотамии укрепила свое положение, ассоциировав себя с выдуманным шаманами мистическим источником власти. Теперь только правители («короли») с помощью шаманов могли понимать и предсказывать действия сил природы. Новые лидеры подавали себя как посредников между населением и древними мифическими силами и утверждали за собой право на прямой, божественный контакт со сверхъестественными силами, почти сразу принявшими антропоморфные образы богов и богинь.

Таким образом, верховные правители были единственными, кто мог общаться с божествами и обеспечивать их милость. На божественную природу этих ранних говорящих с небом иерархов указывают шумерские пиктограммы с символом звезды перед именем царственной особы, что означало связь с космическими существами на небе. Это священное привилегированное положение отразилось и в новой для лидеров тенденции накапливать богатства, чтобы после смерти брать их с собой на небо.

Представлениям о новом типе человеческого существа в форме высшей, контролирующей власти, отделенной от населения и вознесенной над ним (которые существуют и в современном мире), соответствовали (как и сегодня) затраты на строительство зданий для размещения верховных правителей и их слуг. Новая правящая элита, как существа полубожественного происхождения, не могла жить с остальными членами сообщества, а потому церемониальные сооружения и дома правителей становились все больше, все заметнее, строились на возвышенностях и окружались массивными стенами. Скелеты правителей показывают, что привилегированное положение обеспечивало им лучшее здоровье и большую продолжительность жизни.

Отныне атрибуты власти становятся публичными символами, отражающими стабильность общества и новые ценности, навязанные ему лидерами. Особый статус царской семьи заметен в Уруке. По оценкам ученых, на возведение насыпи и храма общей высотой в 40 метров, занимающих площадь в 420 тысяч квадратных метров, а также зданий и оштукатуренных глинобитных стен, покрытых тысячами глиняных клинописных узоров, понадобилось 7,5 тысяч человеко-лет.

Строгий социальный контроль, необходимый для функционирования месопотамских городов, привел к единообразию ритуалов и артефактов. В Яхии, неподалеку от города Шумера, находился центр производства каменных чаш. Эти чаши были предметами роскоши, производившимися для шумерских властей (поскольку в самой Яхии ими не пользовались, никаких свидетельств существования местной элиты не обнаружено), которые расплачивались за них продуктами питания и предметами потребления. Чаши с характерными для Яхии символами находят даже на территории Сирии и в долине Инда. Эти вещи выступали как символы власти, примерно как в наши дни – художественные ценности городских музеев и национальных институтов, потому что только власти могли позволить себе оплатить их.

В этот период количество оттисков личных печатей на плоских глиняных табличках указывает на существование сложной и прочно установившейся системы торговли. Товары проходили через достаточно большое число рук, чтобы возникла проблема фальсификации. Печати уменьшали возможность подделки, так как их обычно носили на запястье. Но числа и пиктограммы для обозначения товаров стали слишком большими, что тормозило ритм деловой жизни, поэтому заостренные палочки из тростника, которыми прежде пользовались для рисования на сырых глиняных табличках, уступили место стилю. Он позволял провести линию на глине одним движением, а так как поперечное сечение стиля было клинообразным, то соответствующее название перешло и на стилизованные к тому времени пиктограммы.

Новый дар письма подобным способом оставался тем не менее делом чрезвычайно сложным и эзотерическим, поскольку включал по меньшей мере 2 тысячи знаков. Например, для обозначения одной только «овцы» в разных состояниях существовал 31 вариант знака. Овладение мастерством письма требовало многих лет учебы, так что оно являлось в высшей степени специализированным умением, доступным очень немногим. Неточность в фонетической передаче знаков (которые зачастую обозначали один и тот же звук), а также возникающая путаница (потому что знак мог читаться и как звук, и как название предмета) усложняли и удлиняли процесс обучения. С одной стороны, письмо содействовало становлению и развитию более сложного и неоднородного общества, открывая перед многими его членами такой образ жизни, о котором и не мечтали недавние поколения; с другой, награды давались высокой ценой. Способность письма организовывать и приказывать оставалась доступна лишь немногим.

Владеющая письменностью бюрократия держала под своим контролем налоги и распределение ресурсов, оплату труда рабочих, внутреннюю и внешнюю торговлю. Позднее, уже в Египте, при изображениях на памятниках экономической деятельности, писцов всегда показывали на видном месте, следящими за операциями. В силу важной роли в управлении писцы пользовались уважением и занимали привилегированное положение, а потому не стремились к упрощению тайного искусства во избежание прироста потенциальных конкурентов.

Управление подобной системой требовало наличия крупного, специализированного, профессионального канцелярского учреждения. Движущей силой стала школа писцов, эддубба, дававшая обществу небольшую образованную элиту. Школы возникли в начале третьего тысячелетия, и полноценный курс обучения продолжался с детства до зрелости. Учеба начиналась с упражнений в слоговых знаках, таких как ту, та, ти, ну, на, ни, бу, ба, би и так далее, после чего учащиеся осваивали весь набор примерно из 900 знаков, а уже затем шли группы из более чем одного знака. Вслед за заучиванием и практикой наступало то, что делало процесс обучения письму и чтению таким трудным. На протяжении многих месяцев учащийся запоминал списки из тысяч предметов и вещей, объединенных по темам, например, части животных и человеческого тела, названия домашних животных, птиц, рыб, растений, инструментов и т.д. Трудность заключалась в том, что пиктограмм было почти столько же, сколько и предметов, подлежащих записи.

В своих литературных, лингвистических, математических и астрономических достижениях школы писцов выходили далеко за рамки практических и бюрократических нужд и тем самым (что не удивительно) еще более разъединяли ведущих и ведомых. Школы, эти новые арены интеллектуальной деятельности, возникшие по методике Создателей топора и недоступные большинству населения, использовали грамотность для развития беспрецедентно всесторонней, хотя и крайне избирательной, образовательной системы и через нее способствовали установлению могущественной правящей элиты. Тысячи сохранившихся глиняных табличек донесли до нас имена писцов, и даже имена и род занятий их отцов. Как и следовало ожидать, в обществе, где грамотность была ревностно охраняемым умением, писцы происходили из важных и богатых семей, и многие затем занимали высокие места в административной бюрократии.

Потом, как это неоднократно случалось на протяжении истории, немногие грамотные под давлением меняющихся обстоятельств были вынуждены распространить часть специализированных навыков, поделиться ими с другими. По мере того как внедрение техники порождало все новые социальные изменения, неизбежной альтернативой социального коллапса становилось расширение образованного сегмента общества. Число пиктограмм в течение всего 500 лет было радикально сокращено с 2000 до 300, что, соответственно, способствовало более широкому их использованию.

И хотя доля населения, способного пользоваться этими новыми, упрощенными пиктограммами, все еще не достигала и одного процента, появились возможности для организации более сложной социальной структуры и начального учреждения подлинно бюрократического регламентирования социальной деятельности. Несколько городов объединялись в федерации под управлением одного правителя. Одновременно возникло новое, более широкое понимание «места» как сложного, строго разделенного на слои иерархического целого, которое мы на современном языке называем «государством». Аппарат общественной организации состоял по меньшей мере, из трех классов: низшие администраторы (надсмотрщики и бригадиры, надзирающие за рабочими и крестьянами), надсмотрщики над надсмотрщиками (работающие в канцеляриях, следящие за соблюдением графиков) и на верхнем уровне политики, принимающие решения.

Появление письменности – помимо того, что оно содействовало разделению труда, – способствовало также возникновению единообразия общественного мышления и поведения в немыслимых ранее масштабах. В прежние времена, передаваемые устно ритуалы и распоряжения (как бы их ни заучивали и ни репетировали) сознательно или неумышленно искажались; теперь же они навечно закреплялись в единой письменной форме. Становилось меньше возможностей уклоняться от обязанностей. Изобретенное Создателями топора письмо позволило бюрократическому аппарату объединить командно-контрольную систему Месопотамии, и к третьему тысячелетию до нашей эры эта власть уже начала выходить за рамки ориентированной на труд организации, все более контролируя поведение людей в частной жизни.

Случившееся после этого выделяет Месопотамию среди других великих речных цивилизаций того же периода: индийской, китайской и египетской. В Месопотамии расширение общественного контроля посредством использования грамотности радикально изменило отношения между отдельными людьми и между ними и городской властью благодаря изобретению законов.

Одним из первых примеров нового правления закона было то, что родственники жертвы лишились права собственноручно взыскивать ущерб с обидчика. В Месопотамии урегулирование такого рода претензий происходило особым образом. Ранее, во времена охотников и собирателей, наказание за учиненное злодеяние осуществляли члены семьи пострадавшего, когда сам пострадавший или его родственник выступали и как судья, и как палач. Проблема данной системы заключалась в том, что месть нередко превращала первоначального преступника в пострадавшего, родственники которого в свою очередь проникались жаждой мщения. Это нередко приводило к кровной мести, растягивавшейся на поколения. Такого рода непредсказуемое поведение в замкнутом пространстве города легко могло нанести вред цельности общества. Инструментами Создателей топора были организованы новые «места поселения» – первые жестко организованные города, что начало сказываться на этике и ценностях людей, которые вели под защитой их стен строго регламентированную жизнь.

В Индии, Китае и Египте с учреждением института религии ответственность за суд и наказание перешла от глав семей к жреческому сословию. Антиобщественные деяния становились тем более нежелательными, что рассматривались еще и как оскорбление богов.

Месопотамия, однако, пошла по иному пути, благодаря раннему, около 4,5 тысяч лет назад, переходу от общинной собственности к частной, что подтверждают глиняные таблички, содержащие детали частных сделок и контрактов. Возможно, такого рода низкоуровневое коммерческое взаимодействие нуждалось в чем-то более простом, чем длительная церемония взывания к богам, что и породило низкоуровневую форму регулирующей власти.

Первый письменный закон отличался от других установлений, принятых с целью общественного контроля. Поскольку он прежде всего касался частной собственности, его авторы приняли в расчет совершенно новую концепцию. Создатели топора преподнесли дар, который наложил отпечаток на все последующее общественное развитие – идею прав личности и обязанностей собственника. Именно тогда впервые появилась модель поведения, которую возможно было приспособить к любым возможным обстоятельствам. Жизнь человека больше не могла зависеть только от прихоти царя или жреца. С другой стороны, та же самая жизнь, благодаря развитию права, уже не могла полностью принадлежать самой личности.

Все раннее месопотамское право – немногим больше, чем сборник прецедентов, ключевыми среди которых являются ссылки на особую форму власти правителя. Право санкционировало вторжение власти в частную жизнь каждого человека под страхом небесного воздаяния. Все законы начинаются с констатации того факта, что правитель поставлен во главе города-государства богами, затем идет содержание самого закона, а в конце содержится предупреждение, обещающее проклятие каждому, кто преступит закон правителя.

Четыре тысячи лет назад Ур-Энгур, правитель города Ур, совершая, возможно, первую попытку править по закону, сказал, что осуществляет правосудие «следуя законам богов». Это придавало магическую силу новым правилам поведения и говорило о том, что любой нарушитель, не повиновавшийся правителю, понесет наказание от властей небесных. Можно убежать, но нельзя спрятаться.

Древнейший из известных правовых кодексов, это кодекс правителя Ур-Намму из города Ниппура, основателя третьей династии Ур, жившего 4050 лет назад. Помимо прочего, в нем появляется один важный элемент общественного контроля, отражающий превращение дара чисел в инструмент стандартизации регулирования поведения людей в коммерческих отношениях. На этот раз новые ограничения мышления предстают в форме стандартизированной системы мер и весов. Отныне мир мог быть официально «расфасован» и «упакован». Стандартизированные вещи и стандартизированное поведение становятся привычным явлением.

Не удивительно, что местом закона и порядка стал храм. Сотни глиняных табличек, обнаруженных в развалинах Ниппура, в месте, где жили храмовые писцы, показывают ясную картину отправления правосудия в ту далекую эпоху. Судебные записи, известные под названием дитилла, что переводится как «законченный процесс», содержат засвидетельствованные соглашения, а также упоминания о контрактах, относящихся к бракам, разводам, содержанию детей, подаркам, продажам, наследству, рабам, найму лодок, кражам, досудебным договоренностям, ущербу собственности и вызову в суд. Правосудие вершили энси, правители городов, входивших в состав города-государства, и представители верховного правителя. Залом суда служил храм, профессиональных судей не было, поскольку упомянутые в списке судей тридцать шесть человек представляли самые разные профессии: торговцев, писцов, храмовых администраторов и высших чиновников.

С начала третьего тысячелетия до нашей эры, то есть 5 тысяч лет назад, Месопотамия подвергалась спорадическим, но все более частым набегам семитских племен аморитов, обитавших в пустынях Сирии и Аравии. В конце концов, города-государства пали, шумеры как этническое, лингвистическое и политическое целое перестали существовать, и к власти пришла аморитская династия, на протяжении 300 лет правившая из своего центра в Вавилоне. В 1792 году до нашей эры царем стал Хаммурапи, в период правления которого Вавилония стала высокоцентрализованным государством с многочисленными губернаторами и чиновниками, представлявшими интересы царя во всех аспектах общественной жизни.

Сорок два года спустя Хаммурапи выпустил прославивший его имя Кодекс законов Хаммурапи. В прологе царь утверждает, что избран богами для управления Вавилоном и сохранения справедливости, благословляет тех, кто почитает законы, и проклинает тех, кто их не соблюдает. В эпилоге Кодекса содержится такое заявление: «Таковы законы справедливости, установленные Хаммурапи по воле богов, направляющих царство по верному пути». Эпилог указывает на понимание значения и силы законодательства как инструмента социальной реформы, назначение которой – предотвращать притеснения и содействовать справедливости.

Кодекс поделен на три части. Центральный раздел содержит 282 статьи и ясно указывает на движение в сторону более постоянного, систематического законодательства. Примечательно, что Кодекс написан не на хрупких глиняных табличках, а вырезан на прочной каменной стелле. Положений в нем намного больше, чем в предыдущих сборниках, они носят более светский характер. Впервые в качестве меры наказания законодательно утвержден принцип «око за око». Кодекс, например, предусматривает смертную казнь в тех случаях, где раньше с родственников преступника, согласно санкции суда, в качестве возмещения взималась плата.

Забота месопотамских правителей о сохранении социального порядка, закрепленная строгой кодификацией в законе прав личности и ответственности, воодушевляла последующих западных мыслителей, особенно в отношении поддержки разделения общества на классы под властью верховного правителя, являющегося помазанником божьим. Примером того, в какой степени дары Создателей топора изменяют наше мышление, является то, что этот дар (который глобально ограничил древние свободы охотников-собирателей) вызвал настолько радикальное изменение нашего понимания индивидуального поведения, что оно до сих пор, спустя тысячелетия, влияет на наше отношение к данному вопросу. Мы и сейчас, в современном мире, ссылаемся на «свободу в рамках закона», когда говорим о том, что наши далекие предки, несомненно, посчитали бы значительными ограничениями своих свобод.

Но изменение мышления, вызванное письмом и торговлей, кажется незначительным на фоне того, что произошло вследствие их взаимодействия. В каждой из речных цивилизаций развитию торговли в огромной степени содействовало эзотерическое знание письма, и именно в Египте был достигнут важный прогресс в его технологии. Произошло это благодаря огромным запасам гораздо более удобного и легкого писчего материала, чем глиняные таблички Месопотамии. Хотя присутствие государственной власти было заметно буквально на всех строениях в виде иероглифов, как лозунги на советской фабрике, напоминающих народу о планах и достижениях всемогущественного фараона, египетскую экономику подстегнуло растение. Широкому распространению грамотности среди бюрократии способствовал растущий вдоль Нила папирус, листья которого было легко обработать для письма кисточкой и чернилами.

В Египте получили развитие два вида письма: «иератическое» – для использования в религиозных и официальных документах, и более простое – «димотическое», в котором находили отражение абстрактные понятия. Располагая столь гибкой формой коммуникации, египетская элита вскоре построила империю, равной которой не было в Средиземноморье. Египтяне торговали с Китаем через индийских посредников, выходили в Атлантический океан и добирались до Центральной Африки.

Египет начал развиваться несколько позже Месопотамии и при наличии других природных условий пошел к цивилизации по иному пути. Начать с того, что охотники и собиратели в Египте были издавна защищены от вражеского вторжения естественными преградами: на севере лежало море, а с остальных сторон – пустыня. Здесь не было необходимости, как в Месопотамии, развивать отдельные независимые деревни-города, способные самостоятельно защищаться от нападений. Регулярные разливы Нила облегчали проведение масштабных, централизованных общественных ирригационных работ.

С самого начала общее восприятие великой животворной реки породило мифы и верования, общие для племенных сообществ, живших на большом расстоянии друг от друга, но связанных Нилом, что впоследствии облегчило их интеграцию. Учитывая однородную природу сообществ, не стоит удивляться тому, что единая верховная власть появилась здесь почти с самого начала, а 5 тысяч лет централизация власти в Египте была уже полной.

Администраторы фараона являлись членами его семьи, он правил один, по божественному праву, а правовой системы, такой как в Месопотамии, в Египте не было, поскольку нигде нет упоминания ни о торговцах, ни о концепции частной собственности, давшей начало правовым нормам Месопотамии. Египетская бюрократия была тесно связана со жрецами-судьями и контролировала всю внутреннюю и внешнюю торговлю. Так как буквально все в Египте принадлежало фараону, распределителю всех благ, лишь он один издавал правительственные постановления, касавшиеся всего – от правил рубки леса до ирригации, кораблестроения, земледельческих работ и торговых путешествий.

Египет создал самую бюрократизированную в истории экономику благодаря жесткой стратификации общества. Необычайное, централизованно управляемое разделение труда породило экономику, состоявшую, по сути, из специализированных, эксклюзивных ремесел и крупных, контролируемых государством трудовых проектов, вроде создания сети ирригационных каналов, священных городов мертвых и пирамид. Достижения египтян не отличались оригинальностью и новизной, но были необыкновенно масштабными.

Династическое египетское государство знаменовало новую ступень в выражении власти. Установление контроля через технологии и письменность закрепило привилегированное положение грамотных. Пропасть между аристократической элитой и бесправным, пассивным населением поддерживалась как практикой, так и ритуалами. В свете этого не удивительно, что здесь, как и во всех древних обществах, первые формализованные центральной властью законы касались актов lese majeste (оскорбления власти).

Почти все технологические достижения были поставлены на службу правительству, помогая ему функционировать и контролировать общество. Письменность и математика обслуживали сбор налогов и организационные мероприятия. Специализированные металлургические ремесла создавали оружие и роскошные предметы поклонения. Знания календаря, астрономии и геометрии развивались исключительно ради осуществления ирригационных проектов или наделения властей магической силой предсказания затмений.

А затем, примерно 3600 лет назад, произошло событие, в огромной степени облегчившее процесс приобретения и применения знаний и в очередной раз изменившее западный образ мышления. Оно возвестило о начале конца тысячелетней надежды на традиции, ритуалы и божественную власть. Новый продукт Создателей топора избавил правителей от каких бы то ни было ограничений свободы действий, которые могла налагать устная традиция, потому что значительно упростил и облегчил управление следующими одна за другой инновациями и переменами. Этим продуктом был новый вид письменности, представлявший собой первую, по-настоящему ясную и понятную систему общения, применимую к любому языку. Это был алфавит.

Впервые он появляется на одном из заморских египетских предприятий, шахте по добыче бирюзы в горах южной части Синайского полуострова, в местечке, которое сейчас называется Серабит-эль-Хадем. Комплекс зданий включал в себя храм богини Хатор, покровительницы бирюзы, и большое строение, состоявшее из внутреннего двора, святилищ, купален и солдатских казарм. Работали на шахте преимущественно рабы-семиты, а управляли предприятием ханаане, говорившие на одном из близких древнееврейскому семитских языков.

Специалисты-ханаане обучались в египетском коммерческом центре и, скорее всего, имели представление об основных торговых формах письменности того времени – иероглифах и пиктограммах, – ни одна из которых не подходила их языку, слишком сложному и трудному в написании. Возможно, именно поиск более легкого способа ведения дел натолкнул кого-то из ханаан на упрощенную форму выражения. Или же изобретение было сделано где-то еще, а на Синай его занес кто-то из рабочих. Так или иначе, независимо от того, кто стал автором идеи и какую цель он преследовал, новшество едва ли не мгновенно облегчило ведение торговли и технический прогресс.

Египтяне (как и месопотамцы, критяне, киприоты и западные семитские народы) уже начали сокращать сложные формы рисуночного письма, пользуясь слоговой азбукой. Слоговая азбука позволяет уменьшить количество знаков через принятие общего знака для всех вариантов одного согласного. Такой способ значительно облегчил, например, использование египетских иероглифов, которых насчитывалось не менее 700. Слоговая азбука получалась так: знак, обозначающий слово, содержащее соответствующий согласный звук, становился общим обозначением этого звука, где бы он ни встречался (например, «майем», волнистый знак воды, представлял еще и букву «М», потому что слово содержало звук «М»).

Использованию слоговой азбуки в других языках мешало то, что в египетском, например, для выражения всех возможных модификаций согласного и гласного («ма», «мо», «ми» и т. д.) употреблялось 24 знака и еще 80 представляли пару согласных с вариациями двух гласных («тими», «тама», «тима» и т. д.). А так как некоторые гласные звуки были не совсем простыми или присутствовали только в каком-то одном языке, то для правильного воспроизведения звука читателю требовалось знать язык. Возникало что-то вроде лингвистической уловки-22.

Синайский писец, вероятно, усовершенствовал известную ему слоговую азбуку (возможно, западносемитскую, применявшуюся в финикийском, иврите и арамейском), упростив ее и сократив число необходимых букв. Он просто убрал модифицированные формы. Таким образом, письменная транскрипция звуковой системы могла удовлетворить потребности любого языка, без обязательной ссылки на полный набор пиктографических знаков, из которых складывалось слово.

Обнаруженные в Серабит-эль-Хадеме знаки выцарапаны на известняковых плитах и представляют собой буквы, написанные плавным, непринужденным стилем, характерным скорее для кисточки и чернил, чем для резьбы по камню. Неизвестный ханаанский Создатель топора изобрел первый настоящий алфавит для того, чтобы облегчить деловое общение между представителями разных языковых групп, но когда этот новый способ письма наконец достиг Греции, он превратился в нечто большее, положив начало современному мышлению.

Таким образом, на протяжении почти 10 тысяч лет – от первых поселений земледельцев до изобретения чисел и алфавита – иерархи употребляли дары Создателей топора для поддержания, укрепления и централизации своей власти над обществом, в то же самое время, обеспечивая все возрастающее число его членов средствами, позволявшими вести более полную и материально обеспеченную жизнь. Однако все это время продолжала расширяться пропасть между меньшинством, владевшим эзотерическими знаниями, даровавшими возможность разделять и контролировать общество, и большинством, ими не обладавшим. И хотя на всем временном отрезке от шаманского жезла до алфавита процесс изготовления орудий и инструментов сопровождался увеличением объема становившихся доступными знаний, нужно помнить, что этот доступ был открыт лишь крохотной части населения.

По мере расширения знаний развивались и эзотерические практики, углублялась специализация. Самое главное, увеличившиеся знания создавали более сложные общества и виды деятельности, что требовало еще более тщательного управления. Последствия социального упадка для густонаселенного месопотамского города, обеспечение которого продовольствием зависело от организационной слаженности и согласованности, были потенциально куда опасней, чем для маленькой, не скованной границами группы охотников и собирателей, живших десятью тысячами лет раньше. Кроме того, перспективы безопасности и непрерывности привлекали не только тех немногих, кто получал огромные выгоды от концентрации рабочей силы в пределах городских стен, но и громадную массу черни, существовавшей на опасной черте между пиром и голодом, ограниченной теми же стенами и отрезанной от источников пищи и одежды. В этих условиях прагматизм диктовал подчинение и послушание. Вы скажете, дьявол.

Уже к тому времени дары Создателей топора наделили нас способностью творить чудеса. Мы воспользовались ими, чтобы выйти из джунглей, обосноваться сначала в небольших, относительно сытых земледельческих поселениях, а затем перебраться в большие, упорядоченные города. Там, в обмен на безопасность и защиту, собственность и пищу, мы расстались с тем, чем обладали древние охотники и собиратели – со свободой передвижения и правом менять своих вождей, приняв власть династий, правивших по божественному праву и ограничивавших наше поведение законами.

Сосредоточенные по городам и принадлежащие им, связанные строгими требованиями, мы были готовы к следующей великой перемене, уготованной нам Создателями топора. В обмен на дар алфавита мы согласились, были вынуждены согласиться принять новую меру единомыслия в самом отношении к мышлению.

Глава 3

Алфавит логики

Для них я изобрел уменье счета, основы всех наук, искусство букв соединенья, память всех вещей, Мать муз и исток всех наук.

Эсхил. «Прометей прикованный»

Дары Создателей топора часто запускают в действие самоисполняющиеся пророчества, потому что создают проблемы, которые только они сами способны решить. В Египте, Месопотамии и других речных цивилизациях сам факт совместного проживания больших масс людей (что оказалось неизбежным в силу причин, которые заставили нас перейти к оседлости) вызвал потребность упорядочивать и учитывать необходимые для выживания продукты сельскохозяйственного производства. Излишки продовольствия увеличили численность населения и подняли торговлю до такого уровня, что регуляция через письменность стала единственной альтернативой хаосу. Регуляция в свою очередь стандартизировала поведение посредством внедрения правового режима. Жизнь за стенами неизбежно приводила к новым иерархическим отношениям людей. Освободившись от превратностей природы, мы оказались рабами регулярного питания.

Теперь тот же цикл начинался снова. Через несколько столетий после изобретения алфавит попал в руки греков, небольшого народа, выделявшегося особенно прагматичным образом жизни. Среди них было много мореплавателей, отличавшихся безграничным любопытством, вообще характерным для людей, сталкивающихся с изменчивыми обстоятельствами, не в последнюю очередь с погодой и неведомыми берегами. Алфавит в итоге предложил им (а потом и нам) средство удовлетворения этого любопытства, но вместе с тем наложил на них (а потом и на нас) новое ограничение: алфавитное мышление.

Это ограничение действует и сейчас, когда вы читаете эти слова. Вы настолько перепрограммированы 2,5 тысячами лет алфавитного процесса, что не находите ничего странного в том, как буквы сливаются в слова. Как «естественно», по мере движения глаза слева направо, слова выстраиваются в прямую строчку. Однако сами буквы существуют относительно недолго, а время, когда их читают слева направо, еще меньше.

Для записи информации люди использовали много разных форм и форматов: знаки, символы, насечки, стенографию. Знаки можно написать от руки, снизу вверх или сверху вниз. Изменить можно и направление чтения, сначала справа налево, потом слева направо или сначала вниз, а потом вверх. Информацию можно передать через пиктограммы, читая их вверх и вниз, вправо и влево, по спирали и многими другими способами.

Один формат, латинский алфавит из двадцати шести букв, с написанием слева направо, обрел свою нынешнюю форму в Греции 2500 лет назад. Подобно жезлу шамана, наборному шрифту Гутенберга и компьютеру, он стал одним из основных строительных блоков современного мышления.

Появившись впервые в примитивной форме в Серабит–эль–Хадеме, алфавит затем возникает в Финикии, современном Ливане. Первый полный текст состоит всего лишь из нескольких слов, написанных с использованием системы из двадцати двух согласных букв на саркофаге умершего в 1000 году до нашей эры финикийского царя Ахирама в Библе. Новый алфавит особенно понравился финикийцам, потому что, как уже отмечалось, фонетическая основа букв облегчала общение на любом языке. Финикийцы постоянно контактировали с другими народами, так как были самыми великими путешественниками древнего Средиземноморья.

Они упоминаются у Гомера: «известные мореходы и плуты, на кораблях своих черных везущие тысячи разных вещей». Нагруженные товаром, финикийские купцы добирались до всех уголков известного тогда мира. Финикия экспортировала сосну и кедр из Ливана, тонкие ткани из Библа и Тира, металл и стекло, соль и рыбу. Импортировали они драгоценные металлы и камни, папирус, страусиные яйца, слоновую кость, шелк, специи и лошадей. Они научились добывать краску из моллюсков, столь редкую и дорогую, что ее назвали впоследствии «царским пурпуром». Отправляясь в далекие путешествия, финикийские купцы брали с собой новый алфавит, и оставленные ими надписи находят на Кипре, в Марселе, Испании, на Сардинии и Мальте.

Примерно в IX веке до нашей эры финикийцы встретили на севере первые греческие колонии в Малой Азии, на острове Родос и, возможно, на Крите и Кипре. Эта встреча имела огромное значение для западного мира. На то, что она состоялась, указывают немногочисленные археологические находки, датируемые VIII веком и содержащие греческие алфавитные надписи, главным образом, на горшках. Век спустя их уже больше; в частности, таким способом написаны имена умерших на могильных камнях и посвящения богам. Иногда приводится и алфавитная версия имени горшечника. Переняв у финикийцев алфавитные знаки, греки сохранили за ними прежние названия. Новые буквы стали называться phoenikia, что означало «финикийские штучки».

Ко времени этого контакта греки только что оправились от многовекового хаоса, последовавшего за падением города-государства Микен, и расселялись по островам Эгейского моря. К этому моменту они могли похвастаться сложной социальной системой, традиционным правом и богатыми устными знаниями, передававшимися в форме эпической поэзии. Свое стремление к новшествам они уже проявили в том, что позаимствовали арифметику у Месопотамии, геометрию у египтян, металлургию у ассирийцев. Греческие колониальные города-государства, например Милет на нынешнем турецком побережье, были богатыми, с динамичной экономикой, основанной на морской торговле с другими береговыми сообществами.

Вероятно, греки поощряли небольшие группы финикийцев к оседлости и торговле, чтобы освоить финикийскую технологию изготовления украшений и косметики. Где именно произошло заимствование алфавита, остается загадкой. Таким местом могло быть возникшее в VIII веке до нашей эры греческое торговое поселение на сирийском побережье, в районе нынешнего города Эль-Мина. Свидетельства контактов есть также на островах Крит и Родос, где финикийский и сирийский импорт появился в IX веке до нашей эры. На Родосе, например, в 1000 году до нашей эры жили семитские ювелиры. На Кипре найдена чаша с финикийской надписью IX века до нашей эры. Семитские предметы роскоши того же времени попадали в материковую Грецию через прибрежный остров Эвбея.

Но где бы ни случилось это важное событие, скорее всего, говорить можно о разовом заимствовании, потому что во всех обнаруженных впоследствии версиях нового алфавита имеется путаница в транскрибировании одних и тех же четырех финикийских звуков: «зайин», «цаде», «самех» и «син». Знак «зайин» ошибочно стал знаком «цаде» (гр. дзета), знак «цаде» знаком «зайин» (гр. сан). То же и со второй парой – «самех» стал «син» (гр. Кси), а «син» – «самех» (гр. сигма).

Греки также слегка изменили алфавит, потому что в их языке меньше шипящих. Вскоре после заимствования они добавили четыре буквы для специфических греческих звуков: фи, хи, пси и омега. Эта усовершенствованная греческая версия phoenikia представляла все звуки речи таким образом, что их можно было легко прочитать. Другими словами, решилась вековая проблема: как найти форму, которая автоматически включала бы акустическую память.

Вначале новый алфавит рассматривался, скорее, как помощник памяти в устных или не достигших грамотности культурах, где память играет большую роль, чем в нашей культуре. В таких культурах традиции общества передаются рассказчиками. Это означает, что обряды, правила, манеры и история общества должны кем-то запоминаться. По мере усложнения общества делать это становится все труднее.

Было бы, однако, ошибкой считать греческое общество до появления алфавита примитивным или уж очень простым. У них уже получили развитие архитектура и геометрия, примерно к тому же времени относятся великие поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея», тогда же жили и ранние философы. Образование было устным, основной упор делался на музыку, запоминание стихов, декламацию и пение. Поэзию использовали не для выражения эмоций, но как средство хранения информации. Запоминать нужные факты легче, если они облечены в рифмованный стих. Нечто подобное использовалось и в средневековой Англии, например, в таком стишке:

Красно небо к вечеру – радость пастуху.

Красно небо поутру – пастуху предупрежденье.

Для транскрибирования такого рода устной традиции и использовался поначалу алфавит, поэтому ранняя греческая литература представляла собой нечто вроде поэтической базы данных. Ее невозможно понять полностью, если относиться к ней только как к литературе в современном смысле. В классическом греческом письменность вначале воспринималась как связующее звено между устной и документированной записью. Мы, современные люди, живущие в грамотном обществе, рассматриваем письменную прозу как прозаическую форму, а поэзию как поэтическую, тогда как в Греции на раннем этапе положение было обратным. Признавая большую важность письма и чтения, мы склонны полагать, что первыми, кто освоил эти навыки, были аристократы. В действительности же они получали образование едва ли не последними.

Хотя поначалу греки относились к письму как к заметкам на память, вскоре его значение возросло и в конце концов оно изменило образ мышления. Прежде всего, алфавит конвертировал традиционное знание в некий внешний, легко доступный для пользования предмет, не зависящий более от памяти. В результате стало возможно по-новому говорить и думать о мире. Например, устная традиция прекрасно срабатывает в описаниях каких-либо действий, что видно в ряде батальных сцен у Гомера и более поздних англо-саксонских поэм, например в «Беовульфе». С другой стороны, письменная культура, в которой слова и идеи можно изучать неспешно, на досуге, более удобна и эффективна для занятий, требующих размышления, таких как философия, повествовательная проза и тому подобное.

Ключ к новому образу мышления в том, что буквы алфавита, в отличие от пиктограмм, не являются изображениями предметов. Например, «А» сама по себе не отображает чего-то специфического. Алфавит систематизирует, кодифицирует мир в нечто абстрактное, что можно разделить и контролировать. Таким образом, алфавит в какой-то степени еще на шаг отдалил нас от окружающей среды. И он же дал нам новый взгляд на прошлое.

Литература была прямым порождением развития алфавита, а концепция истории – менее очевидным. Устная память имеет дело с настоящим, и воспоминания касаются того, что связано с настоящим. Биография в устной традиции не столько предмет тщательного изучения, сколько творческий акт, в котором события сплетены воедино с помощью воображения. Но аккумуляция письменных знаний позволяет отделить настоящее от прошлого. Умеющий читать, способен «оглянуться», посмотреть на случившееся так, как никогда не сможет неграмотный. Письменный материал неизбежно «датирован» и постоянен, тогда как устная традиция «жива» и изменчива. В этом смысле Геродот не столько Отец Истории, сколько дитя алфавита.

В отличие от ранней письменности в Месопотамии и Египте, первый греческий алфавит не использовался для администрирования или отчетности. Это тем удивительней, что заимствование алфавита имело место в торговом поселении. Фактически первый случай использования (около 800 г. до н. э. на Крите) отмечен при публичном оглашении серии греческих и негреческих законов, выбитых алфавитным письмом на стене храма. Новый алфавит появился также на предметах роскоши, таких как керамика, где в надпись часто включалось имя владельца. На итальянском острове Ишиа была обнаружена ваза 720 года до нашей эры, получившая название «Чаши Нестора», со следующим изречением: «Пить из чаши Нестора приятно. Но тот, кто пьет из нее, охвачен будет страстью к Афродите».

Алфавит привел к быстрому изменению структуры общества, потому что выучить его было легко и читать теперь могли многие. Многие культуры успешно обходились пиктографической и другими системами письма, но современное распространение грамотности и демократии является, в первую очередь, следствием простоты греческого алфавита. Даже сегодня из-за сложности системы письма в такой культуре, как, например, японская, заимствовавшей много элементов западной жизни, на образование требуется на несколько лет больше (и нагрузка на учащихся тяжелее), чем в западной культуре. Но вернемся в Грецию.

С греческим алфавитом люди впервые получили удобную «внешнюю систему хранения данных», компенсировавшую ограниченные возможности человеческой памяти. Мгновенная память сохраняется без повторения всего две секунды, память на списки слов – около пятнадцати секунд, а на длительное хранение люди способны запоминать лишь пять-семь сообщений. Но самое главное, вся система слишком уязвима для помех, что наблюдаются в случаях с памятью свидетелей, известной своей ненадежностью.

Однако с помощью письма мозг способен манипулировать символами и идеями, не тратя усилий на их воспроизведение. В современных культурах люди, занятые абстрактным мышлением, используют внешнее запоминающее устройство, например письменность, в качестве «рабочей памяти». Внешняя память также демонстрирует мышление, так что идеи можно обдумывать, комментировать и критиковать. Наука является, вероятно, самым убедительным примером того, что стало возможным. С учетом всех этих причин «образованные люди» в греческом обществе получили инструмент, дающий возможность рубить мысль на части и задавать сложные вопросы, не боясь запутаться в процессе.

Сказанное, конечно, не означает, что отдельные личности в более ранних обществах, например в древнееврейском, не обладали способностью к абстрактному мышлению и рассуждению, но эта способность была достоянием крайне ограниченной элиты. Хотя алфавит и облегчил доступ к знаниям, образование не стало доступно всем. Чтение и письмо оставалось уделом власть предержащих.

И все же, несмотря на это, введение греческих букв и как следствие распространение грамотности сумели изменить характер человеческой культуры и отделить общества, принявшие алфавит, от современных им приверженцев устной традиции. Благодаря этому появились демократическая форма правления и более быстрая и эффективная система образования. Отныне детям уже не нужно было заучивать сотни знаков или усваивать общие знания в форме трудных для восприятия, отнимающих время поэтических декламаций, как это происходило в Греции более тысячи лет. Важнее всего, вероятно, то, что алфавит стал еще одним даром Создателей топора, изменившим работу мозга, а следовательно, и способ восприятия себя и своей связи с миром.

Как уже указывалось, написание может принимать различные формы: снизу вверх, сверху вниз, справа налево и слева направо (один из способов назывался у греков бустрофедон, так как повторял движения по полю впряженного в плуг быка – туда и обратно). Писать можно по кругу, от центра к краю, или по спирали. В этом отличие алфавитного письма от древнего иероглифического, в котором знаки шли только справа налево.

Анализ существующих в мире форм письма, проведенный Дерриком де Керкховом, показывает, что во всех системах, представляющих звуки, пишут горизонтально, а в системах, передающих образы, как в китайской, знаки располагают вертикально. Более того, в системах, содержащих гласные, письмо идет справа налево (за исключением этрусской).

Вероятно, не случайно, вскоре после включения гласных греческий алфавит перешел на письмо слева направо, поскольку левое полушарие мозга легче воспринимает текст, написанный таким образом. Это произошло, наверное, когда кто-то обнаружил, что пользоваться одной половиной бустрофедона гораздо легче и удобнее.

Примерно в это же время (500 г. до н. э.) революция мышления происходила не только в Греции, но и по всему миру; достаточно упомянуть Конфуция в Китае и Будду в Индии. Однако алфавиту принадлежит особый вклад в способность человека рассекать и видоизменять мир. Именно его развитие привело к формированию окончательного набора необходимых компонентов, которым было суждено стать фундаментом «современного» образа мышления, начало которого мы, конечно, связываем с греками.

Письменность слева направо читается иначе. Контроль движения глаза вправо осуществляет левое полушарие мозга. Поэтому расположенные слева направо буквы попадают вначале в правую часть поля зрения каждого глаза и затем обрабатываются в левом полушарии, специализирующемся на последовательной, пошаговой обработке и анализе поступающей информации.

Следовательно, письмо слева направо способствует обработке и переработке языка, как будто слова есть продукт серийной сборки, отдельные детали, а не иллюстрация. При письме слева направо можно понять текст, даже если вы раньше ничего не знали о предмете (что было обязательно при более ранних, идеографических формах, где символы представляли не звуки, а предметы), и даже слово путем простого репродуцирования последовательности звуков, то есть построения слова.

Хотя это только предположение, у детей, росших в мире нового алфавита, как у тех, кто раньше рос в новом мире топора, мозг, вероятно, развивался иначе. Причина может заключаться в том, что легкий для запоминания греческий алфавит позволил учить детей читать еще на той стадии, когда они только осваивали устный лексикон. Таким образом, обучение письму и чтению проходило намного быстрее и легче в период роста ребенка, когда мозг только развивает языковые навыки. При письме слева направо способность представлять мир абстрактно и комбинировать и перекомбинировать абстрактные элементы становится частью привитого нам образованием взгляда на мир.

Все эти компоненты, вкупе с развитым социальным устройством, налаженными поставками продовольствия и безопасностью сообщества, сделали возможным первый скачок к современному осознанному знанию, потому что теперь существовала культура, в которой между мыслителем и мыслью могла возникать дистанция – через вынесение вовне не только памяти (как в случае с жезлом шамана), но и самого мыслительного процесса. Способ обращения со знанием как с артефактом еще более отдалил Создателей топора от остальных, потому что превратил знание в новый мир в себе, подлежащий разделке и сегментированию специалистами.

Эти изменения в мыслительном процессе стали заметны уже через столетие, когда с развитием новых греческих методов обретения и анализа знаний (получивших название «фило-софия», любовь к мудрости) сложился и получил известность аналитический, последовательный способ оценки мира.

Возможно, в силу новой способности дробить и контролировать мыслительный процесс вовне ранние греческие интеллектуалы были в большинстве своем свободны от религиозного благоговения, пропитывавшего прежде все мышление. Философия в том виде, как мы ее понимаем, зародилась примерно на сотню лет раньше и впервые за всю письменную историю поставила вопросы о природе самого знания, о практических аспектах власти закона и об учреждении общественных договоренностей.

Среди первых, кто бился над такими вопросами, были мыслители VI века до нашей эры из Милета. Все они были практичными людьми, занимавшимися в городе политикой и торговлей, знавшими математику и геометрию. Они первыми дали совершенно естественное, свободное от мифологических ингредиентов объяснение происхождения мира и в целом стремились к большим обобщениям на основе ограниченных, но тщательно проверяемых наблюдений.

Алфавит помог им уйти от старого, политеистического образа мышления и сформулировать общие рациональные законы, основанные на последовательном причинно-следственном объяснении природных явлений. Поэтому же они задавали новые типы вопросов, соотносившие частное («почему огонь плавит металл?») и общее («какова природа огня?»). Этот новый процесс установил модель, на которую с тех пор ориентируются люди, думая о мире и о вопросах, по-прежнему остающимися центральными для современного мышления. Например, одним из фундаментальных различий в сфере человеческого мышления является различие между критическим, аналитическим стилем, пытающимся понять мир, изучая его отдельные части, и синтетическим, созерцательным, старающимся описать целое.

Милетские философы размышляли над абстрактными темами, которые занимают нас и сейчас: есть ли в природе один элемент, образующий в своих сочетаниях все сущее, или таких базовых элементов несколько, и они, перемешиваясь, составляют мир? Парменид считал, что существует лишь неизменная природа, тогда как Гераклит утверждал, что все находится в постоянном, изменчивом движении. Другой вопрос, который они ставили перед собой, звучал так: является ли базовая субстанция мира непрерывной и текучей или атомической и делимой? Мы сейчас считаем ее атомной, как и Демокрит из Абдеры. Он, с помощью метафоры слов, составленных из букв алфавита, объяснял, что материальный мир состоит из частиц, которые возникли из первоначальной грязи и соединяются друг с другом в разнообразных комбинациях.

Алфавитный процесс образования слов из набора абстрактных элементов, дающих бесчисленное множество комбинаций, подтолкнул греков к мысли, что так же устроен и материальный мир. Как буквы составляют слова, так и атомы разных форм и размеров, возможно, составляют реальные предметы. Точно так же различные субстанции могут обладать различными свойствами, потому что их атомы имеют разную форму, занимают разное положение и по-разному группируются.

Именно об этом писал в «Метафизике» Аристотель:

Эти мыслители [Левкипп и Демокрит], которые провозглашают одну основополагающую субстанцию, выводят все другие вещи по ее качествам, полагая Редкий и Плотный в качестве принципов всех остальных меняющихся качеств. Потому эти мыслители говорят, что причина различия всех вещей – в различиях. Различий есть три: Форма, Порядок и Положение. Они говорят, что предметы отличаются только контурами, расположением и поворотом, и из оных контур есть форма, расположение есть порядок, а поворот – положение. Потому что А отличается от N по форме, AN от NA по порядку, а Z от N по положению.

Теперь, когда многие умели читать, появилась возможность дебатов между образованными членами общества. Аристотель, например, указывал на проблемы, с которыми сталкивались атомисты, пробуя объяснить изменения в физическом состоянии вещей, когда они плавятся или испаряются. Греки пытались ответить и на вопрос, который до сих пор ставит в тупик сторонников теории Большого Взрыва: как что-то возникает из ничего? Один из милетских философов, Анаксимандр, живший за 150 лет до Платона, высказал предположение, что мир развился из айперона, неопределенного и бесконечного нечто, породившего четыре основных элемента: тепло и холод, влажность и сухость. Его ученик Анаксимен развил взгляды учителя, выдвинув теорию, согласно которой первоначальная материя мира остается неизменной, проходя через разные состояния (верный шаг в направлении законов термодинамики).

Ранним предшественником эволюционной теории и выживания самых приспособленных был Эмпедокл, утверждавший, что в начале существовали отдельные части животных (головы, руки, ноги), которые соединялись во всевозможных монстров, и уже из числа последних выживали наиболее организованные. Анаксимандр полагал, что сухопутные животные были когда-то морскими и что люди произошли от морских существ, вынашивавших молодняк в сумке.

Дело не в том, что некоторые греческие теории выдержали испытание временем (многие, разумеется, его не выдержали), а в том, что сам стиль мышления и вспыхивавшие споры покончили с типом мышления, который господствовал до тех пор. Вместо магического, суеверного мышления, отыскивавшего причины в сходстве или приписывавшего неограниченную и деспотическую силу богам, философы стремились строить объяснение мира на основе того, что можно наблюдать в соответствии с постоянными принципами. Другими словами, алфавитное мышление позволяло смотреть на мир со стороны, изучать его и обсуждать.

Ставшие возможными благодаря алфавитному мышлению разбор и анализ еще дальше, чем когда-либо, отодвинули неграмотного человека с улицы от понимания мира и его устройства. Типичным для Создателей топора способом новые мыслители описывали «реальный» мир совсем не таким, каким он представлялся неподготовленному наблюдателю. И пусть глаз видит деревья, дома и людей, на самом деле они всего лишь атомы, вечная, лежащая в основе всего субстанция или, как полагал Пифагор, только числа.

Начиная с первого топора, орудия изменяли мир, а алфавит был самым могущественным на данный момент инструментом перемен. Но он был также и очень легким в применении. Если бы грамота распространилась слишком широко, стоящие у власти люди могли потерять контроль. Впервые эта опасность проявилась во вполне мирской проблеме, причиной которой стали экспансия и дифференциация греческой экономики, породившие острую потребность в большем числе образованных граждан. С VI века до нашей эры начальное образование стало в целом доступно всем свободным людям, но система еще не была развита настолько, чтобы поставлять обученные кадры бюрократии, которая могла бы вести дела в новых колониях, управлять общественной казной, финансировать и вести войны, взимать таможенные сборы и так далее.

Администраторы должны были знать географию, экономику, государственное право, обычаи других стран и многое другое. В первую же очередь для управления сложным, но упорядоченным обществом требовалось умение ясно и доказательно говорить, так как политика в новой Ассамблее сводилась к публичным выступлениям, и распорядительные функции осуществлялись через убеждение в спорах. Способность к аргументированным дебатам особенно развила группа так называемых софистов, которые довели возможности алфавита до неизбежного завершения.

Софист Протагор был первым, кто предложил потенциально ценный прием обсуждения, при котором логическое, комбинаторное мышление позволяет рассматривать две стороны вопроса. Это привело к грозящему общественным расколом допущению, что абсолютных истин, как и абсолютной морали, может и не быть, поскольку представления о них различны в разных обществах и сами эти категории в любом случае спорны.

Именно этот релятивизм, сам образ мышления, из-за которого они стали изгнанниками в своем же обществе, больше всего привлекает нас в софистах. В основе их подхода лежала мысль о том, что концепции и идеи (как атомы Демокрита) есть изменчивые элементы, схожие с буквами алфавита, и потому, например моральные ценности, относительны. То, что считается добрым и хорошим в одном обществе, часто осуждается и не принимается в другом.

Еще более «софистской» была идея о том, что все знания тоже относительны и то, что признается знанием, является не абсолютом, а всего лишь взглядом на мир, складывающимся под сильным влиянием общества в данном времени и месте. Следствием этой мысли было утверждение, что человек и его ценности есть центр любой интерпретации вселенной.

Другой софист, Горгий Леонтийский, родился около 480 года до нашей эры в Леонтии, на территории современной Сицилии, и прожил там большую часть жизни, хотя и посещал Афины в качестве посла, приезжавшего просить о помощи. Отдавая долг его ораторским талантам, в Дельфах в его честь воздвигли золотую статую, которую подписал он сам. У него не было жены, не было детей, и умер он при дворе Ясона, в Фессалии, в возрасте 105–109 лет (источники расходятся). Отвечая на вопрос, в чем секрет его долголетия, Горгий говорил, что никогда не ходил на чужие пиры.

В греческий театр идей Горгий внес несколько фундаментальных философских вопросов, ответить на которые мы пытаемся и поныне. Главная его тема имеет необыкновенно современное звучание. Одним из особых искусств софистов была риторика, умение преподнести аргумент так, чтобы убедить слушателя. Горгий изобрел лекторский стиль, проводя свои лекции в форме дебатов. Сначала он защищал одну точку зрения, потом другую, а затем произносил речь в поддержку каждой из сторон, подчеркивая произвольную, комбинированную природу языка. Платон жаловался, что в речах Горгия «малое предстает большим и большое малым благодаря могуществу языка, и новое кажется устаревшим, и наоборот».

То, что Горгий и другие софисты делали особый упор на риторику, имело отношение не только к воздействию на политическую ситуацию. Они понимали, что отношения между речью и «истиной» далеко не просты. Речь – не только способ изложения фактов, поскольку в процессе «факты» подвергаются значительной реорганизации, отбираются и выстраиваются в определенном порядке. Именно это отличие риторики от реальности заставило Платона противопоставить риторику философии и осудить первую.

Эффект новой грамотности, сила слова и различие между словами и реальностью стали предметом дальнейшего исследования Горгия в его самой знаменитой работе, дошедшей до нас в отрывках, «О несуществующем, или о Природе». Эта работа принесла Горгию печальную известность и удостоилась замечания одного из современников: «кто способен превзойти Горгия, смеющего утверждать, что существующее не существует?»

В своей работе Горгий утверждает, что

1. ничего нет;

2. если бы нечто и было, оно было бы непознаваемо;

3. а если оно и было бы познаваемо, это знание нельзя было бы передать словами.

Суть утверждений софистов сводилась к тому, что элементы мышления остаются постоянными, независимо от того, используются они для поддержки рационалистической точки зрения или нападок на нее. Спорная точка зрения, но удивительно уже то, что кто-то рассматривал такие идеи еще в 450 году до нашей эры.

Горгий разделял понятия «бытие», «мышление» и «речь», которые прежде были объединены (так и должно было быть, чтобы истина и знание имели какое-то значение). Уже в те далекие времена он поднимал вопрос о смысле и обозначении. Если слова относятся к вещам, как они могут быть связаны друг с другом, поскольку не понятно, почему слово закреплено за одной вещью, но не за другой – ведь в слове нет ничего такого, что связывало бы его с тем, что оно обозначает.

Горгий считал, что при общении мы обмениваемся не вещами, но только обозначающими их словами, которые всегда представляют собой нечто иное, чем сами вещи. Поэтому каждое слово несет искажение вещи, на которую указывает, и значит, воспроизвести действительность невозможно, а каждая претензия на подобную возможность есть обман. Но поскольку все слова претендуют именно на это, то все они ложны. Следовательно, тот, кто лучше умеет говорить, и есть самый большой обманщик. В современном мире эта мысль имеет некоторое политическое звучание, но ведь греки жили во времена, когда телевидения еще не было.

Моральный релятивизм софистов до сих пор раздражает нынешних консервативных мыслителей, особенно их утверждение об отсутствии абсолютов применительно к поведению человека. Обычаи людей, например в таких вопросах, как секс, брак и похороны, всегда зависели от культуры, в которой они жили, так что правила поведения в этих сферах – просто условности. Важно, делали вывод софисты (гораздо раньше современных рекламных менеджеров, маркетологов и специалистов по связям с общественностью), получить возможность влиять на людей. И этому они обещали научить желающих (за некую плату). Взгляд этот наиболее ясно проступает в учении Трасимаха из Халкедонии, который заявлял: «Верно то, что выгодно сильнейшему».

Хотя мы уделяем столько внимания Горгию, относительно малоизвестной фигуре в греческой мысли, дабы подчеркнуть глубину происходившей тогда когнитивной революции, его современники были не менее впечатляющи. Конечно, пусть мы не рассматриваем его подробно, над всеми этими фигурами возвышается, превосходя их по степени влияния, Платон, создавший теорию, общую для всех отраслей знания, включая политику, право, искусство, а также природу мира. Огромное воздействие на его политические взгляды оказала неудача в Пелопоннесской войне, в которой Афины потерпели поражение от Спарты. Отвергая, с одной стороны, демократию, способную привести к правлению демагогов, вовлекших Афины в войну, Платон в то же время приходил в ужас от произвола последовавшей за этим диктатуры. Он одним из первых высказал предложения по идеальному управлению страной. В его системе наделенные абсолютной властью воины, философы-стражи, самоотверженно трудятся во благо государства, потому что сами не имеют никакой собственности.

Но Платон также понимал, что философская теория должна объяснять окружающий мир. Относительно базовой природы мира он писал, что неизменны только математические истины, а потому только теория, основанная на числах с геометрическим каркасом, откроет постоянную структуру, скрытую за очевидными изменениями и упадком мира.

Платон был классическим теоретиком, считавшим, что структуру материи можно понять с помощью логических принципов, а потому необходимости в наблюдениях нет. Такой подход отчетливо проявился в идее о том, что небесные тела должны двигаться по кругу, потому что в этом случае они следуют совершенной форме. Его не интересовало, как это происходит, не интересовала механика процесса, и единственная цель наблюдения за звездами заключалась, по его мнению, в том, чтобы находить примеры этих движений. Сходным образом рациональные принципы открывали происхождение мира. Поскольку самые совершенные формы – математические, то и мир должен был начаться с двух видов прямоугольных треугольников, которые породили тела правильной формы, а уже те составили части четырех элементов.

Хотя Платон и выступал против значения, которое софисты придавали риторике (он даже написал диалог о Горгии, по поводу которого Горгий заметил: «Как хорошо Платон умеет высмеивать!»), он сам написал множество диалогов. В них содержатся почти все возможные интеллектуальные взгляды по многим вопросам. И хотя некоторые ученики интерпретировали диалоги Платона как защиту того или иного положения, он, по всей вероятности, просто указывал на слабые звенья в цепи размышлений, чтобы помочь людям оценить направление мысли и таким образом исправить собственные ошибки.

И все же самое сильное влияние на формирование нашего мышления оказал не значительный и разнообразный продукт мысли греческих философов, а труд лишь одного ученика Платона, Аристотеля. Он был сыном врача Филиппа Македонского и в возрасте семнадцати или восемнадцати лет поступил в афинскую Академию, где стал ревностным платонистом. После смерти Платона 20 лет спустя он ушел из Академии отчасти по причине антимакедонских настроений, отчасти потому, что ему не нравился платонизм, которому там учили, следуя тенденции сводить философию к математике. Перебравшись на побережье Малой Азии, Аристотель взялся за проблему, оставленную нерешенной Платоном: как разум (отделенный от мира и пребывающий над ним) приходит к пониманию сущности.

Уехав из Греции, Аристотель удалился и от Платона, особенно во взглядах на наблюдение за природой. В первую очередь он сконцентрировался на биологии. В нескольких своих работах («История животных», «О частях животных» и др.) Аристотель упоминает около пятисот разных видов, причем пятьдесят из них он, похоже, препарировал, став пионером для своего времени.

Методы Аристотеля определили путь, по которому мы следуем и сегодня при решении любого вопроса. Он сформулировал и утвердил правила, как мыслить и не совершать ошибок. Его формула состояла в том, чтобы пропускать проблему через последовательный мыслительный процесс. Таким образом, анализ (в соответствии с четко определенным процессом) вел к синтезу посредством диалога, что позволяло установить интеллектуальную противоречивость.

Такой индуктивный подход включал на первом этапе осознание и распределение по категориям противоречащих друг другу утверждений. Процесс определения истины состоял затем в отделении содержащейся в утверждениях частной, или локальной, истины от общей, основной. Его способ позволял подойти к пониманию: обработка и отсеивание противоречивых, неполных или неточных определений, пока не оставалось одно, непротиворечивое определение.

Огромная ценность этого нового ментального инструмента для стоящих у власти заключалось в том, что он позволял добраться до сути мира, чтобы найти порядок, лежащий в основе всего, и использовать его для формирования социального поведения. Примерно так же использовались и ранние дары Создателей топора. Открытие фундаментального порядка продемонстрировало, что вселенная не есть случайный набор вещей, она подчинена некоей цели и устроена по плану. А целью жизни стало понять место в этом порядке общества и его отдельных членов.

Каким бы демократическим и философским прорывом ни был дар последовательного алфавитного мышления, какие бы возможности альтернативного изучения мира ни предлагал, метод дедуктивного рассуждения стандартизировал мышление, как никогда раньше. Новый метод состоял из утверждений, принимающих форму двух посылок, каждая из которых содержала общий средний термин, и третьей, новой посылки, возникающей из первых двух. Сила такой системы в том, что она позволяла мыслителю установить истину даже в том случае, когда эту истину нельзя было проверить лично или непосредственно. Пример: «Все, что сияет в темноте, есть огонь. Звезды сияют в темноте. Следовательно, звезды есть огонь». Этот метод давал людям возможность увидеть, последователен ли ход их рассуждений.

Метод Аристотеля получил название «логика»; впоследствии исламские мыслители называли его «инструментом, оттачивающим мысль». Он стал даром огромной, преобразующей мир силы, потому что учил стандартизованному способу расчленения мира, его упорядоченного рассмотрения и анализа его устройства.

Инструменты разъединения и контроля тысячелетиями использовались властями для поддержания порядка и стабильности среди населения, теперь же Аристотель применил аналитические методы к пониманию всего сущего. Он расставил все живые организмы в соответствии с единой матрицей: Великой Цепью Бытия. Это определение природы станет руководством для всех последующих исследований на протяжении пятнадцати столетий.

Аристотель также сконструировал систему для объяснения происходящего на небесах, поместив Землю в центр вселенной, окружив ее невидимыми концентрическими сферами, несущими Солнце, Луну, планеты и звезды. Эта универсальная структура предусматривала место для всего, поэтому все находилось на своих местах. Согласованность – это всё. Как и аристотелевская логика, эта конструкция будет управлять всей мыслью до Ньютона.

Аристотель не считал необходимым отводить отдельную сферу для идей, чтобы объяснить, как мы приходим к пониманию абстрактных идей. Он доказывал, что мы получаем то, что видим; что воспринимаемый мир реален и что в таких понятиях, как «добро» и «красота», нет никакой особенной тайны. Знание – это возможность сказать, что что-то является в целом истинным в отношении определенных типов, или групп, вещей. От этого исходного пункта можно строить систему знаний относительно данных вещей. Аристотель действительно изобрел научный метод, настаивая на важности наблюдения за тем, что происходит в реальном мире. «Теории можно считать верными, – говорил он, – только когда они подтверждены фактами наблюдений».

Он сам поступал так, как говорил, проводя простые, систематические наблюдения, отмечая всевозможные взаимосвязи, установив, в частности, тот факт, что нет животных, у которых были бы и рога, и клыки. Интересовался Аристотель и эмбриологией, заключив из наблюдений, что киты ближе к млекопитающим, чем к рыбам. Признавая существование реального мира, Аристотель не принимал идею Платона о существовании души независимо от тела. Он полагал, что душа есть духовная часть тела, с которым она живет и умирает. Следуя подходу учителя, его ученики установили сотни видов растений и открыли способы их размножения (об этом вспомнили только в XVIII веке).

Около 250 года до нашей эры один из последователей Аристотеля, Стратон из Лампсаки, проводил эксперименты с огнем, в частности, взвешивая дерево до и после нагревания. Именно Стратон возглавил прославленный музей в египетской Александрии, где Архимед проводил знаменитые опыты с определением объема твердых тел, погружая их в воду, и где Аристарх выдвинул теорию о суточном вращении Земли и о ее движении вокруг Солнца по круговой орбите, как и других планет.

Финансируемый государством и находящийся под его контролем, музей был, по сути, исследовательским и образовательным центром. Он располагал крупнейшей на Западе библиотекой с полумиллионом томов, помещениями для лекций и занятий, прозекторской, обсерваторией, зоологическим и ботаническим садом. Здесь ставились многочисленные и самые разнообразные опыты, исследовалось, например, что происходит с жидкостями в вакууме и какая часть веса съеденного птицей корма переходит в ее собственный вес. Более сотни преподавателей музея оставили свой след в истории. Среди александрийских математиков были Евклид, Архимед и Аполлоний. В медицине Герофил установил, что мозг является центром нервной системы, а Эристрат изучал сердечно-сосудистую систему. Эратосфен рассчитал окружность Земли, Аристарх Самосский выдвинул предположение, что она вращается вокруг Солнца. Первая систематическая грамматика, написанная одним из учеников библиотекаря, оставалась образцом на протяжении 1600 лет.

Но даже этот очевидный дух свободного научного исследования не был по-настоящему свободен. Все либо соответствовало установленным Аристотелем моделям, либо признавалось неверным. Гелиоцентрическая астрономическая модель Аристарха не была признана широкими кругами, потому что не согласовывалась с точкой зрения Аристотеля, по которой Земля не может следовать тем же законам, что и идеальные планеты. Исследователь и врач Гален не открыл кровообращение лишь из-за того, что в соответствии с предвзятым мнением великого философа все движения на Земле должны быть прямолинейными. Круговое движение существует только в идеальной небесной сфере.

Аристотель был первоклассным Создателем топора, поскольку снабдил людей инструментом для открытий, которым правители без особых опасений могли разрешить пользоваться, – ведь этот инструмент ставил производство знаний в рамки стандартной системы, ограничивая их согласованными правилами. Производимые этой системой знания давали еще более широкие возможности для социального контроля, потому что, сделав возможным аналитический контроль над миром, Аристотель открыл дверь для увеличения специализации. Пропасть между владеющими знаниями и не владеющими ими стала еще шире.

Перемены, катализатором которых стало логическое, алфавитное мышление, происходили во всех областях жизни – от греческого театра до украшений на керамике. В 650 году до нашей эры геометрические узоры прежних поколений стали уступать место изображениям человеческих фигур – к этому году относится Ваза Чиги с реалистичным изображением фаланги пеших солдат. В то же время в одном из первых письменных текстов поэт-крестьянин Гесиод, предпринявший попытку классифицировать богов и мифы, доказывал, что достичь общественного порядка можно лишь в том случае, если люди возьмут на себя ответственность за построение отношений с богами, природой и другими людьми.

Последствия нового рационального мышления и поведения заметны и в публичных дискуссиях в театре. К 450 году до нашей эры то, что началось как религиозные празднества, обрело форму греческой трагедии. В трагедиях выражались проблемы общества, находящегося на стадии перехода от устного к письменному мышлению, выявлялись социальные последствия даров Создателей топора: изменение обычаев греческого общества, конфликт между старыми мифами и новым знанием, столкновение силы богов с волей человека.

Возможно, самый яркий пример воздействия алфавита заметен в V веке до нашей эры, когда к уже известным пьесам Эсхила присоединились произведения новых авторов, Софокла и Еврипида. Трагедии Эсхила, например трилогия «Орестея», оставались верны старым религиозным традициям, повествуя о богах и их власти над человеческой судьбой, и были написаны языком торжественной, официальной поэзии, с длинными, тщательно проработанными вступлениями хора. Драматурга, похоже, в первую очередь волновала природа божественного правления и то, как решения людей дают ход неизбежной цепи событий, предопределенных богами, карающими за непослушание ужасными наказаниями.

С другой стороны, Еврипид, драматург новой школы, писал прозой и больше интересовался исследованием человеческого характера. Величайшая из его относящихся к новому стилю пьес, «Медея», рассказывает об отвергнутой и оскорбленной женщине, жестоко мстящей предавшему ее мужчине. Пьеса впервые рисует личность, эмоциональные и психологические терзания которой вызывают сочувствие и жалость. К тому же это еще, вероятно, и первая драма о человеке, чье поведение определяется его собственной свободной волей. Для богов в истории Медеи просто не нашлось места, потому что она сама не пожелала принять их участие. С написанием «Медеи» Еврипид отбросил ставшие ритуальными старые театральные и религиозные условности.

В новом мире люди сами стали судьями своих поступков. События развиваются не по правилам религиозного ритуала, а по новым (хотя и не менее конформистским) законам человеческого общества. В «Антигоне», написанной другим представителем молодого поколения, Софоклом, лирический хор превращает похороны Полинейка в торжество Создателей топора, провозглашая верховенство человечества над древними богами и перечисляя в списке достижений морское сообщение, сельское хозяйство, охоту, наземный транспорт, речь, строительство жилищ и медицину. Образованные люди начали понимать, что новые знания дают им больше власти над собственной судьбой и все расширяющимся миром.

Подобное освобождение от старых обычаев видно и в развитии греческой политической жизни. К V веку до нашей эры в Афинах уже существовала Ассамблея, обладавшая всей полнотой законодательной власти. Она собиралась сорок раз в год и была открыта для всех рожденных свободными взрослых мужчин-афинян. Участию в выборах не препятствовали ни имущественное, ни классовое положение. Каждый гражданин имел право обратиться к Ассамблее.

Афины V века управлялись проникнутыми общественным духом мужчинами, представлявшими свободное население. Из 30 тысяч свободных граждан около 2000 исполняли те или иные общественные обязанности. Такое было возможно только при наличии высокоразвитой системы ведения письменных документов. Каждый новый чиновник мог познакомиться с работой предшественников и воспользоваться их опытом. Новый строй опирался на грамотных граждан, способных читать публичные извещения, а также написанные на камне законы и постановления. Одним из примеров этого была практика остракизма, процесс, посредством которого человека могли изгнать из Афин. Для принятия решения требовалось, чтобы по крайней мере 6000 граждан прочли выдвинутые против него обвинения и затем написали его имя на кусочке керамики (называвшемся по-гречески «острака»).

Учитывая, что собрать всех одновременно было не так-то легко, можно предположить, что грамотных в Афинах было значительно больше 6000. Скорее всего, их численность составляла около 10 тысяч, и еще столько же в других греческих центрах. На основании этого можно сказать, что число грамотных составляло примерно 10% мужского населения. Для сравнения, в Шумере и Египте вряд ли было более 1% умеющих читать и писать.

Новая «демократическая» политическая структура греков стала одним из прямых следствий алфавитного мышления, которое поощряло обсуждение развивающихся идей. Но демократической она была лишь в очень узком смысле, поскольку правом голоса обладали не все. Прежде всего, в политическом процессе участвовали только граждане, но не рабы, составляющие большинство населения. Так что в определенном смысле греческая демократия являла собой слегка увеличенную версию избранного круга, члены которого имели доступ к дарам Создателей топора и всегда управляли обществом. Тем не менее она стала моделью современного мира.

Не все были в восторге от возможных последствий влияния алфавита на мышление, и, пожалуй, самые критические замечания на этот счет принадлежат Платону. Его предупреждение, высказанные опасения по поводу того, как алфавитное мышление отразится на нашем отношении к знанию, по большей части оставалось без внимания до конца XX века:

Оно породит забывчивость в душах тех, кто познал его через недостаток практики с употреблением памяти, потому как, полагаясь на письмо, они получают знание извне посредством чуждых знаков, а не изнутри, вы получили эликсир не памяти, а напоминания. Ученикам вашим вы даете видимость мудрости, но не саму мудрость; услышав многое, они, в отсутствие ученья, будут казаться мудрыми, когда на самом деле не знают ничего, и ужиться с ними будет трудно, потому что обрели они видимость мудрости, но не ее саму.

Можно было, наверное, рассматривать взлет греческой мысли, нашедшей наиболее полное выражение у Аристотеля, как первую блестящую попытку освободить человеческий разум от тисков тысячелетнего невежества и слепого ритуала. Но такой взгляд сам по себе ограничен в силу того, что случившееся 25 столетий назад в Греции определило наше понимание тех событий. Наше мышление – продукт аристотелевой системы логики, имевшей целью предотвратить наступление анархии, ставшей пугающе возможной с введением алфавита и выглядевшей столь соблазнительной в подаче софистов.

Логика подрубила корни свободного мышления прежде, чем оно успело стать анархическим или развиться в иную альтернативную форму, и продолжала делать это на протяжении последующих 2000 лет. Именно столько времени прошло до очередной революции в технологии языка, давшей человеческому разуму второй шанс. А пока процесс «разрубания, управления и логики» так глубоко укоренился в нашем сознании, что через несколько столетий после Аристотеля и Платона он пережил даже то, что представлялось концом света.

Часть II

Рассечение мира

Глава 4

Вера силы

К тому времени, когда Рим превратился в могучую имперскую державу, Создатели топора обеспечили мир средствами, которые позволяли небольшой элите жить в относительном комфорте и при относительном порядке, а большинству населения заниматься каким-либо из многообразных видов деятельности. В V веке, когда Рим пал, его гражданам казалось, что они присутствуют при конце цивилизации.

И снова на помощь пришли Создатели топора. На этот раз их дары в форме классических знаний, сохранившихся почти нетронутыми на протяжении мрачного периода Средневековья, дали централизованным правителям больше власти над большим числом людей, готовых подчиниться большему количеству более широких и жестких законов и правил поведения, чем когда-либо ранее. Если древние шумеры определяли социальную структуру, а греки формировали мышление, то возникшие в Средневековье новые оковы и требования еще жестче ограничивали возможности личности. Дары Создателей топора наделили лидеров возможностью контролировать самые фундаментальные убеждения своих сторонников. Этот процесс развивался несколько столетий после падения Рима, административное устройство которого взял для себя за образец режим, собравший осколки после рухнувшей империи.

Римляне были первыми, кто с помощью греческих знаний осуществлял управление высоко централизованной Европой, поддерживаемой широким использованием технологий и простершейся на континентальные расстояния. На пике своего могущества Рим правил всем – от Шотландии до Судана и от Португалии до Ирана. И вся эта огромнейшая империя служила одной цели: защищать и хранить центральную власть. Для достижения этого римляне, взяв на вооружение науку и технику своих изобретательных греческих подданных, содержали громадную бюрократию, беспрецедентную по влиянию и масштабам до появления, может быть, Налогового управления США.

Ради укрепления власти Рима и поддержки его глобальных политических и военных целей римская машина пропаганды сплотила самые разнообразные народы Европы, Ближнего Востока и Северной Африки. Для социального контроля государственные чиновники пользовались визуальными искусствами. Для удержания под своей властью огромных завоеванных территорий, населенных тысячами разноязыких племен, Цезарь и его преемники употребляли все существовавшие в древнем мире средства информации. На монетах чеканились портреты императоров, изображавшихся то военачальниками, то жрецами, то небесными защитниками и покровителями. Повсюду, куда приходили римляне, они воссоздавали привычное окружение, строя города по стандартному плану. Регулярно проводившиеся парады и празднества идеализировали императора и государство, вдоль всех значимых дорог в Рим стояли «триумфы», гигантские каменные аналоги современных рекламных щитов, восхваляющие добродетели главного товара: римского образа жизни.

Одно из величайших произведений в римской литературе, «Энеида» Вергилия, было написано по заказу и на спонсорские средства тогдашнего министра пропаганды по имени Меценат. Римский поэт Гораций вложил патриотические чувства в девиз столь живучий и действенный, что он и поныне появляется на могильных плитах погибших уже в наше время солдат: Dulce et decorum est pro patria mori («приятно и почетно за свою страну умереть»).

В отношении специальных знаний вклад Рима оказался невелик, хотя римские инженеры построили сеть дорог, которые связали Империю и сохранились до наших дней. Возможно, заботясь в первую очередь о сохранении жесткого социального контроля над географически огромной территорией, римляне сосредоточились больше на консолидации, чем на изменениях.

Но, похоже, к V веку бремя налогов, возложенных на имперские провинции для оплаты бесконечно увеличивающейся армии бездельников-бюрократов и итальянской аристократии, ослабило верность провинций настолько, что они не стали надежным препятствием на пути первой волны захватчиков, вышедших из восточноевропейских лесов. Они пришли – готы, германцы, вандалы, вестготы, гунны, – как неудержимый, необратимый прилив.

Когда первые попытки отбросить захватчиков потерпели крах, власти попытались принять их в общество, предоставив статус «союзников». Кое-где уловка удалась, и идиллические островки поздней римской цивилизации, вроде Аузонии на юго-западе Франции, просуществовали до VI века. Но легионы в конце концов отступили, и каменные дороги поросли травой и папоротником. Саксы, древние скандинавы и венгры знали, как поддерживать пути сообщения в рабочем состоянии, но ездить было просто некуда, управлять нечем, так что оказавшаяся ненужной инфраструктура постепенно пришла в негодность, мраморную облицовку зданий сорвали, каменные плиты растащили, чтобы пустить на постройку грубых жилищ, часто возникавших в тени бывших римских вилл.

На территории гибнущей Империи голод и болезни, пришедшие за крушением римской организации, собирали свою жатву. Производство продовольствия, как и всего прочего, превратилось практически в натуральное, обслуживающее только местные потребности. Акры римских угодий уступили место узким полоскам полей вокруг деревень, зажатых стенами разросшихся лесов. На крохотных вырубках приютились деревушки и мелкие поместья, обитатели которых если и уходили или уезжали куда, то только с таким расчетом, чтобы вернуться к ночи назад.

Через три-четыре поколения римляне превратились в полузабытых сверхсуществ, следы которых сохранились только в малопонятных названиях мест, связанных с их малопонятной структурой: «стрит», «форум», «кэмп». Огни в Европе постепенно погасли – масла для ламп больше не было, как и нужды в ночном освещении.

В этом мире мелькающих теней, отброшенных случайно зажженным факелом, по громадным, погрузившимся во тьму пространствам между небольшими поселениями блуждали лишь разбойники да призраки. И все же тут и там, по всему континенту, мерцали огоньки, укрытые за толстыми каменными стенами, внутри которых продолжалась римская жизнь, хотя и уступавшая прежнему уровню. Обитателями этих разрозненных, разбросанных по бескрайнему морю тьмы островков света были маленькие группки людей, таких как беотийцы и кассиодоры, умевшие читать и писать, философствовать и спорить, помнившие, что было и ушло. Они даже общались с себе подобными, выжившими в таких же убежищах.

То было новое поколение Создателей топора, отчаянно цепляющихся за древнее знание и медленно, по крупинке складывающих кусочки далекого будущего мира, который, как они надеялись, еще станет когда-нибудь мирным и плодовитым и который, когда хаос отступит, будет выстроен согласно видению Церкви. То были христианские монахи, хранители малых знаний, сохранившихся в руинах Запада. Начиная с основания примерно сорока кельтских монастырей, рассеянных по Франции и Италии, эти заповедники активности Создателей топора стали переходными пунктами, из которых знания Древнего мира питали средневековую мысль. Сами названия этих монастырей звучат как перекличка Создателей топора: Жюмьеж, Сен-Галл, Боббио, Люксой, Рипон, Уирмаут, Джарроу, Бангор, Келлс, Корби, а позднее Лорш, Райхнау и Фульда.

Модель их будущего мира, как ни странно, вдохновлялась ложными сообщениями о разграблении Рима Аларихом в 411 году нашей эры. Считалось, что этот варвар мстил за своих языческих богов. Некоторые римляне также возлагали вину за гибель Империи на христиан. Люди утверждали, что древние боги, оскорбленные официальным принятием Римом новой веры, лишили Вечный город своего покровительства.

Августин, христианский епископ Гиппона в Северной Африке, тринадцать лет готовил ответ на эти нападки. Результатом трудов стала работа «De Civitate Dei» («О граде Божьем»), определившая позицию, которая впоследствии указала западному обществу путь через столетия лежавших впереди смуты и замешательства.

Августин выразил характерное для того времени эскапистское ощущение «конца света». За пределами мира чувств лежит духовный, вечный мир истины, цель поисков и стремлений человека. Путь туда, в этот божественный мир, идет не через исследование внешнего мира с помощью чувств (и действительно, в условиях общественного хаоса это было невозможно), но через обращение в себя. Истина приходит не из внешнего мира или разума – и то, и другое непостоянно и ненадежно, – но из просветляющего присутствия Господа.

Августин разделял людей на блаженных и отверженных, тех, кто живет в «Граде Божьем» и удостоится вечной жизни с божеством, и тех, кто пребывает в «Граде Земном» и будет осужден на вечные муки с Сатаной. Церковь – земное представительство Царства Божия, и, по Августину, однажды она получит высшую власть в теократическом государстве. Идеология Августина стала инструментом, потенциал которого Церковь использовала на протяжении следующего тысячелетия в попытке манипулировать светскими правителями Западной Европы и через них контролировать их подданных.

В последние годы Рима христианские иерархи выстроили свою организацию по образцу имперской администрации, в рамках которой группы городских правительств формировали провинции, а группы провинций формировали викариаты. В Церкви базовой единицей стали епархии, управляемые епископами. Епархии образовывали церковные провинции под руководством архиепископов, а провинции объединялись под властью высших епископов, или примасов. Самыми влиятельными были патриархи Рима, Константинополя, Антиохии, Александрии и Иерусалима.

Эта жесткая структура выстояла в мрачные века тьмы, последовавшие за падением Рима, потому что ее члены имели возможность общаться и делиться теми малыми знаниями, которые пережили катаклизм. Руководствуясь стихом 12:4 из Книги Даниила, «многие прочитают ее, и умножится ведение» (или, может быть, оглядывая разваливающуюся Империю), в период раннего Средневековья Церковь организовывала специальные братства священников и прихожан для ремонта местных дорог, строительства мостов, восстановления почтовой связи и даже открытия постоялых дворов для путешественников.

Магическая власть Церкви сумела убедить людей посещать святые места ради мистического контакта с останками святых. Заодно паломники передавали церковные послания, выполняя обязанности курьеров, чьи пути сообщения оставались открытыми на протяжении почти всего этого периода. Разветвленная и хорошо организованная система связи между епископатами была установлена папой Григорием Великим в VII веке.

Сто лет спустя святой Бонифаций использовал священников для передачи своих регулярных и многочисленных писем из Германии в Англию и Рим. В них Бонифаций упоминал о предметах, которые хотел бы получить или уже получил. Во время пребывания папы в Германии аббатиса Эадбурга присылала ему книги из Англии; Бонифаций интересовался книгами в библиотеке аббата Дюддо, которые могли бы быть ему полезными; он заказал копию писем святого Петра, выполненную золотыми буквами, чтобы произвести впечатление на паству; в конце жизни папа искал копию Пророков, написанную большую буквами и без сокращений, потому что у него сильно упало зрение.

Способность читать, писать и общаться через большие расстояния давала огромные преимущества христианским иерархам перед неграмотными королями и принцами, которые в управлении своими территориями полагались исключительно на духовенство. Именно тогда в языке появились новые фразы – такие как устраивать «слушания», во время которых показания представлялись в устной форме, поскольку большинство их участников, включая верхушку светского общества, были неграмотны и понимали только произнесенное слово. Но когда один кардинал поправил латынь императора Сигизмунда, последний ответил: «Ego sum rex Romanus et super grammatica» («Я Римский император, и я выше грамматики»).

Церкви не составляло больших трудов контролировать безграмотный мир через монастырские общины и епископов. В раннем Средневековье римское школьное образование исчезло, а на смену ему не пришло ничего, что могло бы состязаться с образовательной системой, контролируемой Церковью. Знание оказалось в руках небольшой части населения, оно было исключительно религиозным по целям и давало церковникам монопольный контроль над теми аспектами общественной жизни, которые требовали грамотности и образования.

Папа Григорий превратил искусство в орудие пропаганды. Он говорил:

Живописное изображение используется в церквях по той причине, дабы невежественные в грамоте могли хотя бы читать на стенах то, что не могут прочесть в книгах. Для того, чтобы и неграмотные могли получить представление об истории, и дабы, восхитившись живописным изображением, люди не грешили … Потому как то, что письмо доносит до читающих, то картина доносит до необученных, ибо в ней даже невежественные видят, чему должно следовать. Так читают неграмотные. Следовательно, для большинства народов картина заменяет чтение.

В более поздние периоды Средневековья искусство использовалось для того, чтобы публично утверждать верховенство папской власти над властью светских правителей. Императоры и противники пап неоднократно изображались попранными пятой торжествующего верховного понтифика, восседающего на огромном троне. Позднее обычным стало присутствие пап едва ли не на всех заказанных ими произведениях искусства.

Что касается образования, то раннее Средневековье было временем скорее интеллектуальной консолидации, чем поиска новых знаний, а потому Церковь старалась сохранить, что могла, составляя из знаний Создателей топора компиляции, представлявшие собой причудливую смесь фактов, выдумок и слухов.

Одним из ведущих ранних компиляторов был живший в VII веке испанец, архиепископ Исидор Севильский. Одна из его книг, основанная на классических римских и раннехристианских источниках, названная «Этимологии», попала в число самых популярных текстов Средневековья. Она представляла собой энциклопедию мира, описанного в соответствии со значением названий вещей. В списке тем были медицина, право, измерение времени и календарь, теология, антропология (включая расы монстров), география, космология, минералогия и сельское хозяйство. Космос Исидора был геоцентрическим и состоял из четырех стихий: огня, земли, воды и воздуха. Архиепископ также полагал, что Земля имеет форму шара, и приблизительно представлял себе движение небесных тел.

Примеру Исидора последовал другой великий средневековый энциклопедист, английский монах Беда (род. в 735 г.), который написал два учебника по измерению времени и календарь, чтобы помочь монахам определять часы и дни молитв и праздников. Его труды легли в основание computus, принципов хронометража и составления календаря, применявшихся во всем христианском мире.

Ни Беда, ни Исидор не открыли ничего нового, но собранное ими на века стало для европейских правителей единственным источником знаний о природе, а Церковь контролировала доступ к этим знаниям и их использование. При христианской озабоченности духовным вознаграждением в мире ином этот доступ сводился к системе метафизического диспута по таким вопросам, как непознаваемость имени Божьего или небесная иерархия Дионисия. Была создана ментальная среда, в которой пытливый ум сурово ограничивался рамками благонадежного мышления и консерватизма, не позволявшими раскачивать интеллектуальную лодку и потрясать основы интеллектуальными открытиями.

Между тем Церковь консолидировала свою власть, принимая драконовские меры против всех и всяческих вызовов. Когда во II веке мыслители-гностики предложили искать путь к спасению через обучение и самопознание, их книги были сожжены, а они сами объявлены вне закона. Взяв на вооружение проверенную еще во времена шаманского жезла стратегию «разделяй и властвуй», Церковь укрепляла свое влияние с помощью строго контролируемого канона официальных знаний, в основе которых лежал единственный текст – Библия, доступная только грамотным церковным иерархам.

С целью увеличения доходов церковные власти, взяв за пример установления Ветхого Завета, ввели религиозный налог, десятину. Первым это нововведение одобрил король династии Каролингов Пепин Короткий (741–768 гг.), распорядившийся, чтобы все (за исключением освобожденных папой, как бывало с религиозными орденами) отдавали десятую часть своих доходов в ту местную церковь, где совершали таинства. Это был первый всеобщий налог в европейской истории, оказавший огромную помощь папству, остро нуждавшемуся в финансовой поддержке.

Сила Церкви заключалась, в первую очередь, в централизованной структуре управления. Папа Римский, по крайней мере теоретически, был единственной центральной властью, повиноваться которой надлежало всем. Власть королей и принцев признавалась, но церковное учение налагало ограничения на ее пределы. Уже V веке папа Геласий I (492–496 гг.) говорил: «Есть два принципа, которыми управляется этот мир, священная власть пап и королевская власть. Из этих двух первая намного важнее, потому что ей предстоит отчитываться за самих королей на небесном судилище». И хотя в высказывании признавалась необходимость для общества и монархии, и папства, в нем уже содержались семена будущей более радикальной папской мысли.

Тем не менее главенствующее положение папы часто оспаривалось. Решительный шаг по укреплению власти Церкви предпринял Григорий VII, издавший в 1075 году «Dictatus Papae» («Записки о папстве»), в котором, помимо прочего, заявил: «Только римский понтифик по праву называется всевластным … Он единственный, чье имя должно звучать во всех церквях». Позднее, в XII веке, титул римского папы примечательным образом изменился с «наместника святого Петра» на «наместника Христа». Определенные функции власти принадлежали только папе: он был высшей судебной инстанцией в решении церковных споров, его разрешение требовалось для учреждения в Церкви нового епископата, и только он мог сместить архиепископа или вывести духовенство из-под юрисдикции епископа, что было прямой угрозой власти назначенных королями епископов. Папа Римский мог также издавать письменные постановления, обязательные для всей Церкви, назначать легатов, которые представляли бы его в любой части Церкви, и созывать Вселенский собор.

Рост власти пап на Западе становился все заметнее. Начиная с VII века, обязательным требованием к каждому новоизбранному архиепископу стало посещение Рима, где его облачали в паллий, шерстяную мантию, которую он должен был носить при исполнении обязанностей как знак единства с Римским престолом.

Параллельно с этим папство на Западе начало принимать на себя древние имперские функции. Эта тенденция стала особенно заметной с VIII века благодаря поддельной Дарственной Константина. В соответствии с документом (то, что он подделка, выяснилось только в XV веке) в V веке император Константин, перенося имперскую столицу в Константинополь, отдал город Рим (и, косвенным образом, контроль над всем Западом) папе. «Дарственная» позволяла папе носить диадему и папские регалии и возводила всех римских священнослужителей в ранг сенаторов. Со времен Паскаля II в 1099 году папы при восхождении на престол короновались, а после Григория VII «возведение на престол» в Латеранском дворце сопровождалось облачением понтифика в имперскую красную мантию, обладание которой, в случаях спора между папами, подтверждало законность притязаний. С другой стороны, светская аристократия могла воспользоваться Дарственной для «доказательства» того, что свою власть папство осуществляет именно благодаря их благосклонности.

Папство не только стремилось освободить Церковь от подчинения мирской власти, но и объявляло себя стоящим выше светской иерархии. В качестве ответной меры европейские короли и императоры начали облекать себя полномочиями религиозного характера, если не духовными, то, по крайней мере, священными. При короновании они проходили обряд миропомазания, принимавший форму религиозной церемонии, объявлявшей их держателями власти на правах «помазанника Божьего». Действительное миропомазание осуществлялось, конечно, при каждом возможном случае самим папой. Таким образом, Рим пытался поддержать монаршую власть, придав королям и императорам священный статус и обязав всех подданных верно служить и слепо подчиняться им, поскольку (здесь слышится эхо Месопотамии) «тот, кто противится этой власти, противится воле Господа». Но верное служение и покорность – оружие обоюдоострое, и монархи могли повернуть его против папства.

Созванный в 829 году в Париже Церковный совет определил обязанности короля в терминах, которые двумя годами позже позаимствовал и развил Иона, епископ Орлеанский, в работе «De institutione Regis» («О монархии»), остававшейся образцом монархической власти на протяжении всего периода Средневековья. На парижском совете епископы заявили следующее.

«Обязанности монарха состоят в особенности в том, чтобы править народом Божьим по справедливости, руководствуясь стремлением к миру и согласию. Превыше всего король должен быть защитником церквей, слуг Божиих, вдов, сирот и всех иных бедных и нуждающихся».

Духовенству удалось внедрить основанный на грамотности церковный контроль во все сферы светской жизни. Епископы и аббаты получали земельные наделы от королей и знати, что зачастую ставило их по отношению к монарху в подчиненное положение. Но такие дары усиливали политическое и экономическое влияние духовенства во всех западных государствах, наделяя его дополнительной властью землевладельца над тысячами крестьян. В течение этого периода епископы и аббаты заседали в королевских советах, участвовали в составлении светских законов и играли важную роль в государственных делах. В IX и X веках священники стали участвовать и в военной деятельности, поскольку, начиная с IX столетия, земельные дарения обставлялись рядом условий, часто включавших обязательство поставлять в распоряжение дарителя по его запросу определенное количество войск.

К XI веку Церковь установила твердый, хотя и не бесспорный, контроль над западным обществом. Церкви уже существовали во всех крупных населенных пунктах Северной Европы, что позволило расширить систему приходов. Каждый живущий в городе или деревне Западной Европы имел возможность посещать местную церковь.

Церковь подняла общественный контроль на новый уровень, достигнув беспрецедентного влияния на мысли и чувства каждого человека посредством самой эффективной из когда-либо изобретенных систем социальной дисциплины – исповеди. К XII веку каждый грех, каждое преступление против церковной доктрины должны были в частном порядке доноситься до сведения священника, а недонесение могло повлечь за собой наказание и даже крайнюю санкцию в виде отлучения от христианского сообщества, что лишало виновного всех форм защиты как по гражданскому, так и по каноническому праву. Практика эта зародилась, вероятно, в кельтских монастырях, где существовал обычай, согласно которому монах или отшельник признавался в грехах своему «духовному брату», как называли такого наставника.

Постепенно система закрепилась настолько, что Собор 1215 года принял решение: каждый обязан раз в год исповедоваться перед приходским священником. Это стало одним из важнейших сделанных за тысячу лет шагов по насаждению христианства в умы и сердца людей. Духовный контроль, применявшийся прежде одними монахами по отношению к другим, использовался теперь по отношению ко всем и осуществлялся белым духовенством, ответственным за нравственное состояние общества. Начиная с этого момента ничто не могло укрыться от Церкви. Вскоре, однако, выяснилось, что система контроля крайне необходима Церкви, чтобы справиться с угрозой (как христианству, так и, в первую очередь, папскому влиянию), которая с VII века назревала и крепла на Ближнем Востоке.

К этому времени александрийские знания греков начали проникать в ислам, откуда, уже в переработанном виде, возвращались в западную культуру. Начало этому положила еретическая христианская секта несториан, которые, будучи несколько веков ранее изгнанными из Византии, скитались по Малой Азии, пока не осели в местечке под названием Джундишапур в горах южного Ирана, в нескольких милях от того места, где впоследствии возникла первая арабская столица, Багдад.

В VII веке халиф Аль-Мансур, искавший средство исцеления от желудочной болезни, послал слуг в несторианский монастырь. Вернувшись, слуги сообщили об увиденной в монастыре огромной библиотеке. Впоследствии Аль-Мансур узнал, что несториане сумели сохранить труды крупнейших мыслителей александрийского музея, а также работы их предшественников, относящихся к периоду классической Греции. Распорядившись перевести почти все тексты, халиф и его преемники оказались обладателями сокровищницы знаний, накопленных греческими Создателями топора.

Своей кульминации процесс заимствования греческой информации достиг в VIII и IX веках в Багдаде при халифах из династии Аббасидов, когда были переведены труды Аристотеля и Платона, Гиппократа и Галена, Птолемея, Евклида и Архимеда, Аполлония, Аристарха и других. В исламскую культуру проникало только то, что проходило проверку на теологическую приемлемость. Эта работа велась в библиотеках, больницах и обсерваториях, она стимулировала арабских Создателей топора к собственному исследованию мира. Астрономия говорила им часы молитв и направление на Мекку; медицина была ценной прикладной наукой, связанной с астрономией посредством астрологической природы лечения; филология помогала анализировать священные писания.

Постепенно, однако, ислам пришел к разграничению религиозных предметов (права и религиозных обычаев), предметов, используемых для служения религии, такие как астрономия и грамматика, и светских наук: математики, астрономии и медицины. Исламские общества превратили греческую теорию в прикладную технологию, помогавшую им и их духовным наставникам не только выживать, но и процветать. Они добились значительного развития в гидравлике, применяя достижения для строительства ирригационных систем, так что в пустынях расцвели великолепные сады при дворцах их правителей.

Высокая централизация исламского общества, жестко ограничивавшего индивидуальную свободу интеллектуального движения, открывала возможности для инновационного мышления, но его применение строго контролировалось. Это верно и по отношению к средневековому китайскому обществу, где в тот период зарождалось другое знание Создателей топора, которое, как и исламские достижения, в конце концов попало на Запад. В Китае государство контролировало все виды деятельности, и всеобъемлющая социальная организация, необходимая поначалу для ирригации и других крупномасштабных общественных работ, придала китайской жизни коллективный характер.

Вся индивидуальная деятельность в Китае была подчинена общему благу и потому определялась бюрократией. С ранних времен власть находилась исключительно в руках правителя-шамана, считавшегося божественным сыном неба. Его поддерживала многочисленная, всесильная бюрократия мандаринов, доступ в которую определялся заслугами и большая часть которой следовала учению жившего в V веке до нашей эры мыслителя Конфуция. Для мандаринов это учение было Великим Путем Жизни, принципы которого контролировали всю общественную и политическую деятельность, а также жестко сдерживали развитие свободной аналитической мысли.

Конфуцианское мировоззрение – это еще один пример самореализации процессов Создателей топора. В соответствии с принципами Конфуция единственная цель образования заключается в подготовке к служению государству, поэтому цель образованного человека – в первую очередь, поддержание стабильного правления. Знание не дается через сверхъестественное откровение; оно приобретается через разум, который также указывает общее направление этического поведения, а оно, в свою очередь, определяется государством.

В этом замкнутом круге научная теория не могла стать технологической практикой, потому что государство не позволяло контактов между дисциплинами и теория никак не соотносилась с практикой. Важнейшим инструментом социального управления мандарины считали классификацию и учет всего и вся, поэтому все подлежало категоризации и практическое применение знаний разрешалось лишь в пределах собственной категории. Вся требуемая информация была доступна, но из-за сильного разделения революции в Китае не произошло.

Когда огромное сокровище исламских (а через ислам и китайских) и александрийских (греческих) знаний достигло наконец Запада в период первых контактов Европы с арабами в Испании, Иерусалиме и на Сицилии, оно дало в руки католической власти, верившей в свое данное Богом право покорять мир, беспрецедентные возможности для разделения и контроля.

В соответствии с Ветхим и Новым Заветами человеку дано владычество над природой. В Книге Бытия сказано: «Все живое будет в пищу… страх перед вами будет в каждой твари земной… В ваши руки отданы они… наполняйте землю, и обладайте ею». Первоначально эти утверждения были, скорее всего, призваны урегулировать и прославить то, что благодаря Создателям топора стало возможным со времен поселения людей в доисторическом Леванте и, главным образом, увековечить в памяти приручение животных и переход к земледелию.

Во многих других религиях природа считается божественной, но христианская доктрина отделила человечество от остальных созданий. Греческие космологи также полагали, что природа не священна, поэтому, когда переведенные арабами труды Аристотеля в начале Средневековья достигли христианского Запада, его заявления о том, что животная жизнь существует только ради человека, стали дополнительной опорой христианской практики.

Доминирующее в христианстве мнение заключается в том, что, поскольку животные и растения не имеют души, это исключает равное отношение к ним со стороны человека. Воздействие на природу (включая и повышение ее ценности и красоты) рассматривалось как право и долг человечества, потому что «улучшение» мира предполагает употребление власти, полученной от Бога именно для этой цели.

Средневековый христианин верил в Аристотелеву «Великую Цепь Бытия», иерархическую структуру Творения Божьего, или, как выразился Аристотель, «Перводвигатель». Великая Цепь соединила все виды один с другим – от простейшего организма до людей и ангелов, и основывалась на представлении о том, что низшие формы существуют только ради высших.

Монахи-бенедиктинцы XI века одни из первых систематически применяли такой взгляд на природу в повседневной жизни и стояли у истока процесса «улучшения» природы, в последующие века отразившегося в будущей деятельности Создателей топора. Устав святого Бенедикта указывал членам ордена устраивать монастыри «вдали от людских пристанищ», в необжитых и изолированных местах, а затем использовать знания для обработки земли, чтобы обеспечивать себя пищей.

В осуществлении этой задачи больше других преуспели цистерцианцы, одно из ответвлений ордена бенедиктинцев, девиз которых гласил: «работа есть молитва». Большая часть немногочисленных технологий, сохранившихся после падения Рима, возродилась в Средние века в цистерцианских монастырях, более всего напоминавших небольшие фабрики с гидроприводными ткацкими станками, мельницами, пилами, жерновами и падающими молотами.

В XII веке святой Бернар Клервосский описывал пейзаж своего цистерцианского монастыря во Франции как «обретший значение», поскольку человеческая изобретательность привнесла порядок в запустение и дикость и усмирила реку, направив ее поток крутить водяные колеса:

Река Аубе проходит между многими мастерскими аббатства и всех одаряет благословением своего верного служения.

Посредством искусных сооружений поднимается река на высоту и нигде не проходит, не сослужив ту или иную службу или не оставив часть своих вод. Она разделяет долину надвое, проходя по извилинам ложа, сотворенным не Природой, а трудом братьев, и отдает половину вод своих аббатству, как будто приветствуя братьев и словно извиняясь за то, что не отдала им всю силу, для которой канал слишком мал. Если переполненный паводком поток выходит из берегов, его останавливает стена, под которой он должен пройти и, обратившись себе навстречу, он укрощает собственную мощь. Стена, как верный прислужник, направляет поток крутить мельничные колеса; там, в поднятой ими пене, перемалывает он зерна тяжестью жерновов и отделяет помол от грубой шелухи.

Чуть дальше, в следующем здании, вода наполняет котел, в котором греют воду для приготовления напитков, чтобы братство могло употреблять их, если виноградник не отзывается на старания виноградаря; так что при недостатке сока лозы потребности удовлетворяют избытком зерна. Но и это еще не вся его польза, потому как помощь реки призывают сукновалы, работающие у мельницы. Сам разум требует, чтобы, позаботившись на мельнице о пропитании братьев, река теперь должна подготовить им одежду. Река никому не отказывает в помощи; можно увидеть, как поднимает и опускает она тяжелые молоты, деревянные чурки (кажется, это название лучше подходит инструменту сукновала), освобождая людей от самой тяжкой работы… Скольких лошадей утомил бы такой труд! Сколько людей истощили бы свои силы!

В XII веке цистерцианские монастыри были самыми передовыми техническими комплексами на европейском континенте, с самыми развитыми приемами земледелия, самыми производительными предприятиями и шахтами. Именно благодаря их динамичной доктрине «двигаться вперед и улучшать» светские власти позднего Средневековья получили технологию эффективных средств общественного контроля.

Одна из таких новых систем контроля возникла из литургических потребностей монастырей Северной Европы, монахам которых нужно было знать время для соблюдения твердо установленного порядка обязательных коллективных молитв. Молитвы возносились семь раз в сутки, в том числе посреди ночи. Поначалу для определения времени, когда колокол созывал братьев на молитву, использовались водяные часы и свечи, но зимой вода замерзала, а свечи задувал ветер.

Для смотрителей на монастырских протофабриках отсчет времени тоже был незаменимым средством организации. Так что, возможно, распространение этого ориентированного на технологию религиозного ордена Создателей топора подтолкнуло поиски более надежной формы счета времени и в XIII веке привело к появлению и развитию механических часов.

Дар часов сразу же отозвался возникновением новых форм более широкого и эффективного управления общественными силами. Спрос на часы для королевских дворцов и быстро растущих городов по всей Европе был огромен. Городские часы дали гильдиям и органам управления возможность полностью регулировать поведение. В Брюсселе рабочие-текстильщики вставали под звон утреннего колокола, ткачи и сучильщики заканчивали день со звуками вечернего колокола, а еще были особые часы для сапожников. В 1355 году городское управление Амьена издало распоряжение «относительно времени, когда работающие должны каждое утро выходить на работу, когда они должны есть и когда возвращаться на работу после еды, а также когда им следует заканчивать работу вечером». Для этой цели использовался специальный колокол.

В то время как эта технология контроля распространялась из монастырей по городам, Церковь определяла разрешенные области применения новых исследовательских приемов, распространяющихся из скрипториев, где переводились и переписывались арабские и греческие рукописи.

Первые переводы с арабского (несколько трудов по математике и астролябии) были сделаны в конце Х века в Испании. Сто лет спустя в монастырь Монте-Кассино в Южной Италии прибыл бенедиктинский монах из Северной Африки по имени Константин, который начал переводить с арабского на латынь работы по медицине, включая труды Галена и Гиппократа. Впоследствии эти сочинения составили фундамент медицинской литературы, на котором веками строилась западная наука.

К середине XII века переводы стали особым видом деятельности с географическим центром в Испании, насчитывавшей столетия блистательной арабской культуры, с множеством арабских книг и общинами христиан, которым разрешалось исповедовать свою религию под мусульманским надзором и которые теперь стали посредниками между двумя культурами.

В результате повторного завоевания Испании христианами центры арабской культуры и библиотеки оказались в руках христиан. Самый важный из них, Толедо, пал в 1085 году. Величайшим из переводчиков с арабского на латынь был Жерар Кремонский из Северной Италии, приехавший в Испанию либо в конце 1130-х, либо в начале 1140-х, в поисках «Альмагеста» Птолемея, который он не смог найти в других местах.

Жерар отыскал манускрипт в Толедо, остался в городе, чтобы выучить арабский, и в конце концов перевел труд на латынь. При этом он обнаружил тексты по самым разным темам и за последующие 35 лет перевел по меньшей мере двенадцать работ по астрономии, семнадцать по математике и оптике, четырнадцать по натурфилософии (включая аристотелевские «Физика», «О небе», «Метеорология», «О созидании и разрушении») и двадцать четыре по медицине.

Резко возросло количество переводов с греческого (эта работа, собственно, никогда и не прекращалась благодаря оккупации некоторых частей Италии Византией), особенно в Южной Италии и на Сицилии, где всегда существовали греческие общины и в библиотеках было много греческих книг. Серия важных работ по математике и математической науке появилась в греко-латинских переводах около середины XII века: «Альмагест» Птолемея, евклидовские «Начала», «Оптика» и «Катоптрика». Переводы с греческого на латынь продолжались и в XIII веке; особенно примечательны работы Уильяма из Мербека, поставившего перед собой цель снабдить латинское христианство полной и достоверной версией трудов Аристотеля и пересматривавшего при необходимости уже имевшиеся переводы с греческого, а также переводившего математические труды Архимеда.

Благодаря этим переводам церковные власти Запада получили доступ к практическим знаниям. Первыми, в Х–XI веке, пришли медицина и математика; в начале XII веке внимание, похоже, сместилось на работы по астрологии и трактаты по математике, необходимые для успешного применения астрономии и астрологии. Медицина и астрология покоились на философском фундаменте, и отчасти по этой причине переводчики, начиная с 1150 года, переключились на сочинения Аристотеля по физике и метафизике. Но как только оказался известен в полной мере масштаб трудов Аристотеля, стало очевидно, что его философская система применима к огромному кругу вопросов, подлежащих рассмотрению в школах и новых университетах.

Что касается западных политиков, то им заново открытая логика Аристотеля давала почти магическую способность бесконечного увеличения знаний, и прежде всего систему снижения негативных последствий и ограничения дестабилизирующих эффектов хлынувшей из арабского мира информации. Как и в Греции, дар логического мышления, возможно, предложил вначале головокружительные интеллектуальные перспективы, но затем сыграл роль ограничителя свободной мысли.

Воодушевление, вызванное арабскими знаниями, заметно уже в сообщениях о первых контактах с ними. В начале XII века англичанин Аделард Батский, вернувшись из арабской Сицилии, обращался к братьям-монахам с такими словами: «…подумайте сами. Потому что я, избрав в проводники разум, узнал от моих арабских хозяев кое-что совершенно другое. Вы же, плененные властью, следуете за хромым».

Аделард написал две книги, оказавшие большое влияние на его европейских собратьев. В них он утверждал, что любая власть должна быть предметом логического рассмотрения. Одно из самых сильных его утверждений звучит так: «Видимая вселенная есть предмет количественного анализа в силу необходимости… Хотите узнать больше, назовите причину, потому что я не из тех, кто удовлетворяет аппетит картинкой с куском мяса!»

Пьер Абеляр присоединился к новым мыслителям в 1100 году и быстро стал одной из центральных фигур. В первые десятилетия века его называли самым видным ученым Европы. Более всего он стремился выстраивать аргументы властей в отношении спорных вопросов, применяя уже известный среди исследователей права и теологов, но редко применяемый на практике метод «pro et contra» («за и против»).

Добиться большей точности и более умелого применения приемов диалектики в обсуждении спорных теологических предметов Абеляр сумел с помощью своей книги «Sic et Non» («Да и нет»), которая содержала 157 вопросов и ответов на темы веры и морали. Эта работа обнажила внутренние несоответствия тогдашней теологии и обострила осознание необходимости применять принципы логики к человеческому опыту и отличать логическое обсуждение от метафизического.

Такого рода вопросы быстро стали главным способом обучения в кафедральных школах, и талантливые ученые, вроде Абеляра, привлекали к себе все большее число учеников в растущих городах. Конечно, диалектики в этих школах вовсе не стремились уничтожить веру или свергнуть установленный порядок, базирующийся на главенстве Церкви. Наоборот, они были убеждены, что их усилия укрепят основы, с помощью которых Церковь еще более утвердит абсолютные жизненные ценности. Широкую известность получило высказывание Абеляра: «Через сомнение мы идем к изысканию, через изыскание достигаем истины», в котором выразилась попытка поддержать как веру, так и установленный христианский порядок.

Новое познание сделалось главной особенностью интеллектуальной жизни в XIII веке, поставив на повестку дня вопросы, занимавшие лучшие умы столетия. Задачей этих христианских Создателей топора было овладеть новыми знаниями, организовать их, оценить их значение, найти возможные последствия, выявить внутренние противоречия и сделать доступными для согласованного применения к существующим интеллектуальным проблемам. Обязательным требованием было обеспечить социальную безопасность новых знаний. Переводы с арабского представлялись чрезвычайно привлекательными из-за широты охватываемых вопросов, интеллектуальной мощи и практической выгоды, но языческое происхождение означало, что в них содержится спорный с теологической точки зрения материал.

Большинство переведенных текстов выглядели, однако, достаточно безобидными, а сам факт перевода рукописи означал, что ее полезность перевешивает потенциальную опасность подрыва социальных устоев. Технические трактаты по самым разным темам (математике, астрономии, статистике, оптике, метеорологии и медицине) встречались с небывалым энтузиазмом, поскольку явно превосходили все прежде доступное и не содержали неприятных философских или теологических сюрпризов. Таким образом, «Начала» Евклида, «Альмагест» Птолемея, «Алгебра» Аль-Хорезми, «Оптика» Ибн аль-Хайята и «Канон медицины» Авиценны спокойно добавились к интеллектуальному багажу европейской церковной и (до некоторой степени) светской элиты.

Более серьезные, грозящие столкновениями с теологией проблемы заключались в других дисциплинах: космологии, физике, метафизике, эпистемологии и психологии. В центре этих проблем были труды Аристотеля и его комментаторов, успешно обращавшихся к многочисленным важным философским вопросам, обещая несказанные будущие выгоды от использования их методологии.

Одним из наиболее заметных христианских ученых, попавших под влияние новых материалов, был доминиканский монах Альберт Великий, живший в XIII веке и преподававший в Парижском университете. Вдохновленный идеями Аристотеля, он путешествовал по Европе, расспрашивая людей самого разного рода занятий (рыбаков, охотников, пчеловодов и птицеловов), тех, кого Церковь обычно не замечала. Этот опыт позволил ему по-новому взглянуть на мир. Альберт Великий написал две книги по ботанике и зоологии, поместив в них описания природы, свежие и отличные от всего, что было написано на те же темы за предыдущую тысячу лет. Его замечание относительно возникающей из огня птицы («феникс принадлежит более теологии, чем природе») звучало необычайно современно для того времени.

В период, когда непререкаемым авторитетом пользовались древние тексты, Альберт выдвинул революционный методологический принцип: «Философия не может касаться конкретных вещей. … В таких вопросах уверенность способен дать только опыт». В ответ на аристотелевский рационализм и стремление применять философский принцип ко всем областям человеческой деятельности Альберт предложил разграничить философию и теологию методологически и определить, на что способна в объяснении реальности одна лишь философия, без помощи теологии. Это был настоящий прорыв.

Современник Альберта, Гийом де Конш, пошел еще дальше, призвав к объективному исследованию как веры, так и философии. Французский ученый Тьерри, живший в Шартре (центре новых мыслителей, которых современники называли «современными»), проанализировал Книгу Бытия с точки зрения описанных в тексте природных процессов и задался вопросом, до какой степени буквально следует понимать эти описания.

И все же ключевой вопрос (угрожавший самим основам Церкви) формулировался так: если логику и разум применить к вере, что станет с такими чудесами, как непорочное зачатие? Что станет с самой верой? Ученым приходилось действовать крайне осторожно, сохраняя хрупкое равновесие между верой и неверием, требуемым для подобного рода мыслей.

Гийом де Конш возражал, что его философская позиция не ущемляет силу и величие Бога. «Я ничего не отбираю у Бога; все, что есть в мире, сотворено Богом, кроме зла; но он создавал другие вещи, оперируя природой, которая есть инструмент божественного действия». Изучение физического мира поможет людям оценить «божественную силу, мудрость и доброту», а потому поиски вторичных причин (природных процессов) не отрицают, но подтверждают существование и величие первопричины (Бога).

Таким образом, реальность чудес можно примирить с природой, признав, что чудеса представляют собой временное прекращение действия обычных законов, и, приняв за данность, что такие прекращения были спланированы Господом со времен Творения и встроены в космический механизм. В таком случае чудеса остаются, в более широком смысле, совершенно естественными явлениями. О неизменном природном порядке можно говорить, не посягая на божественное всесилие и свободу, а лишь доказывая, что Бог имел неограниченную свободу создать любой мир по собственному выбору, но создал таким, каким мы его видим. И теперь, когда процесс завершен, Бог уже не собирается ничего менять. Такой подход, как выяснилось позже, оказался крайне опасным для христианской власти.

Во второй половине XIII века в спор относительно новых взглядов начали втягиваться недавно открывшиеся университеты Северной Европы, находившиеся в тот период под сильным влиянием папской власти или, по крайней мере, обязанные ей верностью. Центром конфликта был Париж, откуда возбуждение распространилось на другие французские университеты в Тулузе, Монпелье и Орлеане. Проблема формулировалась так: имеют ли университеты право изучать новые тексты и особенно трактаты Аристотеля по метафизике и натурфилософии, в особенности представленные Западу через писания исламского комментатора Аверроса.

Споры шли жаркие, поскольку, в случае разрешения изучения натурфилософии Аристотеля, под сомнение могли быть поставлены как все метафизические основы традиционного церковного учения Августина, так и ее притязания на религиозную власть. К тому же открылся бы путь для развития натуралистического, рационального объяснения вселенной, представлявшего явную опасность для Церкви. Интересно, что реакция Рима на новую ересь в начале XIII века оказалась такой же, как и реакция Греции на учение софистов пятнадцатью столетиями ранее: преподавание Аристотеля было полностью запрещено.

В Париже прозвучали утверждения, что пантеизм (грубо говоря, определение Бога как части вселенной) преподают магистры искусств, вдохновленные учением Аристотеля. В ответ на эти слухи совет епископов на встрече в Париже в 1210 году издал постановление, запрещающее обучение аристотелевской натурфилософии на факультете искусств. Действие постановления продлил в 1215 году папский легат Робер де Курсон. В 1231 году папа Григорий IX лично возобновил запрет 1210 года, особо указав, что труды Аристотеля по натурфилософии не подлежат изучению на парижском факультете до тех пор, пока они не будут «изучены и очищены от всех возможных ошибок».

В письме, направленном комиссии по рассмотрению вопроса, Григорий писал: «Поскольку другие науки должны служить мудрости Святого Писания, они должны быть даны верующим постольку, поскольку соответствуют воле Дарителя». Однако Григорий признавал, что «книги по натурфилософии, запрещенные провинциальным советом в Париже… содержат как полезное, так и бесполезное», и, «для того, чтобы полезное не было осквернено бесполезным», приказывал «удалить все ошибочное, способное вызвать злословие или оскорбить читателей, с тем, чтобы по удалении сомнительного материала оставшееся могло быть изучено без промедления и вреда».

В 1277 году, пока Рим искал выхода из очевидного тупика, дискуссии относительно всего, что могло бы иметь хоть какое-то отношение к рационализму, были запрещены. Выход нашли у доминиканского интеллектуала, учившегося у Альберта Великого в Париже, человека по имени Фома Аквинский.

Фома Аквинский сгладил различия между верой и разумом в работе «Summa Theologica» («Сумма теологии»). В ней он доказывал, что философия исследует сверхъестественный порядок в свете разума, а теология постигает его в свете откровения. Хотя разум находит применение в теологии, откровение не является частью философии, и философия не может противоречить теологии, потому как истина не может противоречить истине. Человеческий разум способен доказывать некоторые из истин откровения и показывать, что есть другие истины, скорее, сверх- , чем антирациональные, но вера – это та область, в которой разум властвовать не может.

Таким образом, для Фомы Аквинского знания и вера не были взаимоисключающими. Вера, по его словам, вступает в права там, где кончаются знания. Целью и разума, и теологии является «Бытие», и хотя разум не в состоянии постичь «Бытие» полностью, он способен придать убедительность вере. Таким образом, вера и знание не противоречивы. Свои взгляды Фома Аквинский суммировал так: «Верить – значит, думать с согласием».

Фома Аквинский проявил недостаток терпимости к оппонентам, вполне ожидаемый от защитника официальной Церкви, оправдывающего отлучения и казни, настаивая на том, что поскольку их грех затрагивает душу, то и наказывать их следует скорее и суровее, чем разбойников и фальшивомонетчиков. Однако, прежде чем отлучать таких людей от Церкви и передавать в руки светских властей для казни, их нужно дважды предостеречь в надежде на обращение.

Своей «Суммой теологии» Аквинский передал в светские руки всю силу дара рационализма. Он склонялся перед силой геометрии, признавая, что Бог не мог сделать сумму внутренних углов треугольника больше суммы двух прямых углов. В будущем будут существовать два вида знания: относящееся к откровению (и попадающее в сферу теологии) и относящееся к миру природы (являющиеся предметом разума и философии).

Этим решением Церковь открыла для Создателей топора еще одну возможность идти вперед и размножаться. Результатом станет то, что однажды назовут «наукой». Но считать, что с рационализма сняли оковы, было бы заблуждением. На протяжении столетий наука не освободится от церковного контроля. Более того, вплоть до самого последнего времени большинство ученых будут священниками, и даже в эпоху Дарвина наука еще продолжит работать в поддержку официальной религии.

Одно из самых ранних выражений нового, более светского взгляда последовало в конце XIII века. Его автором был английский священник по имени Роджер Бэкон с работой «Opus Maius» («Большое сочинение»). Рассказывая о Питере Марикуре, еще одном путешественнике в арабские земли, уже прославившемся трудом по магнетизму, Бэкон писал: «То, что другие стараются рассмотреть, видя смутно и неясно, как летучие мыши в сумерках, он видит в полном свете дня, потому что он – мастер экспериментов. Через эксперимент он обретает знание о природных вещах, медицинских, химических и всем том, что есть на небе и на земле».

Главные «научные» писания Бэкона не относились к натурфилософии, это скорее страстные попытки предостеречь церковную иерархию (в трудах, адресованных папе) от подавления нового знания, выраженного в философии Аристотеля и во всей новой литературе, связанной с натурфилософией, математикой и медициной. Бэкон доказывал, что новая философия есть божественный дар, могущий подтвердить догматы веры и убедить необращенных; что научные знания значительно способствуют толкованию Писания; что астрономия необходима для установления церковного календаря; что астрология дает возможность человеку предсказывать будущее; что «экспериментальная наука» учит, как продлить жизнь; что оптика позволяет создать устройства, которые ужаснут неверующих и приведут их к раскаянию и обращению.

Есть только одна «совершенная мудрость», говорит Бэкон в «Opus Maius», и «она заключена в Святом Писании, где скрыта вся истина. Следовательно, одна дисциплина есть хозяйка других, а именно, теология, для которой другие – неотъемлемые необходимости, и без них она не может достичь своих целей. К их силам она взывает и ими распоряжается». Итак, теология не подавляет науки, но ставит их себе на службу, направляя к нужной цели.

Экспериментальные приемы Бэкона, давшие Создателям топора новые способы производства знаний, получили известность как «разделение и соединение». Это было прямое следствие алфавитного мышления, потому что здесь применялся аналитический подход к решению проблем, «разделяй и властвуй». Разделение определяло комплексное явление и его причинные условия, разбивая его на элементы, или принципы, задействованные в явлении. Соединение затем использовало эту информацию, чтобы показать, как причины вызвали явление, вскрывая, таким образом, условия, необходимые и достаточные для его возникновения.

Первые эксперименты в этом направлении были осуществлены Бэконом и его современником Робертом Гроссетесте (первым канцлером Оксфорда), а также Теодориком Фрейбургским и другими. Их целью было найти «механизмы рождения явления», экспериментально воссоздавая необходимые для его существования условия. Теодорик разбрызгивал капли воды, имитируя условия возникновения радуги, исследовал оптические свойства капель, создавая их модели с помощью заполненных водой сферических сосудов, и в результате пришел к объяснению геометрии преломления света.

Начиная с XIII века, новые экспериментаторы стали отзываться о природе так, как будто она была машиной, функционирующей в соответствии с поддающимися обнаружению и измерению «механизмами». В Париже Никола Орем сравнивал вселенную с часами. Исследователи начали описывать явления как «первичные» (физическая активность, производящая свет, тепло или звук) и «вторичные» (ощущения, возникающие при воздействии этих явлений на органы чувств).

Они закладывали фундамент совершенно нового знания, которое затем многократно расширило власть и влияние учреждений и лиц, имеющих к нему доступ. В XIV веке новые способы получения знаний все еще находились в распоряжении небольших изолированных групп священников. Но их изоляция закончится взрывными результатами уже через сто лет, когда в 1439 году некий германский ювелир ошибется с датой. Последствия его ошибки потрясут до основания власть Рима и приведут к появлению совершенно нового типа Создателей топора.

Глава 5

Готово к печати

Со времен первого топора знания наделяли властью тех, чье положение позволяло ими пользоваться. С каждым очередным даром Создателей топора – от первых «последовательных» ментальных эффектов языка и изготовления орудий до пророческих шаманских жезлов и бюрократического потенциала месопотамской клинописи, а также аналитической силы, выпущенной на свободу алфавитным острием логики, и ограничения мысли через исповедальни – эти учреждения власти и отдельные личности получали оружие в виде все более эффективных знаний, которые они употребляли на то, чтобы разделять и контролировать мир природы и человеческое общество.

Следующему дару суждено было изменить способ записи и распространения знаний. Он также изменит природу самих знаний, их использование и количество людей, имеющих к ним доступ. Подобно тому, как любые достижения в сфере коммуникации еще больше все усложняют, этот дар взломает монолитную социальную структуру христианства и распылит контроль по многим периферийным центрам власти. Это станет возможным потому, что новый дар мгновенно увеличит численность тех, кто несет перемены.

В 1439 году в германском городе Майнце золотых дел мастер по имени Иоганн Гутенберг обнаружил, что его неверно информировали относительно даты проведения ярмарки пилигримов в соседнем Аахене. Предполагалось, что многие жители Майнца отправятся на эту ярмарку, и Гутенберг согласился на предложение пары вкладчиков изготовить для продажи партию маленьких зеркал. Когда выяснилось, что ярмарка состоится только через год, Гутенберг предложил своим соинвесторам альтернативную возможность использования капитала в предприятии, о котором он уже давно подумывал: отлить из металла отдельные буквы, чтобы комбинировать и перекомбинировать их для печати слов на бумаге.

Еще раньше, в XIV веке, эта революционная технология уже появилась в Корее, но там ее применение было ограничено изготовлением для властей копий, уничтоженных огнем религиозных текстов. По завершении работы сама машина тоже была уничтожена. Позаимствовал ли Гутенберг идею у кого-то, кто во время путешествий слышал о корейском изобретении, не столь важно. Главное, что наборный шрифт радикально изменил западный мир информации, заменив рукописные манускрипты. Печать с деревянных блоков с вырезанными на них знаками использовалась и раньше, но ее применение ограничивалось почти исключительно иллюстрациями и игральными картами. Главный недостаток деревянных печатных досок заключался в том, что с их помощью можно было получить только один оттиск и изображение быстро стиралось, тогда как секрет металлических литер Гутенберга крылся в их износоустойчивости, возможности воспроизводить отдельные буквы и их взаимозаменяемости.

Эффект гутенберговского шрифта изменит карту Европы, значительно уменьшит власть католической церкви и преобразует саму природу знаний, на которых основывался политический и религиозный контроль.

Печатный станок также поможет стимулировать зарождающиеся формы капитализма и обеспечит экономическое укрепление нового вида сообщества. С распространением информации и облегчением доступа к ней благодаря печатному станку быстро растущий коммерческий сектор общества ускорит движение Европы от монолитной, оглядывающейся назад средневековой культуры к динамичной и комплексной мировой силе. Но прежде, однако, печатный станок разделит христианство.

Книгопечатание распространялось по континенту с невероятной скоростью. В 1455 году в Европе не было печатных текстов, но уже к 1500 году тираж 35 тысяч изданий насчитывал 20 миллионов, то есть по одной книге на каждых пять человек. В 1455 году печатный станок Гу-тенберга существовал в единственном экземпляре, а к 1500 году такие станки имелись в 245 городах, от Стокгольма до Палермо.

Печатники установили станки во всех университетских городах и крупных торговых центрах и с 1500 по 1600 годы отпечатали от 150 до 200 миллионов текстов. В определенном смысле книгу можно назвать первым современным продуктом массового промышленного производства. Ни одно новшество в истории не распространялось так быстро и так широко.

Большинство инноваций, создающих новых мир, сначала получают признание в старом, и с печатным станком случилось то же самое, потому что, прежде всего, печатники поставили свое новое, высокотехнологическое оборудование на службу самой могущественной власти того времени – католической церкви.

Рим понял, что книгопечатание может укрепить его влияние в обществе через производство и распространение тысяч идентичных религиозных книг, которые будут способствовать литургическому единообразию и беспрецедентному возрастанию послушания. В период между 1455 и 1500 годами печатники получили заказ на 200 изданий Библии и латинской грамматики Доната, с V века считавшихся основой христианского образования. Главный религиозный текст «Подражание Христу» быстро стал самой популярной книгой в истории, уступая только Библии.

В 1466 году Рим сделал шаг по укреплению своего влияния среди растущего слоя грамотных людей, которые не владели латынью (главным образом, ремесленников), дав разрешение напечатать в Страсбурге первую Библию на национальном языке, в данном случае немецком. Идея прижилась, и в 1471 году в Венеции уже продавалась итальянская Библия, в 1477 году дельфтская типография выпустила голландскую Библию, и к 1500 году число изданий на шести языках уже достигло тридцати. Это решение оказалось большой ошибкой.

К тому времени, когда Рим понял, каким будет воздействие национальных Библий и как это скажется на глобальной власти католической церкви, было уже поздно. Прежде всего, Библии произвели неожиданный политический эффект. Они придали стабильность языкам, на которых были напечатаны, и попутно укрепили единство (и власть правителей) каждого языкового сообщества. Между 1478 и 1571 годами, вопреки тому факту, что Латвия, Эстония, Литва, Уэльс, Ирландия, Страна Басков, Каталония и Финляндия входили в экономическую сферу влияния других, более сильных языковых групп, эти страны сохранили и укрепили свою национальную идентификацию, потому что каждая из них имела свою версию Библии.

Языки, на которых Библия не печаталась, либо исчезли, либо превратились в провинциальные диалекты, подчиненные политически или экономически доминирующей в данном районе языковой группе. Без поддержки местной Библии языковое и политическое самосознание Сицилии растворилось в итальянском, Прованса и Бретани – во французском, Фризии – в голландском, Ретии – в австрийском, Корнуолла – в английском, Пруссии – в германском. Технология и экономика производства и распределения печатной продукции также неизбежно требовали концентрации усилий на нескольких крупных рынках, поэтому и сами печатники вносили вклад в ускоренное слияние европейских диалектов в относительно небольшое количество основных языков.

Политический итог развития новых печатных языков, навязанный королями через контроль над книгопечатанием, выразился в возникновении нового вида Создателей топора – патриотов. Благодаря книгопечатанию, христианин, принадлежавший ранее к ойкумене христианства, теперь видел себя членом группы, прежде практически не существовавшей – нации.

Развитие национальных языков, утрата латинского lingua franca и раскол христианства вели к концентрации местного контроля в руках независимых национальных лидеров. В конце XVI века французский король Генрих IV высказался по этому ключевому вопросу так: «Те, кто от рождения говорят на французском языке, должны быть, по всему разумению, подданными французского короля. Я полностью согласен с тем, что испанский язык принадлежит испанцам, а немецкий – немцам. Но все области, где говорят на французском, должны быть моими».

Монархи и их правительства начали поддерживать национальный язык через законы, налоги, армии и развивавшуюся параллельно со всем этим государственную бюрократию. А с установлением и закреплением государственных границ стало выгоднее (по политическим, экономическим и социальным причинам) пользоваться одним языком.

Никто так успешно не использовал печатный станок для развития, порожденного книгопечатанием, чувства национального самосознания и управления им, как немецкий протестантский реформатор Мартин Лютер. Именно станок с поразительной быстротой перенес его борьбу с папой на улицы городов. Печатная версия его критики в адрес Римской церкви разошлась по всей Германии уже через две недели после публикации и по всей Европе через месяц. Примечательно, что его обращение за поддержкой, появившееся в 1520 году, называлось «К христианскому дворянству немецкой нации». За три недели оно разошлось в 4000 экземпляров и до конца года печаталось еще тринадцать раз.

Позднее, воспользовавшись станком, чтобы отпечатать свою Библию, выдержавшую в итоге 430 изданий, Лютер ясно выразил желание сплотить своих соотечественников в единую лингвистическую общность, на которую легче влиять и которую проще контролировать. Он говорил, что хочет, чтобы его понимали как в Южной, так и в Северной Германии, и для этого стандартизировал немецкий словарь и правописание и исключил диалекты. Первая грамматика нового пангерманского языка появилась в 1525 году.

В ответ на желание издателей с прибылью вернуть вложенные в книгопечатание средства, в рамках каждого нового европейского языка предпринимались шаги, направленные на стандартизацию грамматики и словарного запаса, чтобы таким образом создать лингвистически однородный рынок. Благодаря стараниям английского печатника Кэкстона, лондонский диалект стал национальным языком, а в Италии «официальным» итальянским сделался тосканский язык Данте.

В самих текстах прежние интонационные знаки, служившие в рукописях индикаторами значения, были заменены новыми, менее идиосинкразическими. Впервые на это указал в 1473 году один немецкий учитель в Ульме. Чтобы понимать печатный текст, говорил он, «будьте внимательны к маленьким значкам», новым пунктуационным знакам, благодаря которым отпадала необходимость читать вслух и значительно облегчалось понимание. Акт чтения становился личным.

Уловив лингвистическую тенденцию, типографии обогащали стандартизированный язык за счет включения в него терминологии диалектов. Благодаря книгопечатанию сам язык стал средством соответствия и кодификации, готовя дорогу лингвистической «чистоте».

Распространение учебников родного языка и переводов содействовало росту национализма, потому что познание родного языка дома подкреплялось возможностью учить детей чтению печатных текстов на том же языке. Как и в Греции 2000 лет назад, ребенок видел в стандартизированной форме то, что уже слышал. А когда преподавание в школах перешло с латинских учебников на написанные на родном языке, лингвистические и национальные корни срослись воедино.

Самые заметные результаты наблюдались, возможно, в культуре и языке елизаветинской Англии, где язык быстро стандартизировался по всей территории благодаря распространению печатных книг. Ярчайшим примером становления английского в качестве национального языка стало издание Библии короля Якова, появившейся во всех английских протестантских церквях в 1611 году (и остававшейся там еще в 1970 г.). С помощью печатного слова Англия уже к XVII веку превратилась в единое культурное и лингвистическое целое. В дальнейшем какие бы новые группы, классы или даже страны ни становились частью Англии, они абсорбировались в сообщество, уже определенное печатной технологией.

Новые печатные языки беспрецедентно упростили внутреннее общение говорящих на существовавших в рамках английского, французского или испанского многообразных диалектах, различия между которыми прежде создавали немалые трудности и даже непонимание при разговоре. Читая текст на общем, официальном языке, человек начинал сознавать присутствие в том же, что и он, языковом поле сотен тысяч и даже миллионов людей. Следствием этого, наблюдаемым вплоть до конца ХХ века, становилось чувство гордости, порождаемое новым националистическим восприятием себя. Так возникли «английский», «французский», «испанский» и другие образы мышления.

В Англии верховная власть быстро поняла потенциальное значение книгопечатания для внедрения идеологического единства и распорядилась в 1549 году издать на английском Общий Молитвенник. Среди главных причин этого решения были экономия на отправлении и единообразие культа. Ее создатель, Кранмер, писал в предисловии: «Теперь викариям будут не нужны для общей службы другие книги, но лишь эта и Библия». В молитвеннике Кранмера под одной обложкой были собраны тексты для всех обрядов богослужения. Он добавлял: «Там, где прежде существовало великое несходство в церковных молитвах и пении – в Сэйлсбери, Херефорде, Бангоре, Йорке и Линкольне… отныне вся страна будет иметь только один порядок».

Религиозная жизнь тоже приобретала все более националистический характер. Раньше литургические книги создавались в изолированных монастырских скрипториях, где могли развиваться местные церемониальные традиции, но теперь печатный станок делал возможным появление единообразного национального ритуала.

Английский король Генрих VIII также распорядился провести систематическую стандартизацию грамматики, правописания и пунктуации, сведя их в «одно абсолютное и единообразное знание». Образование и религия отливались по одному и тому же конформистскому языковому образцу, на что ясно указывает введение в издание грамматики Уильяма Лайли 1542 года: «Как его величество желает укрепить свой народ в согласии и гармонии чистой и истинной религии, так же он в благо-желании к юношеству и детям своего королевства учреждает для него одну абсолютную и всеобщую форму учения принимая во внимание великое смятение юных и неокрепших умов по причине расхождения правил грамматики и чтения». В 1545 году Графтон издал авторизованный букварь «во избежание различия азбук, число коих велико и установления единого порядка для всех таковых книг во всех наших владениях».

В результате такой координации уже через несколько месяцев после публикации литургических текстов, люди короля разъехались по стране, проверяя исполнение в приходах указаний по их использованию.

Книгопечатание дало новым национальным властям возможность влиять на большие, до самого нижнего уровня, сектора населения и управлять их делами с помощью средств, которые сейчас кажутся удивительно современными. В сражении, последовавшем за распространением его антипапских тезисов, Лютер использовал печать в качестве оружия пропаганды для отстаивания своей правоты. Повсюду появились тысячи листовок, афиш, плакатов, направленных как в защиту Лютера, так и против него. На высоких альпийских перевалах, идя на встречу с германским императором, Лютер находил печатные листки с призывом запретить и сжечь его книги, хотя с момента их публикации прошло всего лишь несколько месяцев. Благодаря печатному станку, Европа оказалась вовлеченной в первую континентальную пропагандистскую войну, в ходе которой значительные слои населения сами могли ознакомиться со спорными вопросами.

Потенциал печати как средства расширения бюрократического контроля не прошел мимо внимания правительств. В Венеции в конце XVI века появились первые печатные бланки переписи населения. Печать значительно упростила ведение административных дел за счет стандартизации и упрощения формы, содержания и распространения предназначенных для общего пользования документов. В Священной Римской империи впервые были напечатаны законы, касающиеся нарушения порядка и спокойствия, а также постановления об отлучении от Церкви и законы, регулирующие такие вопросы, как помилование, подачу прошений, заключение мирных договоров и разбавление вина. С помощью печатного станка законы можно было объединять в сборники, а достаточное количество печатных судебных решений и ссылок на прецеденты делало судопроизводство более эффективным, надежным и единообразным.

Повсеместно были установлены изложенные черным по белому правила общественного поведения. За полтора века после Гутенберга печатный станок до беспрецедентной степени упорядочил имеющиеся законы и установления. Во Франции в середине XVI века процесс сначала кодификации, а затем исправления и переработки бесчисленных обычаев протекал медленно, но ко второй половине столетия кропотливая и трудоемкая работа королевских уполномоченных стала приносить плоды. В округах установилась единая практика ведения административных дел, повсюду перенимались традиции парижского парламента.

В Испании вслед за кодификацией законов Кастилии в 1484 году был издан «Новый Сборник» 1567 года, включающий около 4000 статей. Подобные кодексы были выпущены и для других иберийских королевств. В Нидерландах Карл V в 1531 году начал программу кодификации, схожую с французской. Печать помогла также стандартизировать гражданские процедуры, касающиеся семьи, собственности, порядка наследования, заключения договоров и других вопросов. В этом новом, более однородном и менее деспотичном мире печатного правосудия гражданин, несомненно, чувствовал себя в большей безопасности, хотя печатные постановления сильнее, чем когда-либо, ограничивали его свободомыслие.

Как уже отмечалось, книгопечатание привело к рассеиванию власти от старого папского центра на периферию, к новым, национальным государствам. Оно изолировало людей в рамках государственных границ, потому что укрепляло недавно зародившееся ощущение национального сепаратизма, развивавшееся на фоне коммерческой деятельности, регулировать и вести которую стало легче с помощью печатных паспортов, охранных грамот, мандатов, приглашений, уведомлений и всевозможной национальной документации. По мере того как книгопечатание содействовало стандартизации торговли, экономики новых наций начали расти и развиваться, приобретая отличительные черты.

Наплыв дешевых массовых книг способствовал быстрому возникновению широкого слоя читающей публики, немалую часть которого составляли торговцы, плохо или совсем не знавшие латынь. Печатную пропаганду как политического, так и религиозного характера можно было использовать для мобилизации растущего, более грамотного среднего класса. Распространение эстампов и афиш с изображениями королей и принцев приблизило монаршью власть к народу. Традиция копирования образов и портретов правителей, висевших теперь в рамке на стенах как богатых домов, так и крестьянских лачуг, подняла искусство создания публичного образа, использовавшееся еще римскими императорами, на невиданную прежде высоту.

Наиболее успешно этот прием достижения своих целей через печать использовал габсбургский император Максимилиан, который в 1489–1500 годах выпустил не менее 85 афиш и огромное число других изданий для объяснения причин вступления в войну, увеличения налогов и заключения мира. Он даже издал первую правительственную «белую книгу».

Стремясь создать себе репутацию одаренного и талантливого сверхчеловека, Максимилиан запланировал издать серию книг и афиш, прославляющих свою династию. Он поручил Дюреру и Гольбейну подготовить для печати большую гравюру под названием «Триумфальная арка», иллюстрирующую генеалогию дома Габсбургов и перечисляющую подвиги самого Максимилиана. Законченная работа представляла собой девяносто два отдельных листа, покрывших огромную стену высотой более двенадцати футов. Другой заказ Максимилиана, «Триумфальная процессия», был еще грандиознее, состоял из 135 больших гравюр и имел протяженность более 50 метров.

Но хотя печать увеличила возможности пропаганды и социального контроля, этот дар был обоюдоострым. Печатные станки стали эффективным средством выражения несогласия, поэтому их использование быстро стало предметом цензуры сначала со стороны католической церкви, а потом и всех европейских монархов. В глазах властей уже только объем печатной продукции содержал огромную потенциальную угрозу социальной стабильности и единомыслию. В 1559 году католическая церковь прекратила перевод Библии на национальные языки в Италии, разрешив его только для тех стран, где существовала опасность Реформации. Показателем того, что книгопечатание все время опережало цензуру, может служить тот факт, что папский «Список запрещенных книг», одобренный Трентским собором в 1563 году, переиздавался не менее десяти раз только в течение последующих тридцати лет.

Ничто так не передает беспокойство властей в отношении подрывных возможностей книгопечатания, как панический запрет 1553 года французского короля католика Франциска I на публикацию любых книг в его королевстве под страхом казни через повешение. Такое отчаянное решение объяснялось тем, что Франция с востока граничила с протестантскими государствами и городами, где печаталось огромное количество книг, которые можно было легко переправить во Францию. Новый запрет на печатание книг во Франции означал, что любая новая книга, обнаруженная в стране, уже по определению считалась бы незаконной.

В протестантском сообществе стремление к грамотности, которое могло бы донести слово Божие до каждого читателя, вызвало другие, более тонкие формы контроля. В любом доме, где есть грамотные люди, проще корректировать поведение посредством самих книг, чем чтением проповедей, потому что книг было больше, чем священников. Позднее пуритане тоже согласятся с этим и введут строгие требования к печатным стандартам и правила домашнего чтения. Собранные вместе домашние «советы» отражали этот взгляд в таких, например, руководствах, как изданная в 1598 году книга «Для направления пуританских семей в согласии со Словом Божиим».

К 1660-м годам правила пуританского церковного поведения были уточнены в изданных официально предписаниях, распространявшихся достаточно широко, чтобы даже миряне могли с их помощью выявлять случаи неподобающего поведения среди паствы или священников и сообщать о таковых.

В среде управляемых через печать подданных власти могли также насаждать коллективное чувство национальной культуры и национальной принадлежности – благодаря возбуждаемому посредством книг новому ощущению истории. Изначально этому способствовали публикации в начале XVI века классических трудов Древних Греции и Рима, изумлявших и волновавших растущее количество читателей наступившего Ренессанса.

Теперь короли (и работавшие на них Создатели топора) начали искать в собственной истории доказательства своей династической респектабельности. В XVI веке англичанин Уильям Кэмден, движимый, как он объяснил, «любовью к стране», написал историю под названием «Реликвии, касающиеся Британии», в которую включил жизнеописания королей, а также описания страны и ее обитателей, языков, имен, гербов, монет, одежды, дорог, городов и поселков, ландшафта и природных ресурсов. Проникшись тем же духом, группа английских историков основала в 1572 году Елизаветинское общество древностей для изучения и сохранения старинных рукописей, а Уильям Харрисон в 1572 году опубликовал «Историческое описание Земли Британской».

В то же время Италия обрела национального историка в лице Франческо Гуччардини, который в «Истории Флоренции» и «Истории Италии» рассматривал главным образом дипломатические отношения итальянских государств со времен вторжения Карла VII в 1494 году до избрания папы Павла III в 1534 году. В объединенной территориально, но разобщенной культурно Испании тоже появился свой патриотический историк, Хуан де Мариана, написавший «Испанскую историю» с целью познакомить Европу со своей страной, а затем переведший свой труд на национальный язык. В 1555 году Ола-ус Магнус опубликовал большую работу о нордических народах, чтобы показать достижения шведов. В XVII веке иезуит Альбертас Виюкас Коялавикус написал первую историю Литвы.

Немцы углубились в прошлое, чтобы найти сведения о древней германской цивилизации и в 1455 году с большим воодушевлением обнаружили в монастыре Хершфельд «Германию» Тацита. Исходя из сравнения присущих германским варварам правдивости, свободы и простоты с вырождением и раболепием соотечественников автора, они триумфально реконструировали идеальный германский тип. Из свидетельств римлянина немцы сделали вывод о превосходстве германского характера над прочими современными им европейцами.

Притязания немцев на превосходство дошли до крайности, когда некоторые из них стали утверждать, что Адам был немцем и говорил на немецком языке, который, вероятно, был исходным языком человечества и снова займет доминирующее положение, когда Империя возьмет под свой контроль весь мир и установит pax Germanica. В 1501 году в Инсбруке гуманист Генрих Бебель, принимая награду от Максимилиана, заявил, что германцы завоевали практически всю землю и покорили многие народы.

Впрочем, короли и принцы руководствовались более практическими соображениями: новые истории укрепляли ощущение разделенности новых государств и, особенно в протестантских странах, помогали правителям в их попытках вырвать управление своими подданными из-под контроля пап. Этому способствовала цепочка событий, начавшихся, когда Рим разрешил печатать Библию на национальных языках, что, в конце концов, привело к сокращению численности католических христиан с неожиданными и удивительными последствиями. В данном случае финалом станут нападки на само ядро религиозной веры и наделение светских властей новым даром разделять и контролировать мир.

Начало этому было положено в 1545 году, когда Рим созвал экуменический собор в северо-итальянском городе Тренте для обсуждения мер борьбы с Лютером. Стремясь к общей стандартизации богослужения, собор разрешил издать одобренные версии всех литургических католических текстов. В Антверпене (находившемся тогда под контролем католического короля Испании Филиппа II) жил печатник Кристофер Плантен, управлявший самым крупным в Европе издательским домом. Плантен имел широкую, простиравшуюся от Норвегии до Северной Африки сеть торговых агентов и контор, через которую продавал книги и вел доходные побочные дела: торговал изюмом, винами, французским бельем, кожаными вещами, зеркалами и весами.

В 1555 году Плантен основал в Антверпене типографию, которая в лучшие времена располагала 26 печатными станками и в которой работали почти 200 человек. По своим размерам это предприятие в пять раз превышало типографию ближайшего конкурента. Издательский дом Плантена представлял собой новый тип появлявшихся по всей Европе предприятий, в которых интеллектуальные задачи совмещались с коммерческими. Это уже само по себе было революционным явлением, поскольку до появления книгопечатания столь разные области специальных знаний практически не взаимодействовали в силу отсутствия необходимости. В издательстве Плантена университетские профессора и бывшие аббаты работали корректорами и редакторами, ученые разных направлений проверяли тексты на предмет фактической точности, художники изготавливали гравюры на дереве и эстампы, мастера печатали, специалисты давали советы по книгам, имеющим отношение к их областям знаний, а купцы становились соинвесторами.

Плантен и его коллеги-печатники были первыми настоящими капиталистами, собиравшими деньги на свои предприятия, отдававшими финансовым покровителям часть прибылей, составлявшими производственные графики, соединявшими торговлю с маркетингом, организовывавшими рабочий процесс и ведущими переговоры с забастовщиками. Предприятие Плантена и ему подобные были смесью мастерской, гостиницы и исследовательского института.

Издательский дом Плантена изменит историю, потому что даст Создателям топора невиданную доселе силу перемен, трансформируя саму природу знаний и мгновенно увеличив пропасть между теми, кто владеет специальными знаниями, и теми, кто ими не владеет.

Произошло это потому, что в 1566 году Плантен написал секретарю испанского короля Филиппа II письмо с предложением издать Библию совершенно нового типа. Такое издание, указывал он, исполнит пожелание Трентского собора консолидировать власть Рима и усилить контроль над мирянами. И что еще важнее, оно добавит блеска репутации самого Филиппа II. Изданная на всех библейских языках (латинском, греческом, древнееврейском, сирийском и арамейском), писал Плантен, Новая Библия будет основываться на новом, аналитическом подходе к текстуальной критике.

На протяжении веков как классические, так и библейские рукописные тексты обрастали огромным количеством комментариев и пояснительных материалов, которые обычно писались на полях. Когда эти тексты стали печатать, дополнительные сведения обычно помещались вместе с ними, а весь текст подвергался тщательной проверке на предмет обнаружения повторов, текстуальных ошибок и исправления часто встречавшихся описок. В ходе такой работы у редакторов вырабатывался новый взгляд на содержащиеся в рукописях знания, новый подход к ним, базирующийся на текстовом, фактическом и грамматическом анализе, который ранее не считался нужным и который Плантен собирался применить в подготовке нового издания.

В 1568 году он получил разрешение начать работу. В группу вошли пять французских и фламандских ученых под наблюдением теологического советника короля Филиппа II Бенито Ариаса Монтано, который руководил предприятием одиннадцать часов в день на протяжении четырех лет. В 1572 году Плантен, наконец, напечатал 1212 экземпляров восьмитомного издания, получившего к тому времени название «Королевской Библии». Первые пять томов содержали библейский текст на каждом из пяти языков. Последние три тома включали в себя дополнительный материал с комментариями и информацией, относящейся к текстам и основанной на результатах самых последних научных открытий.

Дополнения под редакцией Монтано включали огромное количество информации по широкому спектру вопросов: библейские генеалогии и карты Святой земли, объяснения древнееврейских идиом и сведения о происхождении языка, планы Иерусалимского храма, описание еврейских древностей, история колен Израилевых, очерки о библейских монетах и мерах длины и весов. Были здесь также арамейский, сирийский, греческий и древнееврейский словари и грамматические правила, варианты чтения текста, различные толкования терминов, указатели и не менее восемнадцати трактатов по археологическим и философским вопросам.

Идею подхватили, и по всей Европе начали появляться другие дополнения к Библии, часто сопровождавшиеся гравюрными атласами Святой земли, составленными известными картографами, планами библейских городов, нарисованными знаменитыми художниками. Материалы подавались в алфавитном порядке, большое внимание уделялось рационализации, кодификации и каталогизации всего представленного.

Ученые, картографы, лексикографы и другие, подобные им эксперты, предоставили в расположение печатников знания и опыт которые, как и новый, аналитический подход к информации были ими приобретены ранее, когда они занимались редакторской работой, сличая письменные варианты классических трудов по ботанике, травам, зоологии, петрологии, медицине и анатомии. Люди, готовившие эти тексты и материалы для многоязычной Библии, теперь применяли свои таланты другим, более новаторским образом. Монтано, например, писал историю мира, привлекая результаты новейших археологических исследований, и накопил такой объем нецензурированной информации, что, в конце концов, пал жертвой испанской инквизиции.

Закончив работу над дополнениями и комментариями к Библии, эти люди, подобно Монтано, обратились к другим темам, чем вызвали небывалую «лавину знаний», оказавшую влияние почти на все аспекты европейской жизни XVI века и способствовавшую формированию современного мира. Новые специалисты развернули в Европе интеллектуальную книжную сеть, обмениваясь всем подряд – картами, сведениями об инструментах, луковицах цветов, семенах растений и редких камнях.

Работая над составлением ссылок, касающихся библейских упоминаний о небе, Иоганн Кеплер приобрел библиографический опыт и знания, позволившие ему написать эпохальные труды по движению планет. Составители библейских словарей занялись разработкой грамматики современных языков и словарей для нужд странствующих торговцев и купцов. В 1617 году, например, в Англии вышло «Руководство по одиннадцати языкам».

Пожалуй, единственными печатными изданиями, обладавшими сравнимым с библейскими дополнениями рыночным потенциалом, были альманахи, которые тоже привлекали самых разных «экспертов». В ограниченной форме альманахи существовали еще до книгопечатания, но с XVI века они расходились по Европе в больших количествах, радикально увеличивая объем находящейся в обороте информации. Как и сейчас, эти сборники были адресованы широкому кругу читателей, и помещаемые в них тексты содержали полезные сведения по самым разнообразным темам: солнечные, лунные и приливные таблицы для моряков советы по сельскому хозяйству и уходу за животными для крестьян предсказания и астрологические таблицы для доверчивых календари для торговцев и верующих, рекомендации по приему родов для повитух цены на товары для купцов прогнозы погоды для всех.

К 1600 году английские альманахи были уже стандартизированы и включали обычно разделы с календарной и правовой информацией и сезонными материалами с соответствующими медицинскими темами и заметками по сельскому хозяйству. Часто в них помещалась дополнительная рубрика со списком торговых ярмарок и мест их проведения, а одно издание добавило даже по чистой странице на каждый месяц, чтобы читатель мог делать пометки. В начале XVII века таких альманахов в Европе продавалось 400 тысяч в год.

С течением времени размещаемая в альманахах информация подталкивала развитие более узких дисциплин, каждая из которых нуждалась в собственном альманахе. Так, появлялись альманах моряка, альманах констебля, альманах ткача, альманах крестьянина и т. д.

Каждая публикация вела к стандартизации специальной информации и помогала институциализировать согласованные практики и правила поступления и работы по той или иной профессии. Внутри самих ремесел и занятий альманахи помогали выстраивать новые профессиональные связи, создавая сводные таблицы, позволявшие рассчитывать стоимость товаров и оплату труда, соотносить системы мер и весов, определять расстояния между рынками.

С ростом интереса к классической науке и технике, вызванного публикациями специализированных исследований, увеличивалось и число сборников классических знаний. Врачи почерпнули много полезного в вышедшей в 1543 году работе бельгийского анатома Везалия, за которой последовали труды по инфекционным заболеваниям, патологии, размножению и хирургии. В 1494 году торговцы и математики получили учебник Пачиоли по алгебре и геометрии. Архитекторы, астрономы и землемеры смогли приобрести первое печатное издание Евклида, вышедшее в Базеле в 1533 году. В том же году появились книги Региомонтана по тригонометрии и Фризия по триангуляции. В 1544 году кораблестроители смогли прочитать первое печатное издание Архимеда, а после 1551 года в течение восьми лет вышли девять крупных исследований о животных, птицах и морской жизни.

В быстро растущем сообществе Создателей топора, занятых в самых разных областях – архитектуре, баллистике, геодезии, космологии, астрономии, магнетизме, навигации, военном деле, фортификации, геологии, металлургии, производстве красок и текстиля, – каждый мог найти полезную книгу. Этот регулярно пополняемый поток литературы разносил стандартизированную техническую информацию и способствовал развитию новых специализированных умений. Учебники и руководства начали ослаблять положение старейшин. Если раньше молодые люди сидели у ног старших, перенимая накопленный за десятилетия опыт, то теперь все можно было узнать из книг.

С каждой новой публикацией знания становились все более фрагментированными и эзотерическими. После того, как первые издания подвели итог трудов классических авторитетов, специалисты уже знали достаточно, чтобы пытаться учиться на собственном опыте. Анатомы, например, вскрывали тела и видели, как ошибались древние относительно расположения органов и системы кровообращения.

Возможно, наиболее новаторскими из такого вида работ были исследования ботаников Лютеранского университета в Виттенберге. Сам Лютер (его гербом была роза), живо интересовался природой и особенно растениями и хотел, чтобы естественнонаучные знания были доступны простым людям. Успехам ботаников немало содействовало и то, что в Виттенберге имелась медицинская школа, где изучались труды по ботанике классических авторов. Причина такого интереса именно к этой дисциплине заключалась в том, что большинство лекарств в то время приготовлялись на основе трав. Так, в 1529 году профессор теологии Виттенберского университета Каспар Круцигер, считавший, что рано или поздно растения помогут исцелять все болезни, основал за городом два ботанических сада.

Валерий Корд, в 1542 году отправившийся из Виттенберга в ботаническое путешествие, объехал Германию и Италию и в 1561 году выпустил «Историю растений». Другой лютеранин, Раувольф, проделал путь от Аугсбурга до Ближнего Востока и собрал гербарий из 843 растений, который до сих пор хранится в университете голландского города Лейдена. Голландец Виллем Квакельбеен совершил путешествие по Турции и привез домой конский каштан, сирень и тюльпан. Если древним авторам удалось идентифицировать шестьсот растений, то к 1643 году, благодаря печати, это число превысило шесть тысяч.

Дар печати дал начало новому образу мышления, что отмечалось по всему миру. Выяснилось, что классические авторы знали не все, открыли не все, а то, что они знали и открыли, можно было дополнить и улучшить. Печатный станок породил жажду нового. Европейцы проникались стремлением к прогрессу и переменам, потому что печать дала им ощущение истории и теперь едва ли не с каждым очередным изданием предлагала новые и новые знания. Со второй половины XVI века большинство названий специализированных книг (нужно помнить, что других почти не было) включали в себя слово, «новый» отныне и навсегда ассоциировавшееся с Создателями топора («Новая наука», «Новый театр машин», «Новый инструмент» и т. д.).

Для властей проблема состояла в том, до какой степени приемлема эта новизна и какую форму ей следует придать, чтобы избежать социальных потрясений. С первых лет книгопечатания распространение информации отозвалось попытками властей сделать так, чтобы грамотность не стала дестабилизирующей общество силой, а для достижения этой цели сами книги использовались как средство социального контроля, ограничивался объем и характер предлагаемых населению новых знаний.

Учебники, доступные в большом количестве благодаря печатному станку, стандартизировали знание и сделали его идеологически приемлемым, но даже и тогда не все остались довольны. Книги все еще рассматривались некоторыми как «народная одержимость», и в 1498 году в Майнце были произнесены слова о том, что «все теперь хотят писать и читать». Большое значение в правильном распоряжении знаниями приобрело образование. Численность новых протестантских школ вскоре превысила число старых, католических, поскольку Лютер всерьез озаботился образованием и идеологической обработкой молодежи. Одержимый идеей создать тотально упорядоченное, иерархическое общество грамотных и послушных верующих, он построил образование как систематизированный и ступенчатый процесс с обязательными стандартными экзаменами, целью которых было определять уровень способностей учащихся и выявлять отклонения или невежество.

Поточный метод помогал выбирать людей, потенциал которых позволял им получить допуск к власти. Контролировать ход учебно-воспитательного процесса и управлять им предстояло новым мастерам педагогики. По настоянию лютеран, учебный план стал официальным документом, подготовку учителей взяло под контроль государство, печатные тексты подлежали одобрению, и в процессе обучения преимущество отдавалось не латыни, а родному языку, с тем, чтобы новая регламентация достигла самых низших слоев общества.

В Северной Германии способность читать была обязательным предварительным условием конфирмации, которая в свою очередь была обязательным условием для вступления в брак, так что желающим жениться нужно было сначала успешно пройти через систему. В период между 1530 и 1600 годами только в одной Германии опубликовано более сотни распоряжений и предписаний, касающихся образования. В графстве Вюртемберг, например, школы, начальные – на родном и средние – на латинском языке, для подготовки мальчиков к церковной или государственной службе были учреждены в каждом городе и каждой деревне. Все они имели пять классов и единый учебный план, а занимавшиеся по стандартным печатным учебникам школьники готовились к сдаче единого общегосударственного экзамена. Датчане, шведы и голландцы копировали немецкий образец.

Католическая церковь ответила на эту угрозу учреждением иезуитских колледжей Игнатия Лойолы, первый из которых открылся в Коимбре, Португалия, в 1542 году. Упор здесь делали на обучение латыни и подготовку священников, но иезуиты все больше вовлекались в сферу общественного образования, и с 1546 года в их колледжи начали допускать и мирян. Стремясь к единообразию и высоким стандартам достижений – в контексте распространенного на весь континент централизованного управления – иезуиты создали педагогическую систему, которая, если иметь в виду эффективность социального контроля, намного опережала все, что существовало тогда в Европе. Материал был исключительно формализован, и преподавали его под строгим теологическим надзором. Учащиеся находились под постоянным наблюдением учителей, префектов и ректоров.

Лютер и Лойола, идя разными путями, сделали образовательную систему главной действующей силой различных систем верования, но ко времени учреждения в XVII веке первых Королевских научных обществ в сфере образования появилась еще одна ключевая фигура. Это был чех по имени Амос Коменский, ставивший определенно демократическую цель – «научить всему всех». Его «Великая дидактика» стала самым важным педагогическим трудом столетия, в котором он подробно изложил «метод обучения детей всей сумме знаний». За этот дар Коменского назвали Отцом педагогики.

В центре его интереса было то, что больше всего заботило всех педагогов: потребность, в период быстрого роста ремесел и торговли, использовать образование как инструмент для прививания «полезных» знаний. Детям в школе полагалось давать инструменты, чтобы получить рабочий опыт и по возможности раньше выбрать профессию. Однако Коменский подчеркивал, каким потенциалом обладает образование: для контроля и предсказания человеческого поведения человека, «ибо не будет основания для несогласия, когда всем будут представлены одни и те же истины».

Английские грамматические школы, французские лицеи и немецкие гимназии восприняли профессиональную направленность учения Коменского, поскольку их купцы стремились подготовить молодежь для нового капитализма, обучив ее в заведениях, свободных от прямого контроля Церкви. В новых коммерческих школах обучали чтению, письму и арифметике – необходимым составляющим успеха в бурно развивающейся экономике.

Итак, как только печатный станок сделал возможной передачу возрастающего объема информации без риска ее утраты или искажения, новые образовательные учреждения в свою очередь переключились на подготовку людей для новых специализированных организаций, получавших прибыль от «полезных» знаний. Оставалось только подождать, пока бюрократия, сама контролируемая государством, будет нацелена на отбор социально пригодной информации и регулирование ее использования в форме закрытых сообществ, которые станут известны как «профессии». Их главной целью будет, как и всегда у специалистов, защита и сохранение эксклюзивной природы определенного вида знаний и поддержание их царственных покровителей и общественного порядка.

В 1518 году английский король Генрих VIII, мудро решив, что этих новых творцов знаний лучше держать под контролем правительства, основал в Лондоне Королевский медицинский колледж. Колледж имел право пресекать противозаконную деятельность в соответствующей сфере, выпускать собственные постановления, организовывать собрания и выдавать лицензии. В 1540 году английские хирурги учредили Компанию по регуляции нового профессионального вида деятельности: доступ в профессию был открыт только для сдавших теоретический и практический экзамен, темы которого детально прописывались и стандартизировались. В том же году был учрежден Королевский колледж врачей с похожими полномочиями, а в 1617 году основано Общество аптекарей, имевшее три степени членства, собственный зал собраний и сад с лечебными растениями.

Пока профессии учреждались организационно, их представители во все большей степени пользовались книгами для общения друг с другом на языке, становившемся все менее понятным посторонним. Однако эзотерическому сообществу пишущих и читающих специалистов – Создателей топора еще предстояло пережить потрясение в ходе череды событий, которые поставят под сомнение истинность самих печатных знаний, лежащих в основе их новой власти. В результате появится радикально иной взгляд на знание и то, где его можно обнаружить и что с ним можно делать.

Событие, вызвавшее столь важные перемены, было столь необычно и удивительно, что, когда известие о нем стало общим достоянием (примерно через тридцать лет после него самого), большинство европейцев просто отказались в него поверить. Это было открытие Америки.

Глава 6

Новые миры

22 июля 1502 года итальянский управляющий испанским отделением флорентийской судовой компании вернулся в Лиссабон после путешествия в Бразилию. То было его третье трансатлантическое плавание, и именно оно принесло ему славу, потому что в 1507 году его имя оказалось напечатанным на маленькой карте-вкладыше, нарисованной французским картографом Мартином Вальдземюллером и показывавшей землю, в которой побывал моряк Америго Веспуччи.

Карта Вальдземюллера всколыхнула Европу, потому что на ней мир был изображен таким, каким его видел Веспуччи – с лишним континентом и еще одним океаном, отделявшим этот континент от Азии. Колумб ни о чем подобном никогда не говорил, да и в любом случае после 1497 года о нем почти ничего не слышали.

В 1505 году Веспуччи описал свои путешествия в письме, названном «Новый Свет», которое к 1527 году было напечатано в двадцати трех изданиях на латыни и тридцати семи основных европейских языках. К тому времени континент уже называли по имени, присвоенному ему Вальдземюллером и представлявшим вариант имени самого Веспуччи – Америка. Открытие Америки произвело сенсацию.

Со времен первого каменного орудия дары Создателей топора открывали институтам власти возможности и средства для переустройства мира. Каждый раз, когда это случалось, возникали совершенно новые структуры и системы в форме жилищ собирателей и охотников; законов, по которым управлялись города Месопотамии; греческой логики, утвердившей единый подход к изучению естественных процессов; средневекового приема «воспроизводства явления» и новых, регулируемых печатно профессий. Но теперь, вслед за открытием, что мир не совсем такой, каким представлялся, появлялось совершенно новое знание.

Событие это стало сюрпризом для самих Создателей топора, поскольку поток новых знаний не имел к ним никакого отношения и хлынул из не созданного ими источника. Их реакция на возникшую таким образом проблему приняла форму дара, который со временем принесет людям материальные блага, намного превосходящие все предлагавшееся ранее, и одновременно полностью удалит специальные знания от взора широкой публики и поместит их в новый, искусственный мир. Мы называем его «наукой».

Сообщения Веспуччи о Новом Свете дестабилизировали европейское общество, потому что положили начало процессу, который, в конце концов, подвергнет сомнению обоснованность посылок, лежащих в основе всей дотоле существовавшей общественной власти. Ядром европейской идеологической веры было положение о том, что Земля есть центр вселенной; что все, на небесах и на земле, занимает соответствующее, Богом определенное место; что есть только три континента; а главное, что все это, в соответствии с Библией, было установлено Богом через акт Творения и, следовательно, не подлежит изменению.

Открытие Америки, которое не было предсказано Библией, могло разрушить эти положения, а вместе с ними и всю социальную структуру, построенную на двух тысячах лет теологического и философского авторитета. Средневековая система поиска истины в спорах потерпела крах, потому что не подготовила людей к возможности существования еще одного континента.

Еще большей проблемой обернулся тот неудобный факт, что Америку населяли примитивные люди, находившиеся на стадии естественного существования, не знающие ничего ни о политике, ни об истории, ни о христианстве и, однако же, прекрасно, похоже, обходившиеся без всего этого в рамках добровольных, организованных и функционирующих сообществ. Открытие это вызвало к жизни быстро распространившуюся по Европе радикальную концепцию «свободных ассоциаций», социального принципа, который (как говорили) мог оказаться лучше старых европейских общественных форм, основывавшихся на подчинении власти. Свободная ассоциация предполагает, что люди объединяются по своему желанию и добровольно согласуют свои законы, как то делали, по крайней мере, так представлялось, американские племена. Довольно шокирующая концепция для XVI века, но сотню лет спустя она окажет влияние на размышления Джона Локка и через него на основателей французской и американской республик.

Незатронутая европейским или каким-либо еще влиянием, Америка предлагала уникальную возможность для изучения Божьего творчества, не скованного тисками классического мышления. Но каждый, кто попытался бы заняться таким изучением, мог оказаться на территории опасной философии, поскольку не существовало официального критерия рассмотрения и контроля поступления этой новой информации в общество. Поэтому от институтов Церкви и государства требовалось срочно дать новое определение «факта», определение достаточно надежное и убедительное, чтобы сделать новую информацию социально приемлемой.

Поиски такого определения привели к коренному изменению концепции самого знания и дали новые инструменты, пользуясь которыми Создатели топора могли создавать совершенно новые миры. Для властей же самым главным и первостепенным было выработать способ контроля над сбором новой информации и решить, кого к ней можно допустить. Чудеса Нового Света, такие как ананас, картофель, индейки и кактус, ошеломили и потребовали спешного пересмотра методов, применявшихся в изучении естественной истории. Обнаружение неизвестных видов доказывало превосходство непосредственного наблюдения природы и подрывало доверие к прежнему, некритическому использованию классических определений. Поначалу делались попытки удержаться в границах привычных категорий, но их несостоятельность в скором времени выявилась в неадекватно применявшейся технологии, например, при описании недавно открытого тапира: «частично бык, частично слон, частично лошадь». Английский термин «pineapple» (ананас, букв. «сосновое яблоко»), как и французский «pommr de terre» (картофель, букв. «земляное яблоко») отражают это первоначальное стремление приложить старые определения к новым предметам.

В первую очередь срочно требовалось все категоризировать и дать всему названия. Считалось, что если у вещей есть названия, то их можно контролировать. В 1545 году в Падуе, Италия, был основан первый в Европе ботанический сад для приема и классификации новых видов. Образцом для него послужили огромные сады Монтесумы, описанные Кортесом. К 1577 году Хуан де Овандо, вице-король Испанских Индий, создал бюрократический орган для сбора информации, чиновники которого раздавали отпечатанные опросники всем, кто вернулся из путешествия через Атлантику. Когда несколько лет спустя в Севилье учредили специальный архив, административная структура для приема и распределения американской информации была уже готова.

Но путешественников на новый континент становилось все больше и больше, и возвращались они с вопросами, подрывавшими все авторитеты. Возможно ли, чтобы эти дикие, голые америнды были потомками Адама и Евы? Если Птолемей, неоспоримый классический авторитет в вопросах географии, на картах которого основывалась вся современная география, не знал об Америке, насколько точны остальные его сведения? Если сам Аристотель ошибался относительно числа континентов (он говорил, что их три), то можно ли доверять всему его методу классификации природы, на котором основывалась вся интеллектуальная жизнь Запада?

Но худшее было впереди. Одновременно с сомнениями в отношении природы мира возникали такие же сомнения и относительно природы космоса. Господствовавшая в то время официальная космология следовала за аристотелевским и церковным представлением о том, что вселенная состоит из невидимых вращающихся сфер, созданных из некоего неземного материала, на которых размещаются Солнце, Луна, планеты и звезды. И в центре всего стоит неподвижная Земля.

Веками эта космическая система составляла основу управления обществом, предоставляя календарь религиозных праздников, соблюдать которые был обязан каждый верующий, поскольку отступление от правил уменьшало шансы на спасение. К сожалению, астрономические расчеты не менялись с I века, когда Птолемей усовершенствовал систему Аристотеля, представив концепцию, согласно которой некоторые планеты вращаются в малых сферах, добавленных к главной, – это потребовалось ему для того, чтобы объяснить, почему тела, вроде Марса, как будто движутся иногда в обратную сторону.

К XVI веку система неоднократно модифицировалась, включала не менее 90 таких «эпициклов», и была крайне неточна. Точное определение Пасхи на основании относительного расположения Солнца и Луны стало невозможно. Система Птолемея потеряла главный церковный праздник.

Найти Пасху было теологически необходимо, поэтому Рим обратился к одному из своих астрономов, польскому священнику по имени Коперник, с просьбой решить проблему. Коперник взялся за дело, но в 1543 году выдвинул альтернативную теорию устройства Солнечной системы, расположив в центре ее Солнце и отведя Земле место среди других планет.

Новая теория потрясала сами основы философского понимания мира, потому что отрицала многовековое представление о том, что человечество занимает во вселенной особое, центральное положение, как подобает существу, сотворенному по образу и подобию Божьему. Это подрывало верховный авторитет церкви, основывавшийся именно на этом утверждении. Некоторое время Риму удавалось делать вид, что ничего не случилось, что открытие Коперника всего лишь «математическая фикция», чисто теоретическая конструкция, созданная для удобства расчетов. И в любом случае Бог знал, что Коперник ошибается.

Но астрономическая информация, накапливавшаяся в течение XVI столетия, все увереннее подтачивала основы традиционной космологии. Появление комет и сверхновых звезд наносило новые удары по утверждениям Аристотеля о том, что небо вечно и неизменно. К тому же небо состоит из особого материала, в силу чего круговое движение возможно только в нем. По мнению Аристотеля, все движения на Земле могут быть только прямолинейными. Брошенные или выстрелянные из орудия предметы, как считалось, двигались по прямой, а потом внезапно теряли силу и падали отвесно на землю.

Такое представление сохранялось, пока итальянский артиллерист по имени Никколо Фонтана, известный как Тарталья («Заика»), пытаясь увеличить дальность стрельбы из своих орудий, не выяснил, что все баллистические траектории на самом деле представляют собой кривые. Обнаружение еще одного изъяна в аристотелевской схеме дало толчок пониманию того, что явления нужно описывать более надежным образом, с помощью измерений. Стремление к этому привело впоследствии к совершенно новой методике получения информации и обмена ею с миром природы, методике, предполагавшей нерелигиозное объяснение мира, основанное на личном наблюдении. Но бесконтрольный, индивидуальный, количественный анализ мира никоим образом не устраивал Церковь, поскольку подводил к новым вопросам.

Первым, кто применил новую, революционную методику, был итальянский профессор математики Галилео Галилей. В 1603 году, в Падуе, он применил совершенно иной подход к изучению природных явлений, вначале решив проблему математически, а потом подтвердив правильность расчётов экспериментально.

Сначала Галилей приложил новый метод к проблеме ускорения падающих тел. Аристотель говорил, что каждый предмет падает, потому что стремится к естественному положению на земле, и движется быстрее, потому что испытывает счастье от приближения к цели. Галилей предложил радикально иной взгляд (объяснявший также и кривые траектории Тартальи), в соответствии с которым все тела падают одинаково и с одной и той же скоростью, поскольку подчиняются общему закону природы, закону, который можно вывести математически и подтвердить опытным путем.

Галилей катил шарик по размеченной наклонной плоскости и затем, используя маятник, измерял расстояние, которое проходит шарик за равные промежутки времени. В результате эксперимента выяснилось, что расстояние, пройденное шариком от точки покоя, всегда пропорционально квадрату времени. Таким образом, Галилей показал, что может переходить от математической абстракции к подтверждению ее через эксперимент и далее к общему выводу закона, управляющего всеми падающими телами. Более того, он показал, что природу можно моделировать математически и что любую проблему можно анализировать на основе базовых принципов, получая определенные, повсеместно применимые знания.

В то же самое время английский аристократ и юрист по имени Фрэнсис Бэкон шел к вопросу точности знания с другой, хотя и похожей стороны. В 1620 году он предложил ни более, ни менее как совершенно новый подход к проблеме получения информации в большой работе под названием «Новый Органон» (взамен аристотелевского «Органона», «старой» системы, применявшейся до тех пор для аналитического мышления).

Бэкон считал, что система Коперника, открытие Америки и вообще вся новая информация, поступающая со всего света, вызвали кризис знаний. Он писал: «Разум человека подобен волшебному стеклу, заполненному предрассудками и обманом». Америка и новая космология не оставили места авторитетам, больше не существовало единого христианства, открытие Галилеем гор на Луне опровергало Аристотеля, а Коперник подорвал основы фундаментальной стабильности модели вселенной и покоящейся на ней социальной структуры. Ощущая этот кризис, английский поэт и священник Джон Донн выразил близкое к паническому настроение в таких словах: «Новая философия подвергает сомнению все».

Смятение и растерянность преобладали еще и потому, что никто не знал, каково теперь официально одобренное знание. В мире, где отклонение каралось смертью, это был серьезный вопрос. Бэкон считал кризис настолько фундаментальным, что видел в нем сигнал к наступлению новой эры, нуждающейся в совершенно ином мышлении. С не оправдавшими себя системами Аристотеля не могло быть никакого компромисса, как невозможно было модифицировать устаревшие представления Птолемея. Прежний, схоластический подход вызвал общий упадок образования. В пыльных университетских залах ученые оспаривали предпосылки, больше не имеющие отношения к пониманию открывающегося нового мира, и были неспособны рассматривать, анализировать и отвечать на новые вопросы, с которыми столкнулся старый мир традиционного аристотелевского и птолемеевского мышления. Никто не занимался собственно проблемой. Для сохранения социальной стабильности требовались решительные и неотложные действия.

Поток новой информации из Америки, от Коперника и Галилея вызывал острую потребность в определении радикально новых правил ее сбора и, самое главное, включения в некую общую, всеохватывающую систему. Нужны были новые принципы, новые формы обсуждения, новые цели, новая этика и новые средства управления тем потоком открытий, который, казалось, вот-вот смоет существующий общественный и интеллектуальный порядок. Чувствуя остроту ситуации, Бэкон писал, что «вся работа по осмыслению должна быть начата заново».

«Новым инструментом» знаний, считал Бэкон, должны стать наблюдение и опыт, потому что старый схоластический метод доказательства теории посредством умозрительной аргументации не оправдал себя при столкновении с беспрецедентным объемом информации, поступающей из новых частей света. Только полный сбор и классификация данных принесут уверенность, которая сохранит социальную стабильность, явив новые доказательства упорядоченности творения Божьего и системности в устройстве природы и общества.

Бэкон также полагал, что интеллектуальное познание не является привилегией лишь немногочисленного элитного слоя ученых, поскольку, в конце концов, именно эмпирические знания простых ремесленников привели к таким великим открытиям, как изобретение часов и пороха. Следовательно, самые лучшие результаты получаются, когда проблема открыта широкому исследованию с полным использованием всестороннего опыта. При этом, однако, Бэкон вовсе не одобрял безграничный допуск к знаниям, предпочитая передавать их лишь тем, кто имеет соответствующий социальный статус.

Бэкон считал, что «открытие мира мореходами и торговцами и дальнейшие поиски знаний» и их соединение являются частью божественного плана. Необходимость социальной стабильности в период интеллектуальной растерянности и теологической смуты, когда Церковь, ее служители и светские власти подвергаются нападкам и не чувствуют под собой прочной опоры, требует в первую очередь овладения утилитарной, способствующей улучшению жизни и, прежде всего, надежной информацией. Поэтому новая система Бэкона предлагала новые сведения всем потенциальным пользователям посредством передачи их по возможности наиболее ясным языком как можно большему числу «законно квалифицированных» людей.

Бэкон также установил параметры возрастающих контактов между Европой и недавно открытыми землями и подготовил почву для их эксплуатации: «Нужно лишь задуматься над тем, как отличается жизнь человека в большинстве цивилизованных провинций Европы и в самых диких и варварских районах Новой Индии.

Различие это происходит не от земли, не от климата, не от расы, но от искусств» (под «искусствами» Бэкон понимал новое, им самим определенное знание).

Новый процесс управления информацией имел четыре основных компонента, которые впоследствии сформируют наш современный взгляд на знание: поиск, оценка, запись и сообщение – с целью «обнаружить и явить на свет то, чего не было раньше». Если обнаруженное действительно ново, то, по мнению Бэкона, его тем более важно рассмотреть в холодном свете «объективности» (новый термин, который станет паролем для новых Создателей топора). В мире, еще не пришедшем в себя от нового и невиданного, личное мнение, личные склонности и свидетельства чувств были слишком субъективны, чтобы на них полагаться. Исследователи должны по мере возможности обезопасить себя от потенциальной ошибки через использование «объективных» инструментов, которые исправят любые дефекты человеческого восприятия.

Регулирование мышления подобного рода методами облегчит контроль и распоряжение природой и, что еще важнее, облегчит укрепление единства. С опытами Галилея и системой управления информацией Бэкона появляется новое определение знания, понимание той роли, которую должна играть теория, и «объективация» способностей математики по измерению явления. Оставался лишь вопрос методики безошибочной оценки необработанной информации.

В то время как Бэкон формулировал свою систему, в маленьком баварском городке один французский военный инженер, засидевшийся из-за метели дома, сформулировал концепцию, которой предстояло решить проблему оценки. Его метод станет для специалистов могущественным помощником в производстве знаний. В 1637 году, после долгих размышлений инженер Рене Декарт обнародовал эту концепцию в книге «Рассуждения о методе», в которой установил правила определения достоверности в мире неопределенности.

Секрет заключался в том, что Декарт назвал «методологическим сомнением», согласно которому ничто, кроме самых очевидных вещей, не может считаться истиной, пока это не доказано (Декарт все, особенно свидетельства органов чувств, считал подлежащим сомнению и делал исключение только для «самоочевидных истин»). Метод француза обеспечивал новый подход к миру в форме приема, известного как «редукционизм». Отчасти напоминая возникший в раннем Средневековье прием разложения и составления, метод этот предполагал дробление проблемы на мелкие части, чтобы ее было проще понять, а потом и решить. Все редуктивное мышление должно идти от простого к сложному, и все утверждения, касающиеся мира, должны выражаться только в неметафизических терминах: размер, форма и движение.

Главная озабоченность Декарта (что знания нужно использовать для установления общественного порядка) проступает в его настойчивом требовании «очистительного порыва», который разделит мир на четкие, ясно обозначенные категории, не допускающие ни двусмысленности, ни разногласий и заранее контролирующие оценку любого опыта. Согласно высказанной в «Рассуждениях» точке зрения, все, что не поддается категоризации, не может быть предметом изучения. Посредством редукционистского топора Декарта процесс выбора и исключения в человеческом восприятии, первоначально измененный языком и алфавитом, был поставлен в еще более жесткие рамки. Приближалась очередь технологии, с помощью которой существующим ограничениям будут приданы формы, превращающие деятельность Создателей топора в нечто еще более непонятное.

Употребляемые Декартом метафоры дают основание предполагать не столько стремление к инновациям, сколько одержимость конформизмом. Декарт требовал провести широкую «очистку разума», опрокинуть «корзины с гнилыми фруктами». Его целью, как и Бэкона, было начать все заново во вселенной (по его предположению), свободной от границ и предопределенных структур и готовой к тому, чтобы ее «упорядочили». Как и другие современники, он боялся новых голосов релятивизма, например голоса Монтескье, французского эссеиста и политика, в «Персидских письмах» (написанных в целях безопасности от персидского посланника во Франции своему оставшемуся на родине другу) которого ставился вопрос о том, чем ценна европейская модель и лучше ли она модели американских «дикарей». «Персидские письма» высмеивали принятые в Европе ценности и в сатирическом виде представляли абсолютную власть французского короля.

Математические доказательства Галилея, эмпиризм Бэкона и методологические сомнения Декарта сформировали новый исследовательский метод, столь действенный, что он помог Создателям топора достичь беспрецедентного уровня эзотерической специализации и контроля. Первым социальным эффектом нового редукционистского образа мышления, получившим широкое распространение, стало появление иерархий, которые позднее присвоили себе функцию применения этого метода и управления потоком поступающей со всего мира информации.

Эти иерархии поучили известность как «академии по распространению знаний», и в 1657 году в Риме открылась первая из них, Accademia del Cimento, под девизом «Проверяй и перепроверяй». Примеру вскоре последовали похожие собрания по всей Европе, самое престижное из которых, во Франции, ограничилось численностью в шестнадцать человек.

Первый постоянный официальный орган, успешно организовавший производство знаний (ставшее возможным благодаря новым методам) и управлявший процессом, возник под влиянием учения Бэкона и начался с группы молодых людей, называвших себя «Экспериментальным философским клубом». Они регулярно встречались в лондонском Уодхем-колледже, чтобы поговорить о значительных современных открытиях, таких, например, как кровообращение и астрономия Коперника.

Открытие Америки, новая космология Галилея и опасный релятивизм, проповедуемый радикалами, вроде Джордано Бруно (итальянским священником, сожженным на костре в 1600 году за предположение о бесконечности вселенной и наличии в ней других обитаемых планет), а также разделение внутри христианства между католиками и протестантами и лавина поступающей со всего мира новой информации – все это подталкивало «экспериментаторов» на поиски такого способа распоряжения знаниями, который был бы в первую очередь политкорректным.

Оксфордская группа, желая, с одной стороны, как можно быстрее уйти от старых представлений классической науки, с другой стороны, была озабочена тем, чтобы подвести под исследование природы такую основу, которая поддавалась бы контролю. Страна совсем недавно вернулась в руки роялистов англиканской церкви и монархии, восстановленной после периода республиканского правления при Кромвеле. Но радикальный пуританизм был еще жив, активен и опасен. Прошло всего несколько лет после падения Английской республики, установившейся после захвата власти пуританскими политическими радикалами, победившими в гражданской войне и казнившими католического короля Карла I. В восстановленном недавно королевстве с Англиканской церковью поставленная «экспериментаторами» задача означала недопущение к власти политических и философских радикалов, едва не преуспевших в превращении Англии в республику при Оливере Кромвеле.

Уодхеймская группа предложила создать «Колледж для продвижения физико-математических знаний», и в 1662 году такое заведение, получившее название «Королевское общество по улучшению естественных знаний», было под крылом государства учреждено Карлом II. Королевское общество (существующее и сегодня) надолго стало образцом для Создателей топора по всей Европе, стимулируя и направляя производство новых знаний, которым было суждено со временем лечь в основание индустриального мира. На первых порах, однако, главной целью этого нового Общества и других, подобных ему, в Европе была защита институционального статус-кво посредством направления новых методик (и созданных с их помощью новых знаний) на противодействие тому, что объявлялось «атеизмом» и что стало популярным клеймом для любого поведения, направленного против официальных институтов.

Прежде всего, следовало не допустить конфликта между наукой и государственной религией, потому что физический порядок природы должен находить отражение в дисциплинированном обществе: чем глубже природа понимается наукой, тем легче поддерживать социальную структуру. Члены Общества были по большей части представителями государственной Церкви, наиболее влиятельные из них – латитудинарами, членами небольшой секты в рамках Англиканской церкви, контролировавшей большинство высоких духовных постов в стране, включая пост архиепископа Кентерберийского.

Заявленной целью Королевского общества был «контроль над делами» ради пользы общества, в котором каждый должен «исполнять обязанности, определенные своим положением в жизни, каково бы оно ни было, которое назначено ему провидением». Исследуя законы природы, наука функционировала как важный инструмент поддержания социального конформизма.

В своей истории Королевского общества 1667 года Томас Спрат так объяснял значение новых экспериментов для конформизма:

Преступление Закона есть Идолопоклонство. Разум людей, пренебрегающих Правосудием и Властью, проистекает из поклонения собственному Уму. Они полагают себя непогрешимыми, они устанавливают собственные Мнения и почитают их. Но такое тщетное Идолопоклонство неизбежно рушится перед Экспериментальным Знанием, которое есть враг всем ложным Суевериям, особенно почитанию людьми самих себя и своих Причуд.

Галилей уже показал, как «объективные» эксперименты могут повышать достоверность знаний, и теперь эта методика применялась для охраны и легитимации Церкви и государства.

Девизом Королевского общества было (в вольном переводе): «никому не верить на слово», что вполне соответствовало принципу методологического сомнения Декарта. Его члены понимали, что применение нового научного метода вызовет поток самого разного рода «экспериментальных доказательств», а потому ввели правила стандартизации поступающей информации. Общество ставило перед собой цель не погружаться в опасные старомодные метафизические дискуссии, а собирать из первых рук имеющие практическую направленность сведения и заниматься, как оно выражалось, «установлением фактов».

Значительную часть таких сведений Общество получало от «репортеров» (изначальное значение этого термина) со всего света – моряков, купцов и военных, а также от английских путешественников или иностранных наблюдателей. Общество категоризировало и классифицировало входящую информацию через комитет по работе с корреспонденцией и подготавливало публикации в журнале, выходившем с 6 марта 1665 года и описывавшем деятельность Общества.

Новый журнал «Философские протоколы Королевского общества» (выходит и сейчас) был первым научным периодическим изданием, определившим стиль, которому следовали все другие. Правила приема требовали, чтобы сообщения выдерживались в одобренном Обществом формате для облегчения выявления редакторами политических или теологических отклонений. Первое издание включало сообщения о телескопах в Риме, наблюдении пятен на Юпитере, французском предсказании кометы, новой свинцовой руде из Германии, письмо о рыболовстве на Бермудах и данные о морских маятниковых часах.

Для «объективной» проверки свидетельств руководитель Общества, ирландский аристократ Роберт Бойль, установил новые процедуры. Бойль считал, что наука должна открывать грандиозный замысел Бога и укреплять ортодоксию, поэтому наилучший способ дать «объективную» оценку свидетельства – повторить эксперимент перед членами Общества.

Только после такой процедуры, получившей название «многократного свидетельствования», явление могло быть, по всеобщему согласию, признано установленным фактом. Во избежание субъективности и двусмысленности в отчетах был разработан стандартный способ записи информации и введена специальная терминология. В правилах Общества указывалось, что «во всех донесениях об экспериментах должна излагаться лишь суть дела, без каких-либо предисловий, апологий и риторических украшательств».

Теперь, когда Общество стандартизировало форму сообщения о наблюдаемых явлениях через официальную фразеологию (известную, конечно, только его членам), «многократные свидетельствования» могли проводиться повсеместно с использованием стандартных описаний и предоставлением чрезвычайно подробных и точных иллюстраций. Так родилась современная научная документация.

Бойль видел свою цель в создании закрытого экспериментального общества, со своей собственной формой, традициями и социальными отношениями, служащими надежным основанием для поощрения социально приемлемых форм изобретательства и открытий. Эта деятельность требовала нового вида упорядоченного рабочего места, где новое могло бы испытываться в соответствии с установленной процедурой и с использованием определенного оборудования. Такое рабочее место Бойль назвал «лабораторией», а исследователей «жрецами природы», чьи эксперименты следовало проводить по воскресеньям и чьи труды, производя «установленные факты», могли бы содействовать укреплению общества как идеологически, так и экономически.

«Объективное» управление информацией в этих новых лабораториях впервые должно было осуществляться с помощью стандартных, унифицированных инструментов. Им предстояло, как говорил Бэкон, возместить слабости человеческих чувств и помочь избежать метафизических споров, которые раньше вели к ненадежной, непроверенной информации, способной возбуждать нежелательные политические и теологические ереси.

Такие инструменты сами по себе расширяли круг научных открытий и повышали недоступность знаний, поскольку во многих случаях наблюдать то или иное явление и удостоверять факт его существования можно было только посредством коллективного пользования инструментом. Именно в коллективности Бойль видел главное преимущество Общества, потому что в мире, где неортодоксальность считалась опасной, Общество предоставляло возможность вести диспуты и исправлять чреватые подрывом устоев ошибки в спокойной обстановке за закрытыми дверями. Языком науки становился язык единодушного согласия. Индивидуализм и догматизм (в понимании Англиканской церкви) не дозволялись, а потому что-то становилось утвержденным фактом только с общего согласия сообщества экспериментаторов.

Королевское общество не было тем заповедником демократии в науке, каким оно себя публично представляло, – это видно хотя бы из того, что ученые, не принадлежавшие к Англиканской церкви и не входившие в состав экспериментальной группы, не подпадали под действие закона о веротерпимости, принятого несколькими годами раньше, после реставрации монархии. Закон этот был направлен на снятие наиболее жестких ограничений, наложенных на деятельность членов церквей, отделенных от государства, после окончания правления Кромвеля. Были сняты ограничения на поступление в университеты, вооруженные силы, политические партии и прочие важные государственные и общественные институты, одним из которых было теперь и Королевское общество. Считалось, что тот, кто выступает против экспериментальной философии, практикуемой Королевским обществом, по определению выступает против государственной религии. Еще одно эхо Месопотамии.

Отказать несогласным было в чем, потому что по мере появления все новых видов инструментов для наблюдения увеличивался и объем новых знаний в форме явлений, обнаружить которые было возможно только с помощью приборов, таких, например, как телескопы и микроскопы. Бэкон и Декарт снабдили Создателей топора средствами для творения собственных «новых миров», ведомых только тем, кто располагал оборудованием для их наблюдения и был допущен к работе с ним.

Расширение инструментальных исследований вело к появлению все новых дисциплин. К 1673 году Общество состояло уже из многих комитетов, каждый из которых имел дело с собственными материалами и наблюдениями, поступавшими со всего света. Комитеты занимались фармацевтикой, сельским хозяйством, антиквариатом, хронологией, грамматикой, историей, математикой, кораблестроением, гидравликой, метеорологией, статистикой, географией, долголетием и монстрами.

Несмотря на такой широкий круг предметов свободного исследования и масштабность получаемых знаний, Общество на самом деле жестко контролировало все, что разрешалось или не разрешалось говорить и делать. В этом смысле показателен случай с вакуумом. До его открытия, подтвержденного затем соответствующим экспериментом при «многократном свидетельствовании», вакуум не существовал. И действительно, предположить обратное было бы ересью, поскольку Церковь (вслед за Аристотелем) придерживалась той точки зрения, что вакуум невозможен, так как движение тела замедляется присутствием воздуха. А раз так, то в вакууме движение было бы мгновенным, а такого никогда и нигде не наблюдалось.

В любом случае Аристотель сказал, что пространство создано Богом (которого он называл Перводвигателем) для размещения в нем твердых тел, а если бы какая-то часть пространства осталась незаполненной, как и должно быть в случае с вакуумом, то всемогущий Бог заполнил бы эту часть пространства светом. Пустым пространство не бывает, следовательно, вакуума не существует. Похоже, вакуум отрицала не только природа, но и Церковь.

Однако в 1635 году, при строительстве водных садов во Флоренции, инженеры обнаружили, что всасывающие трубы, подающие воду для фонтана, не могут взять ее с глубины, большей 9 метров. Воссоздать вызывающие проблему условия попросили Галилея. В 1638 году, когда подробности его эксперимента были опубликованы в Риме, профессор математики Римской академии, Джованни Берти, решил провести полномасштабный эксперимент.

Рядом со своим домом он установил вертикально свинцовую трубу, к концу которой прикрепил стеклянный сосуд с завинчивающейся крышкой. К нижней части трубы Берти приделал латунный кран, после чего установил конструкцию над деревянной бочкой. Затем он наполнил стеклянный сосуд водой и завинтил крышку.

Когда кран внизу трубы открыли, вода из стеклянного сосуда побежала вниз по трубе и стала заполнять бочку. Однако когда поток остановился, в трубе еще оставался столб воды высотой в 9 метров. Отвинтив крышку, экспериментатор услышал, как в трубу устремился воздух, после чего вся остававшаяся в ней вода излилась в деревянную бочку.

В 1641 году вопросом занялся преемник Галилея Эванджелиста Торричелли, которого осенила мысль использовать для опыта ртуть. Она была плотнее воды и позволяла уменьшить масштаб эксперимента в четырнадцать раз. В 1644 году Торричелли посетил французский исследователь Марен Мерсенн, живший в Париже и проводивший много времени за границей, где ставил самые разные опыты в сотрудничестве с другими учеными. По возвращении во Францию Мерсенн сообщил новости всем, с кем переписывался.

Один из таких корреспондентов, французский математик Блез Паскаль, провел тайные эксперименты, приведшие его к заключению, что пространство, оставшееся в трубе над столбиком ртути, есть на самом деле вакуум и что высота столба жидкости в трубе определяется тем давлением, которое оказывает воздух на поверхность жидкости в открытом контейнере внизу. На основании эксперимента можно было предположить, что давления воздуха вполне достаточно, чтобы поддержать вес столба воды высотой в 9 метров, и именно этим объяснялась проблема с всасывающей трубой.

В 1658 году Бойль поместил заполненную ртутью метровую трубку в бутыль, соединенную с вакуумным насосом. Уровень ртути установился на высоте около 72 сантиметров. После того, как из бутыли откачали воздух, уровень упал. Потом воздух впустили снова, и ртуть поднялась. Когда воздух закачали с избытком, жидкость поднялась выше первоначального уровня. Эксперимент доказал существование давления воздуха и открыл путь развитию респираторной медицины, пневматической химии и исследованию газов.

Но когда дело дошло до описания созданного вакуумным насосом феномена, Бойль пошел на хитрость. Чтобы избежать теологической ловушки, он продолжал отрицать существование вакуума, предпочитая говорить о пространстве «почти» полностью лишенном воздуха, и не «рискнул» судить о том, было ли «пространство лишено материальной субстанции» или нет. Скрытая цель Бойля заключалась в том, чтобы нейтрализовать политически опасные взгляды, потому что если вакуум действительно существует, то получается, что не все пространство, как тому учит Церковь, заполнено Богом. А если есть место, свободное от Божьего присутствия, то насколько правомерна власть его королевского наместника, восседающего на английском троне, или, если уж на то пошло, власть всех духовных правителей?

Первым «полезным» применением вакуумного насоса стало создание приборов для измерения воздушного давления, потому что уже давно было отмечено, что при изменении погоды уровень воды в трубах то падает, то поднимается. В 1642 году Торричелли изобрел приспособление, состоящее из длинной трубки, почти полностью заполненной водой, на которой плавала деревянная фигурка. Поместив устройство на крышу своего дома во Флоренции, он мог определять наступление хорошей погоды и повышение давления по появлению фигурки над крышей, когда уровень воды поднимался. Вскоре метеорологические наблюдения были стандартизированы и упрощены появлением переносного, заполненного ртутью приспособления, названного барометром.

Между тем вакуум продолжал удивлять новыми, еще более загадочными явлениями. Опыты, проведенные в 1660–1663 годах на птицах, змеях, лягушках, рыбах, мышах и насекомых, показали, что живые существа в вакууме погибают. Эти исследования, а также тот факт, что Бойлю удалось с помощью вакуумного насоса извлечь из крови газы, привели экспериментаторов к изучению дыхания и, что еще важнее, к исследованию состава воздуха. Ранее уже было установлено, что воздух необходим для горения. Значило ли это, что он содержит вещество, поддерживающее горение? Теория, развитая еще одним членом Королевского общества, Джоном Мэйо, заключалась в том, что воздух включает в себя некий горючий элемент, а так как единственный материал, который горит в вакууме, это порох, то, следовательно, в воздухе присутствует субстанция, схожая с порохом. Мэйо назвал ее «нитро-воздушными частицами», и с его выводов начался век экспериментов с газами, заложивший основы современной науки химии.

Обнаружение вакуума открыло еще две огромные области исследования. Совместные с Бойлем эксперименты с атмосферным давлением навели француза Дени Папе-на на мысль о разработке машины по созданию вакуума путем конденсации пара в замкнутом пространстве. Эта работа стала фундаментом для развития парового двигателя и последовавшей через столетие после появления нового научного метода Промышленной революции.

Самые любопытные последствия экспериментов с вакуумом связаны с барометром. В то время этот высокотехнологичный прибор пользовался такой же популярностью, как в наше время сотовый телефон. Каждый мало-мальски уважающий себя «экспериментатор» обязан был иметь у себя барометр. В 1675 году французский астроном Жан Пикар заметил, что его инструмент при встряхивании начинает светиться, а жидкость в стеклянном контейнере поднимается и опускается. За наблюдением свечения последовало его изучение, которое, в конце концов, привело к открытию электричества.

Вслед за вакуумом вторым из «новых миров», открытых благодаря научному методу, стал мир, заглянуть в который позволили оптические приборы, – телескоп и в еще большей степени микроскоп. Когда Галилей воспользовался голландским телескопом (это военное изобретение Ганса Липперши его патрон, принц Морис Нассаусский, отверг на том основании, что он предпочитает бинокль), он увидел космос таким, каким не видел его никогда. Это открытие стало еще одним примером превосходства, которое имеют оснащенные новыми инструментами науки, например, связанные с вакуумом, над «неквалифицированным», непосредственным наблюдением посредством невооруженного глаза.

Через телескоп Галилей увидел спутники Юпитера, совсем не гладкую поверхность Луны, пятна на Солнце и больше звезд, чем было принято считать. Факты эти уже сами по себе были достаточно еретическими, потому что, согласно утверждениям Рима (т. е. Аристотеля) и вопреки Копернику, все небесные тела вращаются вокруг Земли, Луна представляет собой идеально гладкую сферу, а Солнце не может иметь изъянов.

Но когда Галилей стал свидетелем прохождения Венеры через диск Солнца, подтверждавшее мысль Коперника о том, что все планеты обращаются вокруг него, телескоп бросил католической ортодоксии недвусмысленный вызов и одновременно ускорил изъятие власти из рук религиозных авторитетов и переход ее к науке. Так возникло новое поколение светских Создателей топора, чьи инструменты позволят «увидеть» новую истину, потому что смогут создать условия, при которых она станет видна. Отныне политическая власть будет поддерживаться наукой.

Еще более удивительный мир открылся благодаря микроскопу. В смысле абсолютной новизны микроскопическая жизнь повергла традиционную власть в такой же шок, как и открытие Америки, и столь же сильно повлияла на тогдашний образ мысли. Совершенные с помощью микроскопа открытия еще более укрепили интеллектуальную независимость светских исследователей от Церкви и указали множество новых направлений исследования. В результате появления новых миров возникло сразу несколько новых научных дисциплин, оперировать внутри которых могли в силу квалификации только Создатели топора.

Микроскоп Галилея позволил рассмотреть сложное строение глаза у насекомых, а в 1625 году еще один итальянец, Франческо Стеллути, опубликовал заметку об анатомии пчел. В 1628 году вышел труд английского анатома Гарвея о движении сердца и крови, ставший возможным благодаря исследованию ракообразных, моллюсков и насекомых «с помощью увеличительного стекла». Работа Гарвея помогла исследователям вакуума установить химический и газовый состав крови. В 1651 году он опубликовал свои «Исследования о зарождении животных» и стал основоположником новой науки эмбриологии.

В 1660 году итальянский профессор медицины и будущий врач папы, Марчелло Мальпиги, воспользовался полученными с помощью микроскопа знаниями, чтобы объяснить деятельность легких, показал, как капилляры соединяют вены и артерии, обнаружил вкусовые сосочки на языке, кору головного мозга и существование красных кровяных телец.

Несколькими годами позже голландский самоучка Левенгук, проводивший наблюдения с помощью микроскопа, послал в Королевское общество рисунки с описанием увиденного. К несчастью, Общество не располагало в ту пору достаточно хорошими микроскопами, чтобы проверить его выводы и подтвердить их истинность, но Левенгук привлек к микроскопическому миру внимание широкой публики, опубликовав в 1695 году четырехтомный труд «Тайны природы», в котором подробно описал свои наблюдения, начиная с середины века.

Он завершил начатую Мальпиги работу, показав, что артерии и вены ведут к сердцу и от него. Он нарисовал красные кровяные клетки, отметив, что они круглые у людей и млекопитающих, но овальные у рыб и амфибий. Он представил рисунки простейших одноклеточных организмов, кишащих в одной капле дождевой воды, а в 1683 году, исследуя соскобы с зубов, обнаружил бактерии. Он также открыл, что тля размножается неполовым путем, обнаружил и описал коловраток, изучал сперматозоиды, хрусталик глаза, структуру костей и дрожжевые клетки.

В 1682 году ботаник Неемия Грю опубликовал «Анатомию листьев, цветов и фруктов», которую прочел перед членами Королевского общества. На основании своих исследований с помощью микроскопа Грю предположил, что листья являются дыхательными органами растений, подготовив тем самым почву для будущих лабораторных опытов Пристли по изучению дыхания мяты. Грю был первым, кто размышлял о половом различии растений, и собранная им информация пригодилась в следующем веке Линнею. Формально новая дисциплина ботаника родилась в 1686 году, когда Джон Рей свел труды Грю и Мальпиги в книге под названием «История растений», в которой предложил классификацию более трех тысяч растений, основанную на различиях по типу семян.

Итак, за несколько десятилетий микроскоп разделил знания на множество специализированных дисциплин, каждая из которых существовала отдельно от других и от не–«экспериментаторов». Биология, например, больше не была единым предметом, но раскололась на эмбриологию, исследования развития в целом, сравнительную анатомию, цитологию, гистологию, микробиологию и энтомологию. И, что самое главное, микроскоп подтвердил правильность научного метода Декарта, потому что возникшие благодаря ему дисциплины основывались на редукционном изучении структуры, которую можно разъять и сложить, как говорил Декарт, а не процесса, который такому расчленению не подлежит.

Два дара Создателей топора, вакуумный насос и микроскоп, впервые связали ремесла, инженерию и металлургию, с научной теорией. Это в свою очередь привело к появлению нового вида деятельности, – изготовлению научных инструментов, а также новой концепции точности. С разрастанием эзотерических знаний и их распределением по новым научным дисциплинам вырос спрос на системы измерения и подсчета. Поначалу потребность в них отчетливо проявилась в астрономии, где нужда в более совершенных линзах подталкивала развитие точности настройки инструментов.

В 1640 году Уильям Гаскойн изобрел микрометр, состоявший из встроенных в окуляр подвижного и неподвижного волосков. Выровняв неподвижный волосок по краю, например звезды или Луны, и, подстроив с помощью шурупа второй волосок так, чтобы он совпадал с другим краем объекта, можно было считать со шкалы угловой показатель. В 1667 году французский астроном Жан Пикар обнаружил, что такой системой можно пользоваться и для измерения удаленности объекта. Так, телескоп превратился еще и в землемерный инструмент, незаменимый при прокладке дорог и каналов, строительства портов и оборонительных сооружений. Впервые у путешественников появились карты, по которым они могли точно определить свое местонахождение. Облегчилось сообщение, а появление регулярных транспортных маршрутов содействовало передвижению людей и грузов.

Изменилась и морская жизнь, поскольку расширяющаяся трансатлантическая торговля настоятельно требовала более точного расчета долготы. За решение проблемы английское правительство предложило премию (в пересчете на нынешние деньги около двух миллионов долларов). Первый шаг к навигационному прибору, известному как секстант, использовавшему телескопическое видение для точного определения местоположения звезды, сделали Хэдли в Англии и Годфри в Филадельфии. Второй шаг заключался в том, чтобы точно определять время в Гринвиче, меридиан которого был принят за стандарт с 1675 года, потому что сравнение положения Солнца, или какой-либо звезды, и Луны с таблицами, показывающими их положение в это же время в Гринвиче, давало разницу, указывавшую мореплавателю, насколько далеко к востоку или западу от Гринвича он находится.

В 1735 году Джон Харрисон изобрел пружинный морской хронометр, проверенный в ходе экспериментального плавания к Барбадосу. Испытание показало, что за пять месяцев отклонение составило не более пятнадцати секунд. Это означало, что за тот же период ошибка в определении местоположения судна не превышала одной мили.

Наличие телескопа, секстанта и хронометра позволяло создавать более точные карты и таблицы, что облегчило и исследования, и ведение торговли. Необходимость справляться с возросшим потоком поступавшего в Британию груза чая, сахара и табака вызвала изобретение логарифмической линейки, облегчившей таможенным службам расчет пошлин. На протяжении XVIII века научные поиски вели к созданию все более точных инструментов, каждый из которых так или иначе содействовал расширению торговли и сообщения: анемометры помогали прогнозировать погоду, измеряя скорость ветра; навигационные приборы повышали безопасность путешествия; пирометры стали помощниками плавильщиков.

Станки, в том числе токарные, позволяли вести тонкую обработку латуни и железа, что в свою очередь делало возможным создание все более точных инструментов, помогавших производить всевозможные расчеты в навигации, геодезии и картографии. Они использовались при планировании и строительстве каналов, дорог, в том числе железных, и мостов в период Промышленной революции, главной силой которой был паровой двигатель, рожденный экспериментами с вакуумом и построенный с помощью точных измерительных приборов.

Непосредственное влияние на население в целом оказал количественный анализ, освоение методов которого подняло на новый уровень возможности социального разделения и контроля. Уильям Петти, член Королевского общества, изучавший медицину в Оксфорде и входивший в число основателей Уодхэмской группы, вторя Декарту, опубликовал в 1662 году свою «Политическую арифметику», в которой пользовался только «числом, весом и мерой», и представлявшую собой первый настоящий статистический анализ населения и национального богатства Англии.

В 1671 году голландец Ян де Витт предоставил своему правительству статистическую таблицу, согласно которой государственные доходы могли быть стандартизированы и предложены инвесторам с целью денежного займа для финансирования войны с Францией. Этому примеру в скором времени последовали Англия и Франция. В том же году Англия создала Управление инспекции по экспорту и импорту для централизации таможенных сборов, создав первое в Европе национальное министерство статистики, и с тех пор цифры, представленные этим управлением, постоянно фигурировали в политических и экономических переговорах с другими странами. Как мы еще увидим, статистика станет вскоре эффективным инструментом поддержания социального порядка.

Один из членов Королевского общества, министр военно-морского флота Сэмюэль Пепис, живо откликнулся на новый, «научный» подход к проблеме управления и установил первую в мире официальную, стандартизированную классификацию кораблей. Другой член Королевского общества, Джон Коллинс, призвал на помощь властям счетоводство, предложив рассчитывать национальный доход как финансовый отчет, который мог бы стать фундаментом для принятия здравых, «научно» обоснованных политических и экономических решений. Возможности социального управления, которые сулил новый дар Создателей топора, были слишком хороши, чтобы их упустить.

В 1692 году Дадли Норт опубликовал «Рассуждения о торговле», прямо приписав свой метод Декарту. В этой работе он впервые проанализировал соотношение между денежной массой и торговлей, рассматривая экономическую деятельность, как и все «экспериментаторы», в категориях «механики». Впоследствии это приведет к успешным попыткам свести все аспекты человеческого поведения к механистическим процессам, схожим с теми, которые изучают «точные» науки.

Количественный анализ шел рука об руку с классификацией, на применении которой настаивал еще Бэкон. По мере роста знаний (а вместе с этим и необходимости контролировать их распределение) наука все настойчивее стремилась к точности в описании открываемых и создаваемых новых явлений и новых областей планеты, которые обнаруживали исследователи и торговцы. Ведущий член Королевского общества, Джон Уилинесс, предлагал ни более, ни менее как специальный «философский» язык, потому что, как говорил Бэкон, обычный язык недостаточно точен и в любом случае в нем нет слов для описания многих новых открытий.

Структура, на которой мог бы быть основан такой язык, уже присутствовала в Великой Цепи Бытия Аристотеля. Для дальнейшего разделения природы Цепь предлагала готовую модель в виде категоризации всех живых организмов – от простейших до человека. Смысл классификации заключался в том, что новая систематика становилась базой нового языка науки посредством дробления природы на мельчайшие (общие) элементы и их идентификации. Занимаясь этим, систематики явили бы все величие и тщательность исходного промысла Божьего и укрепили социальную стабильность на самом фундаментальном ее уровне.

В 1668 году Джон Рей составил таблицу с описанием всех известных растений и выдвинул идею, обещавшую еще больший контроль над физическим миром: порядок в природе появляется только тогда, когда его привносит туда человек. Апофеозом таксономических стараний стал огромный труд шведского ботаника Карла Линнея «Философия ботаники», опубликованный в 1751 году, в котором ученый систематизировал природу и заставил ее подчиняться правилам логики. Благодаря новым возможностям использования чисел, научный метод свел природу, как и все остальное во вселенной, к некоему числу элементов, ведущих себя в соответствии с определенными людьми законами и должных повиноваться воле человека.

В заключительной, более общей демонстрации своей силы научный метод породил механистические отношения в политическом мышлении Европы XVII–XVIII веков. Знание универсального закона ускорения, например, навело людей на мысль, что и прогресс общества должен ускоряться с ходом времени. Систематичность и единообразие стали критерием «современного» общества. В Англии упорядочили даже финансовое положение монарха, положив ему соответствующее жалование; а все финансовые дела страны были систематизированы и отданы под надзор первого национального банка.

Из всего редукционизма новой философии, возможно, самый серьезный социальный эффект породила теория разделения труда, выдвинутая в 1776 году экономистом Адамом Смитом. В «Богатстве народов» Смит изложил новый научный закон экономики, согласно которому рыночные силы регулируют экономическую деятельность страны примерно так же, как это делает в природе ньютоновский закон всемирного тяготения. Показывая взаимодействие цены и прибыли, экономического роста и заработной платы и занятости, спроса и предложения, связывая потребление и собственность с оборотом капитала, Смит демонстрировал различные части механизма, работающего независимо от убеждений и влияний, но под контролем «невидимой руки». Под последней он понимал всегда стремящуюся к равновесию силу, которую, как и все прочие новые законы природы, можно было использовать ради достижения предсказуемого социального эффекта.

И, наконец, как высшее достижение этой способности создавать «новые миры», научный метод предложил средства применения механистических законов к целым обществам через использование политических инструментов, представленных Джоном Локком, который в своих посвященных общественному прогрессу работах взял на вооружение «лабораторный» язык Бойля. Подобно тому, как естественный закон управляет траекторией движения ядра или давлением газа, писал Локк, он управляет и делами людей, проявляя себя в силе личного интереса, определяющей поведение каждого человека.

Главная и единственная цель правительства должна состоять в том, чтобы ничто не препятствовало этой природной силе личных интересов. Так как ее наиболее распространенным проявлением является владение собственностью, то и первейшая обязанность государства заключается в охране частной собственности, с тем, чтобы граждане могли полностью сосредоточиться на умножении своего богатства. Наилучшего социального выражения собственных интересов можно достичь через согласие (последствие «множественных свидетелей»), а потому те, кто обладает собственностью, естественно, стремятся к сосуществованию по взаимному согласию, чтобы преследование личной выгоды вело к общему просвещению и было направлено на максимизацию как частного, так и общего блага посредством применения «полезной» науки ради общего продвижения вперед.

Идеи Локка, рожденные научным методом, возникшим вследствие появления книгопечатания и открытия Америки, найдут самое сильное выражение в самой Америке при рождении Соединенных Штатов, «современного» государства, конституция которого будет определять его лабораторным языком как «разумное, свободное общество, установленное на фундаменте естественного права, согласия и самоочевидных истин». Америка станет самым могущественным государством в истории, как только Промышленная революция обеспечит богатейшее на Земле общество новыми орудиями разделения и контроля уже в планетарном масштабе.

Глава 7

Корень и ветвь

В 1760 году у Сэмюэля Сиклмора, проживавшего в Ипсвиче, Англия, украли луковицу тюльпана «Джорджия». Она была плодом столь кропотливых трудов и исследований, что местное Общество флористов объявило за возвращение одной-единственной луковицы вознаграждение, эквивалентное в пересчете на нынешние деньги 150 тысячам долларов.

Примерно тогда же Капабилити Браун, величайший ландшафтный дизайнер, садовод и публицист, хвастал тем, что он сделал с землей, окружающей одно большое поместье, описывая свои достижения как литературное сочинение на материале природы – «здесь поставить запятую, там точку». Современник Брауна, поэт и сатирик Александр Поуп, сравнивал ту же работу с искусством: «Садоводство есть ландшафтная живопись – можно отодвинуть предметы, затемнив их и сузив к концу, как делают художники на картине».

Уже через одно поколение после научной революции, кульминацией которой стал Ньютон, наука и техника предлагали нам радикально новый взгляд на природу, упирая на то, что ее можно «улучшать». По мере того как эффект научной революции проявлялся со все большей силой, режущий край инноваций становился все острее и тоньше. Новые дары Создателей топора, рождающиеся в лабораториях Королевского общества, распространялись все шире, наделяя правительства и учреждения силой, способной менять мир с невероятной скоростью и беспрецедентной точностью.

К XVIII веку техника смогла перейти от создания искусственных явлений в лабораториях Королевского общества к созданию искусственных форм природы в полях и садах. Далее она перейдет к обузданию самой природы и породит совершенно новый тип власти, который принесет радикальные перемены уже в общество, в первую очередь и самым решительным образом в Англии, которая в то время более, чем остальная Европа, была открыта переменам благодаря конституционной природе монархии и наличию сильного среднего класса.

В то время общество оставалось преимущественно аграрным, и жизнь на Земле мало изменилась по сравнению с жизнью первых левантийских поселений 12 тысяч лет назад. Средиземноморская соха уступила место появившемуся в позднеримский период колесному плугу, взрезавшему и до некоторой степени переворачивавшему землю и оставлявшему за собой борозды, облегчавшие орошение тяжелой почвы. Некоторый прогресс был достигнут в применении навоза как удобрения, а появление в начале Средневековья хомута позволило лучше использовать тягловую силу лошади. В целом же, если не считать этих мелких усовершенствований, все оставалось по-прежнему.

Столетиями большинство населения стран, основой экономики которых служило сельское хозяйство, жили механически, полностью завися от природы. Типичная для середины XVII века английская деревня состояла из примерно девяноста семей с общим наделом площадью 1300 акров. У семей поменьше надел обычно делился на четыре участка, каждый из которых представлял собой неогороженное поле с длинными, узкими участками и находящимся в общем пользовании лугом. Площадь деревенских владений могла варьироваться от одного до ста акров, но в среднем равнялась пятидесяти пяти акрам, состоящим из восьмидесяти восьми участков (необязательно вместе), плюс примерно двенадцать акров луга. Каждый участок давал один урожай в год, и через каждые три года землю оставляли под паром для восстановления плодородия.

Природа сама устанавливала рабочий календарь: в сентябре – вспашка; в октябре – сев и боронование, продажа скота на рынке; в зимние месяцы – забой свиней и заготовка солонины, молотьба, починка инвентаря; в марте – сев бобовых и ячменя; в апреле – выгон скота на общее пастбище; в мае – отел скота; в июне – вспашка паровых; в июле – заготовка сена; в августе – сбор урожая и выгон овец на убранные поля. В сентябре все начиналось сначала. Этот древний цикл и сам образ жизни большинства селян резко изменил новый дар Создателей топора.

Все началось с сэра Ричарда Уэстона, землевладельца из Гилдфорда, графство Суррей, который, вернувшись в Англию после поездки в Голландию в 1640-х годах, написал книгу об увиденных там приемах севооборота. По мнению Уэстона, это было именно то, что требовалось английским землевладельцам. Голландские новинки – это прежде всего новые кормовые культуры (клевер, люцерна), позволявшие кормить скот целый год. Посеянные на оставленных под паром землях, они обогащали почву азотом (тогда этого еще никто не знал) и давали хороший урожай. Другой важной новинкой из Голландии была репа, позволявшая держать под контролем сорняки, пригодная для выращивая на бедных почвах и служившая зимним кормом для скота.

Самая популярная из новых систем севооборота получила название «норфолкской», в честь английского графства, где ее впервые применили. С тех пор на участке стали высаживать четыре культуры, менявшиеся из года в год в такой последовательности: пшеница, репа, ячмень и клевер. Результатом этого стало сокращение оставляемой под паром земли и увеличение кормовой базы, что вело к росту поголовья скота и как следствие получению дополнительных удобрений. Урожаи росли, а с ними и прибыли, так что с 1650-х годов система получила быстрое распространение и уже через сто лет полностью сменила прежние. В конце концов это приведет к росту населения и необходимости кормить это возросшее население, большая часть которого к тому времени будет уже удалена с земли и перестанет производить необходимое для выживания продовольствие.

Новые сельскохозяйственные приемы позволили культивировать считавшиеся прежде бесплодными и невыгодными земли, которые теперь могли давать прибыль и которые можно было поделить, расчистить и огородить. Общая площадь новых огороженных участков увеличилась с 40% земли в XVI веке до 75% в XVIII. Эффективность использования огороженных земель была гораздо выше, чем старомодного открытого поля, потому что огораживание позволяло рационально консолидировать собственность. Путаница в законах о наследовании часто приводила к тому, что фермер владел несколькими разрозненными участками, поэтому новые землевладельцы скупали отдельные клочки, сводили их вместе, добавляли огороженное поле и получали в свое распоряжение большие производительные площади.

Эти методы имели серьезные социальные последствия, потому что крестьянин часто оказывался отрезанным от своего поля, а издольщик от общего пастбища. Некоторым землевладельцам огораживание приносило право на добычу полезных ископаемых и разработку карьеров; к тому же земля в пригородах быстро дорожала в связи с ростом строительства. Мелкие землевладельцы продавали участки представителям нового, идущего вверх класса коммерсантов, состояния которых росли за счет расширения мореплавания и торговли, о причинах которого уже рассказывалось в предыдущей главе.

Нувориши устремлялись в новый для них сельскохозяйственный бизнес по двум причинам: заработать еще больше денег и повысить свой социальный статус. Эти выскочки изменили характер сельской жизни, потому что по всей стране крестьяне, бывшие до недавнего времени собственниками, становились арендаторами, работающими за плату на помещика, живущего и работающего в Лондоне.

В результате этих «улучшений» средний размер хозяйств в течение XVIII века вырос, а ландшафт стал принимать современный вид. Большие фермы были привлекательнее с финансовой точки зрения: передовые технологии и возросшая урожайность сулили прибыли, новые хозяева умели торговать и эффективно распоряжались рабочей силой и капиталом. К тому же огороженные земли использовались с большей отдачей, потому что меньше лежали под паром, а скот на огороженных лугах не контактировал с потенциально больными животными и был здоровее. В начале XVIII века «научные» экспериментальные методы, разработанные Королевским обществом и другими организациями, начали давать результаты в животноводстве, где впервые, возможно со времен одомашнивания 12 тысяч лет назад, наблюдалось изменение формы животных.

Самым знаменитым английским селекционером скота был Роберт Бейкуэлл из Лестершира, который в 1745 году вывел лестерскую породу овец и лонгхорнскую ко-ров. Другой экспериментатор, Томас Коук из Холкема, Восточная Англия, вывел путем скрещивания девонского скота шортгорнскую породу овец. Он также выращивал огромных барашков, переводя их на плевелы и клевер, потом повышал массу, кормя животных репой, и проводил межродственное скрещивание. В результате животные очень быстро набирали вес и давали более высокую пропорцию мяса к жиру, что приносило хорошие деньги. К тому же оборот скота проходил быстрее, так как новая порода достигала пика не за четыре, а за два сезона.

Следствием применения новых технологий стало то, что за сто лет средний вес поставляемых на рынок животных поднялся с 12 кг до 36. Крупные землевладельцы, вроде Коука, устраивали ежегодные стрижки овец и сельскохозяйственные выставки, где можно было увидеть новые породы скота или обменяться соображениями по поводу новых земледельческих приемов и культур. Новый, крупномасштабный и специализированный сельскохозяйственный бизнес нес разорение мелким собственникам, большинство которых становились наемными работниками или пополняли ряды безработных бедняков. Без общего пастбища они не могли содержать ни корову, ни кур, чьи молоко и яйца помогали им прокормиться. Хуже всего приходилось сезонным рабочим, живших раньше за счет ловли кроликов, сжигания угля, мелких краж или браконьерства, чей источник пищи был теперь огорожен и охранялся егерями.

Публицист Уильям Коббет, объехавший Англию в начале XIX века, так описал произошедшие на селе перемены: «На севере Хэмпшира живет фермер, имеющий почти 8000 акров, из них 1400 отведены под пшеницу и 2000 под ячмень. Раньше на этой земле было 40 ферм. Что же удивительного, что количество нищих растет?»

Законы в отношении бедняков и нищих, которые никогда не отличались мягкостью, стали еще суровее с ростом разделения на землевладельцев и безземельных. Мировые судьи, по большей части местные помещики, имели право арестовывать, приговаривать к порке, заключать в тюрьму и ссылать виновных в колонии. Особенно беспощадно каралось браконьерство. Заподозренного в нем человека могли повесить, если он был пойман с вымазанным сажей лицом при подготовке к ночному рейду. В 1689 году зарегистрировано пятьдесят случаев смертной казни, а к 1800 году их число увеличилось вдвое.

Коббет видел корень проблемы в изменении общественных отношений в деревне и исчезновении «постоянно проживающего местного помещика, крепко связанного с землей, с детства знакомого каждому фермеру и работнику, зачастую участвующего вместе с ними в таких делах, где все искусственные различия теряются», и приходе новых землевладельцев, «бывающих в деревне наездами, не находящих радости в сельских забавах, чужих по манерам, высокомерных и кичливых в поведении, видящих в земле только источник дохода, объект спекуляции, незнакомых с земледельцами… полагающихся не на расположение и доброжелательность соседей, а на страх, внушаемый властью».

В этом новом, структурированном ландшафте больших домов, симметричных садов и редко появляющихся джентльменов-селекционеров право работника на передвижение строго контролировалось. Жить в приходе (и не более чем в одном) позволялось только по праву рождения, брака, наследства или в том случае, если человек нанимался слугой, учеником или становился арендатором. Для переезда в другое место требовался специальный сертификат, а выдавали их крайне редко. Нищим для получения помощи предписывалось носить на одежде нашитую букву «Р».

В 1801 году писатель Артур Янг, бывший прежде сторонником огораживания, изменил мнение, когда увидел, как повлияли новые законы на обычного работника, проводящего теперь большую часть времени за выпивкой. «Зайдите в пивную в любой деревне, где прошло огораживание, и вы поймете причину бедности и введения налога в пользу бедных. Для кого им быть трезвыми? Для кого копить и откладывать? (Это их вопросы.) Для прихода? Если я буду стараться, смогу ли я уйти и построить дом? Если я буду трезвым, будет ли у меня земля, чтобы пасти корову? Если я буду бережлив, получу ли пол-акра, чтобы посадить картофель? У них нет мотивов, есть лишь приходская церковь и работный дом. Принесите еще кувшин!»

Между тем новые собственники-землевладельцы богатели, производство пшеницы выросло на 75%, ячменя – на 68%, овса – на 65%, поголовье скота увеличилось на четверть, а средняя урожайность (с 1500 г.) удвоилась. Английский романист Тобиас Смоллет в 1760 году так превозносил достоинства нового прибыльного порядка: «Мы видим цветущую Англию: землю, являющую все образцы земледелия, разделенную на прекрасные участки, поля кукурузы, леса и общественные земли».

Нововведения вроде черных тюльпанов, скаковых лошадей, спаниелей и охотничьих собак, а также хорошо управляемых хозяйств, взращенных на удобренных землях культур и выведенных путем скрещивания пород скота были примерами перемен, ставших следствием столетием ранее сформулированного Создателями топора нового взгляда на вселенную: природа подчиняется законам, которые можно использовать, чтобы управлять ею.

Как шведский ботаник Карл Линней привнес в природу порядок, дав всему название, так Капабилити Браун привнес тот же порядок в ландшафт своими низкими изгородями (называвшимися «ха-ха», что означало удивление неожиданно натолкнувшихся на них людей), водными каналами, спрятанными за лужайкой у дома и не позволявшими животным забредать на нее, но позволявшими держаться поблизости, чтобы представлять собой «дикую природу» за границами нового, созданного стараниями дизайнера мира.

Одним из первых выразил словами гордость за контроль над природой лорд Шафтсбери: «Тот, кто стремится стать воспитанным и вежливым человеком, должен формировать свое суждение об искусствах и науках на совершенных образцах. И кто не попытается придать совершенство природе?» Александр Поуп описал новое увлечение играми с ландшафтом:

Тот верх берет, кто мило удивляет,

Варьирует и грани сокрывает.

Согласно мнению мастера ландшафтного искусства, Уильяма Кента, дизайн есть дисциплинированная свобода, такой облик пейзажа, в котором природа доведена до «совершенства» и ее «чистейшая истина» явлена всем (как и в случае с линнеевской классификацией). Цель дизайна – выбирать репрезентативные формы и избегать «случайностей» (или удалять их), подброшенных незапланированными природными процессами. Будто вспомнив искусственные миры, созданные научными инструментами предыдущего столетия, Капабилити Браун устраивал ландшафт таким образом, чтобы парк был окружен зеленым поясом деревьев, призванных скрывать неупорядоченную действительность лежащего за ними сельскохозяйственного мира. Просветы в этом лесу допускались только в том случае, если за ними открывались «приятные виды».

Новые «ландшафтные» приемы иногда требовали удаления крестьянских хижин, если последние своим присутствием портили вид. Виконт Кобэм снес в Оксфорд-шире целую деревню Стоу, чтобы освободить место для парка, и переселил ее жителей в соседнюю, за несколько километров от прежнего места. Искусственному улучшению подлежала даже лесистая местность, где выращивались деревья с низко растущими ветвями, скрывавшими окружающий парк забор. В самом лесу прокладывались дорожки, приводившие гуляющего в места, где его взгляду открывались специально устроенные ландшафтные панорамы. Там, где была такая возможность, в пейзаж включалось озеро, созданное с помощью запруд или изменением русла реки, дабы освежить вид полускрытыми каналами или искусно устроенными в неожиданных местах мостиками.

Рационализм и порядок праздновали триумф, и теперь очередь на улучшение дошла и до недисциплинированной природы. Уильям Кент даже придумал новый «научный» закон: «Природа не терпит прямых линий», нашедший воплощение в дизайне озера Серпантин в лондонском Гайд-парке.

Подчинение природы принесло дробление и механизацию сельскохозяйственных процессов, чему способствовало появление новых машин – плугов с отвалом, плужных лемехов, балансирных плугов. Рядовая сеялка на конной тяге Джетро Талла сеяла в три раза быстрее, а были еще конные молотилки и автоматические веялки. В конце XVIII века появилась первая автоматическая жатка с серпами на колесах.

Новым девизом XVIII века стало слово «прогресс». Идея состояла в том, что целенаправленное внедрение нового следует осуществлять так, чтобы посредством рационального мышления и принципов механики «улучшить» все. В 1753 году Уильям Шипли из Нортгемптона предложил учредить первое новое официальное научное общество, после Королевского, которое было основано девяноста годами раньше. По его плану Королевское общество поощрения искусств, мануфактуры и коммерции могло бы предлагать награды за идеи, изобретения и товары, «содействующие предпринимательству, углубляющие науку и совершенствующие искусство» и таким образом «улучшающие наше производство и расширяющие коммерцию» (другими словами, делайте деньги).

Первое собрание Общества прошло в 1745 году, а к 1762 году в нем состояло 2500 членов, включая художника Джошуа Рейнольдса, лексикографа Сэмюэля Джонсона и мастера-мебельщика Томаса Чиппендейла. Еще раньше Общество обратило внимание на достижения в сельском хозяйстве, первый приз за которые получил герцог Бофор, награжденный в 1758 году золотой медалью за то, что засеял желудями двадцать три акра в Глостершире. В 1762 году Общество провело первую выставку, на которой сам Шипли удостоился серебряной медали за «светящийся плавучий знак», предназначенный для спасения смытых за борт моряков.

Реализации концепции «улучшения» способствовало увеличение числа доступных сельскохозяйственных инструментов. Реорганизация природы не была новой идеей. Первую отметку на Земле она оставила еще тогда, когда технология средневекового Создателя топора снабдила монахов-бенедиктинцев орудиями для воплощения на практике веры в то, что человечество помещено на Землю с целью сотворить на ней новый рай, потому как Бог утвердил власть и контроль людей над природой. В XVIII веке поток новых орудий и приемов придал новые силы сторонникам этой точки зрения среди священнослужителей. В раннем трактате английского пуританина, Ральфа Остена, «Духовное использование сада» заявлено: «Фруктовые деревья и другие творения внушают нам Божье совершенство».

Пуритане пошли немного дальше. Их взгляд заключался в том, что как поддаются укрощению дикие участки природы, так можно улучшать и людей, особенно если контролировать личные желания и наклонности. Работа улучшает характер, неустанный труд – жребий человека и ключ к спасению, а потому усердие в новых практических делах рассматривалось как доказательство покорности духа. Между тем каждый шаг в завоевании природы есть шаг к тысячелетнему царству Христа и Второму пришествию, которые снизойдут на покоренную Землю в результате общего улучшения состояния человечества. Эксплуатация окружающей среды – доброе дело, поскольку природа создана Богом именно с этой целью.

Труд добродетелен уже потому, что побуждает к дальнейшему труду, так что неустанная деятельность, продуктивная работа и рационализация жизни, согласно пуританской этике (эффективному средству социального контроля), уже сами по себе достойное вознаграждение. Бог также одобряет стремление к прибыли, и пуритан учили тому, что долг родителей воспитать ребенка в стремлении к «прибыльному и законному занятию».

Протестантская вера не противоречила капитализму, потому протестантские добродетели – прилежание, умеренность, трезвость и бережливость – совпадали с качествами, которые также вели к коммерческому успеху. Было бы глупо, заметил английский эссеист Ричард Стил в «Призвании торговца», отказываться от «преимуществ, дарованных Божьим промыслом». Успех в бизнесе рассматривался как знак божественной благодати, которой мужчина (в исключительных случаях, женщина) отмечен за усердное следование назначенному Богом призванию.

Такая вера полностью соответствовала переменам, привносимым промышленной и экономической системами того времени. Пока верующие-ученые создавали новые рукотворные миры через селекцию животных и ландшафтное проектирование, их собратья в экономической сфере управляли миром с помощью еще одного нового орудия – капитала. Достижения крупных землевладельцев, упорный труд протестантских ремесленников, коммерческое освоение новых территорий, ставшее возможным благодаря картографам, – все это создавало огромное количество свободных денег, большая часть которых шла на желательную с общественной точки зрения покупку земли.

Успехи пуританской этики в создании богатства были столь значительны, что избыток свободных денег в системе спровоцировал финансовую революцию XVIII века, вместе с которой возник еще один дар Создателей топора по организации и контролю общества. Финансовая революция, как и предшествовавшие ей перемены в сельском хозяйстве, приведет в дальнейшем к еще большей изоляции и разобщенности людей и позволит использовать деньги для манипуляции их поведением. Капитал был особенно притягательным инструментом, поскольку его потенциал самовозрастания представлялся неограниченным – факт, прекрасно укладывавшийся в рамки новой научной концепции о бесконечности вселенной и сводивший науку и капитализм в одну новую динамическую силу.

Учреждаемые в то время финансовые институты черпали вдохновение главным образом в работах Джона Локка, который весьма кстати согласовал концепции всеобщего права, главенства над природой и прибыли. В росте растений и движении небесных тел Локк усматривал доказательство того, что вселенная функционирует по определенным законам. Он полагал, что мир определенно построен в соответствии с принципами разумности и порядка. Следовательно, замысел Бога в отношении природы совпадает с его замыслом в отношении Человека, и «Бог назначил Человеку заниматься чем-то». Значит, раскрывая естественные законы и определяя свою деятельность в соответствии с ними, Человек следует Божественному Плану, руководствуясь скорее разумом, чем слепой верой.

Из этого вытекает, что естественное право предусмотрено Богом именно для улучшения и сохранения человечества. Все, что создает риск для этого сохранения, следует предотвращать, все же, что помогает сохранению, должно поддерживаться и поощряться. Действия общественных законов и правительств, таким образом, должны быть направлены на поддержание и сохранение каждого человека. Люди (они же не дураки) поймут это и горячо поддержат такие социальные законы.

Подчинение законам, нацеленным на сохранение частной собственности, обеспечит прежде всего личный интерес каждого человека. Владеть собственностью – не преступление, преступление – не использовать ее ради всеобщего блага, потому что, если жизнь и собственность надежно защищены, человек свободен вести добропорядочную и рациональную жизнь (другими словами, пользуйся или потеряешь). «Высшая и главная цель людей, объединенных в сообщества и отдавших себя под их власть, – говорил Локк, – есть сохранение их собственности».

Один из первых членов Королевского общества, математик Уильям Петти, применил новый «научный» подход к сохранению национальных финансов. В 1665 году он вычислил «стоимость» всего населения страны, рассчитав потребление основных продуктов. Если каждый из 6 миллионов человек потребляет ежедневно товаров на 4,5 пенса, то стоимость годового потребления в общенациональном масштабе составляет 40 миллионов фунтов.

Петти подсчитал, что стоимость имеющихся в стране средств производства всех форм равняется примерно 250 миллионам фунтов и что эти средства производства дают средний доход в 6%, то есть около 1,5 миллионов фунтов в год. По мнению Петти, разница между этим показателем и общей стоимостью потребляемых товаров (т. е. 38,5 миллиона фунтов) может быть только результатом труда. Исходя из этого, он определил национальную стоимость труда. Его «Политическая арифметика» никогда не претендовала на точность, но опыт Петти показал, что такие вещи могут поддаваться исчислению и что полученная информация может быть полезной для правительства в поиске все более эффективных способов контроля прибыльности населения.

В конце XVII века работу Петти продолжил другой администратор, Дадли Норт. Он рассматривал торговлю не только как частное занятие, но и как общественный инструмент. В опубликованной в 1692 году книге «Рассуждения о торговле» отчетливо прослеживается связь с новаторским мышлением Создателей топора. Норт писал своему брату: «Этот метод рассуждения введен новой философией (он говорит о методе Декарта). Прежний (средневековая схоластика) больше занимался абстракциями, чем истиной, и использовался для построения гипотез, которые подкрепляли бы сомнительные и бессмысленные принципы, такие как прямое или непрямое движение атомов в пустоте… знание в большей степени становится механистическим, причем в последнее слово я не вкладываю иного значения, как “основанное на ясной и очевидной истине”».

Научный подход Дадли Норт применил и к рассмотрению вопроса о богатстве, которое, по его мнению, является результатом производства, в первую очередь промышленного. Дадли сформулировал еще один новый универсальный закон, «закон торговли», в соответствии с которым все цены диктуются предложением и спросом. Его механистический анализ предложил новые законы денег: мелкая торговля требует малого количества денег; масса денег зависит от количества имеющихся ценных металлов и от количества отчеканенных монет; процент есть цена; ничто не может понизить процентные ставки, кроме как увеличение капитала.

Дадли Норт первым построил анализ, основанный на общих принципах и позволивший создать простую, механистическую теорию экономики: не вмешиваться, и пусть все само придет к «равновесию». Идея захватила капиталистическое сообщество: «Торговля, как и любая другая наука, имеет свои принципы», заявил в 1717 году бристольский торговец Джон Кэри.

Дар, которому было суждено воплотить эти новые теории в преобразующую мир практику, впервые появился в Амстердаме, где для исследования коммерческих возможностей Дальнего Востока была в начале XVII века основана голландская Ост-Индская компания. Для привлечения средств и распоряжения капиталом в целях финансирования предприятия политические власти Голландии учредили Обменный банк, который настолько хорошо справился с делом, что вскоре начал выполнять то же для государства и получил за это высоко-прибыльную монополию на обмен денег.

Опираясь на поддержку правительства, новый банк предложил беспрецедентные гарантии финансовой безопасности, так что средства из-за границы буквально хлынули в Голландию; деньги поступали даже из британского парламента, датского королевского двора и Венецианской республики. Благодаря этому, банк смог обеспечить купцов иностранной валютой, необходимой для расходов и оплаты счетов. Банк также ввел практику безналичного расчета со своими вкладчиками, заменив движение драгоценных металлов движением бумаг. Вклады обеспечили голландской валюте такую стабильность, что Амстердам в скором времени стал финансовым центром Европы.

Аккумулированный таким образом капитал не лежал без дела, в первую очередь потому, что большая часть Голландии находится на уровне моря или даже ниже. Голландское правительство брало деньги взаймы у банка, чтобы оплатить общественные работы, такие как улучшение портов, осушение болот, прокладка каналов и освоение земель. Капитал использовался также для развития национальных отраслей промышленности, например окраски и отделки тканей, очистки сахара, переработки табака (эти заморские товары затем реэкспортировались в другие страны Европы).

В 1694 году для подобного же рода деятельности был основан Банк Англии, в задачи которого входило управление всеми займами и ссудами государству на ведение войн и финансирование исследовательских экспедиций. Существование Банка подтолкнуло к большей специализации в новом мире финансов, и к 1720 году появились частные банки, концентрировавшие свои усилия в сферах торговли, сельского хозяйства и заморских предприятий.

Это в свою очередь привело к возникновению других новых финансовых инструментов. Средства на организацию исследований далеких территорий поступали от кадастровых учреждений, созданных для оценки собственности с тем, чтобы собственники могли занимать под нее деньги при посредничестве новых ипотечных компаний. Быстро росло число провинциальных банков (к 1800 году их насчитывалось 400 за пределами Лондона), создаваемых для обеспечения местных займов, проведения расчетов с Лондоном и помощи государству в сборе налогов. В первую очередь эти банки аккумулировали денежные средства для финансирования общественных проектов, таких как строительство каналов и улучшение дорог.

Часть денег, собранных этими новыми организациями, шла на учреждение страховых компаний, создаваемых для уменьшения риска заморских и местных предприятий. Страховые компании покончили со старой невыгодной практикой в ведении заморской торговли, когда для защиты от пиратов корабли были вынуждены собираться во флотилии и двигаться со скоростью самого медленного из них либо неделями ждать военно-морского эскорта. Это приводило к тому, что к месту назначения все прибывали в одно и то же время, создавая избыток товаров, в результате чего цены падали.

Хотя страхование существовало еще 4000 лет назад в Китае, первая страховая палата была учреждена в Амстердаме в 1598 году, и идея тут же получила молниеносное распространение. Страховое дело было чрезвычайно прибыльным бизнесом, потому что взносы нередко превышали потери на две трети. В Голландии страхование было настолько надежно и хорошо отрегулировано, что даже во время англо-голландской войны многие английские корабли предпочитали страховаться в этой стране. Раньше страховые взносы определялись наугад или по договоренности. Но в XVII веке математики, такие как Блез Паскаль, проанализировав риск, дали новым предпринимателям своего рода математику вероятностей, которой можно было пользоваться при расчете шансов на успех и ожидаемой прибыли. С целью привлечения в коммерцию дополнительных спонсоров страховые компании распространили свою деятельность на другие сферы, введя страхование жизни и от пожаров.

Дополнительную защиту вкладчиков обеспечивали акционерные компании с ограниченной ответственностью, возникшие в первую очередь для финансирования строительства каналов по всей Англии. Идея заключалась в том, чтобы использовать каналы для транспортировки угля, потому что перевозить его по дорогам было неудобно и экономически невыгодно. План получил мгновенную поддержку, так что уже к концу XVIII века Европу охватила каналомания. Огромный объем привлеченного капитала спровоцировал столь же масштабные спекуляции, состояния зарабатывались и тут же терялись.

Успех всех этих новых систем по привлечению средств и управлению капиталом вызвал к жизни еще один новый мир, сравнимый с теми, что появились благодаря научным инструментам Королевского общества. В 1709 году Генри Сент-Джон упоминал «новую прибыль… что-то вроде собственности, неведомой еще двадцать лет назад». Он имел в виду новый мир биржи и акций. После первоначальной оппозиции перемещению собственности в какой-либо иной форме, кроме реальной собственности, люди впервые начали делать деньги на покупке долей в коммерческих предприятиях, с которыми не были никоим образом связаны. Благодаря защите в виде страховки, отсутствие опыта уже не считалось риском.

Фокус был в том, чтобы понять работу фондовой биржи и получать прибыль простым перемещением денег. На этой сцене доминировали два новых специалиста: биржевой маклер и страховая компания, причем каждая сторона использовала новые механистические законы капиталовложений и новый вероятностный расчет для оценки и прогнозирования происходящего в реальном мире торговли и коммерции.

В этом новом мире финансовым эквивалентом «лаборатории» Королевского общества была Кофейня Джонатана, расположенная на Иксчейндж-аллей в Лондоне. В 1773 году, после провалившейся попытки парламента закрыть рынок, брокеры перебрались из Кофейни Джонатана в другую, на углу Треднидл-стрит, возле того места, где сейчас находится Банк Англии. Сначала ее хотели назвать «Новым Джонатаном», но потом брокеры решили дать иное название – «Кофейня фондовой биржи». Входная плата составляла шесть пенсов в день, а выставленные в окнах брокерских контор листы со списками акций привлекали потенциальных инвесторов.

К тому времени капитал уже вызвал изменения в социальном поведении; зарплата меняла природу труда и отношения между работником и работодателем. Время и труд измерялись не в старом смысле, как элементы выражения взаимной ответственности работодателя и работника, а в категориях наличности.

Сформировавшись, система выбрала обычный путь разделения и контроля. Управление капиталом и ресурсами фрагментировало производственный процесс, подразделяло каждую работу по степени умений, вело к потере квалификации, низводя рабочих до уровня производственных единиц, которые можно более эффективно использовать, которые легче организовать и которые вряд ли станут протестовать или требовать перемен, потому как знания каждого человека ограничивались выполняемой процедурой. Возник новый образ жизни: бездумное повторение одних и тех же операций.

Человек, посетивший в середине XVIII века промышленное предприятие, писал так:

Вместо того, чтобы поручить одному работнику закончить какую-то вещь, они делят ее между многими, полагаясь на то, что человек, чьи способности сведены к повторению одного и того же, трудится быстрее и надежнее. Таким образом, вещь проходит через пятьдесят рук, а через руки каждого до тысячи в день, и работа упрощается настолько, что в пяти случаях из шести дети шести-восьми лет выполняют ее так же хорошо, как мужчины.

Адам Смит канонизировал этот новый способ производства в своей работе «Богатство народов», ставшей руководством для каждого предпринимателя. В ней Смит использовал идею естественного права для развития систематического анализа экономики и создания богатства. Главным фактором он считал разделение труда, поскольку именно это представляет подлинное богатство нации, необходимое условие повышения национальной производительности. Разделение труда уже использовалось в крупных отраслях, особенно в металлообработке, где физическое разделение водяного колеса, печей, кузниц и прессов требовало, чтобы специалисты работали в разных местах.

Пример защищаемого Смитом разделения труда взят из булавочной мануфактуры.

Я видел небольшую мануфактуру, где были заняты всего десять человек и где некоторые из них выполняли две или три операции. Но, хотя они были бедны и, следовательно, у них был недостаток оборудования, за день им удавалось, приложив старание, изготовить 12 фунтов булавок в день. На один фунт приходится в среднем 4000 булавок среднего размера. Соответственно, десять человек могут производить в день 48 тысяч булавок. Каждый изготавливает десятую часть – 4800 булавок. Но если бы они работали раздельно и независимо, то каждый, не будучи обучен этому делу, вряд ли смог бы сделать двадцать, а может быть и ни одной булавки. То, что они способны сделать сейчас, есть следствие должного разделения труда и комбинации разных операций.

Математически выраженные Смитом законы производства были копией законов имевшей место ранее научной революции. В соответствии с его новым «законом», применять который со все большей эффективностью надлежало правительствам и учреждениям, стимулом к разделению труда было расширение рынка, что в свою очередь зависело от облегчения обмена товаров на капитал. Продолжавшийся рост требовал постоянно расширяющегося рынка, жизненно важными механизмами которого были бы транспортировка и финансовые инструменты.

Элементы этого взаимодействия выполняли те же роли, что и ньютоновские «силы» наук: «естественная» цена продукта покрывает цену производства при «естественном» уровне заработной платы плюс прибыль и рента; «рыночная» цена либо выше, либо ниже «естественной», в зависимости от соотношения предложения и спроса, определяемого тем, сколько покупателей готовы купить товар по любой цене. При нехватке товара цена поднимается.

Движущую силу всего этого Смит называл «личным интересом» рынка, управляющим ростом и понижением цен наподобие того, как сила притяжения поддерживает равновесие между движущимися телами. При высокой цене соблазн прибыли побуждает к производству большего количества товаров. Расширенное предложение сужает рынок, поэтому цены падают, и это вынуждает производителей увольнять работников или снижать капитальные затраты. Предложение уменьшается и как следствие спрос начинает расти, так что цикл начинается заново. Все зависит от «естественного закона» – собственного интереса каждой из вовлеченных в процесс сторон: капиталиста, производителя, работника, покупателя. Силы собственного интереса действуют так же, как и все силы вообще, так как «невидимая рука» направляет все на «удовлетворение интересов общества».

Оглядываясь вокруг, Смит видел действие своего закона повсюду. Аграрная революция повышала урожайность культур и увеличивала спрос на рабочие руки, чему способствовали тридцать лет прекрасной погоды, позволившие собирать невиданные прежде урожаи. Продукты питания стоили дешево, предложений работы было предостаточно. Люди, чувствуя уверенность в завтрашнем дне, вступали в брак молодыми и заводили детей. Население быстро увеличивалось и становилось моложе. Вслед за этим заметно вырос спрос на предметы домашнего обихода и продукты. Прибыли повышались и либо шли на улучшение оборудования, либо перекачивались на растущие денежные и фондовые рынки в столичных городах, где, в условиях биржевого бума, привлекали капитал для дальнейших инвестиций и совершенствования производства.

Экономика была готова вступить в новую фазу. Требовались лишь новые средства производства, которые бы меньше зависели от ограниченного числа квалифицированных рабочих. Они также должны были быть более управляемыми, более надежными, более редукционистскими и механическими, более предсказуемыми в смысле производительности и более эффективными в смысле использования рабочей силы. А самое главное, они должны были использовать неквалифицированный труд, потому что на прежний способ подготовки работника за годы цехового ученичества не было ни времени, ни желания. И когда новый дар пришел, он принес не только это, но и много еще чего. Это была сила пара.

Адам Смит указал путь, а технологи и инженеры не заставили себя ждать: они уже рыли каналы для дешевой транспортировки угля на фабрики, где гремели недавно изобретенные ткацкие станки, приводимые в движение силой пара, которыми мог управлять (и такое часто случалось) даже необученный ребенок. Промышленная революция, ставшая возможной благодаря пару, стала величайшим за всю историю триумфом Создателей топора и изменила весь мир. Она началась не на широком фронте, а с маленьких ремесленных мастерских текстильной промышленности. По всей стране мужчины и женщины, не выходя из дома, выполняли ту или иную из многочисленных отдельных операций, составлявших процесс изготовления готовой одежды: чесали, валяли, пряли шерсть. Раздробленное таким образом производство было рассеянным, медленным, а главное, трудно управляемым.

Технология революционизировала производство одежды постепенно. Скользящий челнок (перемещающий нить взад-вперед) ускорил работу ткача и дал толчок развитию прядильных машин, которые едва успевали поставлять нить для новых ткацких станков. В 1769 году такие прядильные станки обеспечили монополию Англии в производстве хлопковой ткани, автоматизировав весь процесс производства – от сырой пряжи до веретена. Прядильный станок, изобретенный в 1764 году, позволил делать то же самое с более легкими нитями, а появившаяся в 1779 году мюль-машина, представлявшая собой гибрид обоих, работала как с тонкой, так и с толстой нитью.

Эти изобретения изменили текстильное производство, потому что свели весь процесс под одну крышу «мануфактуры» (впоследствии ставшей называться «фабрикой»). С 1780 по 1812 год число прядильных станков Англии возросло с 1700 до 5 миллионов, а число занятых в этой отрасли превысило 100 тысяч неквалифицированных работников. Соответственно, возросло и число паровых ткацких станков; первые появились в 1791 году, а к 1850 году их было уже 250 тысяч.

Промышленная революция стала первым примером массовых перемен, ставших результатом развития научных дисциплин и техники, толчок, которому в свою очередь дали сориентированные на укрепление социального контроля европейские «общества распространения знаний». Соединившись в обслуживании потребностей коммерции, эти различные специализированные виды деятельности дали неожиданные общественные результаты. Разрастаясь и распространяясь, отрасли промышленности и науки начали взаимодействовать, и с каждым новым случаем продукт такого взаимодействия получался все более и более непредсказуемым. В скором времени перемены стали единственной в жизни константой.

Первым крупным примером интерактивной инновации был дар, положивший начало революции: изобретенная в XVIII веке Джеймсом Уаттом паровая машина. Для ее работы требовались высокоточные поршневые цилиндры, обеспечивающие идеальную герметичность. Их изготовляли с помощью расточного станка, режущая головка которого была сделана из особого вида тигельной стали, разработанного часовым мастером Бенджамином Хантсменом, который, трудясь над созданием более прочной пружины, познакомился при посещении стекольной мастерской с технологией высокотемпературной плавки, давший ему идею попробовать то же самое со сталью.

Полученная Хантсменом высокопрочная сталь была прекрасным материалом для пружин, необходимых для морских хронометров Джона Харрисона. Навигационная точность этих хронометров подтолкнула к созданию еще более точных секстантов, что в свою очередь потребовало более точных разметок масштаба. Новым требованиям отвечала изобретенная Джессом Рамдсеном система с использованием винта, установленного под углом к большой круглой пластине, на которой размещались инструменты, на которые с высокой точностью наносились деления.

Вслед за этим появились сложные землемерные устройства, позволившие провести первые топографические съемки и выполнить в начале XIX века столь масштабную работу, как измерение Индии. Даже Уатт не предполагал, что его насос приведет картографов к открытию Эвереста.

Сверлильный станок Уилкинсона, выполненный из тигельной стали, позволил растачивать более легкие и тонкие жерла орудий, что дало Наполеону возможность перейти к использованию передвижной артиллерии, побеждать в сражениях и в результате изменить политическую карту Европы. По мере обработки все более крупных металлических заготовок появлялось и новое оборудование (токарный станок, делительные устройства, микрометр, нарезной станок), в свою очередь позволившее перейти к производству единообразных и взаимозаменяемых деталей (впервые эту идею применил в 1790-х годах американец Элай Уитни по отношению к мушкетам).

Взаимозаменяемость отдельных частей означала, что заниматься обслуживанием и ремонтом машин могли и неквалифицированные рабочие. Это привело к снижению квалификации работников, которые и сами сделались взаимозаменяемыми, как части механизмов. Первым и самым показательным примером такого процесса и его последствий стало производство талей. Они представляли собой деревянные рамы с приводными ременными шкивами для натяжных тросов и широко применялись в британском флоте. Каждый год таких блоков требовалось 100 тысяч, как для судов, так и для погрузочно-разгрузочных работ в доках. Существовало три вида талей, и производство потребного на год количества обычно занимало пять лет.

Английский инженер Генри Модсли изобрел новую систему, основанную на применении высокоточного оборудования для производства взаимозаменяемых частей талей, разделив весь операционный процесс между сорока тремя машинами. Машины Модсли производили 130 тысяч блоков в год, а количество занятых сократилось со 110 квалифицированных рабочих до 10 неквалифицированных.

Промышленная революция вызывала развитие и связанных с производством научных дисциплин, таких как химия, устанавливая новые стандарты для подобных научных открытий, что еще более углубляло пропасть между Создателями топора и невежественной массой населения и самым неожиданным образом меняло жизнь людей.

Например, в начале XIX века для газового освещения стали использовать получавшийся при коксовании каменноугольный газ. В свою очередь, при коксовании получается много дегтя. Экспериментируя с этим веществом, английский химик Уильям Перкин в 1857 году открыл первый искусственный анилиновый краситель.

Анилиновые красители – прекрасный пример научного взаимодействия и непредвиденных последствий технологических открытий. Перкин искал искусственный химический заменитель природного хинина, средства против малярии, наносившей большой урон колониальной администрации в тропических странах. В английских колониях природный хинин не встречался, его приготавливали из коры хининового дерева, росшего в испанской Южной Америке и на голландской Яве. После многомесячных опытов Перкину так и не удалось вывести искусственный хинин, зато полученная им черная масса оказалась первым искусственным анилиновым красителем.

В скором времени из дегтя стали получать красители других цветов, а в 1876 году немецкий химик Генрих Каро открыл метиленовую синь. Через несколько лет некоторое количество этого вещества попало на чашку для культивирования и почему-то окрасило только бактерий. Сразу вслед за этим возникла новая наука, бактериология, и Роберт Кох начал свою охоту на холерную бациллу. Работы по дистилляции частиц дегтя привели к открытию карболовой кислоты, которую в качестве антисептика применил эдинбургский хирург Листер, разработавший метод аэрозольного опрыскивания. В конце XIX века немецкий инженер Вильгельм Майбах применил идею распыления при создании первого современного карбюратора.

Инновация следовала за инновацией, и западным лидерам казалось, что их возможностям нет предела, что с помощью Создателей топора они могут все. По всей Европе делили и удобряли землю, денежные запасы увеличивались, рынок, как и население, рос и расширялся, шумели паровые двигатели, а свет заводских печей озарял ночное небо (когда газовое освещение сделало возможной работу в ночные смены) – производственное неистовство не останавливалось ни на секунду.

Машины работали бесконечно, безошибочно, неутомимо. Теперь от Создателей топора требовался только один дар, тот, который описал Вордсворт, который превратил бы в машины самих людей.

Глава 8

Классовый акт

Богатый – в замке,

Бедняк – у ворот,

Бог создал их, разного звания,

И каждого в своем состоянии.

Викторианский гимн

На протяжении всей истории человечества загадочные знания Создателей топора укрепляли социальное единообразие, одновременно все более отделяя творцов перемен и их правящих хозяев от общей массы населения, жизнь которого они контролировали. Масштаб и количество систем контроля, внедренных в конце XVIII века технологами и предпринимателями, как никогда раньше, расширили уже существовавшую в обществе пропасть и навязали еще более жесткое единообразие. Темпы внедрения промышленных инноваций были таковы, что общество оказывалось как политически, так и административно не готовым к сопутствующим им внезапным фундаментальным переменам. Эти перемены в свою очередь рождали новые способы воздействия на пролетариат, который появился благодаря фабрикам. Инструментом идеологического контроля стал новый дар Создателей топора.

В начале XIX века люди стали замечать, как быстро все вокруг меняется, и задаваться вопросом, что означают эти перемены и как они отражаются на их жизни. В 1828 году один издававшийся для фабричных рабочих журнал выразил растущее осознание массами того факта, что дары Создателей топора делают трудящихся беспомощными, так как они мало что понимают в научнотехнической магии, благодаря которой их мир меняется едва ли не с каждым днем. «Мы рождаемся невежественными, растем в невежестве, живем в невежестве и умираем невежественными. Мы как будто бредем на ощупь в темноте».

В ходе промышленной революции новые индустриальные города поглощали миллионы сельского населения со скоростью, не позволявшей городским властям контролировать эти огромные массы. Эффект быстро растущей численности фабричных рабочих и новых «безработных» вкупе с чудовищными условиями, в которых этим людям приходилось жить и работать, а прежде всего жесткий фабричный режим, лишавший их свободы, образования и политической власти, начал к концу XVIII столетия сказываться в гражданских беспорядках и бунтах.

Предпринятые властями драконовские меры по подавлению этих всплесков социального недовольства и установлению контроля над подобными разрушительными акциями, а также одновременный подъем автономной контркультуры, поначалу отражавшей интересы рабочих, оформили социальное разделение на «классы», углубившееся вследствие новых даров Создателей топора. Впервые это произошло в Британии, потому что именно там раньше всего и в полной мере почувствовали эффект индустриализации.

В 1798 году британский парламент ответил на волнения приостановлением действия закона о неприкосновенности личности и рекомендовал всем христианам поддержать такую меру как вполне соответствующую принципам «истинной религии, которая призывает к согласию и подчинению высшей власти». В первую очередь, Англиканская церковь стремилась противодействовать революционному эффекту «Прав человека» Тома Пейна и его подрывным нападкам на привилегии:

Человек вступает в общество не для того, чтобы стать хуже, чем он был, не для того, чтобы иметь меньше прав, чем прежде, но для того, чтобы его права были лучше защищены. Его естественные права есть основа его гражданских прав. … Когда мы видим жалкое состояние человека под монархической и наследственной системой управления, выброшенного из его дома одной властью или загнанного другой, доведенного до нищеты налогами, а не врагами, становится ясно, что эти системы плохи и что для изменения принципов и построения управления необходима революция.

Одним из пропагандистов, старавшихся по поручению правительства нейтрализовать воздействие такого радикализма, была поэтесса и драматург Анна Мор, поднявшая вопрос о социальной дисциплине в нескольких трактатах, имевших ошеломительный успех и разошедшихся за один только год тиражом в 2 миллиона экземпляров. Решение проблемы нарастающего протеста Мор видела в проповеди абсолютной покорности властям и поощрении христианского смирения перед лицом нужды и трудностей. Один трактат, под названием «Деревенская политика», она, по ее собственным словам, написала, чтобы «воспрепятствовать пагубным доктринам, которые, под влиянием Французской революции, внушали серьезную тревогу всем друзьям религии и правительства во всех частях Европы».

Из-под пера Мор вышла целая серия подобных дешевых и популярных текстов под общим названием «Истории для средних кругов общества и рассказы для простых людей», написанных, дабы «улучшить нравы и поднять духовные принципы масс во времена, когда опасности и соблазны, моральные и политические, множатся беспримерно для человеческой истории».

В начале XIX века в борьбу за дисциплину и самоконтроль для низших слоев включилось евангелическое движение «Моральный Крестовый поход». Английский публицист Уильям Коббет предположил, что истинная цель движения в том, чтобы «научить людей голодать втихомолку и не дать бедным перерезать глотки богатым». Писания евангелистов в период между 1795 и 1829 годами несут отзвук той же темы: «Выражать нравственные истины и выводить из них правила поведения, согласно которым жителям этой страны, каково бы ни было их положение, должно помогать в получении знаний и исполнении обязанностей».

Члены евангелического движения целенаправленно проникали в банковские и правительственные учреждения, многие из них служили в вооруженных силах, видя себя в передовых рядах борцов за социальную стабильность. Евангелисты, с их воинственной риторикой, готовностью пойти на конфликт со злом и упором на дисциплину и порядок, помогали направлять опасную социальную неудовлетворенность в более приемлемые патриотические действия.

Но для многих из растущего числа политических радикалов «нравственные реформы» евангелистов были не более чем пропагандой в пользу авторитарной и репрессивной индустриальной системы, средством, изобретенным силами закона, порядка и производства, для создания трезвого, дисциплинированного и послушного рабочего класса.

Реакцией левых на условия, в которых оказались рабочие, было стремление организоваться. К 1818 году в городах и поселках Центральной и Северной Англии радикалы создали сеть клубов политических дискуссий и агитации, тесно связанную с новой рабочей прессой, самым влиятельным органом которой был «Черный карлик». Главным институциональным механизмом, позаимствованным у методистов, стало еженедельное собрание.

В самом начале движение по своему характеру было не столько рабочим, сколько популистским. В 1819 году его целью провозглашалось благо «всех людей», а не только благосостояние фабричных работников, поэтому его руководство составляло массовый союз ремесленников, мастеровых и владельцев мелких магазинов.

Но в 1824 году на сцену вышла еще одна рабочая группа, «Лондонское кооперативное общество», и положение дел стало меняться. Перед лицом превосходящей мощи викторианского капитализма Общество повело борьбу за сохранение и поддержку таких рабочих ценностей, как общность и товарищество, и провозгласило ни более, ни менее как создание альтернативного капиталистическому социального устройства. Первой своей целью Общество определило устранение зависимости от фабричного жалованья и фабричных лавок через открытие собственных магазинов для обеспечения рабочих дешевыми товарами и употребления прибыли на благо всего движения.

Цель была не только экономической. В учредительном заявлении говорилось: «Мы требуем для работника прав разумной и нравственной личности… потому что его стараниями создано все богатство мира. Мы требуем прав человека и осуждаем философию, превращающую его в предмет купли и продажи, умножения и уменьшения, по тем же правилам, которые применяются при решении вопроса о производстве шляпы».

В 1829 году к Обществу присоединилась Британская ассоциация продвижения кооперативных знаний, и ее манифест нашел живой отклик в промышленных районах страны, где кооперативное движение уже создало свою сеть изданий. По некоторым оценкам, к концу 1831 года существовало более 500 кооперативных обществ. Движение выпускало журналы, проводило региональные конференции, организовывало собрания на местном уровне и устраивало локальные центры. Один из таких центров находился в Бирмингеме, где в 1828 году Кооперативное общество поставило власти перед опасностью самого настоящего социализма, заявив устами своих руководителей, что его целью является «общая собственность на землю и товары».

Правительство ответило самой ранней и самой эффективной из всех реформ, направленной на противодействие социалистическим тенденциям и осуществленной в образовательной системе, где властям противостояла менее организованная оппозиция. Создатели топора породили проблему. Индустриализация и дешевые продукты создали перенаселенность и безработицу. Рост преступности в среде молодых безработных ясно указывал властям на необходимость усиления надзора и укрепления дисциплины. Поэтому новые школы, в которых старшие следят за порядком в младших классах, учреждались не столько в образовательных целях, сколько для того, чтобы приучать детей к фабричной дисциплине, привычной их родителям.

Идея создания таких школ принадлежала бывшему администратору министерства колоний в Индии, Эндрю Беллу. Школы управлялись самими учениками, и в них насаждалась дисциплина, ожидавшая будущих рабочих на производстве. Школы делились на классы, в каждом из которых назначался староста, в обязанности которого входило «наставление, исправление, поддержание порядка и чистоты в классе. Он обязан ежедневно, еженедельно и ежемесячно докладывать о ходе занятий, указывать число проведенных уроков, отмечать присутствующих и отсутствующих». Староста должен был также вести учет прочитанных страниц и количества выученных классом слов; таким образом, процесс обучения приравнивался к технологической линии.

Преподавание правописания и арифметики под диктовку сводило обучение грамотности и счету к механическому запоминанию, в результате чего ребенок получал минимум знаний, необходимых для выполнения фабричной работы. На уроках арифметики кто-то один читал вслух задачи, и класс повторял их до запоминания, что мало чем отличалось от фабричной работы родителей этих учеников. Ознакомление мальчиков из рабочих семей с математической теорией считалось небезопасным, поэтому их учили только арифметическим расчетам. «Таким образом, – писал Белл, – любой мальчик восьми лет, едва умеющий читать написанное и считать, пригоден для того, чтобы посредством задачника с ключами к решению заданий обучать четырем правилам арифметики… не хуже математика, проучившегося в школе несколько лет».

Как и взрослые на фабрике, дети работали на своих местах, выходя только для чтения. Основными средствами запоминания были пересказ и заучивание через повторение. Сами тексты, которые им предлагалось запомнить, несли послание смирения и единомыслия.

Двадцать пенсов – это шиллинг и восемь [пенсов],

Умой лицо и волосы причеши.

Тридцать пенсов – это два [шиллинга] и шесть, —

Каждый день в школу иди.

Широко распространенный «ланкастерский» метод чтения использовал те же приемы для внушения единомыслия: классный учебник представлял собой книгу с увеличенным втрое шрифтом, страницы которой наклеивались на картон и вешались на стену. Двадцать мальчиков стояли у доски и повторяли урок вслух, после чего тренировались в правописании, а их место занимала другая группа. Таким образом, за три часа один и тот же урок повторяли двести мальчиков.

Власти придавали особое значение тому, чтобы детей не учили писать: дар чтения способен, может быть, всколыхнуть радикальные мысли, но их не так легко выразить, если не умеешь писать. Как говорила Анна Мор: «Я не позволяю беднякам писать. Моя цель не в том, чтобы делать из них фанатиков, а в том, чтобы приучать к благочестию и прилежанию».

Наиболее успешным из образовательных нововведений были воскресные школы, учрежденные с целью предотвращения потенциально опасного для общества поведения. Роберт Рейкс (филантроп, работавший вначале с заключенными тюрьмы в Глостере) открыл их в 1785 году для того, чтобы убрать с воскресных улиц юных бездельников, которые могли бы проникнуться пагубными идеями, распространившимися под влиянием Французской революции.

Школы были открыты только по воскресеньям, чтобы не нарушать привычный распорядок рабочей недели. К 1787 году система охватила 250 тысяч детей, к середине XIX века более 2 миллионов. Детей учили читать и «наставляли в исполнении обязанностей христианина с расчетом на добросовестное поведение в будущем качестве рабочих и прислуги». В 1846 году секретарь комитета по образованию британского Тайного совета определил роль школ по «выращиванию новой нации работающих – добродушных, уважительных, усердных, лояльных, миролюбивых».

Одновременно предпринимались попытки учредить альтернативные, левые школы под влиянием опыта Роберта Оуэна, управляющего прядильной фабрикой в Нью-Ленарке, Шотландия, который в 1816 году создал на базе своей фабрики коммуну с магазинами, больницей и школой для рабочих. Опыт Нью-Ленарка Оуэн описал в получившем большую известность памфлете «Новый взгляд на общество», где особенно подчеркнул важность детских садов, игр и создания для детей условий, в которых они росли бы здоровыми, «активными, жизнерадостными и счастливыми».

Однако даже в ранних экспериментах Оуэна за фасадом свободомыслия проступали тенденции разделения и контроля. Так, в Нью-Ленарке был открыт Институт формирования характера с амбициозными по любым стандартам целями, базировавшимися на вере Оуэна в то, что прогресс человечества невозможен без предварительной ликвидации невежества. В институте дети учились чтению, письму, арифметике, шитью и вязанию, а также тому, что к концу дня комнаты должны быть «убраны, проветрены, зимой освещены и натоплены и во всех отношениях приведены в состояние уюта» для вечерних занятий детей постарше и взрослых.

«Новый взгляд» стал отправной точкой современного социализма, а само движение достигло высшей отметки в начале 1830-х годов, когда последователи Оуэна учреждали кооперативные коммуны, а также организации по продвижению кооперативных знаний и газеты по распространению его идеологии. В 1840 году в Манчестере был построен Зал Науки (огромное здание в готическом стиле с помещением на 3000 мест), фонд которого пополнялся за счет продажи местным рабочим акций стоимостью в один фунт. Через несколько месяцев Зал уже мог предложить своим членам широкий набор занятий, от вечерних уроков до воскресных школ для обоих полов, танцев, пикников, загородных прогулок, праздников с обедом и танцами и регулярно устраиваемых утренних концертов по воскресеньям.

К 1842 году подобные Залы открылись в более чем двадцати таких точках. Каждый из них стал центром культурной жизни рабочих. В Сэлфордском социальном институте «сформировалась группа любителей музыки, шло обучение пению, был издан сборник гимнов, устраивалось что-то вроде службы для воскресных собраний». Но только гимны были не христианские, а проповеди касались социальных тем. Такое посягательство на священные обряды усилило антагонизм между социалистами и церковниками. В 1834 году один из последователей Оуэна, Джеймс Моррисон, писал: «Службы производят сильное впечатление на общественное мнение и дают более стойкий и определенный результат, чем самые красноречивые выступления».

Стремление к институционализации демонстрирует письмо Оуэна, в котором он дает такой совет другим социалистам: «Изобретайте для себя церемонии, которые привлекут людей на вашу сторону, теми же средствами, которыми короли и генералы, епископы и монахи во все века зарабатывали себе популярность. Их церемонии – церемонии тиранов. Пусть ваши станут народными церемониями».

По другую сторону викторианские власти также использовали церковные церемонии для идеологической обработки через гимны, содержавшие мощные пропагандистские послания. Действенный и долговременный эффект воздействия на общественное сознание определялся огромным количеством официальных гимнов (вплоть до конца ХХ века). Вышедший в 1861 году сборник англиканских «Гимнов старинных и современных» за первые семь лет разошелся тиражом в 4,5 миллиона экземпляров.

Гимны внушали ценность послушания:

Когда ж под бременем склонен

Небом ниспосланной судьбы,

Не унывай! Достигнешь благодати.

Смиренно жди ее и не ропщи.

В них подчеркивались достоинства трудовой этики:

Счастливы мы, коль Господь наполняет

Руки работой, стараньем сердца.

Чем больше мы служим, тем больше мы любим.

Поскольку фабричная система приучала людей к регистрации времени и делила их дни на контролируемые периоды работы и отдыха, гимны поощряли пунктуальность:

Не дай минутам улетать напрасно,

Не отложив чего-то про запас.

Трудись, ведь ночь приходит быстро,

Когда уже нельзя работать.

Для восхваления борьбы и победы протестанты использовали военный символизм:

Сражайся, борись и сил не жалей.

Христос твоя сила, Христос твоя правда.

Держись за жизнь, и пусть будет она

Радостью вечной твоей и венцом.

Гимны убеждали поющего жить честно, переносить страдания с достоинством, поступать благородно, быть справедливым и скромным. Они даже предназначались разным категориям населения: в сборнике 1868 года каждый гимн адресовался людям определенного рода занятий и классовой принадлежности. Призывая каждую группу смиренно принимать свое общественное положение, гимны усиленно подчеркивали нерушимость социального порядка и необходимость упорно трудиться. Во многих гимнах верующего предупреждали об опасностях поведения, которое может закрыть перед ними путь в рай.

Как и следовало полагать, подавляющее большинство гимнов были написаны специально для исполнения в воскресных школах, где они производили глубокое впечатление на молодое поколение. Подчеркнуто дидактические, стихи в первую очередь делали упор на главной ценности – смирении.

Тихи и скромны мы быть должны,

Боль и детские тяготы

Сносить терпеливо.

Детей бедных фабричных рабочих учили тому, что богатство затрудняет путь к спасению:

В бедности нашей и униженье

Милость Твоя, о Боже, видна,

Будь мы богаты и знатны,

Как очерствели бы наши сердца!

Стихотворение Редъярда Киплинга «Отец небесный» содержало весь набор разделительно-контролирующих воздействий: патриотизм, расизм, побуждение к милосердию, ценность труда, послушание и призыв к защите истеблишмента:

Земля родная, мы тебе вручаем

Нашу любовь и труд грядущих лет,

Когда мы вырастем и займем свое место

Как мужчины и женщины нашей расы,

Земля родная, наша вера, наша гордость,

За спасенье которой наши умирали отцы,

О родина, тебе вручаем

Ум, сердце и руку на все времена.

Для более надежного укоренения в людях стремления к единомыслию и послушанию викторианские власти также создали миф, привив средним классам страх перед «низами», огромной, бесформенной, неопределенной, нездоровой и опасной массой нищих. Социальный дарвинизм поддерживал псевдонаучную идею о том, что эти «низы» есть нечто неестественное, что выживать должны только самые приспособленные и помогать спасению неприспособленных не следует. Извратив только что оформившуюся науку, сторонники такой точки зрения определяли низшие слои как продукт излишней санитарии и избыточного милосердия, облегчающего выживание физически и нравственно порочных детей, существование которых грозит заражением всего общественного организма.

В 1884 году кембриджский экономист Альфред Маршалл предложил устроить для бедняков трудовые лагеря за пределами Лондона, потому что «нет более благотворной работы, чем очистить прогресс от сопутствующей ему жестокости, убрав тех, кто лежит на пути его колесницы». Скученная в трущобах, где благопристойность и здоровое существование невозможны, эта немалая часть населения была объявлена угрозой для цивилизации.

В начале века администраторы начали сознавать, что все более усложняющаяся техника не будет давать ожидаемых результатов, если не предпринять усилий по повышению квалификации рабочих. Настоящим бестселлером стала книга под названием «Практические наблюдения по народному образованию», выдержавшая двадцать изданий в первый же год. В ней отстаивалась необходимость клубов, дискуссионных групп и библиотек, где рабочие после трудового дня могли бы получить необходимые знания и умения. Относительно более практического обучения в книге говорилось, что учебники математики должны давать «только четкое знание самых полезных теорем и их применения в практических целях». Полезными признавались публичные лекции по механической философии, химии, математике, астрономии и геологии.

В 1824 году новые институты механики, открывшиеся в разных британских городах, на протяжении шести месяцев дважды в неделю проводили уроки с восьми до девяти вечера, предлагая лекции по геометрии, гидростатике и прикладной химии, а также электричеству, астрономии и французскому. Цели институтов были ясны. Они отвечали на растущий спрос рабочего класса на образование и знания о вещах, не имеющих непосредственного отношения к их профессиональным потребностям, но все оставалось под надежным контролем финансировавших эти проекты промышленников. Некоторые институты предлагали курс политической экономики, направленный на исправление «ошибочных» взглядов рабочих в отношении природы капитализма.

В 1827 году было основано прокапиталистическое Общество за распространение полезных знаний, цель которого, согласно изданному проспекту, заключалась в «сообщении полезной информации всем классам общества, в особенности тем, каковые не в состоянии воспользоваться услугами опытных преподавателей или же предпочитают учиться сами». Так было положено начало патронажу среднего класса над рабочим в самообразовании последнего, и хотя некоторые из изданных Обществом и продававшихся по невысокой цене книг представляли собой полезные технические руководства, большая часть публикаций вызвала у рабочих-радикалов откровенное презрение. В 1832 году «Страж бедняка» характеризовал Общество за распространение полезных знаний как «отвратительное и… под маской либерального распространения действительно полезных сведений сеющее более ханжескую, лживую и вредную чушь, чем какое-либо другое из когда-либо существовавших». Критике подвергся и еженедельник Общества за «публикацию вздорной, бессмысленной ерунды… совершенно бесполезной для бедных и неграмотных».

В 1829 году в ответ на пропагандистские усилия новых официальных институтов прядильщик Роланд Детруазье возглавил движение по возвращению под рабочий контроль отошедшего от традиций Механического института. Подобно другим радикалам, он рассматривал недостаток образования как часть более широкой системы эксплуатации, сложившейся в результате индустриализации. Он писал: «Действительно, наши трудящиеся уже больше не рабы земли, но они рабы коммерции и жертвы плохого правительства».

Для большинства народа образование «вряд ли представляет собой нечто большее, чем поучительный пример невежества и жестокости. Класс хозяев заинтересован во взращивании лишь одной их добродетели, усердия, на развитие которой он не жалеет никаких усилий, употребляет любые средства, которые диктует алчность или перед которыми заставляет склониться бедность ее жертв». Детруазье добавлял: «Править считается уделом немногих, трудиться и подчиняться – надлежащей обязанностью многих».

Самым эффективным союзником викторианских властей в борьбе с притязаниями радикалов на то, что только левые программы предлагают надежду на улучшение в положении рабочих, был Сэмюэль Смайлс, чрезвычайно популярная книга которого «Помоги себе сам», опубликованная в 1859 году, стала лучшей из подобного рода работ. Смайлс видел в образовании средство достижения подлинной свободы и независимости и с презрением отвергал консервативное представление о том, что широкое образование приведет трудящихся к сомнению в справедливости установленного порядка: «Мы приветствуем образование, благодаря которому люди проникаются уважением к самим себе и которое нацеливает их на более высокие привилегии и большие свободы, чем те, что есть у них сейчас».

Рассматривая проблему рабочих, униженных и доведенных до крайности условиями работы и невыносимым социальным положением, он делал акцент на нравственном и интеллектуальном развитии и утверждал, что конечным продуктом помощи самому себе будет личность непревзойденного благородства ума и характера: «Мы можем улучшить условия труда, соединив его с благородными мыслями, что приносит достоинство как низшим, так и высшим». Поддерживая попытки правительства ослабить эффект антикапиталистической пропаганды, Смайлс настаивал, что по-настоящему важен не материальный успех, но совершенствование ума и характера.

Смайлсу, однако, не удалось замолчать вопрос о классовых различиях, всплывший в последней главе, где он призвал всех мужчин стремиться быть настоящими джентльменами: «Богатство и звание вовсе не обязательно предполагают наличие истинно джентльменских качеств. Бедняк может быть подлинным джентльменом по духу и в повседневной жизни. Он может быть честен, правдив и стремиться к самосовершенствованию, что и составляет суть настоящего джентльмена. Богатый духовно бедняк во всех отношениях выше нищего духом богача». Снова проскальзывает тенденция разделять и властвовать: «Во все времена великое множество людей, будучи высокообразованными, оставались в силу необходимости работающими».

Но проблема, созданная недостатком технического образования, не исчезала. Ответом на растущую озабоченность по поводу способности британской индустрии противостоять иностранной (особенно американской) конкуренции стал опубликованный в 1884 году доклад о состоянии технического обучения. Комиссия рекомендовала включить в школьный учебный курс основы рисования, а также увеличить количество уроков ремесла и сельского хозяйства. Она также привлекла внимание к необходимости готовить больше преподавателей научных дисциплин. Авторы доклада призывали владельцев фабрик открывать школы для рабочих. Способным детям из ремесленных классов должен быть открыт доступ в технические школы (и предоставлена стипендия).

К концу XIX века все западные страны поняли необходимость технического обучения и учредили необходимые институты. В большинстве случаев это вело к значительному усилению вмешательства государства в жизнь каждого человека, хотя происходящие перемены приветствовались далеко не всеми даже из стоящих у власти. Старая система ученичества успешно внедряла единомыслие, и теперь многие выражали опасение, что новый подход окажется менее эффективным. Но образовательная система оказывалась все более неадекватной в отношении требований технического прогресса, опережавшего способность властей соответствовать темпу инноваций. Железные дороги, например, создали огромный и неутолимый спрос на инженеров. С тех пор и до наших дней наставники и преподаватели будут постоянно отставать от генерируемых Создателями топора перемен.

Новый дар технического обучения оказался, однако, столь же недоступен большинству, как и школьное образование. Профессиональная подготовка была нацелена на создание новых форм замкнутого профессионализма, и как следствие представители нового среднего класса начали учреждать общества, которые бы представляли и защищали их интересы. Во многих случаях, в Германии и Британии, эти общества обеспечивали своих членов средствами дальнейшего самообучения, как это произошло с инженерами. До середины XVIII века инженеров было очень мало, но в 1771 году возникло Общество гражданских инженеров, и к 1818 году их стало столько, что они содержали настоящую профессиональную организацию – Институт гражданских инженеров, ставший прототипом многих подобных учреждений в Британии и США. Эти учреждения в свою очередь внесли главный вклад в появление элитного управленческого класса.

Между тем последствия Промышленной революции уже вызвали широкомасштабные изменения формы общества. Новые отрасли промышленности подрывали и, в конце концов, уничтожили традиционные сельские общественные структуры. В прежние времена человек жил в большой сплоченной семье, в деревенском сообществе, где социальная мобильность была ограничена, а работа позволяла лишь обеспечить существование.

Новые индустриальные города отрезали переселенцев из деревни от природы, лишили новых горожан ощущения родства с ней, усилили изоляцию личности и разделили семью, фрагментировав навыки ее членов. Фабричная система ввела в практику оплату наличными, выводя на первое место молодость и силу, тем самым ослабляя или даже уничтожая авторитет старших. Природа городских сообществ менялась, и средние классы покидали городской центр, чтобы вернуться туда только в конце ХХ столетия.

Промышленники изменили также индивидуальную концепцию времени. Прежде работа определялась природой дела, и сезонные фазы производства задавали ритм деятельности, чередуя периоды напряженного труда и вынужденного безделья, но теперь, на новых фабриках, работа измерялась только количеством потраченных на нее часов и произведенных единиц продукции. Живший в то время методистский священник писал об этом так: «Я заметил, что машины развивают привычку все рассчитывать… В некоторых северных странах люди стали удивительно практичными во многих проявлениях. Их большие кооперативные общества никогда бы не получили столь впечатляющего и плодотворного развития без расчетливости, ставшей следствием использования машин».

На предприятиях вводились графики работы, вместе с ними появились учетчики, доносчики и штрафы за опоздание, а часы часто запирались, чтобы их нельзя было перевести. В 1770 году один из первых сторонников такого ориентированного на время подхода, Уильям Темпл, отстаивал точку зрения, согласно которой детей бедняков следовало с четырех лет отправлять в работные дома, где бы они два часа в день учились, а остальное время занимались производством: «От пребывания их там есть значительная польза, поскольку они будут постоянно заняты, по меньшей мере двенадцать часов в день, независимо от того, зарабатывают себе этим на жизнь или нет; таким образом, мы можем вырастить поколение, столь привычное к постоянной занятости, что она в конце концов станет для них приятной».

К концу XIX века мир под влиянием философии разделения и контроля принял современные формы. Трудовая деятельность была разделена и выстроена в строгой последовательности, определяемой необходимостью подстраиваться под машину. В то же время распространение специальных дисциплин способствовало росту числа эзотерических форм промышленных и технических знаний, ограниченных для подавляющего большинства населения. Образование, как церковное, так и государственное, служило прежде всего обеспечению социального контроля через внушение таких ценностей, как послушание и единообразие.

Против этого выступили только что появившиеся и в равной степени конформистские альтернативные системы – социализм и коммунизм. В 1884 году социал-демократы выступали за общественную собственность на средства производства и обмена, считая единственным средством достижения этой цели переход политической власти к рабочему классу. В конце 1880-х годов с образованием под руководством социалистов крупных профсоюзов неквалифицированных рабочих укрепилась связь между политической активностью и организацией трудящихся, чего не хватало на более раннем этапе. Одновременно социалисты развернули собственную пропагандистско-образовательную программу.

Представление об обществе, в котором труд приносил бы удовольствие, а образование было всеобщим правом, лучше других сформулировал Уильям Моррис. По его мнению, для того чтобы достичь подлинного гуманизма, люди должны находить в труде приятность, а это невозможно, пока разделение труда привязывает работника к одной операции. Продукт такого труда, говорил Моррис, несет на себе лишь клеймо промышленника, а самое главное, «совершенно неясной необходимости и не имеет никакого признака человечности». Такого рода труд превращает работника в «совершенную машину, стать которой и есть его конечная обязанность», а потому ведет к «полному уничтожению личности».

Моррис полагал, что, пока такие условия сохраняются, достигнуть социальной стабильности не удастся: «Обрекать массу населения на существование в Южном Ланкашире, тогда как искусства и образование развиваются в приличных местах, все равно что устраивать пир рядом с лежачим больным». Новое общество можно создать только уничтожением классовых различий и заменой принципов конкуренции на принципы сотрудничества: «Будем же товарищами, будем трудиться в гармонии свободного объединения ради общего блага – ради великого счастья и полнейшего развития каждого члена сообщества». Новое общество должно быть таким, где «богатство, природные ресурсы и средства производства будут общими и использоваться во благо всех», что «приведет в конце концов к коммунизации продукта промышленности, а также средств производства с установлением полного равенства условий жизни».

Для Морриса труд – основной источник человеческой деятельности, удовольствия и саморазвития, поэтому в социалистическом обществе предприятие должно быть в первую очередь образовательным центром. Эту идею он развивает в статье «Фабрика, какой она могла бы быть», где описал общество, «в котором мы будем работать ради жизни и удовольствия, а не ради прибыли». Маркс считал такую комбинацию учебы и труда ключом к образованию будущего; он встроил эту идею в контекст своей концепции коммуны, свободного общества художников и ученых, где фабрики окружены садами, здания красивы, а рабочие занимаются почетным и уважаемым трудом.

Таким образом, социалистическая фабрика обеспечит «работой легкой по продолжительности и не угнетающей, образованием в детстве и юности, серьезной профессией, занятными развлечениями и отдыхом… красивым окружением и способностью создавать красоту, которая будет востребована теми, у кого есть досуг, образование и серьезное занятие».

Так, во второй половине XIX века индустриализация Создателей топора породила две параллельные «правды», социализм и капитализм, и эти идеологические дары будут делить между собой и контролировать весь мир на протяжении почти сотни лет.

Между тем к концу XIX века ненасытный спрос новой, промышленной экономики на сырье привел к установлению еще одного нового западного мира – в колониях. Поддерживаемая всей индустриальной мощью Запада, христианская вера в то, что контроль над природой есть дар Бога, могла применяться в отношении всей планеты и ее менее технологически продвинутых обитателей. Многие рассматривали это как «божественное предназначение» Запада нести миру «превосходство» христианского образа жизни и таким образом обеспечить поставки сырья и сохранение в функциональном состоянии индустриальной, ориентированной на потребление социальной структуры.

Из всех откликнувшихся на этот зов элит колониальной власти, самой уверенной в правоте того, что они делают, разделяя и контролируя мир и уничтожая древние традиции и заменяя их западными моделями и структурами, были христианские миссионеры. Они еще в XV веке возглавили кампанию по обращению туземцев в новообращенных американцев. Традиция овладения «открытыми» землями брала начало в папском решении разделить Америку между Испанией и Португалией.

В XVIII веке законодательно установленный во Французской Вест-Индии апартеид получил следующее оправдание в официальном правительственном меморандуме: «Разделение есть жесткая, но необходимая мера в стране, где на одного белого приходится пятнадцать рабов. Установить достаточную дистанцию между представителями двух рас невозможно. Привить неграм необходимое уважение к тому, кому они служат, невозможно… Такую дистанцию и такое уважение должна жестко поддерживать администрация».

Французский иезуит Лаба писал, что зависимость туземцев от западных товаров служит хорошим средством порабощения, потому что «они будут нуждаться в них так сильно, что не смогут без них обходиться и, таким образом, предложат нам… свой труд, свою торговлю и свою промышленность».

Европейцы намеренно принижали способности туземных обществ, которые подчинили, и колоний, которые поставили под контроль западных управляющих. Последние руководили неквалифицированными и необразованными местными рабочими, но не старались их обучить. Управляющие строили железные дороги и порты для транспортировки сырья, создавали армию и полицию.

Самое же главное, страна всегда организовывалась по западному административному образцу и в соответствии с расположением стратегических ресурсов и материалов, при полном игнорировании существовавших прежде социальных и племенных систем. Таким образом западные правительства эффективно нейтрализовали любые местные управленческие и коммерческие таланты (особенно в Индии и Малайе, где местные торговые организации были довольно развитыми).

После того как колонизованных туземцев лишили средств выражения организационных способностей, их уже нетрудно было называть «неорганизованными, непродуктивными и ленивыми». Затем следовало утверждение, что эти люди не имеют и никогда не имели системы ценностей. В XVIII веке торговцы, которые вели дела в Вест-Индии, объявили туземцев «невосприимчивыми к этике… представляющими не просто отсутствие ценностей, но и отрицание их. Они… коррозийный элемент, разрушающий все вокруг себя».

Такой подход оказался особенно эффективным в отношении Британской Индии. Ранее, когда в XVIII веке британцы и французы оккупировали Индию, западные интеллектуалы были очарованы древними индийскими языками, а местное образование даже субсидировалось Вест-Индской компанией. Но к началу XIX века превосходство индийцев в производстве текстиля было нейтрализовано западными технологиями, и британцы начали искать заморские рынки, которые поглотили бы образовавшийся избыток текстильной продукции. Именно на этом этапе европейцы начали распространять миф о том, что миллионы индийцев были подчинены кучкой европейцев, использовавших лучшую организацию и превосходство в знаниях. Индийцы (как и китайцы) изображались людьми, позабывшими о древних знаниях под влиянием вредного воздействия климата или в результате смешения с «отсталыми» группами.

Европейцы не сомневались, что заслужили полное право взять на себя «бремя белого человека» и стать «повелителями человечества». Мэри Кингсли, английская писательница и путешественница по Африке (вроде бы восхищавшаяся всем там увиденным), по возвращении в 1895 году из Западной Африки в Британию писала: «Могу только сказать, что, когда чары рассеялись, не манеры и традиции моей страны наполнили меня гордостью за нацию, а то… воплощением чего был огромный железнодорожный состав… Он – воплощение превосходства моей расы».

К концу XIX века западные народы пережили базовый сдвиг в восприятии других, таких как австралийские аборигены, амазонские яномамо и африканские кунги, смешанных воедино под общим названием «дикари» или, пользуясь модным тогда словечком, «примитивные».

Эффективным инструментом ослабления приверженности туземцев их собственным верованиям считалась западная наука, и миссионеры пользовались железными дорогами и телеграфом, чтобы прославлять христианского бога как единственную истинную божественную силу. Один колониальный администратор писал в 1853 году, что европейцы «расстроили всю теологию индусов тем, что предсказали солнечное затмение». Материальная отсталость объяснялась язычеством, поэтому миссионеры учили местное население западным сельскохозяйственным приемам, а открывавшиеся при миссиях больницы распространяли западные концепции чистоты и гигиены.

К 1890-м годам французские политологи, вроде Артура Жиро, провозгласили право европейцев присваивать местные природные ресурсы, принадлежавшие людям, которым якобы недоставало энергии, инициативы и целеустремленности. Провал или отказ от попыток колонизировать и развивать такие страны признавался аморальным и противным «естественному порядку». В 1849 году французский романист Виктор Гюго писал: «Франция обращается к военным средствам… только в той мере, в коей это необходимо для цивилизации. Здесь успокаивает то, что она знает, что несет свет и свободу. Она знает, что для дикого народа попасть под власть Франции означает быть свободным, что для варварского города быть сожженным французами значит вступить на путь просвещения».

В 1878 году британский граф Карнарвон выступил с речью, в которой сказал: «Огромные массы населения, например в Индии, пребывают как дети в тени сомнений, бедности и горя, ожидая от нас руководства и помощи. Наш долг – дать им мудрые законы, хорошее правительство и упорядоченные финансы… Наш долг – обеспечить их системой, при которой самые униженные смогут быть свободными от угнетения… Где свет религии и нравственности проникнет в самые темные жилища В этом истинная сила и предназначение империализма».

За всей этой риторикой скрывались истинные цели, которые Сесил Родс (из Родезии) выразил так: «Если бы я мог, я бы аннексировал планеты». Европейцы остро нуждались в пространстве для размещения избыточной рабочей силы, появившейся в результате роста населения, вызванного Промышленной революцией. Колонизация решала проблему европейской безработицы и предоставляла работу опустившимся городским низам (которые, перебираясь в колонии, избавляли приличное общество от себя и своих болезней).

Сесил Родс писал: «Для того, чтобы спасти 40 миллионов жителей Соединенного Королевства от кровопролитной гражданской войны, мы, колониальные чиновники, должны приобрести новые земли для расселения избыточного населения, обеспечить новые рынки для товаров, производимых на фабриках и в шахтах… Если вы хотите избежать гражданской войны, вы должны стать империалистами».

К 1880 году Африка представляла собой последний большой приз и в 1884 году была поделена на Берлинской конференции. Как выразился один ведущий французский экономист: «Неестественно и несправедливо, чтобы цивилизованные народы Запада вечно теснились и задыхались в ограниченных пространствах, бывших их первым домом… Как и отдавать полмира маленьким группам невежественных и беспомощных, по сути, отставшим в развитии детям, разбросанным по безграничным территориям».

На Берлинской конференции делегаты согласовали правила колониального раздела, чтобы избежать конфликтов друг с другом. Каждая европейская страна, претендующая на часть Африки, должна была объявить о своих намерениях аннексировать территорию и занять ее прежде, чем притязания на суверенитет будут сочтены законными. После оккупации все договоры, подписанные европейцами с африканскими правителями, признавались имеющими юридическую силу. К 1910 году этот процесс практически завершился; африканские границы были заново определены в Европе без какого-либо учета расселения племен в тех случаях, когда местные вожди сами не знали деталей (что случалось довольно часто).

Именно в это время была определена карта третьего мира. В Африке все закончилось образованием 48 государств, по большей части искусственных, создатели которых не принимали в расчет ни этнокультурные, ни географические, ни экологические реалии. Одни государства получились огромными, как, например, Судан, Алжир и Нигерия, другие маленькими, как Гамбия, Лесото и Бурунди. Одни имели протяженную береговую линию, другие были лишены выхода к морю, как Мали, Чад и Уганда. Неравномерно оказались распределены и природные богатства и плодородные земли, в результате чего территории Алжира и Чада состояли практически из одних пустынь.

Колониальные администраторы позаботились о том, чтобы наиболее удобные и богатые земли были доступны поселенцам из Европы, кроме районов, признанных слишком нездоровыми для европейцев, где туземному населению «помогали» в производстве необходимого сырья. В некоторых колониях, находившихся главным образом под управлением Португалии и Бельгии, туземцев понуждали к выращиванию товарных культур, таких как хлопок или сизаль, в соответствии с четко определенными производственными задачами. Во многих случаях это привело к сокращению местного продовольственного хозяйства до такой степени, что еду приходилось импортировать из Европы. Определением цены экспорта и импорта занимались только чиновники. Горная промышленность стала исключительной привилегией западных компаний.

Присущее колониализму двойное мышление ясно выразил в 1821 году еще один империалистический администратор, Джеймс Маккуин: «Если мы действительно желаем добра Африке, мы должны внушить ее диким сыновьям, что белые люди стоят выше их. Только таким способом мы можем добиться от них послушания. Без этого послушания мы никогда не сумеем укоренить в них трудолюбие или научить их чему-то полезному».

В середине XVIII века Создатели топора сделали возможным изменение формы тюльпана. Всего три поколения спустя их дары позволили Западу изменить очертания мира. Подход «разделяй и властвуй» применительно к промышленному производству отвлек и отделил большую часть населения Европы от прямого контакта с землей. Большинство людей – этому примеру последует затем весь развитый мир – жили теперь в больших городах, поставив свое выживание в зависимость от заработков на фабриках, которые в свою очередь зависели от поставок сырья из колоний. Повседневная жизнь строилась в соответствии с требованиями фабричной системы и определялась, будь то в капиталистических или социалистических странах, разделением общества на «производственные единицы».

По велению промышленности наука и техника уже породили сотни специальных дисциплин, взаимодействовавших между собой с целью внесения все более радикальных и неожиданных перемен в повседневную жизнь все менее информированного большинства. Благодаря Создателям топора, политические, финансовые и производственные институты получали возможность определять каждую минуту трудовой жизни отдельного человека. Оставалось только научиться менять человеческое тело.

Глава 9

Что доктор прописал

В прежние времена, когда религия была сильна, а наука слаба, люди ошибочно принимали магию за лекарство; теперь, когда наука сильна, а религия слаба, люди ошибочно принимают лекарство за магию.

Томас Сас

На протяжении всей истории человечества дары Создателей топора пленяли нас своими обещаниями. Палеолитические колдуны, пользуясь костяными жезлами, определяли самое подходящее время для охоты, потому что владели знанием о временах года. Месопотамские и египетские жрецы, опираясь на письменные графики разлива рек и учет имеющегося на складах зерна, обещали регулярное обеспечение продовольствием. Ориентировавшиеся по звездам греческие мореплаватели гарантировали хозяевам, что их грузовые суда вернутся в порт. Средневековая Церковь сулила спасение от мук ада, а владельцы фабрик эпохи Промышленной революции предлагали регулярный заработок.

Но, возможно, самые соблазнительные предложения поступили в XIX веке, когда, впервые в истории, в обмен на единомыслие и послушание творцы перемен пообещали жизнь. В ответ на эпидемии, сокращавшие растущее население, возникновению которых они сами и способствовали, Создатели топора изобрели медицинские приемы, позволившие врачам применить нож редукциониста к человеческому телу. Способность сводить людей к числам и графикам в конце концов позволила специалистам предсказывать судьбы людей и обществ с такой же точностью, с какой их предшественники предсказывали выпуск продукции на фабрике или ход планет.

Первые попытки применить технологию разделения и контроля к болезням были неуклюжи и неудачны, поскольку врачи не располагали инструментами для исследования физического состояния; к тому же в начале века никто толком и не знал, что представляет собой болезнь. Использование таксономии ничего не дало, потому что картезианский метод сведения явления к перечню характеристик (в случае с болезнью, симптомов), при всей его ценности как средства установления наличия разных состояний, мало что говорил о самом заболевании. Терапевтическая ценность таксономических описательных методик представлялась в лучшем случае сомнительной, когда, например, патологическое состояние, именуемое «ностальгией», могло быть определено лишь как «неодолимое желание вернуться домой».

Средств снятия или подразделения симптомов или анатомирования живых тел для исследования болезни не было, потому что болезнь рассматривалась не как локализованное, а как общее состояние; расстройство всего организма так описано английским врачом Сайденхэмом: «На мой взгляд, главная причина отсутствия полной истории болезней проистекает из того общего предположения, что болезни есть не более чем беспорядочное, неурегулированное действие расстроенной и поврежденной природы».

До того как их разделил редукционизм Создателей топора, тело и разум рассматривались как единое целое, поэтому в центре внимания медиков были личность и эмоциональное состояние больного. В таких обстоятельствах единственным инструментом установления диагноза были представления самого пациента о недомогании. Поскольку определение того, болен человек или нет, основывалось на мнении страдальца, то чаще всего доктора объясняли недомогание ипохондрией.

Практически единственным средством, которое могли предложить в XVIII веке представители медицинской профессии, было умение общаться с больным. Не имея надлежащих диагностических методик и эффективных лекарств, врач полностью зависел от ожиданий самого пациента, что объяснил французский сатирик и драматург Мольер: «Беда с влиятельными людьми в том, что, заболев, они требуют, чтобы их вылечили».

Полезный эффект могло бы дать изучение анатомии, тем более что трупов всегда хватало, но так как тело каждого больного считалось уникальным организмом, открытие общих анатомических законов представлялось маловероятным. В любом случае исследования считались делом ненужным, причем такого взгляда придерживались даже столь крупные фигуры, как Сайденхэм, полагавший, что работа врача «лечить болезнь и не делать ничего другого».

Первое движение в сторону научного, основанного на принципе разделения и контроля подхода отмечено в конце XVIII века во Франции, где революция оставила после себя столько больных и раненых, что проблема эффективного общего лечения стала насущным вопросом общественного значения. Принимая во внимание, что редукционизм возник, в частности, вследствие крушения аристотелевской космологии, представляется любопытным, что следующий шаг в смещении медицины в том же направлении сделал француз, специализировавшийся ранее в небесной механике.

В 1798 году был опубликован первый из трактатов Пьера Симона Лапласа, прославивших автора на всю Европу. Его точка зрения на то, как математика может помочь политической власти в стремлении предсказывать и контролировать общественное поведение, внушала оптимизм.

Мы можем рассматривать нынешнее состояние вселенной как следствие ее прошлого и причину ее будущего. Разум, постигший в каждый конкретный момент все побудительные силы природы и положение всего, что составляет ее, если бы такой был достаточно велик, чтобы подвергнуть все эти данные анализу, смог бы вместить в одну формулу движение величайших тел вселенной и мельчайших атомов; для такого разума ничего неопределенного не могло бы быть; и будущее, как и прошлое, предстало бы перед его глазами.

Для докторов ключевое значение имела фраза «ничего неопределенного не могло бы быть». Вероятностная математика Лапласа, казалось, предлагала медицине шанс подойти к определенности в постановке диагноза с помощью метода обратной экстраполяции, выводя причину из следствия. В 1802 году французское правительство предоставило ему возможность применить теорию на практике в широком масштабе.

22 сентября того же года Лаплас произвел расчет численности рождений за последние три года среди примерно 2 миллионов граждан. Оказалось, что в год один новорожденный приходится на 28,352845 человек. При том, что в среднем по стране рождалось в год 1,5 млн человек (как считал Лаплас), это означало, что население страны составляет, по всей вероятности, 42 529 267 человек. Используя свою новую инверсную математику, Лаплас объявил, что вероятность отклонения его расчетов более чем на полмиллиона в ту или иную сторону составляет всего лишь 1:1,161.

При всей возможной неточности исследования Лаплас изобрел концепцию статистически по выборке, которая станет одним из самых ценных даров для использования в целях социального контроля. Перспектива выражения поведения большого числа людей в виде математической формулы получила горячую поддержку у одного из ведущих мыслителей Французского просвещения, маркиза де Кондорсе, члена Академии наук, оказавшего большое влияние на новую «науку об обществе». Кондорсе был математиком; вера в неизбежный прогресс разума привела его к опубликованию в 1793 году манифеста, в котором он говорил: «Мы переходим почти незаметно от животного к дикарю и от дикаря к… Ньютону».

Для Кондорсе история была наукой, в изучении которой вероятностная математика могла оказать огромную помощь. Как и Лаплас, он полагал, что все явления «одинаково доступны исчислению, и чтобы свести природу к законам, подобным тем, которые путем расчетов открыл Ньютон, необходимо провести достаточно наблюдений и воспользоваться сложной математикой». История, прежде всего, есть «наука предвидения развития человеческой расы», что позволяет ей «приручить будущее». Агентами прогресса станут ученые, и, следовательно, чем большую поддержку окажет государство подготовке ученых, тем скорее статистическая вероятность «отыщет» среди населения достаточное количество тех, кто обеспечит прогресс. С тех пор именно эта идея лежит в основе развития западного планирования.

Кондорсе считал, что для управления массами людей с помощью чисел требуется два вида сбора данных: общее наблюдение за всем населением (посредством применения математики) и детальное изучение ограниченного количества субъектов (посредством применения медицины). Эти наблюдения откроют возможности для «безграничного совершенствования человеческих способностей и общественного порядка». Использование исчисления вероятности со временем сведет общественные явления к математике и внесет предсказуемость в поведение сообществ. Кондорсе верил в единомыслие: «Поскольку все населяющие страну люди испытывают более или менее одинаковые потребности, имеют в целом одни и те же вкусы и разделяют идеи общественной полезности, то, что является ценностью для одного, является, в общем, ценностью и для других». С накоплением достаточного количества сведений и применением расчета вероятности государством можно будет управлять посредством социальной математики. По мнению и Лапласа, и Кондорсе, управление этой новой наукой принятия общественно значимых решений должно было находиться в руках тех, кто способен понимать математику.

Медики с радостью ухватились за новые математические приемы, поскольку рассчитывали с их помощью уменьшить неопределенность через аналитическое рассмотрение некоторого числа индивидуальных, изолированных случаев (пациентов), которые можно было бы затем сравнить с другими для выявления совпадающих моделей и использования последних в прогнозировании. Клиническая медицина могла бы перейти к лечению больного, рассматривая его как одно из звеньев в серии бесконечно воспроизводимой патологической информации, подлежащей обнаружению у всех пациентов, имеющих одни и те же симптомы.

К счастью, по крайней мере для данного предприятия, Французская революция обеспечила достаточно большое число больных и раненых, чтобы новую методику можно было опробовать в широком масштабе. В 1807 году, когда лондонские больницы принимали около 3 тысяч пациентов, в парижских находилось более 37 тысяч, так что материала для истории болезней хватало. Главным проводником внедрения новой методики был доктор и министр правительства Пьер Кабанис, опубликовавший в 1798 году статью «Степень достоверности медицины». Кабанис входил в кружок, где регулярно встречались такие мыслители, как Франклин, Кондильяк, Дидро, д’Аламбер и другие.

Именно там, в больницах послереволюционной Франции, сложилась та форма отношений врача и пациента, которая существует до сих пор. В целом лежавшие во французских лечебницах люди были безграмотные, невежественные солдаты, приученные к военной дисциплине и требованиям единообразного поведения. У них практически отсутствовало чувство стыдливости, они были привычны к грубому обращению со стороны офицеров и начальников. После жизни в казармах отсутствие уединения в больничных палатах не казалось им необычным.

С этих раненых крестьян и началось современное почтительное отношение к врачам, которые с того времени все больше и больше игнорировали пациента. Медицина смогла отойти от терапии и лечения (чего хотел пациент) и перейти к диагностике и классификации болезни (чего хотел врач). В который уже раз пропасть между специалистом и непосвященным стала еще глубже.

Пассивное поведение нового рода больных определило и стиль обучения в клинической медицине; практикант мог теперь делать с пациентом все что угодно, ощупывать, раздевать и осматривать, ожидая в ответ полного послушания. Столь счастливая – для докторов – ситуация способствовала быстрому распространению медицинских знаний в учебных заведениях, вроде Ecole de Sante (Школы здоровья), учреждения столь престижного, что Кабанис даже отказался от должности посла в Соединенных Штатах ради того, чтобы стать его первым директором.

В 1802 году один из протеже Кабаниса, Филипп Пинель, написал работу «Клиническая медицина», в которой впервые предложил правила пользования медицинской статистикой. Пинель выступал за многократное наблюдение пациента и регулярную и единообразную регистрацию данных за определенный период времени, беря за образец другие науки. Он разделял мнение Лапласа: «Чтобы определить лучший из способов лечения болезни, достаточно испытать каждый из них на одинаковом количестве пациентов с соблюдением совершенно схожих условий. Преимущества наиболее благотворного будут выявляться все очевиднее по мере увеличения числа случаев».

Сведению личности к поддающемуся манипуляциям числовому значению способствовало открытие базовых физических единиц, ставшее возможным благодаря работе ученика Пинеля, хирурга Ксавье Бичита. Он поставил перед собой цель найти мельчайший, неделимый элемент человеческого тела. В период с 1800 по 1802 год Бичита провел эксперименты с более чем 600 трупами, которые он резал, мариновал, варил, поджаривал, замораживал и оттаивал. Все это он делал под влиянием движения натурфилософии, начавшегося в Германии отчасти в результате опубликованных ранее математических трудов Готфрида Лейбница. Занимаясь проблемой измерения бесконечно малых изменений в скоростях движения планетарных тел, Лейбниц предположил, что такие же расчеты могут применяться для измерения бесконечно малых частиц всех форм материи, которые образуют базовый материал всего сущего. Он назвал эти мельчайшие неделимые элементы «монадами», и сторонники натурфилософии увидели в них общий субстрат живого, первичное звено между человеком и природой.

Бичита полагал, что эти элементы можно наблюдать и измерять, устанавливая тем самым математические законы для форм жизни подобно тому, как Лейбниц и Ньютон установили законы космологии. Монады Бичита были тканями человеческого тела, идентифицированными и перечисленными в соответствии с установленными им 21 типом, описание которых выражено в терминах Промышленной революции. Бичита охарактеризовал человеческие органы как «маленькие машины в большой машине» и показал, что ткани формируют базовую структуру этих маленьких машин.

«Общая анатомия» Бигита читается как трактат о способах фабричного производства: «Точно анализируйте качества живых тканей; показывайте, что каждое физиологическое явление в конечном итоге проистекает из этих феноменов; что каждое патологическое явление зависит от их увеличения; что каждое терапевтическое явление должно содействовать их возвращению в естественное состояние, от которого они отклонились». Бигита стал основоположником патологической анатомии.

С помощью статистики и патологии медицина сделала с болезнью то, что классификация сделала с ботаникой, логика с диспутом, книгопечатание с языком. Статистика и патология дали определение медицины и сформулировали ее цели в терминах соответствующих приемов и методик, поэтому то, что не устанавливалось медициной, не могло считаться болезнью. Поскольку изучение преимущественно болезни, а не пациента предполагало дистанцирование врача от больного, новые дары Создателей топора не заставили себя ждать.

В XVIII веке врачи уже пользовались термометрами, установив стандартную температуру человеческого тела 98,6° по Фаренгейту. В конце XIX века венский доктор и любитель музыки Леопольд Ауэнбрюггер придумал перкуссию – постукивание по груди пациента для определения положения сердца и получения знаний о состоянии легких. В 1816 году французский врач Теофил Ланнек для обнаружения грудных шумов изобрел «косвенную аскультацию», используя для этого жесткий цилиндр из свернутой карточки. Вскрывая потом тела умерших, он соотносил специфические изменения в пораженных болезнью тканях с симптомами, обнаруженными у живых пациентов. Используя метод аскультации, Ланнек смог идентифицировать эмфизему, отек, или гангрену, легких, пневмонию и туберкулез, обойдясь без помощи пациентов, если не считать таковой выполнение его указаний.

В 1829 году картонный цилиндр превратился в стетоскоп, и парижский справочник по патологии рекомендовал его использование наряду с перкуссией, приводя при этом общие инструкции для установления диагноза: изучить историю пациента и его семьи, историю самого заболевания, состояние больного, определить сроки болезни и (конечно!) разделить каждую категорию на несколько дополнительных.

Медицина быстро нашла способ разделения информации о человеческом теле на множество разрядов. В 1833 году химия позволила проводить анализ мочи с тестом на белок. В 1841 году Беккерель проанализировал содержание в моче белка, мочевой кислоты, молочной кислоты и неорганических солей, вывел средние статистические показатели выделений за двадцать четыре часа и пришел к определению двух состояний организма: «больной» и «здоровый». В 1855 году Вьерордт использовал систему грузов и стило и представил информацию о пульсе в форме графика, а в 1844 году для измерения дыхательной функции был впервые применен спирометр.

Но самым эффективным средством «разделения и контроля» стал микроскоп. В 1841 году Габриэль Ан-драл провел анализ крови, исследовав ее внешние характеристики, микроскопические свойства и химический состав, и вывел средние пропорции «глобул, волокнистого материала, твердых веществ и воды в больном и здоровом состоянии», создав таким образом числовое описание крови, которое можно было использовать при постановке диагноза.

Эндоскопия позволила врачам заглянуть внутрь тела. В 1851 году Гельмгольц изобрел офтальмоскоп, а в 1855-м лондонский учитель пения по имени Гарсия придумал ларингоскоп. За ними в 1856 году последовал отоскоп, а в 1858-м к эндоскопу добавились зеркала и парафиновые свечи. Новый девиз звучал так: «Не видеть – значит не верить». Но видеть позволялось только врачам. В результате внедрения новых инструментов и методик доктор и пациент перестали быть равными, потому что теперь не пациент, а доктор решал, болен человек или нет. Врач больше не консультировался с больным, обходясь поверхностным общением, и инструменты говорили ему о больном то, чего сам больной не знал и не понимал.

В 1868 году Карл Вундерлих завершил процесс изоляции пациента, переведя всю необходимую информацию на единую стандартную карту, которую вешали на край кровати. Изучив 25 тысяч пациентов, Вундерлих написал классический труд Создателя топора под названием «О температуре при заболевании», в котором описал 32 состояния и их влияние на температуру тела больного. Его изречение «температура есть признак болезни» выразило то, что он и многие другие считали «законом заболевания». В карте Вундерлиха отражались такие показатели, как температура, пульс, дыхание, поэтому врач или медсестра могли наблюдать изменения в состоянии больного и определять способ лечения с одного взгляда (даже если больной спал или был без сознания).

По мере того как новая методика позволяла сделать болезнь осязаемой, видимой и слышимой, а информацию по тысячам людей сводила к единообразным графикам и картинкам, медицина становилась наукой, такой же, как химия или физика. Теперь представители медицинской профессии получили возможность еще более повысить и без того высокий барьер избранности, обмениваясь друг с другом новой эзотерической информацией посредством специализированных изданий.

Первое ощутимое воздействие на широкие массы населения новые технологии «разделяй и властвуй» начали оказывать после эпидемии холеры в Британии в 1831 году, которая на своем пути из Индии унесла в течение четырнадцати лет 50 миллионов человек. Больше всего пострадала именно Британия – это объяснялось тем, что именно она была в то время самой развитой в промышленном отношении страной. Рост населения в период с 1800 по 1850 год составил 4 миллиона, увеличившись с 9 до почти 13 миллионов. С 1801 по 1841 год население Лондона удвоилось и стало составлять 2 миллиона. К тому же в Британии наблюдалась большая текучесть населения, деревенские жители устремлялись в индустриальные города в поисках работы, что способствовало быстрому распространению заболевания.

К концу зимы 1831 года холера убила более 32 тысяч человек, и власти оказались не в состоянии остановить эпидемию. Пробовали все: больным пускали кровь, очищали кишечник, заставляли потеть, принимать касторовое масло, бренди и опиум, им делали припарки, ставили табачные клизмы и прикладывали теплый песок. Дома заразившихся обрабатывали известковым раствором, промачивали уксусом, скипидаром и камфорным спиртом, в них взрывали порох и сжигали бочки со смолой. Но ничего не помогало, эпидемия продолжала расширяться, и в начале 1832 года в городах отмечались уличные беспорядки. Самым тревожным, с точки зрения властей, было то, что холера как будто выбирала бедных и нищих, подталкивая их к анархии.

Постигшее страну бедствие объясняли по-разному. По словам одного англиканского епископа, болезнь была послана, чтобы «подбодрить массы и улучшить их нравственный характер», тогда как другой священнослужитель говорил, что она Божья кара, ниспосланная протестантской стране за заигрывание с папством. Еще один церковник видел причину в электорате, проголосовавшем за политических кандидатов из евреев и сторонников свободной Церкви и не поддержавшем членов государственной Церкви. Но самую интересную идею предложил почтенный Теофилус Той, викарий церкви, расположенной в эпицентре эпидемии в Северо-Восточной Англии, который заявил, что холера наслана, дабы отвратить мужчин от брака с сестрами их умерших жен.

Страх перед вызванными холерой беспорядками заставил викторианские власти обратиться к единственному оставшемуся средству: если проблему нельзя решить, ее можно, по крайней мере, измерить. В 1834 году секретарем Комиссии по законам о бедных был назначен любитель статистики, государственный служащий Эдвин Чэдвик. В 1836 году правительство подготовило безобидный законопроект об учреждении национального регистра рождений, браков и смертей тех, кто не принадлежал к государственной Церкви. Чэдвику удалось изменить его таким образом, чтобы получать обширную статистическую информацию, которая помогала бы правительству оценивать социальную ситуацию в стране в целом.

По настоянию Чэдвика в законопроект включили важный пункт, требующий объяснения причины смерти. В 1837 году законом было учреждено Центральное регистрационное бюро, в которое начала стекаться информация из всех 553 округов Британии. На основании новых данных и в связи с неожиданной вспышкой тифа (14 тысяч случаев в Лондоне в 1838 году) Чэдвик убедил власти провести ограниченное расследование на предмет выявления возможной связи заболеваний и санитарных условий в пяти бедных районах столицы: Уоппинге, Хайгейте, Степни, Уайтчапеле и Бетнал-Грине.

Опубликованный в том же году отчет подкреплял широко распространенное мнение о том, что бедняки слишком много пьют, пренебрегают вакцинацией, неохотно обращаются в больницу и плохо моются. Но в отчете также содержалось предположение, что причиной подверженности бедняков заболеваниям могут быть общие условия жизни: близость выгребных ям, уборных и сточных канав, испарения от неосушенных болот, кладбищ, скотобоен и ограниченный доступ к чистой воде. В отчете указывалось, что положение можно улучшить строительством канализации, организацией уборки мусора и снабжением водой, эффективным надзором за строительством и постановлениями по недопущению перенаселения.

Встревоженные власти дали Чэдвику разрешение на составление более претенциозного общенационального доклада о санитарно-бытовых условиях «трудящихся классов». Опубликованный в 1842 году, доклад шокировал викторианское общество и способствовал принятию мер, которые устанавливали радикально новый тип отношений между государством и гражданином, сначала в Британии, потом и во всех западных странах. Эти меры дали общественным институтам беспрецедентную власть над частной жизнью человека.

Викторианский средний класс потрясли вскрытые докладом Чэдвика ужасающие социальные условия в индустриальных городах. Канализационные системы совершенно не соответствовали существующим потребностям, так как были построены в расчете на гораздо меньшее городское население и в основном представляли собой огромные плоскодонные кирпичные котловины, промываемые струйкой воды и предназначенные, главным образом, для сбора отходов. Каждые пять – десять лет рабочие ломали кирпичную кладку, выгребали скопившийся мусор и оставляли его на улицах для уборщиков. Эти так называемые «золотые холмы», прежде чем их вывозили на поля, достигали порой высоты в несколько этажей.

Личная гигиена в среде бедняков практически отсутствовала; нередко жители трех домов пользовались одной уборной, из устроенных вдоль идущих параллельно улицам открытых канав. Более половины подаваемой воды поступало из реки к потребителю необработанной и грязной. Большинство бедняков не имели доступа к водопроводу и подолгу выстаивали в очередях к общественным водокачкам, которые включались на два часа в день и подавали воду из источников, во многих случаях загрязненных стоками из выгребных ям. Не лучше было и положение обеспеченных людей. В Эдинбурге компания по водоснабжению поставляла один галлон на человека в сутки, и большинство пользовались водой многократно, пока ею можно было разве что мыть полы.

Положение с жильем не отличалось в лучшую сторону. В некоторых городах в одном доме проживало до 40 человек, по две семьи в комнате. В Ливерпуле 40 тысяч человек жили в подвалах группами по 12 человек. В 1840 году в Лондоне насчитывалось 12 тысяч голов скота, в Рединге, ближайшем к столице большом городе, на 2,5 тысячи домов приходилось почти 400 свинарников. Свиней и коров содержали в тесных и грязных дворах, где играли дети, результатом чего были туберкулез, кожные и легочные заболевания.

Улица за улицей, город за городом доклад Чэдвика, сопровождавшийся статистическими данными и иллюстрациями, рисовал картину повсеместных заболеваний, инфекций, детских смертей, вдовства и сиротства. В нем отмечалось, что недостаток санитарии и грязная вода сокращают жизнь бедняков по меньшей мере на десять лет. Но более всего общество шокировали приведенные в докладе примеры нравственного упадка: частые случаи рождения детей вне брака, получивший широкое распространение инцест, дети, выгнанные на улицу заниматься попрошайничеством и проституцией. В докладе подчеркивалась необходимость реформ для предотвращения революции.

Тот факт, что составителям доклада вообще удалось собрать какую-то статистическую информацию, объяснялся во многом усилиями ассистента Чэдвика, Уильяма Фарра, изучавшего медицинскую статистику в Париже. Фарр стандартизировал основные статистические показатели и снабдил власти ценным инструментом разделения и контроля, который назвал «биометрией». С его помощью он анализировал данные, поступавшие из так называемых «здоровых» районов (где уровень смертности составлял 17 человек на тысячу), по категориям: возраст, численность достигших этого возраста, уровень смертности и предполагаемая продолжительность жизни для всех возрастов. Информация ясно указывала на связь между средней предполагаемой продолжительностью жизни, числом живущих, числом рожденных, числом умерших и уровнем смертности. Если какой-то район отклонялся от взятых за образец средних показателей, Фарр объяснял ситуацию «предотвратимыми» условиями (под которыми понимал плохую санитарию, перенаселенность, недостаточное питание и т. д.).

С помощью статистики Фарр достаточно убедительно показал, что чем ближе люди живут к реке, тем больше вероятность заболевания холерой. Его доклад подоспел как раз к очередной эпидемии 1848 года. На этот раз результаты были еще хуже, погибло почти 70 тысяч человек, и перепуганные власти приняли два закона об общественном здоровье, которые давали право в случае необходимости прибегать к принудительным мерам: очищать улицы от мусора, проводить санитарную обработку жилищ (с согласия проживающих или без такового) и изолировать заразного больного (также с согласия или без оного). Озабоченность проблемами охраны общественного здоровья вела к прямому вмешательству государства в личную жизнь гражданина.

Страх перед тем, что холера, вспыхнув в «нездоровых и отдаленных» кварталах, перекинется потом на более благополучные районы, вызвал новое пропагандистское наступление. Лекции в Рабочем колледже в Лондоне теперь включали в себя такие темы, как «Закон Божий и человеческий, как они влияют на здоровье и болезни» и «Холера и общественные беспорядки». В 1861 году Женская ассоциация по распространению гигиенических знаний раздала 140 тысяч брошюр под названием «Сила мыла и воды». В своем пастырском послании епископ Лондонский предупреждал, что «люди, погрязшие в безнадежной нищете и грязи, по большей части глухи к слову Божьему». В 1856 году был отменен налог на мыло, так что цены на него упали на треть, и к 1861 году его потребление удвоилось. Чистота приравнивалась к благочестию, и немецкий гигиенист Трайче, выступая перед студентами Берлинского университета, сказал: «Англичане считают, что мыло и есть цивилизация».

Машина пропаганды заработала на всю мощь, а гигиена стала отдельной медицинской дисциплиной. В обществе распространялась мысль о том, что чистая кожа мягче, эластичнее и «дышит» лучше, чем грязная, обеспечивая «несравненно более укрепляющий отдых, несущий всему телу силу и энергию». Французский врач Клерже отмечал, что чаще болеют те, кто пренебрегает правилами гигиены и чистоты. Он не сомневался, что рано или поздно чистота обязательно принесет социальный порядок: «Чистота взывает к чистоте, чистый дом требует чистой одежды, чистого тела и, в конце концов, моральной чистоты».

Выпущенная в Британии брошюра под названием «Грязь и слово об умывании» вещала: «Бедный механик, который берет горсть жира и сажи и превращает их в уничтожающее грязь мыло, поступает достойно. То же делает в природе и Бог… Грязь – это яд… Она смешивается с кровью, заражает ее… Привыкший к грязи человек вряд ли может быть религиозным. Он нарушает один из первых законов Природы. Чистота тела подготавливает человека к чистоте духовной».

Другой подход к проблеме общественного здравоохранения заключался в попытке улучшить условия жизни через упорядоченную активность на свежем воздухе с надеждой, что чем меньше времени человек будет проводить в условиях городской скученности, тем меньше он будет подвержен заражению. В 1860 году стали входить в моду занятия спортом, особенно в школах. Британский совет школ писал: «Здоровый спорт, если играть в него как подобает, развивает бескорыстное мужество, решительность, самоконтроль и дух коллективизма». Когда, например, дети играют в крикет, то «чем лучше они играют, тем лучше становятся».

В частных школах игры насаждались принудительно. Цель, как всегда, заключалась в том, чтобы, привив коллективные качества послушания, согласия с правилами, выносливости, взаимодействия и стойкости, «сделать смелых мальчиков отважными мужчинами». Спорт (с введением упражнений в классах) улучшал физическое состояние мужчин, что может понадобиться для военной службы. К тому же, как уверял Чэдвик, если дети лучше развиты физически, то «трое мальчиков на фабрике могут выполнять работу пятерых».

Большое содействие внедрению упорядоченных занятий спортом оказало, особенно в Британии и Америке, новое движение, «Мускулистые христиане». Движение открыло несколько частных школ в Англии, в которых бытовала ставшая впоследствии широко популярной идея о том, что половина учебного дня должна быть посвящена спортивным играм на свежем воздухе. Бог, очевидно, любил спортсменов (а кроме того, во время Крымской войны слишком многих рекрутов отвергли по причине физической неполноценности). Как сказал лорд Роузберри: «Бессмысленно иметь империю, не имея имперской расы».

Между тем эпидемия 1853 года подтолкнула власти к дальнейшим исследованиям причин заболевания холерой. Скрупулезное статистическое исследование, проведенное годом позже Джоном Сноу, показало, что загрязненная фекалиями вода Темзы в пригородах Лондона в девять раз опаснее незагрязненной воды, взятой из источника, расположенного выше по течению. Сноу также убедительно доказал, что фильтрация воды резко снижает уровень смертности.

В 1866 году последняя крупная эпидемия холеры унесла 14 тысяч жизней, и подтверждением правоты выводов Сноу стал тот факт, что более трети смертельных случаев пришлось на те районы Лондона, где еще не была налажена фильтрация воды. И хотя никто еще не знал, что представляет собой сама болезнь, попытки взять ее под контроль драконовскими мерами надзора через статистику, похоже, сработали. Благодаря этому успеху, была создана модель будущего государственного вмешательства в то, что теперь определялось как «предмет общественного внимания».

Значимость статистики и вероятностной математики в сфере определения, предупреждения и контроля социально опасного поведения значительно возросла под влиянием вызванного холерой кризиса и связанного с этим риска широкого распространения социальной нестабильности. К началу XIX века передовые позиции в области статистики занимала Германия, правительство которой раскинуло широкую сеть для сбора информации, способной оказаться полезной для более эффективного управления социальным поведением. Власти страны осознали, что их возможность разделять и контролировать общество значительно возросла благодаря сведениям по географии, климату, экономике, сельскому хозяйству, демографии, болезням и естественной истории. В самом слове «стат-истика» звучит эхо использования государством (state) чисел.

В 1826 году Моро де Джонс писал, что статистика подобна «иероглифам Древнего Египта, где уроки истории, рецепты мудрости и тайны будущего скрыты в загадочных письменах». Отчасти характерный для XIX столетия ажиотаж вокруг статистики, несомненно, был следствием социального беспорядка, вызванного Французской революцией, тогда как британская статистика предлагала, похоже, инструмент контроля над такого рода неурядицами, причиненными сверхбыстрой индустриализацией.

Человеком, спасшим власти в трудной ситуации, был Адольф Кетле, бельгийский математик, изучавший астрономию в Париже в 1820-х годах и находившийся под большим влиянием идей Лапласа. Вышедшая в 1835 году работа Кетле «Человек и развитие его способностей» мгновенно стала бестселлером. В ней Кетле описал статистический метод, позволявший значительно усовершенствовать социальный контроль «разделения и властвования» и заключавшийся в сведении личности к некой норме, названной им «средним человеком».

Используя терминологию и аналогии, заставляющие вспомнить об астрономии, он попытался рассчитать закон, управляющий общественным поведением на основе законов распределения ошибок, первоначально сформулированных астрономами и математиками для коррекции неточностей, возникающих вследствие несовершенства инструментов и субъективных причин при наблюдении небесных явлений. Средний человек, говорил Кетле, есть аналог физического центра гравитации, «значение, вокруг которого колеблются социальные элементы». Кетле был уверен в пророческой силе своей системы: «Мы сможем исправить законы, которым с рождения был подчинен каждый человек в разных странах, и таким образом сумеем проследить путь центров гравитации каждой части этой системы».

Изучив статистику преступлений во Франции, Кетле заявил: «Мы можем заранее сказать, сколько будет фальшивомонетчиков, сколько будет отравителей, почти так же, как можем предсказать количество рождений и смертей… Общество содержит в себе зародыши всех преступлений, которые будут совершены, и всех условий, в которых они разовьются. Именно общество готовит почву для них, а преступник есть инструмент». Кетле сформулировал закон распределения, с помощью которого, по его уверениям, можно предсказать, сколько поведенческих закономерностей сохранится в будущем, доказывая, что они произрастают из лежащего в основе единообразия условий и динамики развития общества.

В 1833 году в Кембридже был сформирован первый постоянный Комитет статистики, а в 1834-м по предложению Кетле учреждено Национальное статистическое общество, давшее толчок возникновению таких же обществ в других странах. Первая международная конференция статистиков прошла в Брюсселе в 1853 году.

Лондонское Общество статистики проявило особенный интерес к возможностям социального контроля: «статистика стремится лишь собрать, должным образом выстроить и подвергнуть сравнению тот класс данных, которые могут стать основой правильных выводов в том, что касается социального и политического управления… Подобно другим наукам, она стремится вывести из твердо установленных фактов определенные общие принципы и повлиять на человечество». За усилиями Кетле последовала общая попытка найти научно достоверные средства достижения социального порядка через предикативное манипулирование поведением масс. Эта новая наука станет известна как «социология».

Эпидемии и катастрофически усугубившие их эффект социальные условия послужили укреплению власти государства над обществом в целом. Дальнейшему продвижению в этом направлении способствовали учреждение институтов общественного здравоохранения и развитие медицинских технологий.

Еще более понизило статус личности стремление отыскать источник самой болезни. Инструмент, благодаря которому появилась такая возможность, был создан между 1825 и 1830 годами лондонским виноторговцем и энтузиастом оптики Дж. Дж. Листером, который решил главную на то время проблему микроскопии. Несовершенство линз часто приводило к возникновению расплывчатых, неясных зон в центре или по краю образа, что становилось причиной серьезных недоразумений и ошибок. Так, например, Милн-Эдвардс в 1823 году заявил, что все ткани, независимо от типа, состоят из глобул диаметром около миллиметра. В улучшенном микроскопе Листера использовались несколько линз разной кривизны, которые исправляли отклонения друг друга. В 1827 году при первом же применении трехлинзового сложного микроскопа выяснилось, что кровяные корпускулы имеют не сферическую, а двояковогнутую форму.

Открытия следовали одно за другим. В 1831 году Матиас Шлайден впервые ясно рассмотрел ядро клетки. В 1834 году Пуркинже обнаружил ресничное движение в бактериях. Примерно тогда же Теодор Шванн исследовал все известные ткани и нашел подтверждение того, что представлялось той самой исходной, базовой единицей, которую так искали натурфилософы-медики. В 1839 году он сказал: «Есть один универсальный принцип развития элементарных частей самых разных организмов, и этот принцип – формирование клеток». Существование клеток показало, что жизнь не есть феномен, подразумевающий некую неподдающуюся измерению «жизненную силу», но вполне измеряемое (и доступное воздействию) целое, сравнимое с теми, которые уже открыла физика.

Решающий шаг в развитии клеточной патологии сделал еще один немецкий политический радикал и врач по имени Рудольф Вирхов, влияние которого было так велико, что его прозвали «Папой немецкой медицины». В 1848 году он сказал: «Врачи есть естественные защитники бедных, и решать социальные проблемы должно им… Медицина – общественная наука, а политика не более чем медицина в более широком масштабе».

В 1845 году Вирхов опубликовал классический труд Создателя топора под названием «О необходимости и правильности медицины, основанной на механистическом подходе», в котором утверждалось, что жизнь, по сути, – не что иное, как клеточная активность. Клетки, писал он, – это базовые единицы существования, а жизнь всего лишь сумма клеточных явлений, подчиняющихся нормальным физическим и химическим законам. А если жизнь – это клетки, то и болезнь (будучи изменениями в клетке) – это жизнь в измененных условиях. Следовательно, если этих условий избежать, общественное здоровье коренным образом улучшится. Благодаря Вирхову микроскоп стал инструментом социального контроля.

Еще одним звеном связи с другими точными науками стало описание клетки как «органической молекулы, аналогичной химическому или физическому атому… Дальше клетки идти некуда. Это последнее и постоянно присутствующее звено в великой цепи взаимоподчиненных структур, составляющих человеческое тело». Вирхов и его современники полагали, что медицина достигла своей редукционистской цели, но это было еще не все.

Занимаясь исследованиями микроскопических аспектов болезни, патологи во все большей степени брали на себя контроль над больничными врачами-клиницистами. К 1860-м годам разделение труда между этими двумя группами практически завершилось, и обе дисциплины устремились по пути более узкой специализации. Едва только клиницисты поняли, что их диагноз может быть скорректирован данными патологов, как наиболее продвинутые в техническом отношении больницы начали организовывать «патологические конференции», на которых врачи-практики представляли диагнозы для подтверждения коллегам-патологам. Диагностика еще на несколько шагов удалилась от пациента.

Социальный подтекст представления Вирхова об отношениях между медициной и государством еще более ясно выразил его ученик Эрнст Хеккель, работы которого оказали впоследствии влияние на Гитлера. Хеккель говорил о клетках как о законопослушных гражданах в упорядоченном Kulturstaat, растущем и набирающем силу благодаря разделению труда. Согласно Хеккелю, клетки формируют «республики в растениях и монархии в животных», органы подобны округам министерства, а весь организм управляется централизованно посредством нервной системы. Через Хеккеля социальный язык вошел в медицину такими терминами, как «клеточная территория», «культуры», «колонии» и «клеточная миграция».

Последний шаг на пути превращения пациента в статистическую единицу сделал Роберт Кох, врач общей практики, работавший в небольшом городке в Восточной Пруссии, проявлявший интерес к сибирской язве и принесший ни о чем не подозревавшей общественности величайший из даров медицины. Еще раньше, в 1850 году, французский паразитолог Давэн сообщил о переносе сибирской язвы у овец через кровь уже умирающих от этого заболевания животных. В крови погибших овец Давэн обнаружил микроскопические палочковидные организмы и подтвердил, что животные, кровь которых не содержала такие организмы, не заболели.

В 1876 году Кох выделил бациллы сибирской язвы, культивировал возбудитель и провел наблюдение, в ходе которого увидел, как бациллы вырабатывают споры в тканях животных, а споры в свою очередь снова вырабатывают бациллы. Споры сибирской язвы, как установил Кох, могут оставаться в почве месяцами, прежде чем попадают в кровь животных и реактивируют бациллы, после чего у животных развивается заболевание. Кох три года изучал все аспекты жизненного цикла бацилл и, экспериментально инфицировав здоровое животное, впервые представил ясные свидетельства того, что специфическое заболевание вызывается специфическими микроорганизмами.

В 1878 году Кох опубликовал результаты экспериментов по бактериологии инфицированных ран и, понимая, что бактерий может быть много, сформулировал несколько правил в помощь ученым. Получившие известность как «Постулаты Коха», эти правила определяли критерии будущих исследований болезни: микроб может считаться возбудителем, если присутствует в необычных количествах во время заболевания; если его можно выделить у больного; если он вызывает болезнь, будучи привитым здоровому животному.

Усовершенствовав новые приемы выращивания бактерий на субстратах агар-агара, Кох дал медицине возможность управлять природой на микроскопическом уровне. Присутствие пациента стало совершенно ненужным, потому что для культивирования возбудителя и наблюдения его развития требовалась всего лишь капля крови.

Первый крупный успех пришел к Коху в 1882 году, когда он объявил результаты своих работ по туберкулезу. Выступая на собрании Берлинского физиологического общества – в «красный день в истории бактериологии», Кох рассказал, как, работая на протяжении шести месяцев, выделил и идентифицировал возбудитель и, в полном соответствии с им самим установленными постулатами, доказал, что именно эта бацилла вызывает туберкулез. Годом позже, находясь в Индии, Кох таким же способом обнаружил бациллу холеры, установив, что источником заражения является пруд со стоячей водой, используемой для питья и умывания, и тем самым соединив две культуры, микроскопическую и социальную.

К концу века новая наука микробиология установила микробы, ответственные за туберкулез, пневмонию, бубонную чуму, сибирскую язву, брюшной тиф, малярию, актиномикоз, дизентерию, возвратный тиф и сонную болезнь.

Коллега Коха, Пауль Эрлих, обнаружив, что некоторые химические вещества способны выборочно убивать определенные бактерии, использовал их для приготовления первой, по выражению самого Эрлиха, «магической пули», сальварсана, для лечения сифилиса. Он также заложил основы химиотерапии и стоял у истоков современной точки зрения, согласно которой внимание медицины должно фокусироваться на болезни, а не на пациенте.

Благодаря разработанным бактериологами методам, для постановки диагноза теперь вовсе не требовалось идти в больничную палату. Великий французский диагност Клод Бернар так сказал об этом в 1877 году: «Запасшись собранными в больнице данными, медицина может оставить их для лаборатории». Первые новые лаборатории патологии открылись при больницах Св. Георгия в Лондоне, Бельвью в Нью-Йорке и Джонса Хопкинса в Балтиморе. К 1893 году в связи с растущей стоимостью работ стали открываться общественные лаборатории, первая – в Нью-Йорке, где проводилась диагностика дифтерии. Пробирки с питательным веществом бесплатно распределялись среди врачей, которые, взяв мазок с пораженного горла, отправляли пробирку в ближайшую аптеку. На следующий день врач получал лабораторное заключение. За первые три месяца новая лаборатория помогла обнаружить 301 случай заболевания из 431, а к 1895 году там стали проводить также тест на туберкулез.

Лаборатории здравоохранения, объединив два дара, микроскоп и бактериологию, поставили их на службу контроля общественного здоровья и окончательно покончили с вовлечением в процесс пациента. Количество специалистов и учреждений, озабоченных болезнью и ее поведением, увеличивалось, а пациенты были всего лишь источником изучаемого материала.

Успехи лабораторий дали толчок усилиям общественного здравоохранения по разделению и контролю болезней у населения в целом, благодаря информации, поступавшей от инженеров по санитарной технике, врачей, эпидемиологов, статистиков, юристов, медсестер и администраторов. Учившиеся в Германии американцы, вернувшись на родину, привезли новые методы бактериологии. В 1901 году бактериологов привлекли к изучению водоснабжения и удаления сточных вод в Массачусетсе. Исследование, показавшее, что тиф передается с загрязненной водой, положило начало развитию количественного анализа для измерения присутствия бактерий в воздухе, воде и молоке.

Важным социальным эффектом появления лабораторий было то, что они отвлекли внимание властей от больших по масштабу, более распространенных общественных проблем водоснабжения, уборки улиц, жилищной реформы и улучшения бытовых условий. Бактериология была более «современной», и применять ее было легче и дешевле, чем использовать традиционный подход к здравоохранению. Новую эпидемиологическую точку зрения выразил директор отдела эмбриологии Миннесоты в книге «Новое здравоохранение». В ней он утверждал, что современные научные методы намного лучше старомодного реформистского подхода к эпидемиям. Для того чтобы контролировать туберкулез, уже не нужно было улучшать жилищные условия сотни миллионов американцев – достаточно всего лишь взять под наблюдение 200 тысяч активных случаев и не допустить распространения инфекции.

В первом руководстве для системы здравоохранения США почти половина материалов посвящена инфекционным заболеваниям, намного меньше места оставлено промышленной гигиене, водоснабжению, жилищному строительству и общественному образованию. Такой узкий, «бактериологический», взгляд на болезнь будет преобладать на протяжении многих десятилетий.

Так, благодаря холере, медики – Создатели топора XIX века, предоставили новые способы социального контроля через меры здравоохранения, которые буквально лишили человека права на частную жизнь в вопросах, определенных (государством) как «предмет общественного внимания». Прежде только религия вторгалась так глубоко в жизнь человека. Идеология разделения и контроля прекрасно сочеталась с медициной, потому что диагностика и лечение требовали единомыслия от медицинского персонала и послушания от пациента.

Сегодня соблазнительный образ мира врачей, с белыми халатами, сияющими инструментами и спасательными дарами, успешно укоренился в «медикализированном» обществе, а язык и этика больницы вошли в повседневную жизнь. Доктор – новый шаман, который тесно ассоциируется с материальными ценностями постоянно растущих стандартов жизни, улучшением личного здоровья и повышением уровня социальной опеки. Самое главное, доктор представляет «научный», объективный взгляд на социальное поведение (выраженное в терминах, заимствованных из лексикона медицины и статистики) как «здоровое», «больное» или «ненормальное».

По иронии судьбы, медицина, будучи специализированным видом деятельности, самым тесным образом связанным с личными проблемами человека, является в то же время, возможно, более эзотерической и закрытой, чем какая-либо другая, областью науки, потому как те, кто более всего озабочены здоровьем (пациенты), менее всего вовлечены в предпринимаемые в этой области усилия.

Благодаря революции в бактериологии и редукционистской сосредоточенности на микроскопических явлениях, человеческое измерение здоровья оценивается сегодня огромным числом людей как неподдающееся количественному определению и практически исчезнувшее из медицины. В медицинской науке человеку в целом оставлено совсем небольшое место и еще меньше его оставлено не-западным культурам и их нередукционистскому пониманию связи между индивидуальным здоровьем и окружающей средой, потому что западные Создатели топора почти полностью перерубили связующее их звено.

С помощью западной медицины мы разделили человеческое тело так же, как раньше, на протяжении всей истории, отделяли Создателей топора от других, подданного от бога-царя, прихожанина от священника, народ от народа и людей от земли. Мы расчленили и разъяли мир и его обитателей, чтобы управлять ими как взаимозаменяемыми экономическими и политическими единицами. Делая это, мы вырезали индивидуальное точно так, как поступали с планетой, когда вырубали части, не принимая в расчет целое. И этот процесс, как мы увидим, подвел нас к катастрофе.

Часть III

Собирая обломки

Глава 10

Конец пути

То, что осталось от плодородной некогда земли, напоминает скелет больного человека – мягкая плодородная земля исчезла, остался обнаженный остов. Многие из нынешних гор были прежде распаханными холмами, болота – цветущими равнинами, пригорки покрыты лесами и пастбищами, которые ныне способны прокормить лишь пчел. Дожди, исправно орошавшие почвы, не пропадали попусту, как теперь, когда вода стекает с голой земли в море.

Платон (V век до н. э.)

За последние 120 тысяч лет Создатели топора помогли нам совершить великое путешествие, имевшее целью колонизировать Землю, и сегодня мы подошли к концу этого пути. Все это время в тех многих случаях, когда общество сталкивалось с проблемой, Создатели топора предлагали свои дары, благодаря которым нам удавалось разрешать их. Наши лидеры и государственные институты всегда принимали эти дары как они есть, не задумываясь о долгосрочных последствиях. Что еще оставалось делать в сложившихся обстоятельствах? Проблема заключалась в том, что один дар автоматически приводил к следующему. Со временем Создатели топора стали необходимы человечеству, а их дары слишком соблазнительны, чтобы от них отказываться, потому что события каждый раз как будто сговаривались, дабы убедить нас в том, что нужно следовать правилам игры, носящей название «используй или проиграешь».

Первый из этих многочисленных даров мы получили, когда топор ввел в обиход новую разновидность устойчивого изменения циклических процессов природы. Топор также перенаправил развитие и отбор индивидов в человеческих сообществах, прежде всего, способствовав появлению таких общественных институтов, как власть вождя и организованная религия, чье исключительное использование знаний Создателей топора наделяло их властью над природой и контролем за сообществом. По их команде топоры вырубали леса в тех местах, где проходили люди, расчищая тропу, значительно облегчавшую наш прогресс.

Поначалу следы наших топоров были не заметны среди неисчислимых богатств нашей планеты. Поэтому мы особенно не задумывались над разрушением, а лишь устремляли взгляд вперед, к горизонту, который казался тогда абсолютно недосягаемым. Тем не менее масштабы того, что мы совершали 10 тысяч лет назад, вполне могут быть поняты из события, которое оставило последнее и лучше всего сохранившееся свидетельство того, что способен был сделать топор в райском саду. Это событие произошло всего тысячу лет назад, когда маори ступили на землю Новой Зеландии.

В то время господствующим биологическим видом была моа, крупная, не способная к полету птица. Ее вес составлял от 10 до 200 килограммов, и поскольку на островах Новой Зеландии не было таких млекопитающих, которых могли бы представлять угрозу этой птице, то она взяла на себя роль, более свойственную плодоеду. Моа водились в тех краях в таком обилии, что переселившиеся в Новую Зеландию европейцы сталкивались с серьезной проблемой – землю было очень трудно распахивать по причине огромного количества погребенных в них костей умерших птиц. Однако в течение 500 лет после прибытия племени маори на земли Новой Зеландии все до единого моа погибли. Археологические находки свидетельствуют о том, что мяса птицы моа в ту пору было так много, что первые группы маори, состоявшие не менее, чем из пятидесяти человек каждая, могли питаться исключительно им, не испытывая необходимости заниматься сельским хозяйством. Маори воспринимали птицу моа как бесплатный завтрак и лишь с большим опозданием поняли, что бесплатных завтраков не бывает.

Маори также выжигали огромные массивы растительности, среди которой лишь малое число видов отличалось устойчивостью к огню, и поэтому в течение нескольких столетий превратили отдельные уголки этого края из богатых экологических участков в бесплодную пустыню. Выжил только папоротник-орляк, потому что он был устойчив к воздействию пожаров, и для распространения его семян не нужна была помощь птиц моа. Начав с разнообразного и обильного рациона питания, поселенцы-маори в конечном итоге были вынуждены довольствоваться корнями этого растения.

Разрушение племенем маори природы Новой Зеландии было последним в объемном списке разрушений, совершенных культурами каменного века. Остров Пасхи, ныне невзрачный и овеваемый всеми ветрами, был некогда лесистым островом субтропической зоны. В Австралии ущерб, нанесенный природе, оказался еще более драматическим после заселения континента людьми около 60 тысяч лет назад. С тех пор с его лица исчезло примерно 86% мегафауны (животных весом более 44 килограммов). Не все археологи согласны с этим, но имеется достаточное количество свидетельств, что именно люди уничтожили по меньшей мере 43 вида крупных позвоночных, включая тысячекилограммового, двухметрового кенгуру, гигантского вомбата, достигавшего размерами носорога, а также стокилограммовую птицу эму. Нашим далеким предкам эти и многие другие потери представлялись не слишком важными, потому что краткосрочные преимущества, достигнутые ими, значительно перевешивали любое негативное воздействие на природу, долгосрочный эффект которого представлялся ничего не значащим в сколь-нибудь обозримом будущем для малочисленной, затерянной в бескрайней глуши группы.

Шли годы, и принятие даров стало привычкой, которая в свою очередь приучила нас по-особому относиться к тем, кто такие дары приносил. Топоры также наделили властью немногих избранных, которые могли эффективно использовать их для контроля над сообществом себе подобных при помощи мифов и волшебства или их более поздних эквивалентов – науки и техники. В силу этого на протяжении истории человечества деятельность Создателей топора всячески поощрялась теми, кто, обладая властью, создавал условия для беспрепятственного создания и внедрения нужных им инноваций. Это проявление личного интереса со стороны общественных институтов и властей в основном маскировалось определением деятельности Создателей топора как «свободного поиска».

Дары помогали лидерам расширять свою власть для формирования подвластных им сообществ и осуществления власти над ними посредством усиления контроля над информацией. Те, кто знал, как пользоваться жезлом шамана, условными обозначениями Иранского нагорья, клинописью Месопотамии, греческим алфавитом, печатным станком Гутенберга, медицинскими или математическими символами и наукой, могли свободно вести себя так, будто Земля по-прежнему неисчерпаема, какой она представлялась древним Создателям топора где-нибудь на просторах Африки.

Однако практически в каждом случае использование знаний, дарованных Создателями топора, немедленно приносило благо сообществу, которое в свою очередь отказывалось от ответственности и власти в пользу лидеров, пока это гарантировало сиюминутное выживание и постоянно возрастающий уровень жизни. В этой главе рассматривается, каким образом привлекательные краткосрочные дары порождают неприятные долгосрочные проблемы, именно потому, что, распространяясь, инновации взаимодействуют и создают неожиданные эффекты.

Краткое перечисление катастроф в этой главе показывает, как дары Создателей топора стали веревками, на которых нам предстоит повеситься. Сами по себе дары не делают ничего, что наносило бы непосредственный вред или вызывало бы у нас тревогу. Однако принятие каждого дара вызывало изменения в представлении людей о своих отношениях друг с другом и с природой. Каждый раз, принимая и используя эти дары, человек намеренно или ненамеренно отказывается от старых ценностей и принимает новые. Каждый раз использование нового дара требует от нас все новых и новых ограничений поведения, которые кажутся относительно незначительными и в любом случае обоснованными, потому что предполагают немедленные блага. Однако совокупный эффект может оказаться крайне удручающим.

Двенадцать тысяч лет назад сельское хозяйство стало быстрым решением краткосрочной проблемы. Когда наши далекие предки впервые прекратили заготавливать еду и стали селиться в первых крошечных деревушках, Создатели топора наделили новые человеческие сообщества даром выживания посредством технологии производства продуктов питания. Небольшое число злаковых растений стало нашим главным рационом, а тщательное возделывание влажной почвы позволило собирать урожаи, гарантировавшие выживание этим новым сообществам. Со временем урожаи увеличились настолько, что позволили получать излишек продуктов питания, в результате чего стала увеличиваться численность населения.

С тех пор в течение веков Создатели топора увеличивали плодородие земель при помощи все более хитроумных и продуктивных трюков: оросительные системы в Древнем Египте сохраняли воду даже после прекращения дождей, колесный плуг римлян хорошо пропахивал тяжелые почвы в плодородных землях на севере и делал их пригодными для обработки, новые кормовые культуры в Голландии XVII века обогащали почву азотом и утраивали собираемый урожай; столетие спустя химия обеспечила земледелие удобрениями, что помогло прокормить возросшее население в Европе в эпоху Промышленной революции.

В 1950-е годы возросший спрос на продукты питания вызвал появление новшеств в технологиях пищевой промышленности, повлекшие за собой неожиданные и широкомасштабные побочные последствия. В те годы миллионы людей в странах третьего мира были спасены от голодной смерти новейшим на тот момент чудом – так называемой Зеленой революцией. Новые высокопродуктивные виды зерновых и риса во много раз увеличили производство продуктов питания. Новые штаммы решили самые разные местные проблемы из-за относительной нечувствительности к различиям в почве и климате, которые были чрезвычайно изменчивы в зонах субтропиков.

Что касается риса, то в большинстве случаев появление новых штаммов приводило к обильным урожаям, потому что селекционеры использовали карликовый ген, заимствованный у рисовых растений в Японии и Америке, для выведения короткого плотного стебля, на котором благодаря стандартной агрономической практике можно было выращивать более крупный колос. Сопровождаясь масштабным внесением удобрений и обильным орошением, это привело к повышению общей биологической массы на две трети. Возникло впечатление, будто, наконец, наступили благодатные времена.

Подвох заключался в том, что данная технология была даром Создателей топора, и ее успех был достигнут за счет вытеснения местных форм земледелия. Альтернативный вариант повышения урожайности традиционными способами был отвергнут как неэффективный в краткосрочном плане. Развитие «переходной технологии», адаптированной к местным условиям, не слишком увеличило бы продуктивность, но сохранило бы интенсивность труда и независимость местных фермеров от импорта. Однако местные условия не учитывались по тем же самым причинам, требовавшим быстрого решения. Не было предпринято никаких попыток сосредоточить усилия на сохранении и укреплении сбалансированного традиционного местного рациона питания, состоящего из зерновых и бобовых культур. Принятие новых технологий рассматривалось как принятие современного образа жизни.

Поэтому любые местные социально-политические возражения, которые могли бы помешать принятию новых технологий, классифицировались как «препятствия на пути прогресса». В 1966 году президент США Джонсон отказался оказывать Индии финансовую помощь чаще, чем раз в месяц, пока эта страна не согласится принять полный пакет мероприятий Зеленой революции.

Немного раньше, после девяти лет работы на местном уровне по выведению новых сортов риса, международное давление привело к увольнению директора индийского исследовательского центра, который воспротивился передаче рисовой зародышевой плазмы новому исследовательскому институту на Филиппинах, созданному в рамках программы Зеленой революции, и публично посоветовал не торопиться с принятием новых сортов риса. В общем же, со стороны местных земледельцев, чьи интересы обычно (что вполне естественно) определяются необходимостью зарабатывать деньги и заботиться о содержании своих семей, возражений практически не возникло.

В 1960-х годах технологии, подобные применявшимся в отношении риса, привели к созданию превосходного штамма пшеницы, которую стали после этого выращивать на большинстве пшеничных полей Мексики, что привело к удвоению урожая. В 1967 году новый штамм риса был внедрен в сельскохозяйственное производство Индонезии. В 1965 году мексиканская пшеница оказалась в Пакистане и в 1970-м составила половину всего собранного урожая этой культуры. В 1965–1970 годах Индия использовала новые штаммы риса и пшеницы для повышения сельскохозяйственного производства более чем на 50%, и уже в 1985-м новые суперзерновые обеспечивали более половины урожаев риса и пшеницы в странах третьего мира (более трех четвертей латиноамериканских зерновых и примерно весь рис Китая). В 1965–1980 годах мировое производство этих сельскохозяйственных культур увеличилось на три четверти, а площадь обрабатываемых земель увеличилась на 20%.

Трудность со штаммами Зеленой революции состояла в том, что при этом игнорировался многовековой опыт земледельцев стран третьего мира и их знание местных природных условий. Их также вынуждали в значительной степени полагаться на использование в больших объемах удобрений, поступавших из стран первого мира. С 1965 по 1975 год использование удобрений способствовало более чем 50%-ному повышению урожайности в развивающихся странах, о чем Норман Борло (получивший в 1970 году Нобелевскую премию за работу над новыми штаммами зерна) в 1967 году сказал следующее: «Нет более жизненно важной идеи, чем эта – удобрения дадут [Индии] больше продуктов питания».

В 1970–1973 годах ловушка с треском захлопнулась. Благодаря внушительному увеличению цен на нефть, цена на удобрения повысились в четыре раза, тогда как за вышеназванный период Зеленой революции объем сельскохозяйственной продукции увеличился лишь вдвое. То же самое произошло и в 1980-м. Тем временем, за период с 1950 по 1975 год, территория обрабатываемых земель во всем мире увеличилась лишь на 20%, тогда как мировое потребление дорогостоящих удобрений повысилось в семь раз.

Новые разновидности сельскохозяйственных культур требовали больше ухода и внимания, чем традиционные местные культуры. Их выращивание предполагало большее количество сельскохозяйственных машин, больших капиталовложений и, прежде всего, больше иностранной валюты для оплаты всех скрытых дополнительных издержек. Долгосрочные социальные последствия в Индии состояли в том, что для внедрения новых сельскохозяйственных культур были выбраны отдельные территории страны, с налаженной системой водоснабжения, с развитой аграрной инфраструктурой, с квалифицированной рабочей силой и капиталом, поэтому производство сосредоточилось в руках зажиточных фермеров. Затем, когда цены на удобрения выросли, мелким фермерам пришлось продать свои участки земли, после чего зажиточные земледельцы еще больше увеличили свои хозяйства. Лишившимся работы сельскохозяйственным рабочим пришлось перебраться на новые земли, где их появление усилило социальное напряжение.

Зеленая революция была во многих отношениях столь зрелищно успешна, что радикально сократила число местных альтернативных сельскохозяйственных культур и усилила зависимость стран третьего мира от немногочисленных монокультур, подверженных болезням и вредителям. Во многих сельских районах, которые не получили пользы от Зеленой революции по причине скудных запасов воды, крестьяне покидали свои земли и пополняли армию безработных в крупных городах. Однако самое главное состояло в том, что Зеленая революция превратила страны третьего мира в должников развитых стран Запада, и им пришлось долго расплачиваться за энергоресурсы, материалы, их перевозку, обработку, маркетинг и технику.

Сегодня мировое сельское хозяйство находится в неопределенном состоянии потому, что по причине картинных успехов в научном сельскохозяйственном производстве основой для 90% всего мирового объема продуктов питания служат восемь видов домашнего скота и пятнадцать разновидностей растений. Следовательно, генетическая основа, на которой могли бы возникать будущие альтернативные источники питания, существенным образом сокращена, так же как и традиционная база знаний, которая могла бы в черный день предоставить людям альтернативные технологии и спасти от голода. В очередной раз краткосрочной выгодой заплатили за долгосрочные последствия.

5 тысяч лет назад другим спасительным даром, изменившим наш образ жизни, была технология орошения. Когда в Китае, Древнем Египте, Месопотамии и долине Инда появились первые ирригационные системы, они и методики управления ими помогли накормить огромные массы людей и заставили их создать крупные, плотно населенные деревни, тем самым положив начало первым цивилизациям.

С тех давних пор инженеры гарантировали своим согражданам запасы живительной влаги благодаря «шадуфам» (древнеегипетским черпакам, снабженным противовесом); в Средние века построили дамбы и каналы и создали механизмы, приводимые в действие водой; в эпоху Возрождения придумали всасывающие насосы; в наши дни благодаря карборундовым насадкам на бурах колодцы удается пробивать на невиданную ранее глубину; огромные запасы воды в водохранилищах служат для гидроэлектроэнергетики и ирригации; волей человека реки меняют направление для водоснабжения целых государств. И каждый раз технологии материально улучшают жизнь постоянно возрастающего числа людей.

Но в ХХ веке потребности человечества в воде увеличились настолько, что неиссякаемые источники ныне используются быстрее, чем природа успевает их восполнить. В результате вода на Земле становится самым дефицитным ресурсом. Треть всех мировых урожаев культур, предназначенных для питания, поступает с 17% орошаемых земель мира. В Китае, Японии, Индии, Индонезии, Израиле, Корее, Пакистане и Перу орошаемые земли дают половину национальной сельскохозяйственной продукции. 70% пресной воды, изымаемой из глобального гидрологического цикла, используется в сельском хозяйстве и имеет жизненную важность для 35% земель нашей планеты, которые без нее неизбежно превратились бы в бесплодные пустыни. За последние двадцать лет общая площадь орошаемых земель увеличилась на треть.

Прогноз относительно запасов воды не слишком утешителен. С 1950-х годов мировое и потребление воды для домашних и промышленных нужд увеличилось в четыре раза, а в 2000 году ожидается удвоение потребления, причем большая часть излишков потребляется развивающимися странами. Предполагается, что в 2000 году нехватка воды серьезно повлияет на 450 из 644 городов Китая, где на равнинах северной части этой страны потребность уже перекрывает наличные возможности. Нехватка воды остро ощущается в 26 странах, включая Россию, страны Ближнего Востока, часть Индии, Африку и юго-запад США. В США гигантский подземный резервуар Огаллала, возникший в эпоху последнего оледенения, убывает со скоростью около 2 метров в год. Это в 12 раз превышает уровень возобновления запаса воды. Между тем политика ценообразования, которая не предусматривает включение социальных расходов или расходов на долгосрочную замену, позволяет среднему американцу использовать количество воды, вчетверо превышающее ее потребление средним швейцарцем и в семьдесят раз – средним гражданином Ганы.

Более 70 тысяч лет назад дары Создателей топора гарантировали выживание тем, кто обитал на морском побережье, дав им гарпуны, рыболовные крючки и сети. С тех давних пор, в течение многих столетий мы в гигантских количествах добываем пищу из моря благодаря усовершенствованным кораблям, безопасной системе навигации, прогнозам погоды, радарам и многим другим промысловым инновациям, которые значительно облегчили нам «распахивание» океанских глубин ради богатых урожаев-уловов. Мы также использовали и используем океаны в качестве свалок для отходов промышленного производства.

В наши дни, как следствие интенсивного использования мирового океана, улов рыбы значительно снизился, и моря и океаны медленно умирают. Согласно данным Организации по продовольствию и сельскому хозяйству при ООН, четыре из семнадцати мировых рыболовных зон уже практически полностью выработаны. В 1950–1990-х годах объемы вылова рыбы увеличились в четыре раза и многие считают, что текущий вылов рыбы во всем мире достиг той границы, когда рыбные ресурсы могут стать невосстановимыми.

Загрязнение воды вызвало серьезные проблемы как в пресноводных, так и в соленых водоемах. После создания Асуанской плотины в Египте в 1960 году естественный расход речной воды из Нила практически прекратился, оказав катастрофическое влияние на рыбный промысел в юго-восточной части Средиземного моря. В заливе Чезапик, одном из богатейших эстуариев мира, загрязнение воды привело к сокращению устричного промысла с 8 миллионов бушелей в год столетие назад до 1 миллиона бушелей в год в 1980-е годы.

Человеческая деятельность, связанная с вырубкой лесов, добычей полезных ископаемых и драгированием, вызывает отложение осадков, заполняющих водохранилища, реки и озера. Осадки, содержащие питательные вещества, такие как удобрения, вызывают массовое цветение водорослей, становящееся причиной высокого уровня вымирания рыб. Такого рода осадки также наносят непоправимый ущерб коралловым рифам, вызывая так называемое «обесцвечивание». Подобное было впервые замечено в 1987 году в Карибском море, однако сейчас это явление наблюдается повсеместно, приняв особо крупные масштабы в Азии. Хотя рифы покрывают всего лишь 0,17 процента ложа Мирового океана, они поддерживают широкое биологическое разнообразие, а пища, которую они дают обитателям морских глубин, может кормить четверть всех видов рыб в морских акваториях развивающихся стран. При существующих темпах уничтожения мы, согласно некоторым оценкам, уже в ближайшие сорок лет потеряем две трети всех рифов мира.

Шестьсот тысяч лет назад одним из первых великих даров, после изобретения топора, стал огонь. Тепло не подпускало к людям зиму и познакомило их с волшебством приготовленной пищи. Поэтому в последующие тысячелетия леса беззаботно вырубались на дрова, потому что если странствующим племенам когда-нибудь приходилось возвращаться на прежнее место, то лес успевал вырасти до прежних размеров.

Ко времени Римской империи древесного топлива уже перестало хватать, а в средневековой Европе люди начали выкапывать горные разрезы угольных шахт для получения альтернативного топлива. В XIX веке ученые Никола Тесла и Бенджамен Силлимен спасли положение, подарив людям электрогенераторы и керосин, которые, несомненно, представлялись в ту пору неограниченными источниками энергии. Пределом, казалось, было только небо.

Сегодня мы так не думаем, но результаты неконтролируемого использования энергии оказались разрушительными в глобальном масштабе, потому что потребление росло, а о последствиях никто не помышлял. Соединенные Штаты Америки используют четверть мировых энергоресурсов несмотря на то, что население этой страны составляет всего лишь 5% от населения земного шара, в то время как страны третьего мира, население которых составляет три четверти населения планеты, начиная с 1960-х годов, лишь в четыре раза увеличили потребление энергии. В 1991 году они использовали четверть мировых запасов угля, нефти, природного газа и производимой электроэнергии. Если нынешние темпы мирового потребления останутся прежними, то запасов нефти человечеству хватит на пятьдесят лет, а газа – на два столетия. Угля остается на 3 тысячи лет, но лишь немногие из стран третьего мира обладают его запасами.

В XVIII веке дар систем массового производства, которым мы обязаны Уатту, Папену, Пристли, Лавуазье и другим ученым, вызвал настоящий всплеск промышленных инноваций, приведших к нынешнему массовому потреблению энергии. Промышленная революция произошла ради удовлетворения стремительно повышающегося спроса на товары со стороны быстро увеличивавшегося населения, которое хорошо питалось и имело больше, чем раньше, детей по причине повышения объемов сельскохозяйственного производства.

Во всех странах Европы на смену гидроэнергии пришла энергия пара, и в результате промышленники смогли разместить свои производственные линии возле угольных месторождений, а затем переселить своих рабочих к фабрикам. Из сельской местности в новые города хлынул поток бывших крестьян, вдохновленных возможностью получать регулярную заработную плату, в то время как рабочей силы на фермах становилось все меньше, а сельская безработица быстро росла. Как бы то ни было, но жизнь в деревне не напоминала пикник, тогда как промышленные города казались этакими сказочными местами, где можно быстро разбогатеть. Но, увы, улицы там не были вымощены золотом, что бы ни пелось о тех временах в ирландских балладах. Стандарты жизни быстро и резко возросли, однако в промышленных городах преобладали перенаселенность и антисанитарные условия, оказавшиеся фатально привлекательными для возбудителей холеры. Сотни тысяч людей умирали от нового индустриального стиля жизни.

Сегодня Создатели топора решили многие проблемы здравоохранения, созданные ими же самими в промышленных городах, однако последствия массового производства можно увидеть в высоком уровне загрязнения окружающей среды, который угрожает всем без исключения уголкам природы нашей планеты. Проведенные в 1990 году наблюдения показали, что ежегодные выбросы в атмосферу составили 9 миллионов тонн сернистого газа, 68 миллионов тонн двуокиси азота, 57 миллионов тонн взвешенных частиц и 177 миллионов тонн углекислого газа. В настоящее время загрязнение воздуха связывают с повышением числа сердечных и легочных заболеваний, а вблизи крупных индустриальных зон загрязнение наносит непоправимый ущерб растительности и диким животным. Отработанные газы транспортных средств сконцентрированы в индустриализованных странах, где, начиная с 1950-х годов, транспортный парк увеличился в десять раз, а в ближайшие двадцать лет предположительно увеличится еще в два раза.

Порог содержания в воздухе опасных для здоровья веществ в крупных городах многих стран зачастую значительно превышен. В таких городах, как Лос-Анджелес, Токио и Мехико, стандарты, определенные Всемирной организацией здравоохранения, регулярно превышаются в четыре раза. Особенно серьезное положение сложилось в Мехико, где трубы 36 тысяч фабрик, а также более чем 3 миллиона автомобилей выбрасывают в воздух 5,5 миллионов тонн загрязняющих веществ. В 1988 году более половины новорожденных младенцев в этом городе имели высокое содержание свинца в крови, способное вызывать неврологическую и моторную недостаточность. Исследование 1992 года выявило, что в планетарном масштабе среднее число ежедневно попадающих в кровь взрослых людей нанограмм содержащегося в воздухе свинца по сравнению с эпохой палеолита увеличилось с 0,3 до 6,300, содержащегося в воде – с 2 до 1,500, и в пище – с 210 до 21,000. И все это во имя прогресса.

Всемирная организация здравоохранения утверждает, что более 6,5 миллионов человек подвержены опасному воздействию сернистого газа, возникающего в результате сжигания ископаемых видов топлива. Согласно одной оценке, расходы здравоохранения США, вызванные загрязнением окружающей среды и снижением работоспособности людей, составляют 40 миллиардов долларов. В России дела обстоят самым удручающим образом. Исследования 1993 года свидетельствуют о том, что у одного из десяти новорожденных выявляются врожденные дефекты, а более половины детей школьного возраста имеют проблемы со здоровьем, вызванные неблагоприятной экологической обстановкой. В возрастной группе 25 – 40 лет сильно повышается уровень склонности к серьезным заболеваниям и преждевременной смерти, а продолжительность жизни неуклонно снижается.

Проблему загрязнения окружающей среды усугубляет накопленные к 1993 году отходы промышленного производства. 100 тонн токсичных тяжелых металлов и 30 тонн токсичных химикатов каждый день попадают из Рейна в воды Северного моря. Начиная с 1985 года, количество трития, попадающего в то же море из реки Маас, увеличилось на три четверти. Предположительно 100 квадратных километров Балтийского моря являют собой экологическую пустыню, где ниже глубины 80 метров отсутствуют какие-либо формы жизни, что делает Балтийское море самым загрязненным в мире. Это вызвано последствиями деятельности европейских заводов, ферм и домов. В воды Средиземного моря ежегодно попадает 12 миллионов тонн органических отходов, 320 тысяч тонн фосфора, 800 тысяч тонн азота, 100 тонн ртути, 38 тысяч тонн свинца, 2400 тонн хрома, 21 тысяча тонн цинка и 60 тысяч тонн моющих средств. Благодаря первоначальному дару, сделавшему возможным массовое производство индивидуальных предметов, мы теперь живем в крайне опасной, постоянно ухудшающейся окружающей среде.

Еще с доисторических времен каждый новый инструмент оставлял свою индивидуальную и недолговременную, так сказать, «отметину топора» в виде уничтоженного подсечно-огневым земледелием или вырубленного на дрова участка леса; нескольких десятков квадратных километров земли, обезображенной отвалами шлака; рек с темной от фабричных отходов водой или небольших городов, закопченных дымом заводских труб. Однако современный мир сейчас настолько взаимосвязан, что все эти местные последствия начали формировать глобальные модели разрушения, которые вмешиваются в самый фундаментальный ресурс планеты, в настоящее время стремительно ухудшающийся в результате многих столетий человеческой изобретательности – почву.

Потребуется 3 тысячи лет для того, чтобы природные процессы заменили прежние 15 сантиметров верхнего слоя почвы, необходимые для сельскохозяйственного производства и сбора урожаев. Потеря одного сантиметра почвы снижает урожайность кукурузы и пшеницы на 6%. Каждый год 6 миллионов гектаров обрабатываемых земель приходят в такой упадок, что от их использования приходится отказываться. Эрозия и оскудение почвы происходит главным образом по причине воздействия ветра на землю после распахивания, добычи полезных ископаемых или наводнений, которые неизбежно следуют за вырубкой лесов. Подобное происходит теперь почти с половиной всех земельных угодий нашей планеты, сокращая производственную отдачу обрабатываемых земель на 25–100%. Одна пятая всех пахотных земель безвозвратно пришла в упадок, то же самое касается и четверти некогда биологически продуктивных, но в настоящее время некультивируемых участков земли. С 1984 года общая площадь земли, пригодной для обработки и сельскохозяйственного производства, фактически прекратила увеличиваться. Однако при этом число ртов, которые необходимо накормить, нисколько не сократилось.

Убыль верхнего слоя плодородных почв, начиная с 1972 года, оценивается в 5 миллиардов тонн, и темпы роста такой убыли, возможно, в 40 раз превышают цикл естественного восполнения. В одной только Индии ежегодно теряются участки земли, по своим размерам равные площади штата Массачусетс. Подобные потери происходят также по причине опустынивания, нехватки воды, выветривания и вырубки лесов – все это ежегодно делает непригодными для обработки 21 миллион гектаров земли, на которых проживает около 850 миллионов человек. Тридцатикратно увеличившаяся за последние два столетия площадь обводненных земель породила проблемы засоления почв, также как и стремительное уменьшение запасов пресной воды. Почва – самый главный природный ресурс, и мы теряем его очень быстро.

Два миллиона лет тому назад самым первым даром, предназначенным для улучшения блага человечества, был конечно же топор, которому посвящена эта книга. При помощи топора мы создали деревянные артефакты, которые помогли нам выжить, такие как жилища, оружие и всякого рода инструменты. По мере роста населения (и потребности во все новых вещах), дерево стало главным строительным материалом. А когда Создатели топора одарили своих соплеменников средствами для строительства и навигации, то вторым по важности применением древесины стало строительство лодок и плотов.

Большую часть истории человечества путешествия по суше были невозможны из-за плохой погоды, устанавливавшейся порой на долгие месяцы, и поэтому основная деятельность людей, связанных с торговлей, с давних пор и до наших дней осуществляется морским путем. Поэтому нет ничего удивительного в том, что на побережье возникали крупные поселения, и скоро наши предки стали испытывать острую нужду в древесине. В указах правителей древнегреческих городов-государств видна озабоченность нехваткой дерева. В XVII веке, когда для создания боевого корабля требовалась тысяча дубов, во всей Европе запрещалось использование лесов для иных целей.

Однако эти незначительные местные исторические трудности бледнеют по сравнению с современными проблемами, когда земные леса исчезают, истребляемые безжалостной цепной пилой. Начиная с 1700-х годов, средняя площадь теряемых каждый год лесов равна по размерам Швейцарии, но более половины общих потерь произошло после 1950-х годов. За одни лишь несколько последних десятилетий потери лесов по площади равнялись территории Малайзии, Филиппин, Ганы, Конго и Эквадора вместе взятых. По самым оптимистическим оценкам, Африка уже потеряла примерно три четверти своих лесов, а Азия – две трети.

В богатых лесами странах, вроде Бразилии, расширение нерегулируемого подсечно-огневого земледелия и строительства новых поселений вызывает крупные вырубки леса. В огромных масштабах подобное происходит в Индии, в Бразилии, на Яве. Многие развивающиеся страны, имеющие внушительные долги перед западными государствами, вынуждены для их выплаты прибегать к продаже леса.

Страны третьего мира с их постоянно увеличивающимся населением и отчаянной нехваткой энергоресурсов вырубают свои леса также и для того, чтобы обеспечить потребности в топливе, потому что не могут позволить себе импортировать каменный уголь, нефть или газ. Из этого порочного круга никак не удается вырваться: малопродуктивное сельское хозяйство, что обусловлено либо неравным распределением земли, либо введением дорогостоящих западных сельскохозяйственных технологий, вынуждает увеличивать вырубку лесов для того, чтобы прокормить население. Это сокращает продуктивность сельского и лесного хозяйства, что в свою очередь вызывает необходимость в увеличении вырубки лесов, которая приводит к долгосрочным разрушительным последствиям. По этой причине в тех областях Гималаев, где было произведено дренирование рек в местах их водоразделов, 5 миллионов мелких индийских и бангладешских фермеров живут в климатическом режиме «наводнение или засуха».

Поскольку леса постепенно исчезают, целые экосистемы превращаются в изолированные биологические «островки», вызывая коллапс флоры и фауны по мере того, как обрываются их жизненно важные цепочки связей с другими экосистемами. Общее число ныне существующих биологических видов точно не известно, но оно может равняться примерно 30 миллионам, треть из которых обитает в тропических лесах. В тропических лесах Перу, например, один вид дерева является домом для 43-х видов муравьев. Подобное биологическое разнообразие радикально сократилось в результате массового вымирания, вызванного повсеместным загрязнением окружающей среды, кислотными дождями, наводнениями, эрозией почв и вырубкой лесов.

Пока человечество продолжает уничтожать таким образом земную флору и фауну, интерактивная природа экосферы затрудняет точную оценку совокупных последствий этой деятельности. Согласно некоторым оценкам, темпы таких потерь в 10 тысяч раз превышают темпы исчезновения биологических видов, чем это было до появления человека. Если это соответствует истине, то мы теряем эти виды с беспрецедентной скоростью, когда позвоночные и птицы исчезают со скоростью в 100–1000 раз, превышающую естественные темпы. Но мы продолжаем уничтожать природу нашей планеты, не понимая, что это – катастрофа, или настоящий Армагеддон.

Главная опасность, ассоциирующаяся с убыванием тропических лесов, состоит в том, что они исторически были источником генетического восполнения после естественного исчезновения, которое обычно происходило со средней скоростью несколько видов каждый миллион лет. При нынешних темпах вырубки дополнительные потери тропического леса в следующие тридцать лет могут составить 15%. Если такое действительно произойдет, то потери одних только тропических лесов Южной Америки будут оцениваться в 15% совокупных исчезнувших видов растений и до 70% птиц. «Молчаливая весна» Рэчел Карсон вполне может стать реальностью.

Как уже было сказано, последствия Промышленной Революции, произведенной Создателями топора, возможно, оказали самое сильное и глубокое воздействие на природу планеты. С начала XIX века бурное промышленное развитие вызвало стремительный рост жизненных стандартов и материальных запросов людей. Однако вместе с сопровождавшим его увеличением использования ископаемого топлива и выработки электроэнергии атмосфера Земли также стала незаметно изменяться под воздействием выбрасываемых в нее все больших и больших объемов углекислого газа.

Этот газ (а также другие газы, такие как метан) удерживают солнечную энергию в атмосфере и мешают ей отражаться и возвращаться в космос. Когда происходит подобное, атмосфера нагревается, вызывая процесс, именуемый «парниковым эффектом». Большинство ученых уверено в том, что если бы наша промышленность прекратила выбрасывать газы в атмосферу, то вызванное этим эффектом тепло все равно привело бы к глобальному повышению температуры воздуха на 4–7° по Фаренгейту.

Однако экосистема настолько интерактивна, что механизмы обратной связи могут сильно увеличить воздействие этого столь безобидного количества дополнительного тепла. В любом случае оно не столь безобидно, как может показаться. Вот какие события были вызваны в прошлом незначительным глобальным повышением температуры, составившим всего 7° по Фаренгейту: спуск человеческих существ с деревьев 13 миллионов лет назад; последний ледниковый период, имевший место 120 тысяч лет назад; массовый переход людей из Сибири на североамериканский континент 18 тысяч лет назад и возникновение цивилизации на землях современного Ближнего Востока, Индии и Китая 6 тысяч лет назад.

В недавнем прошлом выбросы углекислого газа, возникшего в результате сжигания топлива, совершались главным образом промышленно развитыми странами (более двух третей глобальных выбросов в 1990 г.), но если население стран третьего мира будет и дальше расти нынешними темпами, то в 2025 году эти выбросы возрастут вдвое, на 50% увеличив соответствующий показатель по всему земному шару. Совокупная сумма газов парникового эффекта в 2025 году удвоится.

Парниковый эффект порождает ряд последствий, о которых стоит задуматься. Таяние полярных ледниковых шапок приведет к повышению уровня мирового океана, а большая часть лесов погибнет вследствие неспособности многих видов растительности приспособиться к повышению температуры. То же самое касается и урожайности сельскохозяйственных культур. Небольшое повышение температуры океанской воды вызовет более мощные и частые шторма в морях Юго-Восточной Азии, близ берегов Австралии, в Карибском море и на восточном побережье США. Глобальное потепление может также привести к вымиранию океанического фитопланктона, ежегодно поглощающего 3 миллиарда тонн атмосферного углерода, что станет причиной увеличения углерода в воздухе, которое в свою очередь усилит эффект глобального потепления. А подъем уровня воды в мировом океане неизбежно станет причиной массовой миграции и гибели двух третей населения планеты, живущего в прибрежных регионах. И снова мы не знаем точно, насколько скверный оборот примут обстоятельства, однако ничего не меняем.

Все эти причины и следствия неконтролируемого процесса «разделения и контроля», которым человечество занималось всю свою историю, приводят к удручающим результатам. Однако в каждом случае неизменно присутствует один и тот же фактор, который еще больше усугубляет печальную картину будущего нашей планеты: рост населения земли. По иронии судьбы увеличение числа людей до недавнего времени считалось величайшим благом, потому что свидетельствовало о все более эффективной борьбе со смертью от голода и болезней. В любой период прошлого многочисленные группы сытых здоровых людей, имевших крышу над головой, были самым убедительным свидетельством того, что нужно безропотно принимать все, предлагаемое человечеству Создателями топора.

Однако в случае роста населения, благодаря интерактивной природе окружающего мира, дары сработали слишком хорошо. После первых выгод в виде пищи, тепла и жилья уровень выживания существенно увеличился даже в первобытные времена. Этого люди смогли добиться благодаря знанию лекарственных свойств растений. В эпоху Древней Греции фармакопея различных природных лекарственных средств излечивала самые разные болезни и спасла многие человеческие жизни. В эпоху Возрождения были достигнуты успехи в разработке новых хирургических методик, а также значительно расширились познания в анатомии.

Внушительные успехи микробиологии в начале ХХ века позволили одержать победу над основными респираторными заболеваниями, а также тифом, оспой, дифтеритом, малярией и большинством паразитарных болезней. В годы Второй мировой войны массово претворялись в жизнь новые технологии общественного здравоохранения, предназначавшиеся для охраны здоровья солдат армий союзников, особенно тех, кто служил в тропических странах и на Дальнем Востоке. Проблема малярии и желтой лихорадки решалась при помощи массовой иммунизации и вакцинации, а также широкомасштабного опрыскивания мест, являвшихся потенциальными источниками заражения малярией. Для осушения тропических болот, где кишели паразиты – переносчики болезней, применялись западные технологии, и эпидемический контроль удалось осуществить благодаря массовому использованию ДДТ.

После Второй мировой войны распространение этих технологий привело к изменениям, одновременно сделавших жизнь поразительно лучше и катастрофически хуже. Смертность в странах третьего мира резко снизилась, потому что в течение жизни одного поколения было покончено с эпидемиями чумы. Мир неожиданно поздоровел. За этими хорошими новостями последовал невиданный рост населения нашей планеты.

В конечном итоге население Земли неизбежно разрослось до невиданных ранее размеров. В 1950 году в Мехико насчитывалось 3,1 миллиона человек, но уже в 1989-м это число увеличилось до 19 миллионов, а плотность населения в четыре раза превысила плотность населения Лондона. Население Калькутты с 4,5 миллионов человек в 1950 году выросло до 10 миллионов в 1994-м. В большинстве азиатских стран в 2010 году ожидается удвоение городского населения, а в 2025-м в Азии будет 639 городов с населением больше 1 миллиона человек, 486 из них – в странах третьего мира. Ни один из этих городов не сможет содержать такое население, обеспечивать его водой, вывозить мусор. Люди будут жить в нищете и болезнях. Вот вам и хорошие новости.

Сегодня 100 миллионов людей на нашей планете не имеют жилья, 490 миллионов человек страдают от недоедания, 800 миллионов неграмотны и 360 миллионов не имеют работы. Стандарт абсолютной бедности 1992 года равен ежегодному доходу меньше 500 долларов, и именно на такие доходы в мире живут 740 миллионов человек, главным образом в странах Африки. Инновации, имеющие малый и едва ли не нулевой долгосрочный социальный эффект, привели к тому, что люди фактически перенаселили Землю. В 2000 году 40% населения нашей планеты столкнется с нехваткой земли и 1,2 миллиарда человек – с угрозой голода. В то же самое время Соединенные Штаты ежегодно тратят 5 миллиардов долларов в год на диеты для избавления от лишнего веса, а среднестатистический гражданин любой из индустриально развитых стран потребляет ресурсов в двадцать раз больше, чем один житель государств третьего мира.

Прогнозы роста населения Земли – катастрофические, потому что даже если темпы рождаемости и снизились немного за последние годы, то сейчас насчитывается около миллиарда человек моложе 15 лет, которые скоро вырастут и обзаведутся детьми, из чего следует, что в 2060 году нас станет в два раза больше, чем сейчас, то есть 11 миллиардов. Даже если до 2040 года удастся сократить численность детей в средней семье из стран третьего мира до двух человек, все равно население земного шара в 2100 составит 15,3 миллиарда.

По своему составу это население будет отличаться от нынешнего. Согласно данным Института мировых ресурсов, в 2050 году 84% людей будут в основном проживать в тех странах, которые сегодня причисляются к третьему миру, и половина из них – всего в пяти. Эти сдвиги в плотности населения и его распределении будут иметь серьезные последствия для продовольствия, распределения ресурсов и политической структуры нашей планеты. В 1994 году Соединенные Штаты Америки были единственной индустриально развитой демократической страной из числа пяти наиболее населенных государств, однако в 2025 году все нынешние индустриальные демократические государства станут «малочисленными». Население США будет меньше населения Нигерии, население Ирана в два раза превысит население Японии, а в Канаде людей будет меньше, чем в Сирии или на Мадагаскаре.

В конечном счете судьба получившей топор Земли, судя по всему, должна определяться уравнением биолога Пола Эрлиха: «Воздействие на биосферу = количество населения × использование ресурсов × технологическое воздействие на окружающую среду». В настоящее время каждые пять дней рождается миллион новых людей. Так какие же последствия принесет нам уравнение Эрлиха и как нам быть с ними?

В 1798 году мало кому известный английский церковник и Создатель топора по призванию по имени Мальтус написал несколько брошюр о народонаселении Земли довольно пессимистического характера. Для Мальтуса фундаментальная проблема заключалась в следующем: несмотря на то, что население Земли увеличивается в геометрической прогрессии (1, 2, 4, 8, 16, 32), производство продовольствия повышается лишь в арифметической прогрессии (1, 2, 3, 4, 5, 6, 7). Поэтому человечеству всегда неизбежно будет не хватать запасов пищи. Для решения этой проблемы Мальтус предложил некий ограничивающий механизм.

Мальтус считал, что, когда население увеличивается настолько, что земля не может его прокормить, самой эффективной остановкой последующего роста обычно становится смерть. Однако такой вид роста населения в геометрической прогрессии происходил столь редко, что Мальтус пришел к выводу: должны срабатывать другие факторы. Один из них он называл «превентивным», действующим в трудные времена, когда люди откладывают на более поздний срок заключение брака и не торопятся обзаводиться детьми. Другому он дал название «позитивного», когда причиной сдерживания роста народонаселения были болезни или массовый голод, когда повышение уровня смертности «позитивно» сокращало уровень населения.

Однако Мальтус жил в годы, предшествовавшие эпохе Промышленной революции, когда химические удобрения и технологии сельского хозяйства искусственно повысили производительную способность земледелия и позволили получать достаточное количество продовольствия для растущего населения. Результат впечатляющим образом отличался от предсказаний Мальтуса, благодаря пережитому феномену, называемому «переходный период естественного движения населения».

На протяжении истории человечества высокий уровень рождаемости достигался благодаря религиозной морали, моральных кодексов, законов, образовательного уровня, брачных привычек или строения семьи, и все это традиционно уравнивалось высокими темпами смертности, вызываемой болезнями, голодом, войнами и эпидемиями. Затем индустриализация сместила этот баланс в сторону роста населения. Улучшенные услуги здравоохранения, обилие продовольствия и надежные запасы воды понизили темпы смертности и увеличили продолжительность жизни. В таких условиях значительно возрос прирост населения.

В этот момент, приблизительно в середине XVIII столетия, урбанизация и индустриализация начали существенно влиять на показатель рождаемости. Улучшение условий жизни, лучшие возможности трудовой занятости, более высокая заработная плата и увеличившиеся сбережения понизили трудовую ценность детей. Введение школьного образования убрало детей с рынка труда. Медицина снизила детскую смертность, поэтому все большее количество детей достигало взрослого возраста, и семьи смогли стать меньше. На протяжении ХХ века, по мере расширения экономики и повышения благосостояния людей в силу большей трудовой занятости, увеличение доходов привело к сокращению населения. В то же время внедрение высокопроизводительного оборудования породило избыточную рабочую силу, и в 1975 году темпы роста населения в промышленно развитых странах упали практически до нуля.

Что мы можем сделать для того, чтобы помочь странам третьего мира XXI века достичь такого же демографического перехода, прежде чем они станут жертвой массового голода? Поскольку современный глобальный кризис, описанный в этой главе, был вызван долгосрочными последствиями оперативного решения неотложных задач, решение проблемы вряд кроется в использовании испытанных, хорошо апробированных стратегий прошлого. Старый ответ – массированный толчок к индустриализации всего мира – абсолютно исключается. Но в этой и других трудностях, вызванных дарами Создателей топора, избирателям в любой стране будет трудно найти выход из сложившейся ситуации, потому что знания их крайне ничтожны. В течение многих столетий большинство членов сообщества было отлучено от специальной информации, которую государственные лидеры и организации собирали для принятия политических решений.

Сегодня, когда стало модным называть информацию «товаром будущего», пожалуй, стоит вспомнить о том, каким образом она всегда использовалась в качестве искусственной «собственности» теми, кто ею обладал. В то время, когда австралопитек изготавливал первый каменный инструмент (а вместе с ним средства, при помощи которых можно было создать не существовавшие ранее вещи), отношения гоминидов с окружающей средой были настолько взаимозависимыми, что они, можно сказать, являлись ее неотъемлемой частью. Затем топор привнес в человеческое существование нечто, что существовало отдельно от этой совместной реальности. Благодаря топору и дарам, появившимся после него, возник новый, неестественный элемент жизни. Он стал называться «знанием» и предназначался для изменения мира и контроля над людьми.

За долгие столетия знания накапливались и принимали самые разные формы – костяного жезла, ирригационных систем, алфавита, логики, чисел, богословия, экспериментов, паровых двигателей, научной степени или бюрократического аппарата. Во все времена лишь микроскопически малая часть того или иного сообщества имела доступ ко всем этим инструментам изменений, и самыми эффективными достижениями в области знаний были те, которые делали возможным производство еще большего количества таких же знаний. Поэтому запоминающие устройства или устройства связи, вроде символов, букв или цифр, папируса, печати, телеграфа и радио, дали начало всплеску инноваций, которые усилили позиции тех, кто обладал властью.

Каждый раз хитрость заключалась в том, что одни обладатели знаний могли творить волшебство, которое могли понять или использовать лишь другие обладатели знаний. То были интеллектуальные миры, доступные только людям, обладавшим способностью читать и писать, употреблять силлогизмы, смотреть в телескопы или в микроскопы, посылать радиосигналы или дробить атомы. Лишь в ХХ веке многие члены глобального сообщества узнали о существовании этих миров, не говоря уже о понимании их сути.

Социальные последствия даров Создателей топора слишком часто доставляли неприятности даже общественным институтам, потому что способ, которым инновация порождает очередную инновацию, намного усложняет жизнь. Безыскусно простые артефакты, похоже, вызывают самые неожиданные и разнообразные последствия. Например, книгопечатание облегчило составление географических карт, которые можно было систематически исправлять и издавать заново. Для этого в Голландии XVII века капитанов кораблей, возвращавшихся из дальних плаваний, закон обязывал сдавать судовые дневники и навигационные документы. Мореходы прямо в порту подвергались долгим подробнейшим расспросам.

Это, в свою очередь, позволило обновлять имевшуюся тогда в наличии стандартизированную картографическую информацию, которая затем передавалась другим морякам торгового флота, чтобы обезопасить новые путешествия. В таких условиях стало легче привлекать инвесторов, заинтересованных в необычайно высоком уровне потенциальной прибыли. Капиталовложения в экспедиции увеличивались, и англичане, пытаясь получить больше наличности для вероятных спонсоров, изобрели земельный кадастр, который значительно облегчал использование земли в качестве обеспечения для займа денег у новых ипотечных компаний, созданных для этих целей.

В то время как взятые в долг деньги шли на оплату кораблей и обеспечение путешествий, еще большая их часть поступала в новоиспеченные страховые компании, созданные для снижения рисков подобных путешествий. Риск еще уменьшился с изобретением компаний с ограниченной ответственностью, торгующих внутри другой новой организации, фондовой биржи, которая в свою очередь нуждалась в том виде стабильного финансового управления, которую мог дать лишь новый национальный банк. Не удивительно, что первый такой банк был создан в Голландии. Информация, получаемая из географических карт и земельного кадастра, а также страховых контрактов и банковских счетов, в конечном итоге наделила правительства контролем над финансовыми делами своих стран, потому что они позволяли осуществлять новую торговую политику, основанную на этих средствах мониторинга коммерческой деятельности. А возникло все из простого печатания географических карт.

Даже если чья-то экстраординарная предусмотрительность могла предугадать связь между географическими картами, исследованиями, страхованием, государственными ценными бумагами и финансами в данном конкретном случае, то в целом сложный эффект инновации проходит слишком случайный для предсказания путь. Например, теория Вентури, выдвинутая в XVIII веке и связанная с давлением воды, привела к теории, выдвинутой в XIX веке – антисептическому распылению. Это в свою очередь привело к созданию современного карбюратора, который лег в основу американского образа жизни, определяемого наличием автомобиля. Еще один пример: в 1912 году интерес английского метеоролога Чарльза Уилсона к радуге подтолкнул его к изучению этого явления в лабораторных условиях при помощи аппарата, создававшего искусственное облако, что позднее позволило выявить существование субатомных частиц, результатом чего стало создание атомной бомбы и, соответственно, бомбардировка Хиросимы.

Как мы уже рассказали в этой главе, проблемы, с которыми сталкивается современный мир, являются результатом событий, каждое из которых принесло немедленную выгоду, но при этом со временем, взаимодействуя с другими, вызвало к жизни более сложные, непредсказуемые последствия. Если обществу суждено найти долгосрочные ответы на критические проблемы, с результатами которых оно сталкивается сегодня, то нам следует забыть о своей привычке к краткосрочным оперативным решениям, привычке, естественно соответствующей нашим самым примитивным инстинктам (усиленных тысячелетиями даров, от которых мы не могли отказаться). Нам нужно также срочно найти способ контроля над процессом самого изменения.

Существует ли простое решение? Скорее всего, нет. Мир сегодня слишком взаимозависимы, чтобы можно было принимать торопливые, поспешные решения. Лучшее, на что мы можем надеяться, – это поиск нового способа оценки тех ограниченных вариантов выбора, которые остаются у нас, а также оценки потенциальных долгосрочных последствий принимаемых нами решений. В мире не существует единственного способа решения тех многочисленных проблем, с которыми мы сталкиваемся. Дары Создателей топора сделали нашу жизнь слишком сложной для этого.

По иронии судьбы, если принять во внимание огромную важность во всем этом темпов роста населения, то первый шаг в направлении к какому-либо ответу может помочь сделать инструмент, изобретенный в конце XIX века для подсчета стремительно увеличивавшегося населения Соединенных Штатов. Это инструмент стал квинтэссенцией уже упоминавшегося дара Создателей топора, потому что значительно облегчил и повысил эффективность производства знаний и «разделение и контроль» общества. Кроме того, та же самая система могла бы решить великое множество проблем, с которыми мы сталкиваемся сегодня, именно потому, что она позволяет радикально изменить наши отношения с самыми Создателями топора.

Глава 11

Вперед в прошлое

Люди – единственные существа, у которых есть история. Есть ли у них будущее – уже не столь очевидно. Ответ лежит в перспективах народных движений, имеющих глубокие корни во всех секторах населения, связанных с ценностями, которые подавляются или отодвигаются к границам существующего общественно-политического порядка: общность, солидарность, обеспокоенность состоянием окружающей среды, от которой зависит жизнь будущих поколений, творческий труд под добровольным контролем, независимое мышление и подлинно демократическое участие в различных сферах жизни.

Ноам Хомский.

В этой книге делалась попытка показать, что в будущем нас ожидают серьезные трудности, которые мы унаследовали из далекого прошлого.

Тысячелетия назад, еще до появления топора, повседневная жизнь первобытного человека протекала на ограниченном пространстве, на расстоянии, возможно, всего в нескольких десятков километров, а отнюдь не в континентальных масштабах. То же справедливо в настоящем времени для большинства из нас. Тридцать тысяч лет назад люди эпохи верхнего палеолита были знакомы в лучшем случае с пятьюдесятью–двумястами другими людьми. Это тоже справедливо для нас и сейчас.

Примерно тридцать тысяч лет тому назад мыслительный процесс людей вращался главным образом вокруг проблем, требовавших срочного решения: нужно было решить, какие ягоды можно есть, как пережить холодную зиму, как избежать встречи с опасными животными и когда искать себе укрытие. То были механизмы, через которые слепая эволюция подготовила нас для управления миром. Наши ментальные предпочтения, как у любого другого животного, были ограничены самым ближним горизонтом и самыми насущными проблемами. И это было в полном смысле «естественно», потому что бессмысленно тревожиться о далеком будущем, когда есть куда более реальные угрозы: тигры и наступающая зима.

Нашим предкам также никогда не приходилось иметь дело со всем человечеством как существенным фактором повседневной жизни, потому что на протяжении значительного периода истории они знали лишь небольшое число людей, проходивших через их маленький мирок. Они могли заниматься подсечно-огневым земледелием или стирать с лица земли многочисленные биологические виды, а затем перебираться на другое место, потому что планета была велика, а нас, людей, слишком мало. Необходимости принимать во внимание всю планету не существовало, потому что она была слишком огромна, чтобы мы имели на ней какое-то значение.

Однако сегодня человечество больше не состоит из немногих разрозненных групп людей, рассеянных по всей планете. Сегодняшнее человечество – это чудовище, производящее за один только месяц людей больше, чем проживало на Земле до первой Аграрной революции, и общим весом превышающее любой другой обитающий на суше биологический вид.

Поскольку наша жизнь сильно изменилась с тех далеких первобытных времен, необходимо пересмотреть наше устаревшее восприятие окружающего мира, чтобы наш архаичный, ограниченный, мелкий разум мог расшириться и охватить более далекие горизонты и учесть более частые изменения. Многие комментаторы текущих проблем, по всей видимости, предполагают, что логическое или психологическое изменение нашего мышления сделает все само по себе. Однако в ментальном отношении мы сильно отдалились от окружающего нас мира благодаря дарам Создателей топора, которые за многие тысячелетия сформировали все до единого аспекты нашей жизни, так что и сами эти дары, и изменения сознания должны стать частью анализа решения проблемы.

Трудность состоит в том, что современные люди уже не воспринимают непосредственно мир, в котором живут, и условия, которые на них влияют. Как продемонстрировал всем Чернобыль, сегодняшний мир слишком велик и сложен для этого. И дело не в том, что мы можем каким-то образом отбросить все достижения современной технологии и вернуться к простой пасторальной жизни. Даже если такой мир когда-то и существовал, и даже если кто-нибудь из нас и смог бы выжить в подобной окружающей среде, подавляющее большинство населения, – которое не способно заниматься сельским хозяйством, – не захотело бы жить в нем. Поэтому мы обязаны найти реалистичный способ справиться с проблемой, воздействуя на нее доступными инструментами: дарами Создателей топора, которые могут пригодиться для решения новой задачи. А поскольку время подгоняет, то при пользовании ими мы должны действовать быстро, но думать долго.

Дар, при помощи которого мы могли бы приступить к осуществлению нужных нам изменений, уже имеется в нашем распоряжении. Однако нам нужно быть готовыми к тому, что эффект его применения может вызвать изменения более радикальные, чем все когда-либо случавшиеся в истории, потому что они способны вернуть нас к состоянию, в котором мы пребывали до того, как первый дар Создателя топора изменил формирование и развитие нашего разума.

Упомянутый выше инструмент впервые появился на свет в 1888 году в Балтиморе, штат Мэриленд, когда молодой инженер Герман Холлрит, помощник директора департамента медицинской статистики, занимавшегося вопросами федеральной переписи населения США 1890 года, разговорился со своим шурином о проблемах, с которыми столкнутся будущие переписчики. Нескончаемый приток иммигрантов из стран Европы достиг практически неконтролируемых размеров. Десятью годами раньше для проведения и завершения предыдущей переписи (выявившей намного меньшее население) потребовалось более пяти лет. При нынешнем уровне рождаемости для подобного подсчета потребовалось бы более десяти лет. Проблема понятна.

Шурин Холлрита, работавший в текстильной промышленности, рассказал Герману о производстве жаккардового полотна, при котором для контроля узора использовалась система перфорированных бумажных листов. Наличие или отсутствие дыры в бумаге позволяло или блокировало вхождение одного или более комплектов пружинных крючков, каждый из которых должен был пройти через соответствующую дыру и приподнять в определенном месте нужную для узора нить.

Холлрит воспользовался идеей, воплотив ее в форме перфорированных карточек, где каждый отдельный статистический пункт изображался в виде дырки. Подсчет и анализ производились прижатием карточки к комплекту выпрямленных иголок. Там, где было отверстие, кончик иглы проходил свободно и, касаясь оголенного провода на другой стороне, посылал сигнал электрической счетной машине. Сравнение данных включало шаблоны, которые ограничивали число открытых отверстий. Таким образом, выбранная счетчиком категория граждан, например, греко-американские бабушки в первом поколении или родившиеся в Японии плотники, поддавалась быстрому и легкому подсчету. После того как перепись была закончена, Холлрит продемонстрировал свою счетную систему группе инвесторов, которые учредили компанию, получившую впоследствии название «Международные деловые машины» (International Business Machines, или сокращенно IBM). В течение последующих 50 лет на смену карточкам Холлрита пришла клавиатура и электронные чипы – составные элементы машины, ныне известной как компьютер – величайшее из орудий Создателей топора, изобретенных когда-либо для разделения и контроля информации.

Если эзотерическая, неожиданная и интерактивная природа процессов Создателей топора, описанных на страницах данной книги, и есть то, что позволяло организациям и отдельным лидерам оставаться у власти в течение 2 миллионов лет, тогда новый, производящий знания потенциал компьютера может увеличить эту власть в невероятных масштабах. Первые десятилетия, последовавшие за его изобретением, принесли огромные изменения практически во все сферы современной жизни и сделали общество таким сложным и взаимозависимым, что старый способ мышления, для которого был присущ редукционистский метод «разделения и контроля», сделался слишком опасным, чтобы функционировать в прежде изолированном и неподотчетном режиме.

Подключенный к сети, компьютер начал существование подобно большинству технологических инноваций в виде блистательного краткосрочного дара, предназначенного для незамедлительного решения насущных проблем. Первые информационные терминалы связывали цепь североамериканских радарных станций, образовывавших оборонительную систему «Дьюлайн», предназначенную для защиты Соединенных Штатов от первых советских атомных бомбардировщиков.

В 1960-х годах компьютеры оказались идеальным средством для решения повторяющихся трудоемких задач и вскоре стали заменять людей при выполнении рутинной конторской работы. Машины делали информацию доступной и обрабатывали ее в таком масштабе и с такой скоростью, которые ранее были просто невозможны, породив особый вид работы, которую только компьютер способен был выполнить.

Наличие этого нового инструмента контроля над информацией изменило наше представление об ее использовании, доступе к ней, применении для принятия решений во всех сферах человеческой деятельности и быстроте последующих изменений. Эффект внедрения компьютера проявился в создании новых видов информации и деятельности, а также способствовал расширению и, самое главное, диверсификации всевозможных организаций. Иными словами, компьютеры укрепили концепцию, согласно которой организации и системы могут изменяться с большей готовностью и с меньшим риском, чем раньше.

Первый – и самый лучший – пример такого воздействия компьютера наблюдался при перемещении из военной сферы в гражданскую. Технологию системы «Дьюлайн» адаптировали и взяли за основу для системы резервирования авиабилетов SABER. Как по мановению волшебной палочки, этот новый инструмент сделал возможным управление более сложными графиками авиационных перелетов, а это в свою очередь решительным образом изменило мир коммерции и предпринимательства.

Компьютер расширял свое влияние, развиваясь быстрее, чем любая другая инновация в истории человечества, и поэтому он также изменил наше восприятие времени, прежде всего в отношении того, как быстро может меняться скорость самих перемен. В течение последних 40 лет техника, предназначенная для обработки информации, трансформировалась так часто и так стремительно, что иногда устаревала быстрее, чем появлялась на рынке.

Успехи и показатели развития информационных технологий настолько невероятны, что с трудом поддаются осознанию. Начиная с 1950-х годов, число схем на один кубический метр увеличилось с одной тысячи до нескольких миллиардов. Время осуществления отдельных операций сократилось с 300 микросекунд до пяти наносекунд. Стоимость обработки одного миллиона базовых команд упала с 280 долларов до одной десятой цента. Количество символов, которые можно сохранять в памяти компьютера, увеличилось с 20 тысяч до сотен тысяч миллионов. Машины, которые когда-то могли исправно функционировать на протяжении лишь считанных часов, теперь бесперебойно работают годами. Начиная с 1965 года, среднее число компонентов чипа удваивается каждый год, и недавние успехи нанотехнологий, работающих на молекулярном уровне, обещают еще более впечатляющие перспективы. Сегодняшние персональные компьютеры обладают большей обрабатывающей способностью, чем те, которые имелись в распоряжении союзников в годы Второй мировой войны, и их мощность с каждым годом увеличивается все больше и больше.

На заре развития компьютерной техники инновации коммуникационных технологий также создали высокоскоростные информационные сети, которые расширили доступ и облегчили работу с компьютером, а также изменили наше пространственное восприятие информации, способа и мест ее хранения.

В декабре 1958 года, вдохновленный успехом первого искусственного спутника Земли, запущенного Советским Союзом, американский спутник Score продемонстрировал возможности трансляции голосовых сигналов с орбитального передатчика. В 1965 году организация «Комсат» запустила первый коммерческий атлантический спутник – «Интелсат-1», способный нести 240 двусторонних телефонных сетей для голосовых сигналов и информации или один телевизионный канал. Теперь транснациональные корпорации могут централизованно осуществлять мировые операции с невиданной ранее легкостью.

В 1970-е годы сходящиеся системы стали причиной широкомасштабных социальных изменений в связи с тем, что электронный перевод денег радикально изменил природу, границы и функции национальных и международных финансовых институтов. Широкомасштабный высокоскоростной перевод денег, осуществлявшийся между финансовыми институтами и экономическими организациями внутри стран и за их пределами, ослабил способность национальных правительств налагать сколь-либо эффективные правила контроля валютного обмена.

Поскольку использование кредита в электронной форме сделалось более легким, личные доходы стали разновидностью фьючерсного рынка, на котором потенциальная возможность потребителей зарабатывать деньги представляла собой заемное обеспечение. Эта способность эксплуатировать финансовое будущее отдельного человека, будучи многократно увеличенной, начала оказывать влияние на коммерческие операции и изменила западные экспортно-импортные отношения, в свою очередь повлияв на обменный курс валют, структуру промышленности во всем мире, международную торговлю и политические отношения.

Суперкомпьютер появился в начале 1970-х. Через двадцать лет он оказался в состоянии выполнять более миллиарда операций в секунду. Большинство суперкомпьютеров достигает высоких скоростей обработки информации благодаря параллельной обработке, при которой в единую сеть соединяются несколько процессоров, каждый из которых контролирует свою собственную память и запрограммирован выполнять задания особого рода. Поэтому параллельная обработка информации разбивает задание на множество частей, которые обрабатываются одновременно. Первая практическая система параллельной обработки информации, The Connection Machine, состояла из 65 тысяч процессоров, объединенных в одну сеть.

В 1980-е годы правительства и неправительственные организации, как правило, обрабатывали уже миллионы файлов, содержащих подробные сведения о частной жизни граждан, которые в большинстве случаев могли быть проданы частным корпорациям в качестве списков рассылочных адресов. Сегодня человеку практически невозможно выйти из этой системы; помня об этом, можно смело утверждать, что потенциальные возможности информационных сетей порождают другие вопросы неприкосновенности частной жизни. Например, мелкое нарушение, вроде правил парковки, повлекшее за собой выписку штрафа, может привести к тому, что подробные сведения о нарушителе – состояние его здоровья, генетическая информация, образо-вание – будут затребованы полицией и останутся в ее архивах.

В более широком социальном масштабе влияние слияния телекоммуникаций и обработки информации после Второй мировой войны – блестящий пример того, как инновация может сделать мир более взаимозависимым. В силу того, что развитие техники привносит больше информации в социальную систему, возникают новые информационные сети, связывающие воедино ранее изолированные секторы повседневной жизни. В XXI веке такие сети могут в значительной степени способствовать формированию высокоцентрализованного социального управления, потому что, пока распространение информации строго контролируется, они в состоянии радикально повысить производство специализированных знаний для того, чтобы в невиданных ранее масштабах разделять и властвовать.

В течение всей истории человечества коммуникационные системы порождали изменения в способах управления обществом (и в образе нашего мышления), потому что, когда отдельные кусочки информации складываются по-новому, они, как правило, порождают инновацию, которая становится больше, чем сумма их частей.

В древней Месопотамии дар письменности связал астрономию с гидравликой, дал начало цивилизации и создал новое понимание «места». Напечатанные в XV веке библейские комментарии свели вместе экспертов, чье совокупное знание породило новые миры научного инструментария. Телеграф XIX века связал железные дороги с американской системой производства и сделал США промышленной сверхдержавой, а личность – малой деталью механизма. Информационные сети следующего столетия дадут возможность подобным непредсказуемым образом объединить триллионы битов информации, о последствиях чего остается только гадать. Многие люди озабочены тем, что это будет способствовать дальнейшему расколу общества. Мы, в общем, настроены оптимистично.

Подобно всем основным предшествующим достижениям в технологиях производства знаний, компьютер также может внести в уравнение новый фактор. Его эффект будет своего рода эхом того, как общество раннего палеолита управлялось шаманами, ирригационные системы Древнего Египта создавались бюрократией жрецов, военные технологии средневековой Европы могли использоваться исключительно феодальной знатью, печатный станок XVI века находился под контролем клерикальных и светских цензоров, а научные достижения XIX века, такие как телеграф и телефон, контролировались правительствами государств.

В XXI веке ответом на старые проблемы станет появление новой разновидности Создателей топора: введение новшеств обычно было ограничено нехваткой специалистов, достаточно квалифицированных, чтобы управлять ими, и это особенно верно в отношении компьютерных технологий. Однако в данном особом случае дополнительное количество специалистов может и не потребоваться благодаря недавнему появлению из недр той же самой технологии двух новых систем.

Первая – это электронный «агент», компьютерная программа, которая может действовать от имени пользователя системы для поиска нужной информации, обработки ее нужным образом и предъявления результатов в нужном виде. Необычайная скорость, с которой это может происходить, делает возможным управление неизмеримо более высокой скоростью перемен. А производство огромного количества знаний будет происходить так, что обществу не нужно будет готовить тысячи новых специалистов, чья квалификация, благодаря все той же увеличившейся скорости изменения, будет иметь лишь временную ценность.

Вторая инновация – «система, основанная на знаниях», – увеличивает способности человека-специалиста, а в иных случаях заменяет их. В данный момент уже используется несколько тысяч подобных систем – либо потому, что пока имеется недостаточное число людей-специалистов, либо потому, что условия слишком опасны для жизни людей. Эти системы функционируют посредством симуляции некоторых аспектов человеческих рассуждений и дедукции. Их совмещение с человеком способно создать первых электронных Создателей топора, которые, пользуясь компьютерами, наверняка ускорят производство знаний.

Нет ничего нового в машинах, которые делают то, что не могут делать люди. За тысячелетия человеческой истории механическое замещение человека в сфере обработки информации и обмена ею, такое как алфавит, письменность, книгопечатание и телеграф, способствовало развитию общества, его дифференциации и делению. Этот процесс порождал новые научные дисциплины, новое представление о мире и новые социальные иерархии разделения и контроля.

Эти структуры и сообщества, не способные управлять изменениями, адаптируясь к новым условиям и процессам, во многих случаях – если не в большинстве – оказывались во власти происходящих событий. Самый последний подобный пример – появление своего рода электронного колониализма, уже изменяющий отношения между странами со сложившимися компьютерными умениями и теми, где ничего подобного еще нет. Английский поэт XIX века Хиллер Беллок следующим образом описал похожее воздействие высоких технологий на «примитивных» туземцев, с которыми европейцы столкнулись в годы колониальной экспансии XIX столетия:

Факт простой, простой ответ

У нас есть пулеметы Гатлинга, у них – нет.

Однако нынешнее отличие заключается в скорости, с которой растут компьютеризированные знания и проявляются их воздействия. В античном мире существовала лишь одна наука – космология, из которой возникли затем и другие виды знания, однако со времен древних греков знания превратились в десятки эзотерических течений, все более отдалявшихся друг от друга. После появления в XVII веке редукционизма каждая новая основная научная дисциплина рано или поздно делилась на десятки, а иногда и сотни узкоспециализированных направлений. Ботаника, например, разделившись и соединившись с другими научными дисциплинами, превратилась в биологию, органическую химию, гистологию, эмбриологию, эволюционную биологию, физиологию, цитологию, патологию, бактериологию, урологию, экологию, генетику и зоологию. Этот процесс повторяется во многих других областях, и, согласно последним данным, в настоящее время в мире существует более 20 тысяч отдельных научных и технологических дисциплин. Специалисты все больше и больше узнают о самом незначительном, а неспециалисты знают все меньше и меньше о самом главном.

Знания специалиста постоянно усложняются, и понимать их становится все сложнее, потому что они неуклонно совершенствуются и делаются совершнно недоступными, по мере того как каждая новая группа ученых разрабатывает свой, недоступный посторонним лексикон ради большей точности выражения новых знаний. Достаточно посмотреть на любое из 195 тысяч периодических изданий, издаваемых сегодня каждый год.

Проблема в том, что в силу эзотерической природы этой разновидности знаний они всегда преподносились обществу как fait accompli, совершившийся факт, на который им надлежало реагировать наиболее благожелательным способом. Разумеется, способность общества справляться с ситуацией ограничивалась имевшимися в ту пору системами, и поэтому во многих случаях реакцией на сюрприз было удивление. Чаще всего самым значимым было «лобовое» воздействие.

Например, текстильное оборудование, благодаря которому владельцы фабрик превратили Англию в ведущую промышленную державу XVIII века, привело также к бурному росту населения в новых индустриальных городах, что вызвало целый ряд жилищных проблем, создавших в стране ситуацию, близкую к революционной, потому что политическая система, а также системы образования и здравоохранения в те годы сильно отставали от скорости происходящих изменений.

Открытие в XV веке Америки теми, кто искал короткий путь к Островам Пряностей, показало неточность основного массива западного знания и полностью разбалансировало общественное устройство, потому что до того времени власть полагалась исключительно на безоговорочное повторение устаревшего классического знания и не обладала экспериментальными проверками новой информации.

Гелиоцентрическая теория Коперника, провозглашавшая новое строение Солнечной системы и предназначавшаяся для того, чтобы было проще определять дату Пасхи, подрывала целостность теократической и политической структуры Европы XVI века, потому что раньше все социальные и интеллектуальные системы основывались на неизменной природе космологии Аристотеля.

Проблема адаптации к изменениям еще больше осложнялась одержимостью властей сохранять знания в тайне. Обладание знанием позволяет манипулировать людьми, не наделенными таким знанием, и поэтому доступ к информации ограничивался теми, кому удавалось пройти ритуал посвящения. Монархи и властители государств в разные периоды истории никогда и никому не раскрывали тайн «государственных дел», но и современные корпорации и страны, действующие на свободном рынке, не стремятся рассказывать о внутренних планах или деталях исследовательских проектов.

Сегодня порожденные компьютером знания начинают изменять мир столь стремительно и ошеломляюще, что этот процесс во многом близок к опережению даже наших основных эволюционных, адаптивных способностей. Например, если бы два главных фрейм-компьютера «разговаривали» друг с другом и кто-нибудь воспользовался клавиатурой со скоростью опытной машинистки, чтобы сказать им: «Послушайте, IBM 8X и Cray-3YY, можете сказать мне, о чем вы сейчас разговариваете?», то за время, потребовавшееся для набора этих слов, два современных компьютера могли полностью заменить содержание знаменитой энциклопедии «Британника». И они работают все быстрее.

Но если информационные технологии XXI века порождают базу знаний, расширяющуюся с астрономической скоростью, то не ухудшается ли с той же астрономической скоростью и ситуация в целом? Если эзотерическая специализация будет процветать и дальше, то не расколет ли это общество на изолированные группы людей, не способных общаться друг с другом по причине чрезвычайно изолированной природы их знаний? А когда продукция машинного взаимодействия станет общедоступной в форме изменяющих общество инноваций, как основные массы людей будут узнавать о происходящем, если пресса уже отвергла общий форум ради сотен специализированных по интересам кабельных каналов, посвященных грязевой борьбе или выращиванию бегоний? Это не отдаленная перспектива, а то, что сегодня предназначено немногим, а завтра – всем остальным.

Ключевой фактор, определяющий наш подход к данной проблеме, – это наше архаичное краткосрочное представление об окружающем мире, глубоко укоренившееся в сознании за долгие века краткосрочной скороспелой инновации. Сегодня, например, частично в результате воспитания и частично по причине имеющихся привычек, нам совсем не трудно игнорировать то, что затрачиваемые во всем мире средства на лечение эмфиземы легких и оплату утраты работоспособности, вызванную действием смога, в сотни раз превышают те средства, которые нужны для очистки загрязненного воздуха в течение десятилетнего периода. В Мехико в настоящее время у 72% детей зафиксированы патологические изменения в коре головного мозга и в сердечно-сосудистой системе, а это означает, что 72% населения Мехико (подобные показатели зарегистрированы и во многих других странах третьего мира) будут страдать от недоразвитого мозга. Так в странах третьего мира поддерживается цикл воспроизводства огромного числа людей, не способных к образованию и труду. Неужели никто не озабочен необходимостью перемен? Но сделать это не так легко, потому что даже в Северной Европе за последние несколько десятилетий потребовалось целых пятнадцать лет на то, чтобы добиться незначительного снижения содержания свинца лишь в некоторых видах топлива.

Подобная медлительность влияет и на решение долгосрочных вопросов, таких как избыточное сельскохозяйственное производство в странах первого мира, долгосрочные последствия задолженности третьего мира, перестройка экономики восточноевропейских государств, психиатрическое лечение, глобальный рост населения, использование природных ресурсов и многие другие.

Так как же изменить образ мышления, чтобы успеть предотвратить катастрофу? У нас есть два инструмента. Один из них совершенно новый: информационные технологии, потенциальный вред которых уже был описан. Второй стар как мир: человеческий мозг.

Люди обитают в самых разных климатических зонах, от тропических лесов до арктических пустынь, и питаются самой разнообразной пищей, от красного мяса до коричневого риса и оранжевых насекомых, выполняя поразительно непохожие одна на другую работы, от стрижки волос до охоты на тигров или манипулирования финансовыми потоками, печения пирожных, изменения генов, изучения происхождения вселенной и всего, что только может находиться между этими крайностями.

То, что человечество может находить так много абсолютно разных видов самовыражения, обусловлено чрезвычайной гибкостью человеческого мозга. Мы приходим в мир, уже обладая некоторыми навыками, вроде сосательного рефлекса или распознавания лиц, и с талантами, которые развиваются в нас со временем, вроде овладения речью и умения ходить на двух ногах. Но каждый из нас также появляется на свет со многими латентными способностями, которые мы потенциально можем реализовать за срок жизни, не превышающий столетие. И по сравнению с остальными млекопитающими наш мозг при рождении является самым несовершенным, неразвитым. Это особенность позволяет нашему ближайшему окружению оказывать сильное воздействие на то, чем мы станем.

Исследования воздействия жизненного опыта на мозг находятся сейчас в зачаточном состоянии. В прошлом большинство психологов и нейрофизиологов считали, что наш мозг статичен, неподвижен и то, что мы научились делать, а также то, что делать умеем, ограничено генетическими рамками. Однако многие новые исследования свидетельствуют, что основы функционирования нашего организма изменяются с получением опыта. Это лишний раз подчеркивает, насколько важно оценивать время от времени то, каким образом мы изменяем и переделываем окружающий мир, чтобы лучше понять возможное воздействие на нас такого измененного мира. Классическая компьютерная максима «мусор на входе, мусор на выходе», касающаяся поведения программ, вполне в данном случае применима: вы можете быть тем, что едите, но вы также и то, что видите, слышите, обоняете, осязаете, ощущаете и делаете.

«Быть гибким» означает, что, если нам не нравятся предубеждения, внедренные в наше сознание порожденным топором миром, мы не обязаны держаться за них. Эти предубеждения и склонности сами могут быть изменены теми способами, которыми были сформированы, потому что модификация мозга происходит часто и самым естественным образом. Как мы уже показали, письмо и чтение являются главными изменениями «естественного» процесса умственного развития.

Некоторые вполне постоянные черты закладываются, конечно же, между первым и третьим годом жизни. Например, если в эти годы вы не развиваете бинокулярное зрение (если у вас косоглазие или один глаз закрыт), то позже вы уже никогда не разовьете его. Однако менее экстремальные ограничения, такие как отсутствие склонности к овладению языками или математикой, можно изменить в сторону улучшения в ходе практической деятельности. Но для того чтобы справиться с проблемами, вызванными созданным топором окружением, нам нужно узнать когда, как и каким образом мы можем воспользоваться этой гибкостью, чтобы обучить старые мозги новым фокусам.

Ключ к этому может заключаться в особенности функционирования мозга, размещающего информацию примерно так, как это происходит в процессе создания чего-то нового. Мышление, подобно инновации, судя по всем, состоит в том, что вещи сопоставляются по-новому. Но, в отличие от последовательной логики, изобретенной Создателями топора, творческое мышление, видимо, работает нелинейным способом. В естественном состоянии мы не станем буквально следовать пошаговым силлогизмам Аристотеля, дробить проблемы на мельчайшие составные части способом Декарта или, подобно компьютеру, составлять список всех мыслимых возможностей, а наоборот, будем скользить с места на место, порхать по коре головного мозга примерно так, как это описывал в своем стихотворении ирландский поэт У. Б. Йетс:

Подобно длинноногой стрекозе на реке

Его разум скользит по тишине.

Как сказал бы Создатель топора, похоже, существует «иррациональный» элемент того, как творческое, нелогичное мышление позволяет мозгу использовать далекую от полной информацию, когда дело касается более интуитивных заключений, или пользоваться нечеткими, расплывчатыми терминами, вроде «почти два», или принимать решения, обращаясь к опыту, который мы не можем определить количественно или даже просто описать. Последнее часто наблюдается в тех случаях, когда конструктор компьютерных систем, основанных на знании, просит людей-экспертов объяснить, как они делают то, что делают.

Другие называют этот образ мышления «нерациональным» и рассматривают его не как подчиненную логике способность разума, а как дополнение последовательного и рационального мышления. Это та разновидность мышления, которая в целом стала вытесняться после появления первого топора. Но сегодня многие – от религиозных мыслителей до глав государств – начинают понимать, что эта способность видеть мир во всей его полноте, воспринимать события, по мере того как они одновременно сочетаются, совмещаются со способностью последовательно анализировать проблемы, может сыграть важную роль в обеспечении безопасности нашего будущего.

До сих пор никто точно не знает, что такое «мышление», но, похоже, оно предполагает процесс, по сравнению с которым даже самые мощные и самые быстродействующие компьютеры выглядят примитивными. В этом отношении, возможно, стоит вспомнить поговорку о том, что самые сложные процессоры могут достигать лишь уровня познания плоского червя. Независимо от того, оперирует ли мозг гигантским количеством физически взаимосвязанных нейронов, сгруппированных в крошечные сети, содержащие «центральные идеи», или структурирован в иерархии, каждая из которых связана с окружающим миром через его обработку посредством уровней распознавания по характерным признакам или с какой-то другой системой, вариантов взаимодействия сотен миллиардов нейронов мозга может быть больше, чем атомов во вселенной. И такие гигантские системы имеются в голове каждого человека.

Причина того, что новые системы обработки информации могут вызвать радикальные изменения в наших отношениях с Создателями топора и тем, как они всегда косвенно организовывали общество и наши мысли, лежит в особенностях функционирования мозга. Возникнет что-то вроде равенства между чуждыми Создателям топора, интуитивными, «нерациональными» аспектами вышеописанных мыслительных процессов и некоторыми из более сложных и интерактивных способностей следующего поколения развивающихся сейчас информационных технологий.

Новые системы могут представлять пользователю информацию в форме «паутины», с которой взаимосвязана вся содержащаяся в базе данных информация. Например, простая цепочка сетевых информационных связей может быть выражена следующим образом: рулон туалетной бумаги, изобретенный в ответ на появление керамической сантехники, ставшей результатом усовершенствования канализационных систем, появившихся вследствие эпидемий холеры, социальные последствия которых вызвали к жизни законы по здравоохранению, что стало причиной возникновения санитарно-эпидемических лабораторий, способных функционировать благодаря методикам окрашивания биологических тканей, в которых использовались анилиновые красители, обнаруженные во время опытов по синтезу хинина из дегтя, побочного продукта производства газовых ламп, освещавших классные комнаты вечерних школ для рабочих, трудившихся на прядильных фабриках, получавших из Америки хлопок, который обрабатывался волокноотделителями Эли Уитни, созданными после того, как тот разработал взаимозаменяемые детали мушкетов, которые сделали возможным производство частей машин для производственных линий, которые ввели в действие технологии непрерывного производственного процесса, благодаря которым в один прекрасный день была изготовлена туалетная бумага в рулонах.

Любое отдельное звено в этой замкнутой цепи соответствующих инноваций и событий может также стать исходным пунктом других подобных цепей, в которых, в свою очередь, любое звено может вызвать к жизни новую цепь и так далее.

В этом способе оценки информации существует два главных привлекательных момента. Первый – им легко оперировать, потому что пользователь может присоединиться к паутине в точке входа, соответствующей его уровню знаний, и которая, таким образом, может быть чем-то столь же сложным, как уравнение квантовой физики, или таким же простым, как рулон туалетной бумаги. Второй – взаимосвязанная природа паутины, которая позволяет перемещаться от точки входа в любое место в паутине с большим выбором всевозможных маршрутов, один из которых идеально соответствует идиосинкразическим интересам пользователя и уровню его способностей.

На каждом этапе путешествия любое звено подготавливает пользователя к следующему в силу того способа, которым все звенья соотносятся друг с другом. Из любого звена также можно выйти на определенное количество альтернативных маршрутов, и именно здесь пользователь может сделать выбор, основываясь на своих личных интересах или личном опыте. Поэтому нет ничего невероятного в том, что какое-либо путешествие может начаться с рулона туалетной бумаги и в конечном итоге привести ко всей информации, необходимой для понимания квантовой физики, гончарного ремесла или средневековой латыни.

Если «правильного» пути к конкретной целевой информации, скажем, для потребностей какого-то образовательного процесса, нет, то паутина может предложить пользователю средство «обучения» целевой информации, добравшись до нее своим путем. Тогда «знание» станет опытом путешествия по паутине, подобно ознакомительной прогулке по улицам города. Таким образом, путешествие окажется более познавательным, чем место назначения, а межинформационные связи более ценными, чем информация. Возможно, что мы в конечном итоге придем к оценке интеллекта не только по информационному поиску, но и по тому, насколько творчески учащийся спланировал такое познавательное путешествие.

Привлекательность паутины состоит в том, что для входа в нее пользователю не требуется особой квалификации, а процесс исследования настолько легок или сложен, насколько этого пожелает сам пользователь. Паутина содержит сумму знаний, так что опыт путешествия неким образом связывает каждого пользователя с любым другим. Количество способов доступа к паутине, ее связи и организация зависят от желания пользователя.

Пользование паутиной прежде всего приучит людей к постепенному знакомству со способом, при котором знание не составляется из изолированных, не связанных друг с другом «фактов», но является частью динамичного целого. Опыт пребывания в паутине может также вызвать лучшее понимание социальных последствий внедрения любой инновации благодаря тому, что результат взаимосвязанной информации в паутине зеркально отражает воздействие инновации на общество в целом. Поэтому каждый раз, когда пользователь путешествует по паутине и устанавливает новые связи между информацией, эти новые связи перестраивают паутину во многом таким же самым образом, каким могли бы преобразовать общество, будь они применены в реальных условиях. В этом смысле паутина могла бы стать микрокосмом для самого общества. Она служила бы средством проигрывания сценариев производства знаний и их потенциальных социальных последствий. В конце концов, паутина конечно же могла бы стать главной формой вмешательства во все социальные процессы либо лично, либо посредством использования персональных электронных «агентов». И тогда возможности отдельного человека значительно возрастут.

Поскольку ассоциативная природа паутины также отражает, ограниченным образом, базовые процессы чуждого Создателям топора нерационального, нелинейного мышления, то для пользования ею не требуется никакой инициации. Она предлагает доступ к массиву знаний, который в настоящее время открыт только тем, кто владеет должной «квалификацией». С учетом взаимосвязанной структуры паутины пользователям вовсе необязательно точно знать, какой вопрос следует задать. Система ключевых слов, а также программа с нечеткой логикой (подход в стиле «почти два», как и в типичной фразе пользователя: «я думаю, что это имеет какое-то отношение к…»), вместе с подсказками, в достаточной степени облегчают определение области потенциального интереса даже при минимальной точности требований или вопросов. Это может оказаться полезным, если, скажем, пользователь ищет информацию, которая поможет ему принять политическое или карьерное решение.

По причине абсолютного размера и скорости, с которой растет обработка информации всех видов, массивные базы данных и производительность системы, подобная той, что необходима для поддержки паутины, появятся к 2010 году. Компакт-диски, содержащие по две тысячи текстов по цене менее десяти центов за книгу, уже имеются на рынке, и в следующее десятилетие технология, как можно ожидать, позволит увеличить объемы хранения информации по меньшей мере в десять раз. Это означает, что большинство библиотек смогут хранить в своих фондах около ста дисков и повсеместно сделают ее доступной для всех желающих. Книги, дополняющие двухмиллионные библиотечные фонды, можно будет без всяких усилий скачать из центрального информационного источника при помощи технологий, уже сегодня делающих видеоинформацию доступной жителям развитых государств.

Так что представление знания, совершенное впервые посредством резного жезла Создателя топора, а затем расширенное месопотамской клинописью, алфавитом, Гутенбергом, методом Декарта и телевидением, в скором времени совершит новый квантовый скачок. А емкость нанотехнологий 2030-х годов сделает даже описанную нами выше чудесную систему столь же архаичной, как папирус.

Многие образовательные институты, особенно в Соединенных Штатах Америки, понимают, что новые технологии могут предложить образованию, и начинают признавать ограниченность старого редукционистского подхода к обучению в сравнении с потенциальными возможностями этой новой методики. В некоторых учебных заведениях делают первые, осторожные шаги, вводя учебные курсы междисциплинарного характера, вроде «Наука, технология и общество».

Однако использование паутины также поднимает тревожный вопрос о том, какого рода информация окажется доступной в базах данных, кем она будет предоставляться и для кого. Многое будет по-прежнему оставаться в закрытом доступе, потому что корпорации вряд откроют двери своих исследовательских лабораторияй, политики едва ли пожелают сделать предметом гласности свою деятельность, а профессионалы – поделиться своей мощной базой знаний.

Работники средств массовой информации, которые могли предложить темы для обсуждения в широких слоях общества, также подвержены давлению со стороны крупных предпринимателей. Многие старые фокусы Создателей топора были в ХХ веке доведены практически до совершенства для контроля над все более образованной и информированной общественностью. В 1920-е годы в одной из статей Энциклопедии общественных наук утверждалось, что «могущественные люди» не должны уступать «демократическому догматизму, выражающемуся во мнении, что сами люди – лучшие судьи собственных интересов». Недавние острые политические конфликты – англо-аргентинская война из-за Фолклендских островов и вторжения США в Панаму, на Гренаду и в Ирак – показали, что широкий доступ к этим событиям блокирован, что общественности достается только отобранная информация. Такой подход гарантировал поддержку военных действий на начальном этапе, оставляя на потом, когда страсти немного улягутся, вопросы финансовых и человеческих потерь.

Ноам Хомский, занимавшийся изучением контроля общественной информации, писал следующее:

Во всем спектре выражаемых вслух мнений тот факт, что голос народа в демократическом обществе должен быть услышан, считается проблемой, которую возможно решить при условии, что голос общественности произносит правильные слова. Общая идея заключается в том, что лидеры контролируют нас, а не мы их. Если население неподвластно контролю и пропаганда становится неэффективной, то в этом случае государство вынуждено уйти в подполье и обратиться к подрывным операциям и тайным войнам. Масштаб таких тайных операций часто служит надежным показателем народного несогласия.

Однако Хомский высказывает и более оптимистичные мысли: «Существуют прекрасные возможности способствовать созданию более гуманного и честного мира, если только мы решим действовать и ими воспользоваться… Политика демократических коммуникаций… пытается развивать средства выражения и взаимодействия, которые отражают интересы и заботы большинства населения, способствовать его самообразованию и поощрять к индивидуальным и коллективным действиям».

Ряд причин дает основания надеяться на то, что демократическая система коммуникаций, о которой говорит Хомский, непременно возникнет. Мы перечислили лишь некоторые из множества случаев в истории человечества, когда государственные организации были вынуждены расширять доступ к информации и новым способам мышления в интересах подготовки дополнительного числа специалистов. Этот процесс неизбежно (и до некоторой степени случайно) послужил также и повышению уровня всеобщего образования и компетентности. И хотя в наши дни специализация достигла беспрецедентных уровней сложности, обычные люди в массе своей являются во многом более образованными, чем раньше, потому что теперь их доступ к информации обеспечивают газеты, Интернет, радио и телевидение. Ожидается создание все больших и больших объемов знаний, которые можно взять во временное пользование, включая оцифрованные версии массивов информации вроде Библиотеки Конгресса США. Они откроют любому гражданину или учебному заведению доступ к намного большему объему информации, чем тот, которым в состоянии пользоваться сегодня многие члены общества. И они смогут поделиться своими впечатления с другими такими же людьми, пользуясь всемирной информационной сетью.

Поэтому вместе с расширившимся доступом к информации становится труднее, чем раньше, обрабатывать и исключать широкие слои общественности из процессов, связанных с принятием решений. И если доступ к сети становится все менее ограниченным, то само увеличение количества пользователей, изменяющих и перестраивающих внутренние связи системы, может также затруднить противодействие хакерам в деле защиты кодов, предназначенных для закрытия доступа к любой части сети.

Этот процесс можно ускорить еще одним элементом. Для того чтобы путешествовать по паутине, пользователю не нужно ничего «знать» в нынешнем смысле слова, быть всю жизнь экспертом в какой-то одной отрасли знаний. Это не новый поворот событий, каковой ранее обсуждался (среди прочих, Платоном) после возникновения алфавита, когда в XV веке печатный станок понизил значение памяти, когда, уже совсем недавно, в обиход вошел калькулятор и люди стали меньше полагаться на свое умение считать. Поэтому если бы паутина смогла предоставить пользователям средства для поиска и усвоения любой информации в приемлемых для них понятиях, проблема недостаточной компетенции для принятия общественно значимых решений могла бы быть снята.

В настоящее время специалистов готовят так, чтобы они могли давать советы самого разного рода – от сельского хозяйства стран третьего мира до создания рабочих мест в бедных городских районах и рекламы последних моделей автомобилей. В большинстве случаев процесс оценки, а затем применения их предложений идет сверху вниз. Происходит так, что люди, которых выбрали целью те, кто принимает решения (от фермеров, приобретающих удобрения, которые они не могут себе позволить, до потребителей, покупающих новую машину тогда, когда старая еще находится в исправном состоянии) могут в отдельных случаях выразить свое мнение через социологические исследования или референдумы. Но чаще всего исследования основываются на предположении, что больше всего люди хотят оперативного решения насущных проблем. Во всяком случае, цель любого анализа общественного мнения часто сводится к тому, чтобы выяснить, как люди отреагируют на какое-то изделие или политику после их появления на рынке. Институционный подход напоминает следующее высказывание Генри Форда: «Вы можете иметь автомобиль любого цвета, лишь бы он был черным».

Этот процесс имеет смысл в мире Создателей топора, потому что никто не ожидает от «неквалифицированного» любителя вклада в развитие генетически модифицированных растений или совершенствования конструкции электронной подачи топлива. Но подобное отношение оставляет без внимания тот факт, что почти в каждом случае инновация вызывает изменения образа жизни людей, и в этом смысле большинство достаточно компетентно.

Еще один важный аспект этого вопроса, помимо вовлечения общества в процесс принятия решений, – это масштаб проблем, с которыми нам приходится сталкиваться. Обеспечивая, еще со времен создания топора, оперативное решение встающих перед человечеством краткосрочных проблем, дары Создателей топора давали возможность концентрировать социальный контроль. И поскольку большие сообщества подразумевают большую власть, лидеры и общественные институты были всегда озабочены стимуляцией роста. Большое считалось прекрасным после того, как оно достигло первого апофеоза в Древнем Египте.

Однако концепция безграничного роста родилась гораздо раньше, когда, как мы уже рассказывали об этом в первой главе, Земля казалась человеку бесконечной. Тогда никто и подумать не мог, что «ограниченность ресурсов» способна помешать людям удовлетворять свое стремление к росту через расширение производства пищи, укрупнение транспортных систем, питаемых более мощными энергетическими службами, ускорение промышленных процессов, контролируемых все большим числом специалистов.

Сегодня недостатки этой разновидности «прогресса» становятся понятными по мере того, как ограничения природного мира, до сих пор не подвергавшиеся осмыслению, начинают проявляться все более явно. Идеал роста вместе с тем игнорировал фундаментальный факт того, что существует ограничение степени, до которой окружающая среда может снабжать человека ресурсами расширения и поглощать отходы его жизнедеятельности.

Так уж исторически сложилось в мире Создателей топора, где царила разумная вера в масштабную экономику, что власти воспринимали неэффективность малых общественных структур как само собой разумеющийся факт и выступали против них. Например, чем могущественнее становилось государство, тем активнее оно уничтожало независимые деревни и города, объявляло вне закона местные гильдии и муниципальные союзы, отбирало общинные земли, учреждало централизованную чеканку монеты и стандартизировало законы, создавало мощный бюрократический аппарат для упрочения единообразия и, наконец, предоставляло все централизованные общественные услуги, которые становились необходимыми, потому что государство уничтожало таковые услуги на местном уровне. Подобно всем другим дарам, от которых мы не смогли отказаться, модель роста стала самореализующимся пророчеством.

Долгосрочное воздействие такой политики сегодня разрушает последние из немногих остающихся самодостаточных сообществ третьего мира способом, который эхом повторяет западную историю XIX века. Индустриализация маргинализирует местную экономику, экономику маленьких деревень, низводя их до примитивной роли поставщиков городов. А в городской среде члены бывших кооперативных сообществ становятся индивидами-конкурентами, не имеющими ни местных, ни семейных связей, испытывающими со всех сторон давление, чтобы заставить их принять презираемую ими западную модель существования.

В сельской местности, откуда прибыли эти люди, от традиционных аборигенных знаний отказываются. Западная модель обучения имеет главной целью дать специализированные умения, не имеющие реальных связей с местным обществом и условиями непосредственного окружения. Людей учат западным навыкам, которые они не в состоянии применить, и при этом они теряют свои родные навыки в классных комнатах, где подобные люди отрезаны от местной и более важной мудрости, накапливавшейся столетиями.

Даже выдающиеся реформаторы, оправдывающие «справедливое» перераспределение глобального богатства, верны идее экономического роста и высокотехнологического развития и считают эти факторы необходимыми условиями создания богатства, требующегося для оплаты проводимых ими реформ. Однако сами реформы нуждаются в еще большей централизации контроля, потому что задача перераспределения требует создания наднациональных властей. Как мы уже пытались показать, конечный итог такой ориентированной на рост централизованной политики в прежние времена привел к проблемам, связанным с деградацией окружающей среды и общества и создал ситуацию современного мирового кризиса.

Одно возможное решение может заключаться в политическом потенциале информационной сети, однако это может потребовать радикально нового подхода к некоторым давно почитаемым священным коровам, и прежде всего той, которая в последнее время поддерживала властные структуры Создателей топора, пытаясь сделать эту власть подотчетной: представительную демократию.

Когда политические и социальные проблемы, связанные с технологиями, становятся все более сложными, если доступ к значимой информации, как мы предполагаем, приобретает универсальный характер и электронными «агентами» можно будет пользоваться – как это произойдет в течение нынешнего десятилетия – от имени отдельных индивидов появится реальная возможность возникновения информированной объединенной демократии. Когда технические средства будут готовы, образованная часть общества предъявит на них спрос, потому что, как писал некогда Жан Жак Руссо:

Суверенитет… заключается в общей воле, а воля не может быть представлена. Либо есть воля, либо есть нечто другое, ибо ничего среднего между этими понятиями нет. Заместителей народа, таким образом, не может быть, как не может быть его представителей; они просто являются его посредниками… как только народ выбирает своих полномочных представителей, он сразу же утрачивает свободу.

Аристотель считал что полис – город-государство – должен быть небольшим, а правление им – непосредственным:

Если гражданам полиса предстоит выносить суждения или распределять власть согласно человеческим добродетелям, то им надлежит знать душевные склонности каждого из них; если же они не обладают таким знанием то выбор на должность окажется неверным.

Информационные технологии делают возможность существования небольших сообществ более реальной, не вынуждая его членов жертвовать благами современной жизни. Пять экологических деревень в Швеции уже отделились от общей экономической системы и ведут свое альтернативное малое хозяйство, основанное на принципах экологической чистоты. Другие подобные образцы существуют в менее радикальной форме, и опыт каждого их них может стать серьезным вкладом в большое серьезное дело: принадлежащие рабочим компании по производству фанеры на северо-западном тихоокеанском побережье США; использующая энергию солнца коммуна в Дэвисе, штат Калифорния; всеобщая демократия квакерских собраний; неиерархические общества в Восточной Африке, колония Амана в штате Айова и многие другие. Информационная паутина может способствовать этому виду развития, предоставляя другим сообществам все инструменты знания, которые могут им понадобиться для автономного существования.

Однако главное политическое достоинство небольших, получающих помощь из всемирной информационной паутины сообществ, управляемых прямым демократическим способом, заключается в том, что они практикуют использование форума – утраченную еще со времен Древней Греции разновидность народного волеизъявления – для обсуждения различных вопросов. Такое обсуждение не требует личного участия со стороны всех индивидов. На таком фундаменте в 1960-е годы без особого успеха проводились подобные эксперименты. В те годы люди (подобно большинству людей в наши дни) были слишком заняты, чтобы ежедневно тратить время на каждый отдельный аспект проблем своего сообщества. Однако существующие сегодня методики позволяют создавать «агентов», способных представлять отдельных людей добросовестным и всесторонним образом и в электронном виде регистрировать (и постоянно обновлять) их точку зрения на любые вопросы. В этом отношении было бы поучительно поразмыслить о давнем девизе Создателей топора, который столь успешно ниспроверг демократический процесс. Если глас народа когда-либо действительно представлял высшую власть, как принято считать, то почему фраза заканчивается словами глас божий?

Открытую социальную систему, ставшую возможной благодаря мелкомасштабным демократическим сообществам, также трудно разрушить и контролировать, потому что такая структура поощряет всеобщее участие и согласие, а более близкое общение между подобными сообществами и окружающей средой способствует большему пониманию нужд самодостаточной, не загрязняющей природу экономики.

Все изменения, предложенные в данной главе, пока что весьма сложны и объемны, но вовсе необязательно, что на их внедрение понадобится много времени. В общем, если какая-либо значимая информация уже существует и доступна для понимания, то люди изменят свою жизнь достаточно быстро.

Например, в 1960-е годы социологи в своих отчетах утверждали, что потребуются долгие десятилетия постоянного давления американского правительства на своих сограждан, чтобы побудить их к изменению традиций деторождения. Традиция заводить в семье много детей, столько, сколько родители способны прокормить, считалась для человеческой природы чем-то незыблемым и фундаментальным.

Однако в начале 1970-х годов для сдвига к обзаведению малым числом детей в семье в Соединенных Штатах Америки и в странах Западной Европы потребовалось всего три года, и это произошло без какого-либо нажима со стороны правительства. Люди стали понимать, что экономические проблемы вызваны их отношением к привычному характеру деторождения, и поэтому быстро изменили его.

Что касается демографической проблемы в незападных культурах, ее решение должно состоять не в раздаче бесплатных противозачаточных средств и лекций по вопросам планирования семьи, потому что на деле ни то ни другое реально не поможет индийским крестьянам заводить меньше детей, а скорее в доступе к информации и пониманию социальных изменений, которые за этим последуют: предоставление женщинам справедливого пропорционального представительства во властных органах, вероятные требования социальных гарантий, трудовой занятости и обещание финансовой независимости в пенсионном возрасте, что означает потребность в меньшем числе детей, заботящихся о родителях в старости.

Это не утопическая теория пирога в небе, требующая уровней компьютеризованной компетентности и технических средств, которые отсутствуют за пределами развитых наций. Подобное уже произошло в небольшом, технически низкоразвитом государстве Керала, на юго-западе Индии. Это объясняется отчасти тем, что его правительство находилось под сильным влиянием коммунистических идей, и его политика вот уже двадцать лет является предметом бурных обсуждений.

В 1970-е годы те, кто занимался планированием развития, относящегося к глобальным проблемам населения, нашли в самом государстве Керала исключительный образец тропического региона, где существенно снизились показатели рождаемости и одновременно детской смертности, где продолжительность жизни населения приближалась к семидесятилетнему возрасту, где подавляющее большинство взрослого населения умело читать и писать и где женщины численно превосходили мужчин. Всего этого государству удалось достичь без насильственных политических перемен.

Керала не является индустриально развитым государством, его экономика по-прежнему ориентирована на развитие сельскохозяйственного производства. Подушный доход здесь был ниже соответствующих средних показателей всей остальной Индии. Модель Кералы предполагала, что тщательно осуществляемая политика, делающая упор на равном доступе к базовым потребностям, значительно улучшила жизнь местного населения без красной, зеленой или промышленной революции.

В 1975 году ООН опубликовала в Нью-Йорке доклад, в котором особо подчеркивались «позитивные достижения» государства Керала в вопросах «равенства и сбалансированного социального и экономического развития». В нем указывалось на тот факт, что «относительно бедное государство» с ограниченным обеспечением продуктов питания на душу населения добилось «несомненно, впечатляющих успехов в здравоохранении и образовании», что сказалось на «ощутимой разнице в уровне жизни».

Это исследование оказало огромное воздействие на мир своей оценкой успехов, достигнутых государством Керала в вопросе демографии. В докладе также делался акцент на «свидетельствах абсолютного снижения показателей рождаемости в Керале» и высказывалось предположение, что это вызвано социальными изменениями в подходе к количеству членов семьи, ставшим результатом увеличения продолжительности жизни, сокращения детской смертности и образования женщин, чему, в свою очередь, способствовали внушительные инвестиции правительства государства в сферы здравоохранения и народного образования.

Еще в начале 1920-х годов анализ британского правительства позволил сделать заключение о том, что даже низшие касты индийского общества считают образование «дверью в новую Землю и в новый рай». Система образования в Керале стимулировала более требовательную этику равных возможностей, которая, начиная с 1930-х годов, явилась толчком к распространению образования. Люди хотели, чтобы их дети получали образование, и поэтому правительства, стремившиеся завоевать популярность, стали предоставлять внушительные средства для создания новых учебных заведений. В течение более сотни лет жители Кералы впервые столкнулись с политическим вмешательством, осуществлявшимся через систему образования.

В Керале система образования приобрела такой всеобъемлющий характер потому, что высшие касты и многие местные христиане всегда понимали ценность образования и посылали детей в учебные заведения, которым сами оказывали серьезную финансовую поддержку, а после 1860-х годов в школы была встроена контролируемая правительством структура. Поскольку индусы из низших каст неизменно ассоциировали образование с социальным статусом, они охотно посещали эти школы, основанные европейскими миссионерами. Очень скоро стало очевидным, что образование открывает дверь к получению работы в стремительно расширявшихся сферах коммерции и государственной службы.

Десятилетия массового участия общественности в политике стимулировали мощное политическое соревнование после обретения Индией независимости в 1947 году, которое вовлекло значительно большее количество людей, чем где-либо, в других уголках субконтинента, о чем свидетельствовала необычайно высокая явка граждан Кералы на избирательные участки. Самая низкая явка в Керале после 1957 года все равно на 8% превышала самый высокий среднестатистический показатель по всей Индии. Один из наблюдателей написал: «Энергичный, требовательный электорат и частые выборы (долгое время они проводились каждые два года) заставили политиков Кералы выполнять программы по образованию, земельной реформе и здравоохранению, которые способствуют заметному улучшению жизни людей».

Доступ к информации и образованию имел в Керале решающее значение. Тысячи женщин-учителей почти в течение века получали заработную плату, а образование девочек подняло планку брачного возраста. Грамотные женщины лучше заботятся о детях, чем неграмотные матери. Учебные заведения Кералы являются самым большим сектором экономического хозяйства штата, в 1984 году они получали 38% всех ежегодных правительственных ассигнований. Школы и колледжи являются центром мощного соревнования между правительственными и неправительственными образовательными структурами. Эти обширные образовательные интересы предоставляют «коммунальным» организациям долгосрочное финансирование, и соревнование между ними сделало политику привычной и уважаемой.

Работая над письменным исследованием феномена Кералы, экономист и бывший посол США в Индии Кеннет Гелбрайт предполагал: «На первом месте здесь стоит вопрос грамотности. Мы [экономисты] ошибались в определении приоритетов. Мы думали, что можем начать с капитальных инвестиций, нам же следовало начать с инвестиций в сферу образования».

Австралиец Робин Джефри, писавший о Керале, в 1992 году сделал следующий вывод: «Демократическая политика, вовлекающая в свою орбиту огромные массы населения, может быть сформирована для того, чтобы предоставлять услуги, в которых нуждаются люди и которыми они пользуются. Грамотные, уверенные в себе женщины, ведя домашнее хозяйство, обратят эти услуги на пользу улучшения здоровья как мужчин, так и женщин. Рождаемость снизится. То, о чем мечтают люди, – это следующий этап, на котором произойдет увеличение производства, а политика сможет гарантировать справедливое распределение богатств для всеобщего благосостояния. Если бы Керала в 1990-х годах совершила зримый сдвиг в этом направлении, это могло бы стать образцом для подражания».

Опыт Кералы предполагает, что изменения в отношении контроля численности населения могут быть достигнуты в странах третьего мира без необходимости в демографическом прохождении через индустриализацию, спасшую в XVIII веке Западную Европу. И если будущее человечества зависит от изменения образа жизни людей и их жизненных ценностей, то Керала дает убедительные доказательства того, что общество может претерпеть стремительные и драматические изменения и что успех во многом будет зависеть от того, попадет ли оно в руки эмансипированных женщин.

В сущности, войдя в XХI век, мы столкнемся с важным выбором: или и дальше полагаться на краткосрочное решение проблем в виде даров Создателей топора, или начать самим думать о себе как о дееспособных личностях, которые являются частью глобального сообщества, потому что человечество начинает в мировом масштабе наносить вред нашей планете. Никакой другой биологический вид так не размножается и так не воздействует на природу, как люди.

Политическая раздробленность эры, последовавшей после окончания холодной войны ХХ века, может указать направление, в котором мы могли последовать. Технология сделала национальное государство неэффективным, неспособным защищать своих граждан силой оружия от угрозы городских террористов, вооруженных атомным знанием, его экономика перестала быть изолированной от всего остального мирового сообщества, его законы больше не являются суверенными, а валюта стабильной.

Дробление этих монолитных централизованных сообществ, в которых веками подавлялись внутренние культурные аномалии, может представлять собой скорее обещание, а не угрозу. Воинственные этнические группы, возникшие после десятилетий молчания, проявляют все еще процветающее культурное разнообразие, которое, подобно разнообразию природного мира, дает гибкость ответа, необходимого для выживания всего человечества.

Чем больше мы исследуем это разнообразие, тем чаще получаем напоминание о том, что культурные расстояния между нами могут быть не столь велики, как мы думаем. Возраст дольше всего существующих языков мира составляет лишь 3 тысячи лет, мировые религии почти столь же молоды, а самые старые из так называемых «национальных» особенностей, которые в современном мире отличают одну группу от другой, – относительные новички. До времен Месопотамии человечество около сотни тысяч лет находилось в плавильном котле. Современные армяне, монголы или шотландцы стали ассоциироваться со своими странами меньше ста поколений назад. В культурном отношении мы почти полностью относимся к палеолиту – бросаем щепотку соли через плечо, избегаем проходить под лестницей или скрещиваем пальцы.

Если бы ребенок позднего каменного века каким-то образом перенесся в наше время, одетый соответствующим образом, он вполне мог бы остаться незамеченным и со временем смог бы обучиться всем современным навыкам и умениям. Поэтому мы в современном мире гораздо ближе к «первобытным людям», чем это себе представляем. Нас долго отделяла от них избыточная вера в свои последовательные мыслительные процессы, дарованные Создателями топора, и неразвитость общих средств коммуникации между всеми нами.

В 1703 году немецкий математик Готфрид Лейбниц написал в письме священнику Буве о своих мечтах о будущем:

… универсальный вид письменности, будет обладать преимуществами системы китайских иероглифов, потому что каждый сможет понять ее на своем родном языке, но он будет намного совершеннее китайской письменности, потому что им можно будет овладеть всего за несколько недель, поскольку ее особенности хорошо соотносятся с порядком и связью вещей.

Благодаря клинописи Междуречья, а затем греческому алфавиту, Гутенбергу и особенно передаче мира современными компьютерами, мы начинаем воплощать в жизнь давнюю мечту Лейбница. В результате любой современный человек превращается во властелина мира, который гораздо сложнее и неоднороднее того, который дала бы ему его биологическая судьба. После эпохи Междуречья и Древней Греции мы научились изображать мир абстрактно, в сочетаниях букв, которые можно читать в одном направлении. Мы пользуемся математикой, чтобы предсказать движение звезд и космических кораблей, а также для того, чтобы руководить компьютерным миром, в котором живем. В этом процессе основные навыки разума, передвижение в пространстве, слух и речь, имеют вторичное значение.

А поскольку это воспринимается как должное, то мы не часто понимаем, что каждый ребенок проходит через радикальный сдвиг в развитии, когда учится овладевать этим искусственным миром. Но вполне возможно и то, что, при условии успеха предложенной Лейбницем программы, овладение безграничным миром информации в XXI веке станет для большинства людей значительно легче, потому что появится новый, не столь исключительный способ самовыражения. Способность видеть взаимосвязи и перемещать предметы в пространстве может при наличии символических компьютеров оказаться столь же ценной в интеллектуальном отношении, как некогда изучение квадратных уравнений или запоминание таблицы Менделеева. Когда большая часть рутинной работы разума автоматизируется, пространственные, интуитивные, «навигационные» таланты могут намного лучше приспособиться к оценке знаний, которые структурированы, скорее, подобно миру природы, чем упрощены и низведены до уровня альфа-цифровых кодов. Чтение и письмо вполне могут утратить былое значение.

В течение нескольких последних столетий образование главным образом было связано с обучением языку и навыкам обращения с цифрами. Отчасти это функция того способа, каким информация демонстрируется, не изменившегося со времен возникновения греческого алфавита и месопотамских чисел. Поэтому получение сведений о Рембрандте, Бетховене или Эйнштейне требовало умения читать о них. Но если новые системы дают индивиду более прямой доступ к технике, в которой выполнены картины Рембрандта, или приемам сочинения симфоний, то необходимые для этого умения будут главным образом визуальными, слуховыми и тактильными. Если мы будем помнить об этом, нам будет легче рассматривать возникновение этического плюрализма после холодной войны скорее как возможность, чем как проблему, потому что с приходом символьных компьютеров типа «Макинтош», «грамотность», которая раньше была своего рода визитной карточкой образованного человека, может, впервые после эпохи Древней Греции, утратить необходимость.

Антропологи установили ряд отличительных черт, которые представляются общими для большинства нетехнологических обществ прошлого и настоящего. Для этих обществ, как правило, более ценными представляются знания практического, а не абстрактного характера, их «примитивные» ритуалы являются составной частью обычной повседневной жизни, и люди не склонны содержать иных специалистов, кроме как шаманов. Каждый член такой группы может, в известной степени, выполнить любую задачу, и каждый из них несет ответственность за остальных. В большинстве случаев такой «первобытный человек» придерживается холистических взглядов на жизнь и исследует все социальные решения, исходя из их воздействия на сообщество и окружающую среду.

Эти общественные ценности могут удачно вписаться в систему опутанных информационной сетью сообществ середины XXI столетия, потому что они лучше соответствуют небольшим, относительно простым общественным структурам, которые до настоящего времени казались исчезающими, поскольку жизнь под топором стала более масштабной и стандартизированной. Несмотря на то, что мы вряд уже вернемся в мир, подобный мифической беззаботной Аркадии и к буколической жизни на лоне природы, информационная паутина (и все вспомогательные процессы, которые она может предоставить) может снова сделать малые сообщества жизнеспособными, функционирующими тем способом, который должен распространиться по всей планете, чье существование будет определяться следующей максимой: «Думай глобально, действуй локально». И потребуется лишь некая разновидность ныне существующих систем возобновляемой энергии, таких как геотермальная, солнечная или энергия ветра для того, чтобы сделать эти сообщества независимыми от крупных энергосистем и гарантировать выживание многих культур, которые иначе в течение последующих десятилетий неизбежно столкнутся с топором.

До тех пор, пока «информационные супермагистрали» и паутины, с которыми они нас свяжут, не оккупированы представителями самых могущественных в истории человечества информационных элит (а все это остается пока под большим вопросом), они в состоянии помочь нам неким образом вернуться туда, где мы были до того, как дары Создателей топора отрезали первый ломоть от мира и начали применять процессы типа «разделяй и властвуй» как в отношении человеческой природы, так и самой природы, из которой мы когда-то возникли.

Для таких сообществ самыми ценными навыками являются те, которые имеют общий, а не узкоспециальный характер. Они ценят умения соединять, творчески мыслить, понимать то, как связана между собой информация, распознавать модели в созданных машинами инновациях и оценивать их социальную значимость, прежде чем внедрить в жизнь общества.

Это те самые умения, которыми наш мозг уже обладает во всех мыслимых разновидностях сообществ, ими наделены все – от брокеров с Уолл-стрит до аборигенов Новой Гвинеи. Мозг любого человека обладает потенциалом для выражения самого широкого спектра уникальных талантов, потому сам по себе представляет настоящую культурную вселенную. Со времен первого топора средства, способные заставить эту культуру раскрыть себя, подавлялись самым безжалостным давлением «не выделяться», что существенно сдерживало природное разнообразие человеческого самовыражения и сохраняло превосходство разума Создателя топора.

Однако в наши дни миллиарды человеческих талантов могут выйти на новый уровень самовыражения, если, разумеется, мы захотим принять новые точки зрения и понять, куда это может нас привести. Еще в большей степени, чем прежде, мы получаем в пользование способы убедиться, что «видим», воспринимаем мир новым образом. До настоящего времени каждый раз, когда мы сталкивались с переменами, нам всегда предлагался некий выбор. Подобно тому, как способность организаций разделять и властвовать создавалась инструментами современного Создателя топора, в равной степени претерпевала изменения и гибкость наших общественных систем, а также форма и степень нашей индивидуальной реакции. Например, в древнем Шумере, где единственным организационным инструментом была клинопись, изобретенная главным образом для подсчетов при ведении домашнего хозяйства, допускалась лишь крайне ограниченная личная свобода действий человека. В течение всей истории человечества навязываемое в централизованном порядке единообразие применяло эту разновидность ограничения для подавления любых проявлений анархических воззрений, которые не удавалось соответствующим образом контролировать.

Однако при наличии новых информационных технологий сообщества получают возможность легко и быстро визуально представить себе модель изменений, заранее проработать возможные результаты того или иного выбора и решить, какой вариант выбрать, основываясь на дополнительной предварительной информации, большей, чем та, которой когда-то могли обладать наши предки. Было бы неверно утверждать, что эти сценарии могут быть такими же далекими от совершенства, что и встроенные в них предположения, но в любом случае это лучше, чем ничего, как было до недавних пор.

Действительно, подход, предложенный на страницах этой книги, единственный из большого числа подходов, которые могут появиться позднее (так же как и то, что тема данной книги – лишь один взгляд на рассматриваемую проблему). Например, при более внимательном разборе малых сообществ, сетевого образования и совместной демократии мы не рассматривали другие возможности. Существуют люди, которые полагают, что про-блемы природных ресурсов, продовольствия и загрязнения окружающей среды можно полностью решить при помощи генетической модификации, биотехнологий и нанотехнологий. Другие возлагают огромные надежды на централизованное мировое правительство, контроль над ростом населения и экологическими проблемами. Но каков бы ни был подход, выбор того, какая проблема и какое ее решение является более важными, по-прежнему должен делаться на основе того информированного и наделенного избирательным правом сообщества, описанного выше.

Выберет или нет общество путь, который мы предлагаем в данной книге, будет зависеть от того, сможем мы или нет избежать ограниченности мышления Создателя топора, а это, в свою очередь, зависит от того, в какой степени нам приходится мыслить рационально и нерационально.

Первым шагом может стать признание того, что мы можем использовать нашу технологию так, как она снова и снова использовалась в ходе истории человечества. Мы можем применить ее для того, чтобы изменить наше сознание, но на этот раз руководствуясь собственными мотивами, на наших собственных условиях и с нашей собственной скоростью, если воспользуемся будущими технологиями для того, чтобы они стали инструментами свободы. Сама интерактивная суть современного мира существенно затрудняет блокирование подобных действий и следование старым методам иерархического подчинения и разделения. Но в любом случае все, что когда-либо держало нас в неволе, навязанной государственными институтами, – это наше невежество, отрыв от информации, которая теперь может стать доступной и понятной. Когда Гутенберг печатал свои книги, он значительно уменьшил силу человеческой памяти и традиции. Новые технологии уменьшат силу сокровенных, специальных знаний. И когда это произойдет, то мы все в каком-то смысле вернемся к тому, чем мы были, прежде чем на нашей планете появился первый топор.

Цивилизация, в которой мы живем, основана на последовательном влиянии языка на мысль и действует в соответствии с рациональными правилами древнегреческой философии и редукционистской практики, сосредоточив в своих руках непомерную власть. Она буквально на блюдечке преподнесла нам чудеса современного мира. Но она также поддерживала веру в то, что навеки привязало нас к централизованным институтам и могущественным личностям, веру, которую мы должны отбросить, если нам суждено приспособиться к миру, нами же и созданному, – веру в то, что неограниченное извлечение природных ресурсов возможно; что самые ценные члены общества – это специалисты; что люди не могут выжить без вождей; что человеческое тело – это некий механизм, который можно излечить лишь при помощи хирургических инструментов и лекарств; что существует лишь одна высшая истина; что самые важные человеческие способности заключаются в последовательном и аналитическом образе мышления и что сознание функционирует подобно дару Создателей топора.

Прежде всего (и совсем недавно), нас убедили в том, что не нужно быть непохожим на других или даже признавать то, что между нами существуют различия в способностях. Однако наше выживание может зависеть от понимания и применения на практике огромного разнообразия человечества. Только если мы воспользуемся тем, что может стать главным из всех даров Создателей топора – будущими информационными системами, – для подпитки этого индивидуального и культурного разнообразия; только если мы будем всячески приветствовать, а не подавлять эти наши отличия – только в таком случае мы отстоим шанс использовать неиссякаемое богатство человеческого таланта, которым тысячелетиями пренебрегали и который сейчас повсеместно готов выйти на свободу.

Content

Джеймс Берк, Роберт Орнстейн
Дар Топора

Пролог

Часть I Обретение острия

Глава I Обретение острия

Глава 2 Символический взнос

Глава 3 Алфавит логики

Часть II Рассечение мира

Глава 4 Вера силы

Глава 5 Готово к печати

Глава 6 Новые миры

Глава 7 Корень и ветвь

Глава 8 Классовый акт

Глава 9 Что доктор прописал

Часть III Собирая обломки

Глава 10 Конец пути

Глава 11 Вперед в прошлое