Керен Бланкфельд

Освенцим. Любовь, прошедшая сквозь ад. Реальная история

Keren Blankfeld

LOVE IN AUSCHWITZ: A TRUE STORY

© Keren Blankfeld, 2023

© Агафонов Г.И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Иностранка®

* * *

Памяти моих бабушек Хелены и Ципоры

И с посвящением моим родителям Дейзи и Масу

Повествование ведется со слов героев, и для них обоих и всего их окружения немецкие концлагеря называются строго по-немецки Аушвиц, Биркенау и Моновиц. При этом, естественно, там, где нужно, фигурируют и польские топонимы Освенцим, Бжезинка и т. п. Но во время действия они были совсем не в ходу.

Григорий Агафонов, переводчик

От автора

Эта работа – не вымысел, ибо основана она на внушительном объеме интервью, устных показаний, документов, опубликованных и неопубликованных мемуаров. В ходе исследования у меня была возможность неоднократно беседовать с Давидом Вишней в период с начала 2018 года вплоть до его кончины в 2021 году. А вот Хелен Циппи Тихауэр я в живых, увы, не застала. Но она оставила после себя десятки свидетельств, а главное – недавно обнаруженную рукопись воспоминаний (см. «Об источниках»). Однако ни в одном из записанных на пленку свидетельств или формальных интервью с историками Циппи ни словом не обмолвилась о своих отношениях с Давидом. По этой причине большинство приводимых на этих страницах описаний всего, что происходило между ними, основаны преимущественно на том, что я почерпнула из бесед с Давидом. То же относится и к выделенным курсивом пассажам, в которых я попыталась передать их историю его субъективным и отличным от всего прочего повествования взглядом. Концевые сноски призваны дать контекстное обрамление этим курсивным пассажам, равно как всему остальному рассказу. Все, что далее будет закавычено, подразумевает прямые цитаты.

Пролог

Впервые они увиделись в лагерной бане среди сложенной стопами одежды. Воздух был липок и жарок; но это было одно из немногих теплых убежищ от беспощадной польской зимы. Работники погружали грязное тряпье в паровые котлы, и дальше им оставалось лишь смотреть на клубы дыма за окном. Здесь, среди грязной рванины, парень с девушкой и познакомились.

Семнадцатилетний, с обритой под ноль головой и круглым лицом, он выглядел весьма упитанным вопреки всему. И полосатая униформа на нем смотрелась будто сшитая на заказ – и чистенькой как новая. Вероятно, в этом отчасти и заключался его шарм: он выделялся из общего ряда. В мире полосатых лагерных роб выделяться не положено. Там нужно жить по правилам – и растворяться среди окружающих тебя призрачных теней до неразличимости.

По ночам его частенько сдергивали с нар на выступления. У него был красивейший оперный тенор. Когда-то он собирал своим пением полный зал в родном местечке. Здесь же приходилось солировать без аккомпанемента, но он все равно считался своего рода звездой.

При ее появлении он почти забыл, где находится. Он сразу положил на нее глаз, ибо вид ее притягивал и радовал его взор. При росте всего метр пятьдесят она была крепко сложена, ноги имела мускулистые, а лицо – широкое и скуластое, в обрамлении густых каштановых волос, которым явно было еще куда расти и дальше. Издали она выглядела неказистой до неприметности. Вблизи – прямой противоположностью. Глубоко посаженные глаза – карие, как и у него самого, – глядели остро и настороженно, но улыбка у нее была легкая. И двигалась она с редкостной для их среды уверенностью в себе.

Встретившись с ней взглядом, он пришел в трепет.

Девушка смотрела прямо на него.

Глаз с него не спускала. Он был в этом уверен.

Здесь, внутри всего этого, было так просто забыть о том, что его старый мир все еще существует, – мир возможностей, обещаний и… таки да, страстного вожделения.

А тут при виде ее он о нем вспомнил.

Ей здесь, на сугубо мужской части территории, бывать не полагалось. Однако же она давно повадилась оказываться там, где не положено.

В свои 25 лет она твердо знала, чего хочет. Она была такой с детства – и с тех пор не только ничуть не переменилась, но, напротив, лишь укрепилась в своей настырности.

В оправданность ненужного риска она не верила. Выход из хаоса, в который погрузился мир, ей виделся в выстраивании и упорядочении картины того, что в нем делается, силами логики и рассудка. Но тут само место будто оправдывало самые страшные для жизни риски. Вероятно, по той причине, что терять тут действительно было нечего.

Ей, конечно, было куда от этого убежать – в собственное искусство, – но, однако, ей было одиноко. А у мальчика на той стороне комнаты было такое милое личико. Он выглядел столь жаждущим и нетерпеливым, что ей вдруг захотелось повторения этой встречи – и захотелось до безумия.

А в Биркенау, крупнейшем и страшнейшем из расположенных в Аушвице лагерей смерти, между тем стояла глухая зима.

Часть I

Увертюра

Глава 1

«Пустяковины»

Розе Шпитцер выпало рожать на фоне схваток революции.

В начале октября 1918 года обычно тихие улочки ее родного Пресбурга наэлектризовались: толпы словацких солдат возвращались домой с войны. Злые ветры трепали дубы и плакучие березы, а ледяной осенний воздух сулил суровую зиму.

У темноволосой Розы не было иного выбора, кроме как не высовываться из дома, и не только из-за погоды. Поражение в Великой войне положило конец Австро-Венгрии, и теперь часть словацких солдат, немало претерпевших под долгим венгерским гнетом, стекалась обратно в Пресбург[1] с явным намерением выплеснуть поколениями копившийся гнев. В мощенном камнем центре города бунтовщики громили лавки и рестораны. Обвиняя Австро-Венгерскую империю в тирании и угнетении, они штурмовали военные тюрьмы, освобождали заключенных, по большей части банальных уголовников, и призывали их присоединяться к боям за город.

За всем этим как-то незаметно прошел двадцать первый день рождения Розы, и ей вот-вот предстояло разрешиться самой. За окном же напряженность все накалялась. Словацкие националисты оказались не единственными борцами за независимость. Немцы, давно составлявшие в регионе лишь этническое меньшинство, теперь также размечтались о «национальном возрождении»{1}.

По всей Европе антисемиты клеймили во всех бедах евреев, давно свыкшихся с участью козлов отпущения за потери и страдания{2}. Часть словацких ветеранов скандировала «Долой жидов!» и обвиняла соседей-евреев в том, что они агенты-провокаторы, шпионы и агитаторы за мадьяр, то есть этнических венгров. По всему городу словаки жгли еврейские лавки и конторы. Между тем и многие мадьяры затаили зло на евреев, считая их кто виновниками своего военного поражения, кто барыгами, наживавшимися на бедах военного времени{3}. Роза, ее муж Войтех{4} и их нерожденный ребенок как раз и относились к тем, призывами к чьей смерти теперь оглашались улицы.

10 ноября Роза наконец разродилась дочерью, получившей имя Хелен Ципора. В семье ее поначалу звали Хилянка, но девочке такое уменьшительно-ласкательное пришлось не по вкусу, и она, едва научившись говорить, настояла на использовании краткой формы своего второго имени – Циппи{5}. Само имя подразумевало подвижность, качество более чем уместное в мире, контуры которого начинали прорисовываться.

Будущей Циппи было всего три месяца, когда чехословацкие добровольческие части, прошедшие через горнило Первой мировой войны и преисполненные решимости создать единую и неделимую державу, прибыли в Пресбург со своими пулеметами и винтовками – и разогнали толпу немцев и мадьяр социал-демократических взглядов, выступавших против формирования нового двуединого национального государства чехов и словаков{6}. Разгон «мятежников» не обошелся без жертв{7}.

Затем наступила передышка.

К тому времени, когда Циппи исполнилось семь лет, никакого Пресбурга более на картах Европы не существовало. Он теперь именовался Братиславой и являлся главным городом земли Словакия в составе первой Чехословацкой республики. Немцы и мадьяры оставались там притесняемыми этническими меньшинствами и жаждали реванша, да и в целом националистические настроения были разогреты настолько, что разве что дым от шовинистического угара не стлался над внешне мирным лицом города. Большим влиянием пользовалась Словацкая народная партия, ратовавшая за широкую автономию Словакии{8}. Зато евреев на время оставили в покое.

Одним из самых значимых последствий новой конституции было признание чешского языка официальным «чехословацким языком» на территории всей страны. Прежде все местные спокойно общались между собой на разных языках – словацком, немецком, венгерском. Сама Циппи дома так и продолжала изъясняться по-немецки, благо это был родной язык ее матери, но достаточно бегло говорила и по-венгерски, и по-словацки, а в школе неплохо освоила и французский, и иврит.

Детство у Циппи выдалось идиллическое. В летний зной она загорала и купалась на галечном пляже в дунайском затоне неподалеку от дома. В месяцы попрохладнее гуляла по горным тропам Нижних Татр и каталась на лодке под Братиславским за́мком.

Семья у Циппи была малочисленной по сравнению с такими же среднего достатка соседями. У тех было по пять-шесть детей, а у Циппи – лишь мама, папа Войтех да младший брат Сэм, на четыре года младше ее и внешне весь в отца – крутолобый, с вопрошающим взглядом широко раскрытых любопытных глаз.

Их семья, конечно, тоже могла бы расти и дальше, но, когда Циппи было шесть лет, а Сэму два года, их мать Роза тяжело заболела. Шпитцеры отправились отдыхать на курорт в двух часах езды на север от Братиславы. Природные воды там считались помогающими исцелиться от «ревматических недугов», под которыми в ту пору понималось много чего, включая, судя по всему, и болезнь, подкосившую Розу. Сидя на песчаном берегу в купальнике, со стянутыми в два тугих кренделя по бокам головы темными волосами, Циппи скосила взгляд на камеру, которой ее запечатлели. Девочкой она была изящной и хрупкой; а на лице ее застыла настороженная полуулыбка-полугримаса – будто она только что испытала укол предчувствия грядущих трагедий.

При туберкулезе первые симптомы бывают вроде бы вполне безобидными: озноб, общая слабость и утомляемость. Иногда туберкулезники жалуются на ломоту в суставах или иные болезненные ощущения. Но лишь после того, как они начинают харкать кровью, им самим и их близким становится ясно, что их постигло непоправимое: чахотка. Вскоре больные оказываются прикованы к постели и не в состоянии толком передвигаться даже по собственной спальне от неимоверной телесной слабости.

Иных вариантов у Шпитцеров, по сути, не имелось. До антибиотиков в ту пору еще не додумались, и действенных лекарств от туберкулеза не имелось. Зато санатории для чахоточных в удаленных уголках Восточной Европы с чистым воздухом и живительной водой появлялись как грибы после дождя – и стали, можно сказать, модными местами для размещения больных и облегчения их страданий.

Так двадцативосьмилетняя Роза и оказалась в специализированном санатории в сказочно красивом уголке Высоких Татр. Там Розу ждали свежий горный воздух и полноценное диетическое питание, а главное – надежда приостановить развитие болезни и не дать ей источить организм.

Розина болезнь привела всю ее семью в состояние полного раздрая. Войтех остался без средств, и ему не на что было теперь содержать даже себя самого, не говоря уже о двух детях. Сэм был еще совсем малым ребенком, и ему было вовсе невдомек, чем им грозит отбытие матери. Но и он не мог не почувствовать, что отныне вся его жизнь меняется фундаментально. Шестилетняя же крошка Циппи пережила воистину ошеломительное мгновение осознания себя в устрашающем одиночестве: мать вдруг куда-то исчезла, а отец растерялся, как быть дальше.

Но то была Чехословакия 1920-х годов, где принято было жить или кучно селиться по соседству большими семьями и, если что, принимать на себя заботу о родне, попавшей в беду. Именно так случилось и с оставшейся без матери Циппи: ее тут же приютили бабушка с дедушкой по материнской линии, жившие в квартире не просто по соседству, а на той же лестничной площадке, что и ее родители. Трехлетнего же Сэма переселили к бабушке с дедушкой по отцу, а те жили в другом квартале. Так и вышло, что родная семья Циппи и Сэма в одночасье оказалась развеяна подобно пеплу над Дунаем{9}.

В 1927 году, продержавшись в туберкулезном санатории дольше года, Роза скончалась. Бабушка Юлия старалась, как могла, заменить Циппи родную мать. Маленькая и ничего особого о себе не мнившая Юлия была настоящей труженицей с тонкими губами и впалыми щеками. Еще нося траур по старшей дочери, Юлия решила, что отныне посвятит всю себя осиротевшей внучке Циппи. Дедушка Липот, хмурый и неулыбчивый местный антиквар, с готовностью согласился принять под их кров внучку при условии, что заботу о ней его жена возьмет на себя{10}. Пара привыкла иметь полный дом на руках, но ко времени смерти Розы семеро из их детей отпочковались, обзаведясь семьями и собственными домами, и семейное гнездо изрядно опустело.

Остался один лишь Лео, младший сын Юлии и Липота Нихтбургер. Будучи почти на десять лет старше Циппи, дядя Лео отлично сгодился на роль старшего брата. В свои восемнадцать Лео был полон очарования и располагал обширной сетью друзей по всевозможным увлечениям{11}. Однако при этом у него имелись и серьезные планы на будущее, которым он уделял не меньше внимания, чем своим хобби и друзьям, и они-то в скором времени и увели Лео прочь из Братиславы, оставив его восьмилетнюю племянницу свыкаться со своим наполовину сиротством в полном одиночестве{12}.

Войтех, отец Циппи, между тем остался вдовцом всего-то в 35 лет, – и это было не дело. Через год после смерти дочери Юлия завела со слишком уж предавшимся скорби зятем серьезный разговор на эту тему. Пора бы уже двигаться по жизни дальше, найти себе годную женщину и жениться заново, сказала она ему. Ведь он не молодеет, а ни ему самому, ни его детям затянувшееся вдовство на пользу не идет. Юлия достаточно долго пожила на этом свете, чтобы понимать важность подобных сугубо практических соображений.

Войтеха слова тещи тронули до глубины души. Что ему было терять-то? Он же лучший в окру́ге портной, да и собой еще хоть куда: даром что чуть лопоух, зато жгучий брюнет с гладко зачесанными назад густыми волосами и аккуратно подстриженными усиками. Понятно, что Войтех был к тому времени уже далеко не первым женихом, но ведь всяко же и не последним. Так что нет ничего удивительного в том, что через два года после смерти Розы он женился снова. В 1929 году у молодых родился первенец, а еще через четыре года – второй сын.

Тут семья претерпела еще одну перетасовку. Сэма накануне его семилетия было решено вернуть отцу – в его новую семью. А десятилетнюю Циппи взрослые решили оставить под присмотром бабушки Юлии и дедушки Липота. Так и вышло, что Циппи с бабушкой и дедушкой и ее отец с братиком Сэмом, вроде бы как воссоединившись под общим кровом, продолжали жить в квартирах по разные стороны коридора – и отношений между собой не поддерживали. В то время как Сэм ощущал себя странным и лишним переростком при двух единокровных младших братьях, Циппи страдала от банального тоскливого одиночества{13}.

Лучшее лекарство от одиночества, как известно, – хоть чем-то себя занять. И Циппи с Сэмом вскоре на это средство прочно подсели.

Еженедельно все семейство Нихтбургер собиралось у Юлии в гостиной на очередной частный концерт, благо пошедшая от немцев традиция Hausmusik[2] прочно прижилась и пользовалась популярностью в семьях западноевропейских интеллектуалов межвоенной эпохи. Исполнялись в основном инструментовки арий из популярных оперетт австро-венгерских мэтров жанра в диапазоне от Франца Легара до Имре Кальмана{14}. Один дядя Циппи играл на мандоле, другой на мандолине, а сосед на гитаре{15}.

Племянница страстно стремилась влиться с ними в квартет. Правда, играть Циппи умела лишь на пианино, а ансамбль подразумевался струнный, но она была без ума от мандолины и горела желанием освоить игру на ней. Видя это, дядя Лео дал ей вожделенный инструмент и предложил попробовать. Едва взяв его и коснувшись струн, Циппи влюбилась в это чудо окончательно и бесповоротно. Компактная мандолина идеально ложилась в руки и под пальчики маленькой музыкантши, а звучание при этом выдавала не только изысканно сладостное, но и на удивление мощное. Засим дядя Лео свел Циппи с итальянцем, у которого некогда учился игре на мандолине сам{16}. Циппи, будучи перфекционисткой во всем, с головой погрузилась в занятия музыкой и за считаные месяцы овладела инструментом настолько хорошо, что учитель пригласил ее в состав своего мандолинного ансамбля, где она оказалась единственным ребенком. Любимой ее композицией была популярная увертюра к «Орфею в аду» Жака Оффенбаха, вещь, хитро выстроенная из переплетения тонких сольных партий, постепенно перерастающего в игривую свистопляску галопирующего канкана. Их ансамбль регулярно выступал по местному радио, в концертных залах столицы и соседних городов{17}.

Зимой температура частенько опускалась до минусовой, а с темного неба белыми роями падал снег, укутывая город пушистым покрывалом. Когда еврейская община шествовала маскарадной процессией по улицам по случаю празднования Пурима, дядя Лео с Циппи выступали во главе ее со своими мандолинами, а миссия у них при этом была такая: стучаться в двери друзей, а как отворят, играть еврейские песни, которые до них никто и никогда, между прочим, на мандолине не исполнял. При себе у них была голубая коробка для сбора пожертвований в пользу природоохранных организаций в Палестине, предмет, хорошо знакомый сионистам тех лет. По возвращении домой коробка эта бывала наполнена под завязку{18}.

Это отнюдь не означало, что Циппи или ее родня были правоверными евреями. Росли они с братом на За́мковой улице в старом городе по соседству с главной площадью и прямо над Дунаем. Будь у них такое желание, они бы регулярно посещали синагогу там же, на Замковой, – монументальную, в мавританском стиле{19}. Но ни Сэм, ни Циппи на службы туда старались лишний раз не захаживать. Циппи заглядывала в синагогу раз в год, чтобы помянуть кадишем (молитвой) мать; Сэм же и вовсе предпочитал все выходные напропалую проводить за игрой в футбол{20}.

Не будучи особо религиозными, они при этом были убежденными сионистами. Дядя Лео был истово предан идеям всемирной сионистской организации Ха-шомер ха-цаир («Юный страж»), насчитывавшей в ту пору до 70 000 членов в Европе, Северной и Южной Америке и Палестине{21}. Зародилось это движение в Польше сразу же по завершении Первой мировой войны, когда множество молодых и вполне мирских евреев вдруг натолкнулись на всевозможные барьеры на пути профессиональной, образовательной и социальной ассимиляции в польскую жизнь. Апофеозом стала волна так называемых погромов – массовых и целенаправленных выплесков насилия, грабежей и убийств на почве расовой, национально-религиозной, классовой и прочей ненависти, – пик которых пришелся на 1918–1919 годы, когда под шумок захлестнувшей польские и украинские земли гражданской войны свыше ста тысяч евреев были убиты, а еще шестьсот тысяч стали беженцами.

Дядя Лео пытался, конечно, приобщить Циппи и Сэма к делу своей ячейки, которое заключалось в должной подготовке всех ее членов к переезду в Палестину. Но ни брат, ни сестра как-то не приохотились к лекциям по догматам талмудического учения, да и в лидеры сионистского движения оба явно не метили. Вообще-то, Циппи и Сэм вступили в этот кружок сугубо ради устраиваемых сионистами совместных вылазок на природу с пешими походами, спортивными играми и живым общением на свежем воздухе.

Такая жизнь пришлась Циппи по душе. По матери она, конечно, тосковала, да и ощущать себя ребенком в кругу взрослых было не всегда приятно, – зато ни тебе ругани, ни ссор, ни ограничений. Впервые в жизни она чувствовала себя одновременно защищенной и свободной.

В подростковом возрасте Циппи мечтала стать ботаником, благо что любовь к природе в ней сочеталась с острым аналитическим умом{22}. Бабушка Юлия недаром внушала Циппи, что та вольна выбирать дело жизни по собственному вкусу и желанию{23}. По новой конституции Чехословакии женщинам причитались политические, социальные и культурные права и свободы наравне с мужчинами, включая, что немаловажно, доступ к образованию. Вот Юлия и надеялась, что Циппи этими невиданными ею самой свободами воспользуется сполна.

Ботанику лучше всего было бы изучать в Моравии, вот только там, в приграничных с Германией районах, проживало под три миллиона судетских немцев, составлявших этническое большинство и помешанных на национальной государственности{24}. И когда в 1933 году канцлером Германии сделался Гитлер, судетские немцы восприняли национал-социалистические идеи его партии плюс антисемитизм, как кратчайший путь к их реализации, на ура. Праворадикальная платформа гитлеровской НСДАП отсекала всякую возможность признания евреев гражданами Германии и предусматривала запрет на публикации еврейских авторов, бойкот еврейских магазинов и отчисление студентов-евреев из университетов по всей Германии{25}.

Так что об изучении ботаники в Моравии можно было забыть, да и разговоры о новых свободах, как выяснилось, к реальности отношения имели мало. Вместо университета Юлия стала готовить внучку на выданье. Азы штопки, готовки и уборки Циппи освоила играючи. Но она была не из тех, кто довольствуется лишь базовыми предметами, и заодно в совершенстве освоила искусство вышивания, рисования и живописи{26}.

А затем в один прекрасный день ее вдруг осенило: вот же оно, ее призвание! Проходя мимо витрины какого-то ателье, Циппи увидела женщину за изготовлением уличной рекламы. Заинтригованная, она заглянула внутрь, выяснила там, кто хозяин этого ателье, и поинтересовалась у него, чем занята женщина, которую она усмотрела с улицы. Ателье, ответил тот, создает световую рекламу и афиши для кинотеатров, банков, художественных выставок, торговых ярмарок и прочих заказчиков. Работники и работницы у него как раз и заняты изготовлением стеклянных литер для светящихся надписей и дизайном афиш. Это же просто восхитительно! Циппи с ее умелыми руками и любовью к изящным искусствам сразу поняла, что нашла наконец не просто подходящую бранжу, а дело всей своей жизни.

Будучи не склонной тратить время даром, Циппи сообщила владельцу, что пойдет к нему в подмастерья учиться этому ремеслу – осваивать инструменты, подбор цветовых сочетаний, тонкости дизайна и узора – и с блеском сдаст все требуемые экзамены. Вариант для него был, казалось бы, беспроигрышным. Но хозяин отказал, заявив, что дизайн – дело сугубо мужское. Та женщина, которую она заприметила с улицы чрез витрину, была его женой, а других исключений из общего правила не брать женщин к себе на работу он не делал.

Циппи гендерный состав штатных работников не интересовал. Ей хотелось научиться графическому дизайну. И она продолжила наседать с этим на владельца лавки, пока тот не сдался и не пообещал взять Циппи в ученицы при условии, что она успешно сдаст все экзамены{27}.

В четырнадцать лет Циппи отказалась от продолжения выступлений в ансамбле мандолинистов и всецело сосредоточилась на обучении всяким ремеслам, подрабатывая подмастерьем сразу и у женского портного, и в том самом рекламном ателье, где подрядилась рисовать афиши и плакаты. Как еврейка, она понимала, что подставилась под двойной удар, но считала, что игра стоит свеч, тем более что истинную цену себе Циппи знала, а потому и требовала (и получала!) и там, и там оплату наравне с коллегами мужского пола{28}. На заработанное Циппи могла себе даже позволить коллекцию модных туфель и пошив пальто на заказ. Она как никто понимала, что встречают в этом мире по одежке, и одевалась с редкостным изяществом. Главное же, она была полна решимости преуспеть на избранном теперь поприще.

Братислава, будучи крупнейшим в Словакии городом, изобиловала возможностями. Семьи из окрестных сел отправляли детей прямиком туда делать карьеру кем доведется – от брадобреев и нянек в детских садах до учителей и врачей{29}. Пятничными вечерами Циппи вкушала радостей от участия в их семейных трапезах приглашенных иногородних студентов. Ей очень нравились разгоравшиеся за столом дискуссии, особенно с участием студентов-медиков из зарубежных университетов{30}. В то время как большинство братиславских евреев зарабатывали на жизнь торговлей и финансами{31}, Циппи больше тянуло к интеллектуалам и художникам.

Сама Циппи после трех лет в обычной государственной средней школе для девочек продолжила образование в классе для особо продвинутых смешанной школы, а затем стала единственной студенткой в мальчишнике Братиславской школы художественной графики. Там она изучала все тонкости шрифтов для вывесок, стеклянных витражей и прочих визуальных средств донесения смысла до понимания публики{32}. Она всю себя посвятила изучению этого ремесла и ко времени выпуска считалась в своем классе чуть ли не лучшей, но пока что это было еще впереди.

Учеба, работа по избранной профессии и все более плотный календарь мероприятий Ха-шомер ха-цаир практически не оставляли Циппи драгоценного свободного времени. Что касается Ха-шомер ха-цаир, там Циппи всячески увиливала от организованных лекций{33} о революционерах наподобие Ленина и Маркса; зато весьма ценила практические занятия по различным аспектам скаутского быта – от коммунального общежития до земледелия в условиях засушливой полупустыни, – хотя все более горячечное увлечение группы социалистической повесткой ее и не устраивало. В конечном счете целью движения была отправка членов в Палестину работать в кибуцах: возделывать землю и пожинать плоды своего труда. И в 1933 году дядя Лео снялся-таки с насиженного места и отчалил в Палестину работать на апельсиновой плантации{34}. Вот только ни Циппи, ни Сэм компанию ему составлять не собирались, почитая своей истинной родиной Чехословакию.

Требовавшие очного присутствия лекции Ха-шомер ха-цаир проводились в будни по вечерам и по воскресным дням. Второе Сэма никак не устраивало, поскольку он мечтал стать профессиональным футболистом и воскресенья безоговорочно посвящал тренировкам. И вечера на неделе у него были заняты другими делами: он учился на дизайнера интерьеров и подрабатывал в магазине ковров у другого своего дяди. Этой работой Сэм гордился и дорожил. Они с дядей обставляли весьма известные в городе общественные места, включая знаменитый Зеркальный зал Архиепископского дворца{35}. Так что на Ха-шомер ха-цаир у него просто не оставалось времени, и он выбыл из числа активных участников движения.

А вот Циппи отказываться от членства не стала, но с одной важной оговоркой: если дойдет до выбора между продолжением учебы и отъездом в Палестину, она выберет учебу и тоже выйдет из общества. Никакого резона покидать Братиславу она не видела{36}. Не говоря уже о том, что Циппи не собиралась портить себе ладони на сельхозработах. Руки у нее были самым ценным: именно они ее кормили, и она, между прочим, обожала заниматься тем, с чего кормилась.

Через некоторое время, однако, она засомневалась в правильности такого решения{37}.

За пределами их мирка все обстояло как-то неблагополучно. В Братиславе по радио изо дня в день только и говорили что о приходе к власти в Германии нацистов и зловещих последствиях этого. В соседней Польше сначала перестали пускать в здания вроцлавских судов адвокатов-евреев, а затем поснимали с постов всех судей-евреев{38}. Тем временем в Германии развернулся инспирированный нацистами бойкот еврейских продуктов и бизнесов. При входе в немецкие лавки появились красного цвета плакаты «Признанное германско-христианское предприятие», а при входе в еврейские – плакаты с недвусмысленными угрозами: «Всякий покупающий у жида поддерживает иностранный бойкот и уничтожение экономики Германии»{39}.

Наиболее активные нацисты, не желая довольствоваться разжиганием экономического террора, прибегали к прямому насилию в отношении еврейского населения Германии. В Мюнхене некие вооруженные гражданские активисты посреди ночи подняли с постели всеми уважаемого местного раввина, выволокли его на улицу и учинили там над ним форменное издевательство{40}. Даже этнические евреи из числа американских туристов в Берлине теперь рисковали стать мишенями: одного такого принудили пить касторовое масло до потери чувств{41}.

Большинство братиславских евреев поверить не могло, что столь цивилизованный народ, как немцы, уподобился быдлу в скудоумной жажде насилия. Но грозные знаки делались все ярче. Принятые в 1935 году Нюрнбергские законы провозгласили еврейский народ принадлежащим к «низшей расе» и положили начало полномасштабным гонениям. Так Братислава и сделалась вратами шлюза для переправки еврейских беженцев из Польши, Германии и в целом все более негостеприимной Европы за море или даже за океан. Бабушка и дедушка Циппи охотно привечали беженцев за ужином, и Циппи вместе с ними ужасалась их рассказам о том, что творится в Германии. Многие вступали в Ха-шомер ха-цаир, где им помогали выбраться за следующую границу в относительно безопасную в ту пору Венгрию с прицелом на конечную цель – заветную Палестину. Поначалу в сопредельных с Германией странах еврейских беженцев принимали дружелюбно, хотя по мере нарастания потоков гостеприимство начало иссякать{42}. В перевалочных пунктах евреи вскладчину пытались зафрахтовать какой-нибудь пароход до Палестины, где им была обещана если и не земля обетованная, то хотя бы убежище с надеждой на создание со временем собственного государства на исконно еврейских землях. Циппи с ее опытом художника-графика идеально подошла бы на роль изготовительницы поддельных документов для еврейских беженцев той поры, – но занималась она этим или нет, сказать невозможно, поскольку за руку ее никто на этом не поймал, а сама она ни словом об этом в своих мемуарах не обмолвилась.

Всполохи насилия тем временем разражались все ближе к дому; и то были лопавшиеся пузыри давней межэтнической напряженности, всплывшие на поверхность лишь теперь, с образованием независимой Чехословакии. Вскоре после прихода к власти Гитлера раскрутилась на всю катушку и все подмяла под себя Словацкая народная партия Андрея Глинки, католического священника, изначально оказывавшего яростное сопротивление самой идее создания Чехословакии и формирования единой «чехословацкой» нации. Глинковской СНП представлялась кощунством сама мысль о растворении словацкой самости – истории, культуры, языка – в чешской культуре, которая явным образом полагалась господствующей{43}. К тому же словацкое этническое большинство состояло преимущественно из истовых католиков, которых возмущало нашествие в их страну массы венгерских и чешских интеллектуалов, многие из которых были, ко всему прочему, еще и этническими евреями{44}. Иными словами, сама идея многонационального государства их страшила, а уж Чехословакия в том виде, в каком она им представала, – с ее антирелигиозным и социалистическим уклоном, – казалась и вовсе чем-то богомерзким[3]. Народники требовали для Словакии автономии и самоуправления, дабы гарантировать уважение к национальным ценностям и традициям{45}.

С приходом к власти Гитлера ГСНП быстро превратилась из молчаливого большинства в агрессивное. Антисемитская риторика и еврейские погромы, ранее ограничившиеся географически местечками на востоке страны, перекинулись и на Братиславу{46}. В 1936 году студенты устроили бурные демонстрации протеста против показа французской экранизации еврейского сказания о Големе{47}. От срывания и сжигания афиш «Le Golem» вооруженные петардами, дымовыми шашками и бомбами-вонючками протестующие быстро перешли к битью витрин и окон в еврейских кварталах и на несколько дней парализовали Братиславу леденящим кровь явлением миру того, что грядет{48}.

При явственно забрезжившем наступлении подобного рода «новой реальности» Сэма так и потянуло в политику, причем в самую что ни на есть левацкую. Начал он свой путь на этом поприще, по его словам, с «пустяковин», занявшись распространением листовок с уведомлениями о готовящихся по всему городу провокациях и диверсиях{49}. Будучи всем известным авантюристом из разряда enfant terrible[4] с благими намерениями, он таким манером раз за разом выручал и своих друзей из Ха-шомер ха-цаир, и коллег по профсоюзу из числа работников склада ковров своего дяди{50}. Никаких вопросов он никому из них никогда не задавал, поскольку твердо придерживался правила «меньше знаешь – крепче спишь». Да и к тому же незнание ответов – лучшая гарантия того, что ты, если попадешься, не выдашь чужих секретов даже под пытками{51}.

Вероятно, примерно тогда же Циппи начала встречаться с Тибором Юстом из Нитры, города в сотне километров к востоку от Братиславы и также с давно сложившейся еврейской общиной{52}. Тибор был на три года старше Циппи и, в отличие от нее, в политической борьбе на региональном уровне еще как участвовал. Циппи познакомила Тибора со своим братом, и двое молодых людей, будучи оба упертыми идеалистами, быстро нашли общий язык.

Как-то вечером Тибор попросил Сэма устроить ему маленькую экскурсию на склад ковров, где тот работает. Оказалось, что расположен он неподалеку, помещения там просторные, и Тибор поинтересовался, нельзя ли туда время от времени пускать горстку людей на ночлег в подвальном хранилище вдали от любопытных глаз. Сэм согласился без тени колебаний.

С тех пор каждый вечер часам к десяти из темных окрестных переулков к складу стали крадучись стекаться неприметные молодые люди. А к рассвету все они так же тихо исчезали, будто их там и не было{53}.

Тем временем Циппи работала, не поднимая головы и не покладая рук. На снимке 1938 года она запечатлена улыбающейся на камеру с приступки на тротуаре. Она в длинной юбке и на высоких каблуках, с закатанными рукавами – и занята не чем иным, как оформлением красочными литерами витрины братиславского торгового пассажа «Луксор».

День за днем оттачивала она свои навыки и шлифовала до блеска технику, постигала и фиксировала в блокноте полезные знания о своем ремесле. Она рассчитывала, что накопленный таким манером опыт со временем приведет ее к самореализации на выбранной карьерной стезе – и к жизни собственным трудом, в которой она всем покажет, чего способна достигнуть женщина, да еще и еврейская. И в каком-то смысле она была права.

Циппи украшает цветными литерами витрину пассажа «Луксор». Братислава, 1938 год. Другая ее фотография из этой серии попала тогда на страницы чехословацких газет

Глава 2

Конец эпохи

В оперу Давид Вишня влюбился в раннем детстве и на всю жизнь. К девяти годам у него имелся самый настоящий вечерний смокинг, и он гордо шествовал в нем к автостанции в сопровождении родителей и двух братьев всякий раз, как они отправлялись в столицу, в Большой театр. Самоуверенный ребенок с коротко стриженными темно-каштановыми волосами, привыкший хорошо одеваться и притягивать к себе всеобщее внимание, – таким он рос.

До Варшавы от их местечка Сохачев было не больше часа езды на автобусе, но всякая поездка туда была сродни межпланетному путешествию, настолько это были разные миры. Поначалу за окном сумеречное небо обволакивало тихие городки, похожие на их собственный. На зеленых пастбищах еще можно было различить промельки пасущихся между разбросанными там и сям деревянными хуторками коров. Поодаль, по ту сторону изрезанных грунтовками лугов и полей, простирались густые сосняки и березняки.

Но дальше к востоку пейзаж за окном автобуса менялся. Небо озарялось подсветкой уличных фонарей. Застройка становилась несравненно выше, чем в Сохачеве, но при этом еще и элегантнее. Дома вдоль плавно сворачивающей чуть к северу дороги при въезде в столицу стояли сплошь каменные и кирпичные, и архитектура их становилась все изысканнее. В черте Варшавы дороги и булыжные мостовые примыкающих к ним улочек были ухожены. Площади города были богато уснащены нарядными фонтанами и клумбами. Дело было в октябре 1935 года. Свежепроложенный бульвар Вашингтона разом сделался главной транспортной артерией города, о чем не преминули рассказать газеты всего мира{54}. Кроваво-красные трамваи, конные экипажи и громоздкие блестящие кадиллаки теперь спокойно разъезжались между собой.

Варшава была главным культурным центром Польши и даже самопровозглашенным «северным Парижем»{55}. Стилизованные театры и уютные балаганчики на каждом углу{56}; уличные музыканты с гитарами и губными гармошками; улыбчивые торговки цветами в выцветших платьях и платках – такой представала Варшава{57}.

Здесь, в самом центре польской столицы, и высилось неоклассическое здание Большого театра, одной из крупнейших сценических площадок мира. Его оперная труппа обрела вторую жизнь в 1933 году под началом Янины Королевич-Вайдовой, бывшей примы-сопрано, смело пошедшей на радикальное снижение цен на билеты во имя спасения театра и не прогадавшей: эксперимент удался, и выручка от последовавших аншлагов с лихвой окупила издержки демпинга{58}. Всякий раз при посещении Большого их семьей Давид Вишня упражнял слух, вычленяя по отдельности партии альтов и сопрано и до ноты выслушивая сочные и раскатистые вибрато, волнами расходящиеся по залу. Певцы и певицы были по большей части из местных поляков. Фальшивить они, конечно, не фальшивили, но и ничего выдающегося, по мнению Давида, своим вокалом миру не являли.

Давиду же хотелось сделаться непременно великим тенором. Его отец Элиаху{59} был aficionado[5] оперы. Они с женой Махлой и пристрастили Давида к музыке только что не с пеленок, и к десяти годам мальчик с упоением разучивал партии и либретто и исполнял сложнейшие оперные арии. Из трех сыновей Давид был средним и по праву считал себя «золотой серединой». Правда, по временам он опасался, как бы братья не взревновали из-за того, что родители носятся с ним как с писаной торбой.

Игру на фортепиано Давид еще к семилетнему возрасту освоил в достаточной мере, чтобы самому себе аккомпанировать. Язык же оперы стал для него вторым родным. Одной из первых Давид разучил «E Lucevan Le Stelle»[6], эмоционально заряженную арию из романтической трагедии «То́ска» Джакомо Пуччини. Он мечтал о карьере оперного певца в Соединенных Штатах{60}. Его убежденность в том, что эта цель достижима, лишь окрепла после того, как в восьмилетнем возрасте он выступил в самом большом за всю свою недолгую карьеру зале, а именно на сцене самого большого в Сохачеве кинотеатра Kinomeva{61}. Там Давид на пару со своей приятельницей по школе Сарой Левин исполнили на иврите кантату «Шней михтавим» («Два письма»), разложив ее на два голоса. В ней повествуется о переписке между не уехавшей из Польши матерью и перебравшимся в Иерусалим сыном. Сара, будучи на семь лет старше Давида, убедительно исполнила партию матери. Душераздирающим лейтмотивом через эту песню проходит тема мучительной разлуки оставшейся в диаспоре и вскоре овдовевшей матери и обретшего новый дом в Иерусалиме и преисполненного решимости жить отныне там, и только там сына{62}. И Давид, зычным голосом и с горящими глазами исполняя партию сына, ловил момент и чуть ли не ликовал, чувствуя, что его место там, в Иерусалиме{63}.

Дело было в 1934 году, примерно через год после начала оголтелой антисемитской кампании, инициированной в Германии пришедшими к власти нацистами. Польша и Германия только что подписали соглашение о ненападении, предусматривавшее всестороннее сотрудничество между двумя странами ради обеспечения «долгосрочного мира»{64}. Стихотворение «Шней михтавим», положенное на музыку десятью годами ранее выходцем из России Йоэлем Энгелем[7], вполне отражало сионистский дух, обуревавший еврейскую молодежь межвоенной Польши.

По завершении исполнения публика вскочила на ноги и наградила дуэт овациями. Давид и Сара просияли. Откуда им было знать тогда, что девять лет спустя им суждено будет возродить эту песню – и что исполнять ее повторно им придется не со сцены и перед совсем иной аудиторией?..

Жили в Сохачеве до описываемого времени припеваючи – по крайней мере те, у кого было на что жить в свое удовольствие. Родители Давида обитали в трехэтажном доме на главной улице местечка вместе с его бабушкой и дедушкой по матери. Детскую спальню в мансарде Давид и его братья Моше и Дов делили на троих; под ними расположились родители, а дедушка с бабушкой занимали нижний этаж. Их дом был одним из немногих телефонизированных, так что недостатка в гостях из числа друзей и соседей они не испытывали.

Элиаху трудился в поте лица ради приумножения благосостояния семьи. По воскресеньям он садился на первый утренний автобус до Варшавы, где у него была собственная обивочная мастерская, оставляя дом и детей на попечение жены Махлы и ее сестры Хелен. Изредка Давид составлял компанию дедушке-гробовщику. Тот у себя в мастерской всякий раз затевал стеб над всем и вся со своими подручными, которые за годы совместной работы прекрасно спелись и сдружились под его началом. Давид смотрел на деда снизу вверх и старался равняться на него – всегда элегантного джентльмена с козлиной бородкой и неизменной расческой в руке для мгновенного приведения в порядок пышной шевелюры{65}.

По пятницам Элиаху возвращался домой прямо к столу, где его ожидали ароматный куриный суп с домашней лапшой или кнедликами. Из недели в неделю Давид наблюдал, как его тетушка Хелен любовно готовит это блюдо и разделывает курицу. После этой традиционной субботней трапезы[8] Давид отправлялся петь в единственную в их местечке синагогу{66}. По календарным субботам он с утра снова присоединялся к тамошнему хору, где, будучи самым младшим певчим, к семи годам выбился в солисты{67}.

Но и радуясь сытой жизни в Сохачеве, семье Давида приходилось делать это с опасливой оглядкой: не подкрадывается ли кто из-за спины? Быть евреем в Польше 1930-х годов вроде бы и не возбранялось, но постоянная тревога из-за своей принадлежности к вечно гонимому народу в душах его представителей к тому времени поселилась прочно.

В этом смысле Сохачев был типичным польским местечком. Окрестная деревенщина повадились докапываться до евреев и дразнить их «жидами». Поляк-полицейский без всяких причин избил дубинкой еврейских детей на ежемесячной ярмарке, где крестьяне торговали лошадьми и скотом. Вскоре появились и плакаты в нацистском духе на рыночной площади: «Если купишь у жида, псина ты!» Нападки на евреев, само собой, случались тут во все века – то приутихая, то взрываясь приснопамятными погромами, уносившими в одночасье жизни сотен, а то и тысяч польских евреев. Но тут дошло до того, что недавнее этническое большинство еврейского местечка и хасидского центра, коим исторически являлся Сохачев, массово снялось и двинулось кто в Варшаву, а кто и вовсе прочь из Польши, вплоть до обетованных земель Палестины. В результате к 1930-м годам в городке с общей численностью населения 13 500 человек евреев осталось не больше четверти[9].

Сам Давид впервые столкнулся с антисемитизмом сразу же, как только пошел в местную публичную школу в четырехлетнем возрасте. Он отказывался преклонять колени вместе со всем классом на школьных молитвах, а в отместку его на переменах колотили одноклассники. Пришлось его отцу после первой и последней недели такой учебы вытягивать Давида из этого бесплатного гадючника и отдавать в престижную частную дневную школу «Явне» с преподаванием ряда предметов на иврите, а не только на польском. Так Давид и вступил в замкнутый в своей самодостаточности внутренний мир еврейской общины – надежно защищенную сферу, которая будет подпитывать его уверенность в себе и стремление выделяться и выступать.

Не за горами, казалось, был и переезд из польского захолустья в Соединенные Штаты. Старшая сестра матери Давида, тетя Роза, перебралась в Бруклин вместе с мужем и детьми годы назад. Они там прекрасно устроились, а это означало, что и Давиду всегда открыта такая возможность. Тем более что и его любимая тетушка Хелен теперь собиралась составить компанию сестре Розе в Нью-Йорке. Так почему бы им не поехать туда всей большой семьей?

Препятствие было одно – отец Давида. Элиаху слышать не хотел об Америке, земле, где дети в грош не ставят старших, кривился он, зато все боготворят деньги. А здесь у него верный бизнес в Варшаве, добротный дом. Живется им комфортно. Из Польши же бегут одни крестьяне, да и то по большей части безземельные, говорил он сыну, – им нечего терять, вот и бегут{68}.

Но десятилетний Давид продолжал умолять отца. Он был не по годам в курсе всех новостей – и нутром чуял надвигающуюся грозу. Евреев в Польше и так десятилетиями гнобили экономически и подвергали политическому остракизму, и он об этом прекрасно знал, но теперь озлобление против их народа явственно приближалось к точке кипения. Были и другие тревожные знаки. В 1936 году студенты Варшавского университета устроили голодовку протеста против совместного с евреями обучения, и это была далеко не первая студенческая акция за сегрегацию евреев{69}. Подобные демарши в последнее время волнами захлестывали кампусы чуть ли не всех польских вузов. Давид указывал отцу на упорно ходящие слухи и даже грозные предупреждения по радио о неотвратимо надвигающейся войне. Приготовления к ней теперь шли полным ходом даже на улицах Варшавы. Власти проверяли готовность города, врубая по ночам сирены воздушной тревоги, а днем выкатывая на улицы войска под барабанную дробь. Затем власти и вовсе стали вырубать по ночам уличное освещение и погружать столицу в кромешный мрак «с целью проверки дисциплинированности населения», если верить газетам{70}.

Но доводы Давида на отца не действовали. Вместо Америки Элиаху Вишня в 1937 году, когда Давиду было одиннадцать лет, перевез семью в Варшаву, положив конец своим еженедельным челночным ездкам. В столице Вишни поселились в просторной квартире на четвертом этаже элегантного дома на Крахмальной улице{71}. С одной стороны, оттуда было совсем недалеко до обивочной мастерской Элиаху. С другой – они оказались в двух шагах от еврейского квартала, где традиционно ютились по большей части говорящие на идише мелкие лавочники и сапожники. Вишням опускаться до этого презираемого богатыми евреями вульгарного диалекта немецкого было не к лицу, и они теперь говорили исключительно по-польски. Давид же в своей новой частной сионистско-еврейской школе «Тарбут» продолжал изучать как иврит, так и польский язык{72}.

Приоритетом для Давида оставалась певческая карьера. Сначала он выступал в синагоге Ножиков, входившей с ее 600 прихожанами в пятерку крупнейших конгрегаций Варшавы{73}. Но Элиаху хотел засветить сына с его голосом и певческим талантом пошире{74}. Большая синагога на Тломацкой улице считалась первой в Европе, а ее кантор Моше Кусевицкий был одаренным тенором с целым выводком учеников{75}. К этой когорте Давид и присоединился в 1938 году.

Варшава. Большая синагога, где в 1938–1939 годах пел юный Давид Вишня

В то время как обучение певческому делу продвигалось отменно, надежды Давида на переезд в Америку становились все призрачнее. Правительство США урезало квоты для новых иммигрантов до рекордного минимума. Нативисты десятилетиями лоббировали в Конгрессе меры по защите от «иностранного вторжения». В 1924 году были введены жесткие квоты на допустимое число переселенцев из стран Южной и Восточной Европы, Азии и Африки. К 1930-м годам нативисты разродились новым программным лозунгом: «Американские дети – проблема Америки! Дети европейских беженцев – проблема Европы!» Американский народ, не успев толком оклематься от последствий Первой мировой войны, рухнул в яму Великой депрессии. Опрос Гэллапа 1939 года показал, что большинство граждан выступает против притока новых иммигрантов, особенно из Европы{76}. В том же году сенатор от Северной Каролины представил законопроект, предусматривавший полную приостановку иммиграции в США сроком на десять лет{77}.

Дверь в Америку захлопывалась, и Давид это понимал. Но его любимая тетя Хелен успела проскочить в Нью-Йорк к своей сестре Рите чуть ли не на последнем пароходе. Хелен бросила своего молодого человека и отправилась жить в страну мечты в Южном Бронксе на самом берегу реки Гарлем. Ее новый адрес – 750 Grand Concourse Avenue – Давид на всякий случай выучил наизусть. Души в нем не чаявшая тетушка – та самая, что заботилась о нем с самого рождения, а по пятницам не жалела времени на его обучение искусству приготовления своих изысканных соусов и лапши, – уехала. Но Давид надежды не терял. Еще раз повторив про себя для верности ее адрес, он понял, что быть такого не может, чтобы он рано или поздно к ней там не присоединился.

В четверг 31 августа 1939 года Давид справил бар-мицву. Ему исполнилось тринадцать лет, и он, согласно еврейской традиции, стал взрослым мужчиной. Он, как полагается, провел службу в своей синагоге, за которой последовало маленькое празднество в задней комнате. Собравшимся поднесли обычные для таких случаев угощения – виски и вино под сладкую халу и селедку.

Позже празднование продолжилось у Вишен на дому. Давид окидывал взглядом битком забитую гостиную и остро ощущал, что вот ведь: сотни людей собрались здесь в его честь. Вся еврейская община, можно сказать, пришла поднять за него тосты. Он смаковал изумительный апельсиновый мармелад, приберегаемый для особых случаев, и конфеты, и торты, и шоколад всяческих сортов. Весь день был преисполнен сладости. Бывший жених тети Хелен – тот самый, что был ею отставлен ради Нью-Йорка, – подарил Давиду первые в его жизни часы. Давид был в восторге. Его жизнь и впрямь вступала в новую фазу.

Давид Вишня на праздновании своей бар-мицвы, 31 августа 1939 года

Атмосфера в квартире на Крахмальной царила самая что ни на есть праздничная, – хотя внизу, на варшавских улицах, тем вечером сгустилась какая-то исключительно липкая и тяжелая летняя духота. Многие поляки пытались стряхнуть ее вместе с навеваемыми ею недобрыми предчувствиями. Кому в здравом уме придет в голову мысль, что Германия осмелится напасть на Польшу? Да и в любом случае англичане и французы вступятся за своих польских союзников и сумеют их защитить… Так считали многие варшавяне{78}.

Прямо в этот день – день бар-мицвы Давида – по всем столбам развесили уведомления о том, что в Польше объявлена «всеобщая мобилизация». Тем самым наконец была признана неизбежность войны и предпринят этот решительный шаг по подготовке к ней. Отрицать это и дальше было бессмысленно: нацистская угроза нависла над родиной. Все поляки мужского пола в возрасте от 21 года до 40 лет включительно были призваны на военную службу. Само будущее Польши было в опасности{79}.

Но все это в тот момент не имело ни малейшего значения для Давида. Он месяцами прилежно готовился к бар-мицве и с нетерпением предвкушал наступление этого дня. Он выучил назубок свои отрывки из Торы, отточил декламацию и исполнил их блестяще. Как оказалось, он и его семья прозвонили отходную по мирной эпохе.

Оставшееся с вечера праздничное и приподнятое чувство гордости еще не до конца развеялось, когда, проснувшись поутру, Давид почувствовал болезненную тяжесть в желудке. Верно, сладостей переел, подумалось ему. Тут донеслось крещендо непонятного гула, будто издаваемого огромным роем разъяренных пчел. Давид встал и подошел к окну подивиться на возможный источник столь диковинного басовитого жужжания. Оба его брата все еще сладко спали.

В ясном и зябком утреннем небе Давид увидел идущие низким плотным строем эскадрильи серебристых самолетов. Он ринулся в спальню родителей и растормошил отца.

Тот спросонья не сразу понял, что ему пытался втолковать сын. Это были точно не польские самолеты. Все польские Давид легко распознавал и по очертаниям, и по звуку.

Элиаху продолжал лежать с затуманенным взором. Еще только начало светать, и первые лучи солнца едва улавливались за окном. Внутри их дома по-прежнему царили мир, тишина и покой.

Давид пытался донести до отца значимость того, что он собственными глазами увидел считаные мгновения назад со столь близкого расстояния, что никакой ошибки быть не могло. «Это не польские самолеты, – возбужденно твердил он. – Для польских у них слишком изощренная конструкция. Это иностранные».

Но Элиаху даже бровью не повел. «Иди спи дальше, – сказал он. – Это всего лишь маневры с привлечением авиации».

Действительно, на днях как раз начались учения с участием польских военных летчиков. Вот только Давиду ли было не знать, как выглядят польские самолеты? А те, которые только что пролетели, – были на них ничуть не похожи{80}.

И он был прав. Поздно вечером накануне немецкие диверсанты, обряженные в польскую военную форму, захватили радиостанцию в Гляйвице (современный Гливице в польской Силезии, а в ту пору германский город у польской границы) и вышли в эфир с воззванием на польском языке под шум стрельбы. Даже BBC не преминула той же ночью оповестить англоязычных слушателей о «нападении поляков» на Германию. Хитрость удалась на славу и послужила оправданием «ответного» вторжения{81}.

В 5:11 того утра[10] Гитлер выступил с прокламацией, гулким эхом разнесшейся по всему миру. Фюрер обвинил поляков в притеснении немцев и недоговороспособности, что, по его словам, не оставляло перед Германией иного выбора, кроме как «отныне и впредь силе противопоставить силу»{82}.

Не успел Элиаху уговорить сына вернуться в постель досматривать утренние сны, как по всей Варшаве взвыли сирены воздушной тревоги. Затем город ненадолго окутал густой серый туман и низкие серые тучи, на некоторое время защитившие город от внезапных воздушных налетов{83}. Но не от новой реальности, в которой оказались Вишни и еще 1,3 миллиона варшавян, как, впрочем, и превеликое множество жителей всего мира{84}.

Глава 3

«Блефует?»

Самое время радоваться, казалось бы…

Циппи с Тибором были помолвлены, а тут вместо долгожданной свадьбы такое. Дело было в 1938 году, мир вокруг уже посыпался карточным домиком, реальность стала совсем мутной и расплывчатой, – но отчаянная пара продолжала строить смелые планы на совместное будущее.

Скоропостижно скончалась бабушка невесты Юлия. Умерла она мирно и без мучений в возрасте 72 лет. Вот только Циппи разом лишилась и твердой опоры, и самой горячей поклонницы ее таланта, и образца для подражания… Бабушка Юлия столь многому ее научила – и вдруг нет ее.

Когда одиннадцатью годами ранее умерла мать Циппи, именно Юлия показала внучке, что жизнь не останавливается, чтобы переварить горе, – вот и им, женщинам, это не пристало. Юлия, всегда оживленная и любопытная, запойная читательница книг и газет, падкая до новых знаний и новых знакомств{85}, привила все эти пристрастия и внучке. Циппи будет помнить и чтить ее. Она пронесет светлую память о бабушке через всю свою жизнь. По крайней мере, Юлия будет избавлена от мучительного зрелища крушения надежд на их многообещающее будущее в Братиславе.

Взлет Гитлера поставил под угрозу само существование Чехословакии. Наци положили глаз на Судетскую область на севере страны, где проживало около 2,8 миллиона этнических немцев{86}. Под предлогом их защиты от притеснений Германия совершила вооруженное вторжение на территорию суверенной Чехословакии.

В отличие от большинства восточноевропейских стран, безропотно признавших фашистов, правительство Чехословацкой республики сдаваться не собиралось. Ответом на попытку Гитлера под угрозой применения силы принудить Прагу к сдаче Судет стало решительное «нет» и объявление мобилизации мужчин в возрасте до сорока лет, чего Гитлер никак не ожидал. Вермахт вынужденно отступил. Еще летом того года журнал Fortune злорадно дивился тому, что «маленькая Чехословакия, анклав демократии в сердце автократической Центральной Европы, восстала против Гитлера и вскрыла, что он блефует»{87}. В сентябре премьер-министр Чехословакии, генерал армии Ян Сыровы, вернув себе по совместительству пост министра обороны, прямо заявил, что считает вооруженные силы Чехословакии одними из сильнейших в Европе, и пообещал, что они будут «стоять на защите наших свобод до самого конца».

Увы, конец этой кажущейся твердыни оказался ближе, чем представлялось кому бы то ни было. При всей ее мощи чехословацкой армии было не устоять против военной машины гитлеровского вермахта без западной помощи. А вместо помощи случилось, по сути, предательство: 30 сентября 1938 года Германия, Италия, Великобритания и Франция подписали Мюнхенское соглашение, предусматривавшее передачу Судетской области Германии.

Генерал Сыровы снова выступил с обращением к нации, но на этот раз, увы, с разбитым сердцем. Ему не оставили выбора, сокрушался он. Ведь Чехословакия, как ни крути, «маленькая страна» с ограниченными собственными возможностями. Чехословацкое правительство вынудили принять условия Мюнхенского соглашения, включая передачу Судетской области Германии.

Окрыленный Гитлер принялся кромсать пирог дальше и пробивать идею «независимой» Словакии. Ведь единая Чехословакия теперь и так рассыпа́лась на глазах: президент Эдвард Бенеш подал в отставку и сбежал из Праги в Париж, бросив страну на генерала Сыровы, оставшегося за врио главы распадающегося государства[11]; потоки дезертиров (как чешских, так и словацких) наводнили сопредельные восточноевропейские страны{88}. А самые продвинутые чехословацкие эмигранты добрались до Великобритании[12].

Зловещая туча нацизма сгущалась и зримо надвигалась, угрожая застить все. Одно за другим захлопывались окна свобод и возможностей, коих при жизни бабушки Юлии было, казалось, чуть ли не в избытке. В ноябре 1938 года Братиславский университет отчислил полтысячи студентов-евреев под предлогом их якобы «коммунистических» убеждений{89}. Циппи, можно сказать, улизнула на последнем поезде, успев получить свой диплом профессионального графического дизайнера, и была преисполнена решимости стать первой в городе женщиной, открывшей собственное дело в этой области{90}.

Слишком многие евреи все еще отказывались верить в то, что ужасы разгулявшегося по всей Восточной Европе нацизма доберутся и до них. Но скрытые токи антисемитизма, веками пронизывавшие регион, день ото дня лишь усиливались. Еще недавно ареал гонений на евреев ограничивался селами да небольшими местечками, а теперь акции устрашения и пропаганда сделали свое дело, и оголтелый антисемитизм перекинулся и на крупные города с их, казалось бы, культурным и образованным населением.

Антисемитские настроения быстро охватили словаков, а те, что помоложе, с охотой влились в ряды Глинковой гвардии (ГГ), боевого крыла Словацкой народной партии, получившего свое имя в честь основателя СНП, католического священника Андрея Глинки[13]. Партийная газета Slovák вполне оправдывала действия ГГ: «Мы имели и имеем все основания не только взирать на евреев с неприязнью на грани отвращения из-за их дурного вкуса, но и справедливо винить их во всех тех катастрофических бедах и напастях, которые они навлекли на нашу страну»{91}.

От улиц Братиславы чем дальше, тем больше пасло зловонием Европы времен Первой мировой: еврейские лавки громили; женщины по вечерам боялись выйти на улицу без провожатых… Глинковы гвардейцы заполонили город, как тараканы, будучи при этом опереточной пародией на итальянских чернорубашечников, за неимением униформы, черных сапог с галифе и пилоток с золотой окантовкой и кисточкой{92}. Как-то вечером одна подруга Циппи едва унесла ноги с улицы, отделавшись разбитым носом, возвращаясь вечером домой с собрания Ха-шомер ха-цаир. Евреям и чехам житья в Братиславе не стало. Не-вы-но-си-мо!

Циппи на некоторое время оказалась единственной женщиной и к тому же еврейкой в престижной немецкой фирме со штатом в двенадцать человек{93}. Увы, работа скоро закончилась. Она была еврейкой, и фирму просто принудили ее уволить.

Но и после этого Циппи неплохо перебивалась случайными работами: учила еврейских детишек азам прикладной графики; сама рисовала все что ни попадя – от фальшивых номерных знаков для угнанных машин до рекламных плакатов и уличных указателей для тех, кто на них ездит{94}. Такой вот парадокс эпохи: на евреев – гонения, а на услуги графических дизайнеров из их числа – редкостно высокий спрос. Но однако же, как бы много и хорошо она ни трудилась, от еврейства и его тягостных последствий в новом мире это ее не спасало.

В марте 1939 года Словакия наконец официально провозгласила свою независимость и вышла из состава Чехословакии. Было создано поддерживаемое Третьим рейхом марионеточное правительство под руководством католического священника Йозефа Тисо[14], возглавившего в 1938 году партию Глинки после смерти самого Андрея Глинки. Так Чехословакия прекратила свое существование де-юре и де-факто. Бежавший в Париж Бенеш попытался там сформировать чехословацкое правительство в изгнании, но власти Франции ему в этом навстречу не пошли, предпочитая видеть во главе временного правительства посла Чехословакии в их стране Штефана Осуски[15], благо тот успел даже создать в Париже некую Чехословацкую армию. Хотя оба ратовали за воссоединенную Чехословакию, политические платформы словака Осуски и чеха Бенеша существенно расходились. К лету 1940 года конец их распрям положило падение Франции, после чего оба перебрались в Лондон, где Бенеш и сформировал заново правительство Чехословакии в изгнании, впоследствии признанное всеми союзниками по антигитлеровской коалиции, в состав которого вошел и Осуски{95}.

Циппи и Тибор Юст запечатлели друг друга в ходе обучения азам фотографии как неотъемлемого компонента графического дизайна

После распада Чехословакии Шпитцеры почти сразу лишились дома. Глинкова гвардия в приказном порядке выселила всех евреев в старый еврейский квартал. Бросив мебель в квартире, из которой их выставили, Шпитцеры вынуждены были перебраться в коммуналку в ветхом до безобразия доме{96}.

На фоне этого Сэм продолжал играть все более активные и значимые роли в движении Сопротивления. Он помогал бойцам интербригад из еврейских добровольцев, отправившихся из Палестины в Испанию в 1936 году, да так там и застрявших. Многие из них до сих пор оставались политзаключенными в лагерях для интернированных по ту сторону Пиренейских гор{97}. Их оттуда мало-помалу вызволяли и переправляли в тайные лагеря для беженцев в расселинах Малых Карпат под Братиславой, а лично Сэм отвечал за их снабжение продовольствием и брошюрами с последними новостями из подполья.

С введением антисемитских правил и насилия перспектива отъезда в Палестину делалась все заманчивее. Обмозговав все, Сэм купил гоночный велосипед и фальшивое удостоверение личности, рассчитывая как-нибудь проскочить на нем через Венгрию, а оттуда как-нибудь добраться до Палестины транзитом через Турцию, но велосипед сломался задолго до границы, – и он его в сердцах выбросил на свалку вместе с самой идеей отъезда. Вместо этого он еще глубже погрузился в подпольную деятельность и даже вступил в чешскую организацию Сопротивления Obrana národa[16], закладывавшую и взрывавшую динамит на дорогах из Германии, в том числе и через Словакию, с целью замедления продвижения колонн немецких войск{98}.

Число «малых дел», к которым он был причастен, неуклонно росло.

Участвовал в работе подполья и Тибор, жених Циппи. Отслужив в свое время в армии водителем в войсках ПВО, он не считал свой воинский долг перед Чехословакией исполненным до конца, и теперь с удвоенными силами участвовал в работе движения Сопротивления. Он сотрудничал и с чехословацкими военными подпольщиками, и с еврейскими молодежными антифашистскими ячейками. Вступил в тайную сеть «Чешская миссия», подрывная деятельность которой координировалась правительством Чехословакии в изгнании, а оперативное управление осуществлялось из консульства Франции в Будапеште при содействии венгерской организации польских беженцев. Те обеспечивали бойцов чехословацкого Сопротивления фальшивыми документами якобы беженцев из Польши и помогали перебраться через границы и присоединиться к союзникам{99}. Кроме того, Тибор сотрудничал и с Ха-шомер ха-цаир, и с нееврейскими чехословацкими организациями{100}. У него было сразу две цели: избавить свою страну от фашизма и помочь еврейским беженцам выбраться в Палестину.

Не будучи активной участницей движения Сопротивления, Циппи прекрасно понимала, сколь высоки ставки, стоящие на кону. Их свадьба подождет.

Глава 4

«Их никому не побить!»

Многие варшавяне сразу же после немецкого вторжения принялись паковать вещи в надежде убраться из города. Счастливые владельцы собственных упряжек грузили на подводы целые сундуки одежды и утвари{101}. Большинство же сгребало все, что под руку придется, в заплечные мешки. Самые отчаянные покидали столицу налегке. Основной поток беженцев потянулся из Варшавы на восток, подальше от вторгшихся немцев, но далеко уйти никто не успел{102}. Железнодорожные пути, мосты и дороги были уже разрушены, и теперь асы люфтваффе бомбили и расстреливали застрявшие поезда, машины и гужевые повозки. Весь регион рухнул в состояние полного хаоса. Вишням же, сидя у себя в квартире, только и оставалось, что вслушиваться в бесконечную канонаду{103}.

Неделей ранее объявили о подписании договора о ненападении между нацистской Германией и Советским Союзом (он же пакт Молотова – Риббентропа). Подобные соглашения между могущественными державами в те годы заключались с неимоверной легкостью, так что и все бы ничего – вот только в данном случае высшее руководство двух стран заодно договорилось о разграничении сфер влияния в Восточной Европе, включая раздел между собой Польши.

Постоянно работающее радио давно стало неотъемлемым атрибутом быта семейства Вишня. Всю первую неделю сентября 1939 года из приемника нескончаемым потоком лились предупреждения о воздушных налетах. Можно подумать, что без этого никто не заметил и не услышал бы сотни германских бомбардировщиков в небе над городом, все выезды из которого к тому времени успели перекрыть немецкие солдаты. Костел был разбомблен прямо во время воскресной мессы. Десятки лишившихся крова прихожан искали там убежища и молили Всевышнего о пощаде, преклонив колена перед алтарем и уткнув лица в сложенные ладони. В ответ на их молитвы алтарь рассыпался фонтаном полыхающих обломков, а с внезапно открывшегося неба с грохотом обрушился на их головы град обломков купола.

Варшава тем не менее стойко сопротивлялась осаде{104}.

На улицах польские добровольцы возводили баррикады в надежде укрепить город и оказать хоть какое-то сопротивление смыкавшим кольцо окружения и наступавшим со всех сторон частям вермахта. Дети в том квартале, где жили Вишни, иначе как в сшитых матерями ватно-марлевых повязках на улицах теперь не показывались из-за густой гари и пыли. Попали бомбы и в еврейскую больницу. Раввины укрывали детей от авиаударов в траншеях, вырытых во дворе ее пациентами{105}. «По волнам воздушных налетов можно было сверять часы», – засвидетельствовал британский фотограф{106}. Зенитные батареи польских сил ПВО были в первые же дни войны подавлены вражеской артиллерией.

В том же сентябре начались и бомбардировки еврейского квартала города, причем на Рош ха-Шана, еврейский Новый год, пришедшийся на 13–15 сентября{107}.

Разрушенные жилые дома с ошметками человеческих тел под руинами. Клубы густого серого дыма, застящие картину бойни. Целые районы стерты с лица земли. Варшавяне, плутающие среди пылающих и дымящихся развалин, не в силах отыскать дорогу домой в дебрях изуродованного до неузнаваемости родного города…{108}

Треть Варшавы за тот страшный сентябрь была уничтожена полностью{109}.

За тот первый месяц войны, который Давид и его семья провели в осажденной Варшаве, они при свете дня из дома на улицу даже носа не показывали, поскольку массированные бомбардировки в это время велись немцами с особой интенсивностью. Иногда Вишни весь день так и пересиживали в подвале или ближайшем бомбоубежище. Земля под ногами сотрясалась, соседний дом сровняли с землей, но квартира Вишен каким-то чудом уцелела. Главное, протянуть еще чуток, успокаивали они себя после этого, а там, глядишь, и англичане с французами придут на выручку.

Ближе к ночи Давид со всей семьей выходили на поиски пропитания. Весь город в сумерках, казалось, рыскал перебежками от укрытия к укрытию в поисках уцелевших булочных и бакалейных лавок, куда выстраивались вдоль стен нескончаемые очереди изголодавшихся мужчин, женщин и детей. Давид часами стоял в очереди за сахаром с бешено колотящимся сердцем: достанется ли? Или пришибет прямо здесь и сейчас?{110} Налеты и обстрелы продолжались безостановочно. Цены на базовые продукты и товары первой необходимости выросли в три-четыре раза, запасы продовольствия в столице иссякали, новых поставок не предвиделось{111}. Элиаху удалось раздобыть немного риса и сахара впрок, но надолго этих припасов все равно не хватило бы, хотя оно, может, и к лучшему, потому что от сладкой рисовой каши на воде изо дня в день всю семью уже с души воротило.

Наконец 28 сентября 1939 года варшавский гарнизон капитулировал. К тому времени по всему городу полыхало около полутысячи пожаров. Свыше трех тысяч мирных жителей погибло лишь за последние сутки осады{112}. Блистательный месяцем ранее город лежал в руинах.

Через неделю Элиаху с утра пораньше вывел Давида и его старшего брата Моше глянуть на парад оккупантов. Под бой барабанов и во всеоружии перед взором принимавшего этот парад фюрера сначала чеканным шагом проследовала пехота в характерных касках с винтовками за плечами, затем прогарцевала кавалерия на сытых и статных конях, прошли колонны бронетанковых войск и артиллерии – под гулкими волнами накатывающего аккомпанемента пролетающих над головами соединений люфтваффе. И в центре источающий непоколебимую уверенность в себе Гитлер. А вдоль обочин – понурые зрители-поляки.

– Их никому не побить, – сказал Давид.

– Да ты что? – откликнулся Элиаху. – Кто тебя такому надоумил-то? Вот Англия – это мощь, это да!

Понятно было, что этот их спонтанный спор рассудит лишь время.

Между тем осколки снарядов и бомб, битое стекло и развалины домов с улиц быстро прибрали в мусорные груды подальше от проезжей части, дабы положить конец режущим глаз свидетельствам недавней бойни. И насилие с террором вступили в новую фазу.

Для тех, кто не лишился ни близких, ни дома и был избавлен от ужасов извлечения тел из-под завалов, жизнь быстро вошла в привычную колею в том плане, что стала походить на нормальную в части ритма и распорядка дня. Доступ в государственные школы был теперь евреям заказан, но Давид и так учился на частных курсах, куда теперь и вернулся. Вернулся к привычной работе и его отец.

Давида смущали лишь развешанные оккупационными властями плакаты с обращением к евреям на немецком и польском языках: Мы будем обращаться с вами, как со всеми прочими поляками, если прекратите обжуливать ближних, лгать и разносить вшей и тиф. О чем они вообще? Среди знакомых Давида не было ни жуликов, ни вшивых. Но юдофобская лихорадка все разгоралась, и Давид вынужден был не показывать из дома своего характерного носа без крайней нужды{113}.

Но вскоре евреям и дома спасу не стало. Эсэсовцы вламывались в их квартиры и посреди бела дня выносили мебель, а по ночам проводили выборочные обыски, больше смахивавшие на разбойничьи налеты. Наставив дула стволов на хозяев, офицеры приказывали сдать всю наличность и ювелирные изделия{114}. По всем столбам и витринам теперь красовались лаконичные плакаты: Жиды, вши, тиф. Смысл этого послания был ясен: евреи – источник заразы, угрожающей здоровью населения{115}. Им закрыли доступ в самые разные части города – парки, на центральные улицы, в крупные магазины{116}. С сентября 1940 года даже проезд в трамвае стал возможен лишь в специальных вагонах с табличкой: Только для евреев{117}.

12 октября 1940 года по недавно развешанным по всему городу громкоговорителям объявили, что Варшава разделяется на три зоны – немецкую, польскую и еврейскую. Всем варшавянам, кроме немцев, было велено до конца месяца убраться в отведенные им кварталы. Все, что евреи и поляки не успеют или не смогут с собой забрать, будет изъято{118}.

Всего тринадцать месяцев прошло после вступления Давида во взрослую жизнь, и вот тебе на: Большой театр, где он со своей семьей с детства наслаждался оперными ариями, лежит в руинах, как и его собственные мечты о переезде в Америку, ставшую недосягаемой…

Варшава оказалась на грани. Толпы поляков и евреев запрудили улочки. Пыхтя и кряхтя, толкали они тачки и тянули тележки со скарбом. Слово «дом» отныне звучало просто неуместно. Власти могли в любой день пересмотреть границы зон, реквизировать квартиры или издать новые предписания, кому убираться туда, куда будет велено. Забирали с собой только жизненно необходимое, чтобы всегда быть готовыми к новому перемещению. Прочее добро оставлялось на разграбление немцам. Столы со стульями и кровати с матрасами и постельным бельем становились достоянием прошлого; даже альбомы с семейными фотографиями бросали.

В октябре 1940 года за какие-то две недели было в приказном порядке выселено 80 000 поляков-католиков и на их место согнано 140 000 евреев. Так в Варшаве образовался новый Еврейский квартал, а по сути – карантинная зона с общей площадью пригодного для обитания жилья около 400 000 кв. м, хотя постепенно, по мере изменения ползучих административных границ, этот показатель вырастет до 1,5 млн кв. м. Границы гетто было нетрудно распознать по трехметровому ограждению с колючей проволокой{119}.

Давиду с его семьей переезжать не пришлось: Вишням «посчастливилось» изначально вписаться со своим домом в границы еврейского гетто. Но от «уплотнения» их это, само собой, не избавило: к их семейству из семерых человек подселили еще столько же. Они разместили у себя тетю и дядю Давида с двумя маленькими детьми и еще одну семью из трех человек{120}.

К тому времени Варшава из города – жемчужины музыки и архитектуры превратилась в нагромождение забаррикадированных трущоб. Оккупационные власти возводили новые стены чуть ли не ежедневно. Обитателям гетто оставалось лишь гадать, не закроют ли ворота на выход в город окончательно. Смогут ли они в ближайшее время хотя бы в светлое время суток наведываться в другие кварталы на работу, в гости или за покупками? Или их полностью изолируют от внешнего мира, устроив из гетто натуральную зону? Никто не мог знать. На учебные занятия в пределах гетто Давид ходить продолжал, а вот о пении в Большой синагоге пришлось забыть: оккупанты ее закрыли и стали использовать под склад реквизированной (иными словами, краденой) мебели{121}.

Отец Давида цеплялся за собственное дело до последнего, но немцы в скором времени экспроприировали и его мастерскую, укомплектовали ее арийцами, а самого Элиаху оставили безработным. С тех пор он вынужден был перебиваться случайными заработками, чтобы хоть как-то прокормить остро нуждающуюся семью, включая собственную жену с тремя сыновьями и двух малолеток, оказавшихся на его попечении.

Но Элиаху был человеком изобретательным. Имелись среди немецких военных, как он смекнул, и не шибко одержимые идеей истребления евреев. Элиаху и втерся в доверие к одному из таких относительно безобидных немцев. Он смолоду научился у отца-гробовщика столярному делу и представился этому сержанту люфтваффе столяром, предложив свои услуги его части{122}. Военно-воздушные силы (по-немецки Luftwaffe) входили в состав вермахта (Wehrmacht), вооруженных сил Германии, и относились, таким образом, к регулярным войскам. Находясь формально под началом Гитлера как верховного главнокомандующего, солдаты и унтер-офицеры вермахта не обязаны были при этом состоять в нацистской партии (полное официальное название: Национал-социалистическая рабочая партия Германии).

И тот сержант, не вдаваясь в национальный вопрос, взял Элиаху на работу. С тех пор отец Давида трижды в неделю ни свет ни заря взбирался в кузов армейского грузовика и отправлялся в Окенче[17] на немецкий военный аэродром. Обратно он возвращался в том же грузовике – и не с пустыми руками, а с каким-никаким хлебом и картошкой{123}. При всей скудости такого заработка он служил залогом того, что его семья не протянет ноги от голода.

Давид, который к 1940 году был рослым для своих четырнадцати лет и светловолосым юношей, старался, как мог, не отставать от отца. В свободное от учебы время он подряжался на любые подвернувшиеся работы – то дворником, то уборщиком, – благо грязи в гетто хватало в избытке. И приносил домой кое-какие честно заработанные объедки{124}. К тому же такая занятость помогала ему избегать привлечения к себе излишнего внимания элитных нацистских Schutzstaffel («отрядов охраны», сокращенно SS, или СС, в обиходе «эсэсовцы»){125}.

Гитлер учредил эту изначально военизированную охрану партийных учреждений в 1925 году, – и в СС традиционно принимались лишь отборнейшие головорезы, приносившие при поступлении на службу присягу верности лично фюреру{126}. Свита из эсэсовцев была непременным атрибутом появления на публике Гитлера и других высокопоставленных членов НСДАП. Из телохранителей они все более превращались в тесно переплетенную с нацистской партией спецслужбу с широчайшим спектром функций – от агитации и пропаганды до шпионажа и контрразведки. В этой жесткой иерархической системе стремительный путь наверх проделал щуплый баварский очкарик из аграриев Генрих Гиммлер, особо отличившийся на нивах пропаганды и сбора информации. К 1929 году он дослужился до поста рейхсфюрера СС – и быстро слепил из попавшей в его руки организации жуткого зверя. К 1940 году под контроль СС были поставлены все главные средства проведения в жизнь нацистской политики террора, включая гестапо – тайную полицию, занимавшуюся устранением «врагов рейха», – а также концентрационные лагеря и лагеря смерти. К описываемому времени появились у СС и собственные войска (Wäffen-SS), действовавшие независимо от вермахта{127}.

Гиммлер создал при СС Главное управление по вопросам расы и поселения, отвечавшее, среди прочего, за идеологическую подготовку личного состава СС и проверку потенциальных новобранцев, равно как и невест действующих офицеров на соответствие критериям расовой чистоты. Желающих было хоть отбавляй, и все они подвергались строжайшей проверке как по физическим характеристикам – от цвета глаз и волос до антропометрических данных, – так и по генеалогическим – на предмет отсутствия нежелательных примесей в их нордической крови. Таким образом, члены СС становились, по сути, хранителями немецкой расы, призванными затиранить и в конечном итоге стереть с лица земли все прочие нечистые расы недочеловеков. Большинство эсэсовцев исполняло свой долг с упоением{128}.

Высшей властью над Варшавским гетто как раз и обладали СС и гестапо, хотя им и полагалось согласовывать свои действия с командованием вермахта и войск СС{129}. В организационном плане руководство СС действовало через подконтрольный Judenrat (еврейский совет), призванный выступать посредником между СС и населением гетто{130}. Назначенным эсэсовцами в Judenrat евреям выпадала незавидная доля отвечать за исполнение всей общиной директив СС, включая самые дискриминационные и жестокие. Judenrat также отвечал за поддержание гетто в пригодном для жизни состоянии, охрану порядка на всей его территории и привлечение евреев к общественно полезному труду{131}.

Однако это не мешало немецким солдатам и эсэсовцам постоянно ошиваться в гетто и измываться над евреями. Иногда хватали первых встречных и принуждали гнуть спину на самых тяжелых ручных работах наподобие погрузки щебня или возведения стен. А в награду за это вместо кормежки избивали их резиновыми дубинками{132}.

На улицах становилось все многолюднее. В Варшавское гетто то и дело прибывали подводы с переселенцами из ближних и дальних мест: то 150 евреев из Берлина, то понемногу из соседних воеводств{133}. Вновь прибывших втискивали в и без того забитые битком квартиры. В считаные лавки, где еще продавался хлеб, выстраивались очереди. Мужчины, женщины и дети выменивали на еду все, что только имели.

16 ноября 1940 года, в субботний день, гетто официально закрыли и опечатали. Стало совсем страшно и тревожно. По всему гетто разгуливали патрули и стояли посты, проверявшие документы и решавшие, кого пропускать дальше, а кого нет. Немцы не упускали возможности поиздеваться над прохожими. По дороге в школу Давид, возможно, видел, как на стоящих теперь повсюду немецких постах эсэсовцы гогочут, приказывая пожилым евреям делать отжимания и приседания или петь и плясать себе на развлечение{134}. У эсэсовцев были пистолеты с дубинками и охота пускать их в ход; у евреев не осталось ничего, кроме голода и жажды. И они покорно исполняли все, что им велели.

За какие-то сутки запасы хлеба и прочего продовольствия в магазинах еврейского квартала иссякли. Поставки из других кварталов пресекались. Лишь добрые христиане тайком проносили хлеб своим еврейским друзьям. Однако смельчака, перекинувшего через ограду гетто целый мешок хлеба, немцы пристрелили на месте{135}. Вишням, как и всем обитателям Варшавского гетто, приходилось теперь довольствоваться пайками из картофеля и хлеба из расчета 800 калорий в сутки на человека{136}. Тела усыхали и слабели до такой степени, что становилось непонятно, как в них вообще еще теплится жизнь.

Уличные торговцы и жители Варшавского гетто, 1941 год

С декабря 1939 года в Варшаве действовали Нюрнбергские законы, обязывавшие евреев в возрасте десяти лет и старше носить на правом рукаве белую повязку со звездой Давида шириной не менее десяти сантиметров для узнаваемости{137}. Нарушителей этого и других правил ждала тюрьма. За грязную или мятую нарукавную повязку причитался штраф{138}. Повязки эти, в отличие от хлеба, свободно продавались в уличных киосках и с лотков, в том числе и возле дома, где квартировали Вишни.

Давид свою носил даже с гордостью из присущей ему непокорности{139}.

К январю 1941 года гетто занимало 2,4 % площади Варшавы и при этом вмещало 30 % населения города{140}. Условия жизни были просто невыносимыми и толкали людей на жесты отчаяния и аффективные выходки на грани и за гранью сумасшествия. Не видящие иного выхода семьи просили подаяние на пропитание истощенным детям у зданий судов. Один еврей за подачки снедью или мелочью травил анекдоты и сыпал прибаутками. Другой бродил по узким улочкам, оглашая их пением, а следом шла его жена с детской коляской для сбора подачек{141}. Вскоре жители гетто поневоле сделались профессиональными контрабандистами продуктов питания. Малолетки в лохмотьях и сорванцы постарше, поняв, что терять им нечего, научились отвлекать внимание немцев и поляков на КПП и проскальзывать незамеченными за ворота гетто и обратно{142}.

Гетто все больше превращалось в смертельную западню, и не только из-за риска быть убитыми стрельбой охранников по кому ни попадя. И голодная смерть к зиме перешла из разряда метафор в обыденность{143}. И тиф из сфабрикованного оккупантами предлога для изгнания евреев из города в гетто сделался страшной реальностью из-за скученности и антисанитарии. На улицах стоял смрад от испражнений и помоев. Ну а тифозных вшей в гетто Варшавы завезли вместе с беженцами и перемещенными из соседних воеводств. Та зима воистину была апогеем зловонного кошмара, которым обернулась их жизнь.

Обыденными стали спонтанные облавы и вывозы на допросы. При виде черного лимузина в любое время дня и ночи оставалось лишь гадать, не за тобой ли приехали. Гестаповцы частенько забивали свои лимузины живыми мишенями и вывозили их в центр города для упражнений в стрельбе. По ночам еврейские семьи то и дело будили ударами прикладов во входные двери, а затем расстреливали ничего не понимающих спросонья жертв прямо на улице. Ружейная пальба в целом стала привычным шумовым фоном в жизни города{144}.

Однажды утром Давид обнаружил, что его самый старший брат Моше сбежал из семьи без всякого предупреждения, чтобы избавить их от лишнего рта. Моше отправился к дяде в Отвоцк, загородное местечко к юго-востоку от Варшавы. В нормальное время они выезжали туда на лето всей семьей. Теперь же оставалось лишь надеяться, что Моше удалось туда улизнуть. Иначе – расстрел на месте при попытке к бегству{145}.

Глава 5

«Еврейский кодекс»

Циппи теперь было неведомо, где ее Тибор. А тот под nom de guerre Юзек просочился через словацко-венгерскую границу, добрался до французского консульства в Будапеште и занялся совместно с чешскими агентами организацией переправки таких же, как он, нелегалов из Словакии в Венгрию. Мало того, он еще и вербовал из их числа пополнение в Чешский легион и содействовал дальнейшему транзиту в Югославию желающих вступить в ряды орудовавших там партизан. Был у него налажен еще и надежный канал контрабандного вывоза чешских и словацких евреев в Палестину.

Все это требовало строжайшей конспирации, вот Циппи и не знала, где ее суженый, до тех пор, пока до нее не долетела прискорбная весть: Тибор арестован.

Венгерская полиция схватила его в июле 1940 года на вокзале при узловой железнодорожной станции в Штульвайсенбурге[18]. Ему инкриминировали организацию переправки сорока партий беженцев численностью от трех до двенадцати человек и личное сопровождение большинства из них.

В ноябре венгерская полиция выдала Тибора гестапо для показательного судилища в Берлине{146}.

Новости из подполья долетали быстро. Скорее всего, Циппи узнала об аресте Тибора еще до его выдачи немцам, но сделать для спасения своего жениха ничего не могла. В третий раз за свою недолгую жизнь она теряла любимого человека, но, должно быть, на этот раз все-таки надеялась на то, что рано или поздно Тибор вернется, они сыграют долгожданную свадьбу и жизнь наконец войдет в нормальную колею. А что ей еще оставалось?..

В 1941 году Словакия ввела в действие так называемый Еврейский кодекс, созданный по образу и подобию приснопамятных Нюрнбергских расовых законов, исполнение которых нацистская Германия насаждала и на всех оккупированных или, как в данном случае, подконтрольных ей землях. Эти постоянно дорабатывавшиеся и дополнявшиеся законы в явном виде определяли, кто считается евреем. В Словакии на тот момент еврейство определялось по иудейскому вероисповеданию – то есть до откровенного расизма власти там еще не дошли{147}.

Однако принадлежавшие ранее евреям предприятия по всей Братиславе исправно «арианизировались», а проще говоря – отнимались словаками и немцами. Сэм хотя бы сохранил работу на ковровом складе, где отвечал теперь за подготовку новых рабочих, хотя зарплату ему и урезали чуть ли не на 90 %. Ну так у Сэма осталась хоть какая-то зарплата, и он этому был несказанно рад, ведь его дядя, как еврей-хозяин этой лавочки, был попросту вышвырнут на улицу и оставлен без работы и средств к существованию, а взамен него посажен словак из Глинковской народной партии{148}.

Сэм продержался несколько месяцев, пока в январе 1942 года на склад средь бела дня, вынеся дверь, не вломилась бригада глинковских гвардейцев с маузерами и дубинками. Явились они туда с единственной целью – арестовать всех, кто мог быть причастен к «безобразию» (в их понимании), о котором им донесли, включая, само собой, и Сэма.

Люди, которых Сэм регулярно пускал на склад на ночлег по просьбе Тибора, как назло, оказались бывшими офицерами чехословацкой армии, уезжавшими кто в Лондон, а кто и в Палестину. При этом большинство этих чехов и евреев, уехав, еще и примыкали к чешскому и/или еврейскому антифашистскому Сопротивлению немцам и словакам. Сэм мог об этом и не знать – но глинковцам до этого дела не было. К тому же у них могли иметься и другие основания для его ареста – распространяемые им листовки и брошюры, помощь беженцам, да мало ли что еще? Из официальных документов и вовсе следует, что контрразведка нового режима выписала ордер на его арест за «незаконную прокоммунистическую деятельность»{149}.

Доставив Сэма в полицейский участок, гвардейцы принялись выпытывать у него имена и явки: «Кто еще участвует в Сопротивлении? На кого ты работал?» и т. п. На все вопросы Сэм отвечал: «Не знаю». Он терпеливо сносил неизбежные в такой ситуации побои – и так никого и не выдал. В итоге после многочасового допроса глинковцы поняли, что им из этого парня никаких показаний не выбить, – и бросили Сэма в КПЗ. При этом обвинение ему было предъявлено по чисто политической статье.

В тот день ГГ провела большую зачистку столицы от подрывных элементов. Помимо Сэма были схвачены сотни других членов движения Сопротивления. На фото из арестантского досье двадцатилетний Сэм в рваном темном пиджаке и косоворотке выглядит измученным.

Сэм Шпитцер после ареста за участие в движении Сопротивления, 1942 год

Весть об аресте брата быстро дошла до Циппи. Будто мало ей было ареста жениха. Сэм хотя бы избежал передачи в лапы немцев. Он оставался в их родной Братиславе – пусть и в КПЗ при здании суда.

Сэм относительно легко отделался: статус политзаключенного исключал перспективу отправки в концентрационный или трудовой лагерь, куда загоняли большинство евреев. Сэм отрабатывал свой тюремный хлеб, клея бумажные стаканчики для мороженого. За выполнение нормы выработки и отсутствие брака на следующий день ему всякий раз причиталось два лишних ломтя хлеба. Очаровательный и харизматичный Сэм быстро подружился не только с другими зэками, но и кое с кем из охранников, которые охотно делились с ним новостями внешнего мира, передаваемыми по радио. А о том, как обстоят дела в подполье, вести среди заключенных разносились и без помощи охраны со скоростью молнии{150}.

Новости, правда, были одна другой хуже. Словаки хотели сплавить евреев из страны, а немцам требовалась дешевая рабочая сила, вот две страны и нашли «взаимовыгодное решение»: Словакия обязалась организовать массовую депортацию евреев прямиком в трудовые лагеря в Германии и на оккупированных немцами территориях, да еще и приплачивать немецкой стороне подушевой «колонизационный сбор» за принятых ею словацких евреев{151}.

До Сэма, конечно, эта новость в тюрьме долетела мгновенно. И он поначалу был уверен, что политических заключенных, включая его самого, депортируют в первых рядах. Не тут-то было{152}.

Братислава едва начала оправляться от небывало снежной зимы, как вдруг на исходе февраля 1942 года киоски по всему городу запестрели плакатами с предписанием: всем незамужним братиславским еврейкам в возрасте до 45 лет явиться 21 марта в указанное в повестках время в указанное там же место сбора с вещами. Вес поклажи – не более 50 кг. В случае неявки будут задержаны и отправлены к месту назначения родители уклонисток{153}.

Куда? Зачем? Еврейские семьи теперь только и судачили между собой о том, что и кому удалось об этом разузнать. Когда до Циппи дошел достоверный слух о том, что на самом деле кроется за этим приказом, она была ошеломлена: правительство страны, которую она почитала за родину, продает их оптом немцам будто гуртовой скот. Само по себе осознание, что она для словаков не более чем товар, стало для нее очень болезненным ударом{154}.

В 23 года Циппи была поставлена на грань потери последнего, что у нее оставалось в жизни из дорогого и любимого, – работы и отца с его новой семьей. Осмыслив все хорошенько, Циппи решила принести себя в жертву ради отца и его близких. Оставить позади работу, город, всю свою жизнь – и сдаться властям{155}.

Может, не так уж и плохо будет отдохнуть от Братиславы, уговаривали сами себя и друг друга еврейки. Поговаривали, что их отправят на сельхозработы на север Словакии от силы на пару месяцев. Хорошо бы так. Звучало правдоподобно, и Циппи хотелось в это верить{156}.

За считаные дни перед депортацией Циппи узнала, что, в принципе, ее можно избежать и без риска подставить отца с его семьей. Христианские церкви всех конфессий – от протестантских до католической и православной – вовсю предлагали евреям массово обращаться в их веру (зачастую небезвозмездно){157}. Для Циппи это была не проблема. Она же прекрасно знала, кто она на самом деле такая. А обращение в иную веру – всего лишь коммерческая сделка, как и все в этом мире.

Процедура обычно сводилась к участию в обрядах крещения всех явившихся скопом. Эта практика получила настолько широкое распространение, что немецкоязычная газета словацких нацистов Grenzbote грозно предупреждала пасторов и священников, что с них будет взыскано по всей строгости, если они не прекратят плодить выкрестов{158}. Вскоре выяснилось, впрочем, что обращение в христианство для евреев – не выход: согласно Нюрнбергским расовым законам, к евреям причисляли не по вероисповеданию, а по крови всех, у кого ее в жилах течет больше половины{159}. «Жид остается жидом, даже если его крестили хоть сто епископов», – якобы резюмировал лично президент Словакии из римско-католического духовенства Йозеф Тисо{160}.

Спохватившись, Циппи попыталась в последний момент переменить тактику. Ее новый немецкий работодатель, оказывается, готов был написать официальный запрос властям о ее исключении из списка подлежащих отправке как незаменимого кадра. Но тут уже бюрократия взяла свое: ходатайство в отношении Циппи, как ей сказали, можно будет забрать в конторе в 9:00 утра в понедельник, – а на сборный пункт ей было предписано явиться не позднее восьми утра того же дня. Так какие-то жалкие шестьдесят минут все и решили. Права пойти на риск часового опоздания она за собой не чувствовала.

Вышло ее время.

Ей оставалось лишь надеяться, что правительство Словакии не врет и отправляют их на эти работы временно, самое большое на три месяца. После исполнения трудового долга перед отечеством женщины смогут вернуться к нормальной жизни, заверяли их. Циппи теперь оставалось лишь саму себя убеждать, что это правда, – и так оно все и будет{161}.

Отправили ее для начала на узловую станцию Патронка, названную так некогда в честь располагавшегося по соседству завода винтовочных патронов{162}. Завод давно закрыли, и на его заброшенную территорию их и доставили, что явно ничего доброго не сулило и навеивало лишь самые дурные предчувствия.

На Патронку Циппи прибыла в окружении целого роя девушек и дам в юбках и пальто от портных с чемоданами ценнейших вещей весом строго по полсотни разрешенных килограммов при каждой. Сама Циппи оделась со стратегическим прицелом. На ней были ее любимые австрийские горные ботинки Goiserer – неубиваемые и удобные. Также она, хорошенько все взвесив, предпочла облачиться в модельное зимнее пальто и теплые перчатки, а волосы тщательно прибрала под темно-зеленый вязаный тюрбан из ангоры{163}. Встречают-то всюду по одежке.

В свои 23 года Циппи оказалась в числе самых старших в толпе, хотя возрастной разброс там был невелик – от шестнадцати до ее ровесниц{164}. Их построили по периметру здания казарменного типа за оцеплением из глинковских гвардейцев, пресекавших любые разговоры в строю. Многие еврейки прибыли в лучших нарядах, со свежеуложенными волосами, явно рассчитывая на кратковременный характер неудобств при переезде{165}. Однако на входе в барак охрана из ГГ грубо отбирала у всех сумки и документы, деньги и украшения. У одной близорукой интеллигентки даже очки сорвали с носа{166}.

Циппи до последнего цеплялась за свое главное сокровище – собственноручно ею составленный том художественно-оформительского дела. Это была толстая общая тетрадь, куда она годами заносила конспекты лекций с секретами подбора цветовых сочетаний, формулами и рецептами приготовления и смешивания красок для получения различных эффектов. Там ее каллиграфическим почерком разъяснялось буквально все: как монтировать различные элементы декора, как выбирать и чем сверлить и буравить различные материалы. Для нее это была воистину священная книга – свод знаний, накопленных за годы прилежного ученичества, с замусоленными от каждодневного перелистывания страницами.

Глинковцы, однако, и на нее наложили лапу, отобрав вместе со всеми прочими книгами, деньгами и личными документами. Зачем охранникам ее книги и тетради?! Отняли – и все тут. С тех пор ей оставалось полагаться лишь на свою память{167}.

Далее евреек ожидал кордон из местных словацких крестьянок, которым поручили проведение личного досмотра на предмет контрабанды{168}. Эти даром времени не теряли: когда очередь дошла до Циппи, одна словачка задрала и натянула ей юбку на голову, а другая запустила жирные мясистые пальцы сначала во влагалище, а затем в задний проход{169}.

Ни намека на воду или еду между тем не предвиделось. Еврейкам пора было привыкать к грубому и бесцеремонному обращению, походя отвешиваемым им оскорблениям и надругательствам, пренебрежению условностями и приличиями, голоду и жажде. Ужас становился все более осязаемым. Среди них было немало знакомых между собой – по школе, молодежным группам, дунайскому пляжу, походам в горы и прочим миражам прежней жизни. Никто не осмеливался не только заговаривать друг с другом, а хотя бы просто здороваться, пусть даже простым кивком.

После досмотра женщин всем гуртом загнали внутрь барака и там распихали кого по длинным цехам с голыми стенами и накиданной на земляные полы соломой по сорок постоялиц в каждый, кого в чердачные помещения с единственным окном в торце, зато с тюфяками, а кого и в подвалы, где им и вовсе предстояло спать на голом и холодном каменном полу. После этого все двери и окна затворили и заперли снаружи, как бы подчеркивая, что выхода из этих узилищ нет и не будет{170}.

Не успела Циппи начать хоть как-то устраиваться на грязной соломе, как ее от этого и без того безрадостного занятия отвлек просто-таки душераздирающий вой. Одиноко тут, это понятно. Но эти разносящиеся гулким эхом по всей казарме рыдания со всхлипами и иканием живо напомнили Циппи неразумное капризное дитя в истерике. Как можно так распускаться? Эта женщина так их всех, чего доброго, подставит еще под какую-нибудь раздачу. Циппи подсела к зашедшейся истошным воем блондинке и принялась ее утешать. «Ну же, уймись, – увещевала она ее. – Мы все тут в одной лодке. Никто тебе права не давал так стенать и плакать. Слезами горю не поможешь!»{171}

Но женщина была безутешна. Она же ни разу не еврейка, так за что ей такое наказание? Родители у нее вообще атеисты, а сама она христианка, причитала она. И с евреями-то она особой дружбы не водила, разве что изредка оказывалась в общих компаниях. Так что это какая-то чудовищная ошибка! Циппи умоляла ее вести себя потише ради собственной же безопасности. И через какое-то время блондинка утихомирилась.

Звали ее Катя Зингер. Была она высокая и стройная, с красивым, будто фарфоровым лицом – и, как и Циппи, из «старух» сильно за двадцать. Циппи так при Кате и осталась во избежание риска ее повторного срыва в истерику, которая вполне могла навлечь на их голову внимание глинковской стражи{172}.

Ночь за ночью проводили они в заброшенном цеху под присмотром этих гвардейцев, которые еще и вламывались к женщинам без стука, когда им вздумается. Ежедневно тел в их корпусе прибавлялось: подвозили малыми партиями девушек, схваченных из дома по городам и весям вовсе без предупреждения. Становилось все теснее. Запасы фруктов, хлеба, сыра и воды, прихваченные из дома, иссякли до последней крошки и капли, – и теперь все узницы до единой изнывали от голода и жажды{173}.

Циппи и Катя делили скудные трапезы и ночевали на земляном полу на соломе бок о бок. Так они могли перешептываться, не привлекая внимания охраны. Вопреки не самому приятному первому впечатлению Катя теперь скорее нравилась Циппи, чем нет.

Наконец глинковцы объявили женщинам, что на днях их переводят из этого сборно-перевалочного пункта в трудовой лагерь, выдали каждой по почтовой открытке и велели написать домой родным, что с ними все хорошо. Женщины нацарапали куцые весточки с недоговорками, не будучи уверены, что эти послания дойдут до адресатов, зато зная наверняка, что цензоры их прочтут от и до с пристрастием.

Циппи решила адресовать свою открытку брату Сэму и для верности обратилась к нему по известному только в кругу семьи уменьшительному имени Шани:

Дорогой Шани.

Решила сегодня черкануть тебе несколько строк, потому что выбраться к тебе пока что не получается. Мы все тут дома и в добром здравии. Дети с радостью ходят в школу, а я на работу. Если есть у тебя такое желание и возможность, пожалуйста, черкни и ты нам несколько строк. Нет ли у тебя в чем нужды? Может, обувь или одежку какую на обмен тебе подбросить? Надеюсь, свидимся с тобой как-нибудь на днях. Целую тебя, братик, и от себя, и от обоих родителей наших, и от детей.

Твоя сестра Хонка{174}.

Циппи знала наверняка, что Сэм правильно воспримет переданный ею привет «от обоих родителей» как весть о том, что дела у нее не просто плохи, а очень плохи. Заодно это было призвано послужить брату предупреждением: избегай транспортировок – это ловушка!{175}

В пятницу утром раздались зычные команды охраны: «Выходи строиться! В колонну по пять становись! На железнодорожную станцию шагом марш!»{176}

К тому времени их успели продержать на Патронке без дня неделю!

Циппи, Катя и еще около восьмисот женщин (пара сотен из исходной тысячи, судя по всему, исхитрились сбежать){177} побрели, спотыкаясь, к вагонам для перевозки скота. В каждый похожий на гроб вагон втиснули, кому как повезло, от сорока до восьмидесяти женщин. Кому-то удалось пристроиться сидя, кто-то так и остался стоять. Деревянные двери за ними с грохотом затворились. Циппи оставалось радоваться, что ей нашлось сидячее место в темном, пропахшем навозом стойле, и любоваться лучом света, пробивающимся сквозь прореху в потолке{178}.

Она вспоминала выезды в летние лагеря и походы в составе молодежной группы. В ту пору они добровольно отправлялись на поиски приключений по всей стране, спали под открытым небом, добирались, куда им самим вздумается, поездами и автобусами, забирались далеко в горы. А теперь их удел – пускать по кругу ведра и опорожняться в них по-крестьянски, сидя на корточках, в провонявшем мочой и фекалиями вагоне для скота.

Время от времени Циппи, подсаживаясь на плечи одной из попутчиц, протискивала голову в прореху в потолке вагона-скотовоза, чтобы сориентироваться, куда их везут, по названиям полустанков. Когда топонимы пошли незнакомые и вроде как иностранные, они смекнули, что их, судя по всему, вывозят куда-то в Польшу. Затем в предутренних сумерках одна из девушек вроде бы усмотрела вдоль путей бородатых евреев в черных шляпах и с желтыми звездами на рукавах. Те, судя по всему, свободно разгуливали без конвоя. Хороший знак, подумали еврейки{179}.

Одна из них раздала попутчицам почтовые открытки, невесть как похищенные ею из Патронки вместе с ручкой, которую пустила по кругу. Счастливицы, коих набралось чуть ли не полвагона, написали правду о том, что выпало на их долю. Эти послания они опускали, как в почтовый ящик, в щели между досок вагона и далее на волю ветра. Поезд двигался дальше, оставляя за собой россыпь из открыток на снегу. Кто знает, может, хоть пара-тройка из этого вороха и дошла до семей, которым была адресована, хотя, скорее всего, их все замело снегом, который, растаяв, размыл все, что там было написано чернилами, и обратил открытки в придорожный мусор{180}.

Пища и вода иссякли полностью. Состав все стучал и стучал по стыкам рельсов, хотя снаружи снег перешел в мутный моросящий дождь, и сгустился туман. Внутри вагона-скотовоза сделалось до промозглости сыро и при этом неимоверно душно{181}.

В субботу 28 марта 1942 года, через сутки после отбытия из Патронки, поезд наконец-таки куда-то дополз. Снаружи сквозь свистки паровоза и лязг сцепок до чуткого слуха Циппи донеслись голоса. Те, кто был поближе к стенам, прильнули к щелям между досками и разобрали название станции на вывеске: Oświęcim{182}[19].

Под фанфары буферов и крещендо скрежета тормозов состав остановился, и воцарилась зловещая при всей ее относительности тишина. Циппи и ее невольные попутчицы теперь чутко прислушивались к лязгу дверей других вагонов. Ей поначалу не было вовсе ничего видно; затем в поле зрения показались грубо выпихиваемые из соседних вагонов женщины. Сама же Циппи по большей части вслушивалась в звукоряд: злобный лай собак и не менее грубый, хотя и приглушенный, мужской немецкий говор.

Затем Циппи удалось выторговать себе у соседок по вагону место с щелью пошире и обзором получше. Поезд их прибыл стылым вечером в некое погружающееся в ранние пятичасовые сумерки и окутанное густым туманом место. По периметру стояли сторожевые вышки, откуда гестаповцам были видны и все вновь прибывшие, и любые перемещения и поползновения на территории лагеря. Также Циппи не столько в деталях разглядела, сколько художническим чутьем усмотрела недостроенные каменные здания за заборами с колючей проволокой, а за этими корявыми заборами – фигурки людей в полосатых робах. И выглядели эти люди точь-в-точь как скелеты. С той небольшой разницей, что скелеты эти были ходячими.

Тут распахнулась перед Циппи дверь на выход и из ее собственного вагона-скотовоза в новый, чуждый мир.

Глава 6

«Вот и ступай»

До этого Элиаху месяцами бесперебойно отправлялся на работу на аэродром трижды в неделю строго по графику. Так что, когда однажды ранним летним утром 1941 года отец сказался больным и попросил его подменить, Давид был немало удивлен.

– Хочешь выйти сегодня вместо меня? – спросил Элиаху тоном, не подразумевавшим возражений. То ли у него было дурное предчувствие, то ли просто так совпало. Давиду этого знать было не суждено. – Вот и ступай к грузовику и доложись там, – велел ему отец.

И Давид пошел{183}.

За стены гетто нога Давида не ступала со времени их возведения. Всем было известно, что попытка к бегству карается смертью. И о судьбе своего беглого брата Моше Давид ничего не знал, но считал, что если тот все еще жив, то лишь каким-то чудом. Однако Давид жаждал посмотреть на внешний мир за периметром опостылевших еврейских кварталов: осталось ли там хоть что-то от той Варшавы, какой она ему помнилась?

Выйдя из дома, он прошел три квартала до Гжибовской. Там, в самом сердце еврейской общины, сидели на грязной мостовой костлявые как смерть дети, протянув или поджав под себя босые ноги-спички. Народ толпился вокруг тележки торговца старыми книгами на иврите. Издали доносилось сиплое с потрескиванием пение из трубы граммофона в старой детской коляске, которую катал по улочкам какой-то попрошайка{184}. Сами улочки были, как обычно, наводнены какофоническим смешением музыки и стенаний, гомона и ружейной пальбы. Давид на все это внимания не обращал и следовал строго к цели. Ему важно было не привлечь к себе внимание немецких или польских стражей порядка. Последствия могли быть самыми непредсказуемыми.

Давид благополучно пристроился в очередь из десятков прочих ожидающих посадки на грузовик до аэродрома. Когда тот прибыл, он забрался в дощатый открытый кузов и вполне вписался в ряды рабочих, отметив, что севшие ранее с готовностью потеснились.

Трясясь на ухабах, они выехали за ворота гетто, – и вдруг тошнотворный смрад фекалий и мочи, месяцами пропитывавший все фибры его тела и души, не говоря уже об одежде, разом развеялся. Воздух вдруг очистился и наполнился свежестью. И груды мусора на всех углах исчезли. Весь мир предстал чуждым, хотя и смутно знакомым по старым воспоминаниям.

Аэропорт был по большей части разрушен в 1939 году во время осады, а то, что осталось, превратили в авиабазу и место для отдыха войск. По прибытии Давида задействовали на подметании полов в казармах и разгрузке ящиков и бочек с припасами. Все было в чистоте и порядке, вплоть до аккуратно заправленных казарменных коек. Давиду подумалось, что ведь когда-то и он спал на чистом постельном белье, прежде чем их семью опустили на самое дно. Хорошо хоть не лишили возможности согреваться теплом друг друга.

Давид работал молча. На обед каждому выдали по ломтю хлеба. Тут потихоньку и разговорились, делясь секретами выживания. Убедившись, что никто из охраны их не слышит, завели фантазии на тему побега из гетто. Считаные месяцы тому назад Давид мечтал о новой жизни в Америке. Теперь пределом мечтаний было хоть чуток еще пожить на воле, вне стен вонючего гетто.

Наконец охрана решила, что пора закругляться. Тот же самый грузовик с открытым кузовом повез их обратно. Оглянуться не успели – и вот врата в их смрадную реальность.

При въезде в гетто щит с надписью: «Зона тифозного карантина: проезд строго без остановки»{185}. Въехали, и горы мусора будто приветствуют: «Добро пожаловать домой!» Теперь Давид знал, как проходят дни его отца.

Поначалу ничего необычного за воротами гетто не происходило, ехал себе их грузовик и ехал.

Затем их вдруг остановил жезлом постовой. Похоже, случилось что-то неладное.

Грузовик развернулся и заглушил мотор. Может, это в порядке вещей – вдруг менять пункт высадки? Откуда Давиду было знать при первом выезде из гетто на работы? Он спрыгнул на мостовую и направился в сторону дома через привычный хаос.

Но на свою улицу Давиду пройти не удалось: она оказалась оцеплена. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что наглухо заперт как раз их квартал. Еврейская полиция, организованная нацистами для поддержания порядка в гетто, сказала, что туда нельзя, там стреляют. Будто у него у самого ушей нет. Давид попытался пробраться поближе. Ему хотелось посмотреть, какой именно дом попал под зачистку.

Ему удалось прошмыгнуть на задворки своего дома. Эсэсовцы вскинули автоматы и показали: назад! Давид мигом развернулся и ретировался. Но ему нужно было найти свою семью.

Давид знал эти дворы всяко лучше эсэсовцев – и прокрался потайным ходом во внутренний двор…

…И уткнулся в груду – да такую, что глаз от нее отвести не мог.

Даже не груда, а штабель. Штабель из трупов. Человеческих трупов. Будто поленница, только не из дров, а из тел тех, чья грудь еще недавно мерно вздымалась. А теперь бездыханных{186}.

Давид стоял и смотрел.

Он оказался слишком близко к трупам, чтобы не различить среди них тело своей матери. По фигуре. По характерному лацкану ее коричневого пальто. А рядом – торчащая из штабеля застывшая ладонь отца. Ему ли было не узнать отца по ладони? Затем он увидел братишку Дова. И тут же дедушку.

Давид рухнул ничком на этот штабель{187}.

Как долго он там пролежал? Секунды? Минуты? Тут ему память отказывала. И как его вообще туда пропустили? Почему не предупредили? Как не схватили? Он падал на этот штабель тел? Видел его – или это была галлюцинация?

Каким-то образом Давиду удалось собраться с мыслями. Медлить нельзя. Непозволительная роскошь.

Нужно было срочно исчезнуть. Хочешь жить, умей вертеться. А жить Давиду хотелось.

Для начала Давид помчался в дальний конец улицы. К себе в квартиру ему показываться было нельзя – слишком опасно. Бежал он, не прихватив на память о родительском доме ничего, что могло бы хоть как-то скрасить жуткую картину последнего, что он там увидел.

Прямо на бегу Давид сорвал с руки и выбросил повязку со звездой, которую до этого носил не без гордости. Хотя почти по всему периметру гетто было окружено высокими и глухими кирпичными стенами, Давид знал местечко, до сих пор забранное всего лишь колючей проволокой. Через ее ряды он и вылез наружу.

Так пятнадцатилетний Давид и остался в мире один и сам по себе.

Картина окружающего рассыпалась у Давида прямо на глазах. Едва выбравшись из гетто, он осознал, что внешний мир в действительности ничуть не лучше мира за стеной. Хотя люди внешне и выглядели здоровее, разоренный войной пейзаж смотрелся не лучше, чем в гетто. К лету 1941 года Варшава близко не оправилась от последствий осенней осады 1939 года. Рельсовые пути и дороги так и оставались развороченными, а мосты взорванными{188}. По всей Польше нацисты были более озабочены «германизацией» населения, нежели восстановлением базовой инфраструктуры и нормализацией жизни{189}. Да и бойцы Сопротивления вносили свой вклад в усугубление разрухи ради усложнения жизни оккупантам и нарушения их коммуникаций.

Давид, приметив скопление людей на трамвайной остановке, прибился к ним. Кое-какие трамваи, стало быть, еще курсировали. Он всячески старался походить на нормального пассажира, хотя понятия не имел, что тут по нынешним временам понимается под «нормой». На всякий случай осмотрел свою одежду. Пятен крови на ней не было. Бойня, видимо, случилась днем, и кровь его родителей успела высохнуть под летним солнцем к тому времени, когда он распростерся поверх их тел.

Дождавшись трамвая, Давид на него благополучно сел. Дальше у него особого выбора не было: трамвай шел в Прагу, заречный район Варшавы, где работала официанткой его подруга Ванда. Через двадцать минут Давид был там. Ванду внутри ресторанчика он углядел сразу – и осторожно постучал по стеклу. Вскоре она вышла к нему в скверик по соседству с заведением.

Мог ли Давид наглядно и доходчиво объяснить старой знакомой, что он пережил? Как передать словами, что твоей семьи, которая была в целости, сохранности и полном сборе нынче поутру, больше нет?

– Мне нужно отсюда выбраться во что бы то ни стало, – сказал он. – Поможешь? Сил нет, как хочется домой, в Сохачев.

Имя родного местечка будто само всплыло из памяти Давида и слетело с языка. Там он когда-то чувствовал себя в полной безопасности. Знал всех соседей. Да и обстановка там будет более предсказуемой, чем в разгромленной Варшаве. Но как выбраться туда без Ванды – голубоглазой блондинки и польки-католички? Кто, кроме нее, купит ему билет на поезд? Да и снова остаться в полном одиночестве ему никак не хотелось.

– На вокзал я тебя проведу, – сказала Ванда.

И он терпеливо ожидал конца ее смены в скверике. Притаивался, дабы не привлечь внимания. И держался из последних сил, чтобы просто не рассыпаться в прах.

Освободилась она почти затемно. До вокзала они доехали на трамвае. На платформе она цепко схватила его за руку и уверенно провела сквозь толпу.

– Давай уж я сама и билет тебе куплю, – сказала Ванда и отправилась к окошку кассы.

Он дождался ее с билетом и позволил проводить себя до самого вагона. На прощание Ванда его обняла и пожелала удачи, обливаясь слезами. Давид пытался держаться стоически. Нельзя было терять самообладание – до поры до времени, само собой.

Езды до Сохачева час. За окном – запущенные поля, изрытые воронками от бомб, да полуразрушенные хутора с изрешеченными пулями стенами и выбитыми окнами.

По прибытии в Сохачев сошедшие с поезда пассажиры расселись по поджидавшим их у станции извозчикам и были таковы. Давид инстинктивно зашагал было к своему бывшему дому, попутно выжидая, чтобы глаза привыкли к смоляной темени летней ночи. И только тут, в кромешной тьме, до Давида понемногу начало доходить, что он же съехал из Сохачева четыре года назад, и с тех пор от того тихого местечка, которое ему запомнилось, тут мало что осталось. Особенно же критичной была одна-единственная перемена мест: Давид почему-то напрочь запамятовал, что его родной Сохачев вот уже несколько месяцев как зачищен от евреев, которых переместили в Варшавское гетто{190}.

К тому же его малая родина располагалась на арене крупнейшего сражения, данного польской армией вермахту и вошедшего в историю под названием «битва на Бзуре». Множество сохачевцев покинули город еще тогда, в середине сентября 1939 года, вместе с отступившим Войском Польским. Как и в столице, немцы, заняв город, реквизировали у евреев имущество, их лавки и мастерские, позакрывали еврейские школы, принудили «жидов» носить нарукавные повязки и к январю 1941 года согнали их в Сохачевское гетто на берегу Бзуры. Старая знакомая и партнерша Давида по дуэту Сара была вместе с сестрами перемещена в гетто лишь с тем количеством вещей, которое удалось унести с собой за один раз{191}. Не прошло и месяца, как нацисты вдруг передумали и решили объявить Сохачев Judenrein, «очищенным от евреев». Пришлось им паковать вещи на одну поноску вторично и грузиться на подводы до Варшавского гетто, мысленно благодаря нацистов, что хотя бы не погнали за десятки верст пешком{192}.

Так и вышло, что летом 1941 года Давид прибыл на ночь глядя прямиком туда, где евреям точно не место, поскольку городок от них нацистами «зачищен» более чем полностью. Да и от самого городка мало что осталось. От дома, построенного некогда его дедом и отцом, – лишь обугленный остов, как, впрочем, и от всех соседних домов.

Давид понял, что стучаться придется к кому-то из знакомых христиан. Иного выбора у него не было, и он постучался.

– Уноси отсюда ноги, покуда жив, – зашипел в ужасе при виде Давида один его давний приятель.

– У нас тут рядом немцы на постое, – шепотом отказал ему в приюте другой. – Так что я тебе не помощник.

Тогда он отыскал дом пожилой вдовы, некогда зарабатывавшей себе на жизнь глажкой одежды, в том числе и его семьи.

– Пани Шмигельска, это же я, Давид Вишня, – сказал он. – Сбежал вот из Варшавы. Пустите, пожалуйста.

– Давидик, – ласково откликнулась она, – мне боязно. Поищи, милок, другое место, у меня же немцы живут.

Четвертая дверь, в которую он постучал, была в многоквартирном доме по соседству с футбольным полем, на котором он некогда играл. За ней в ту пору жил его товарищ по команде. Мать приятеля участливо спросила у Давида, где его семья и как у них дела.

– Заходи, – сказала она, услышав его честный ответ. – Поешь хоть чего-нибудь.

Но не успел Давид расслабиться, как снова услышал о немцах на постое в соседней квартире.

– Видишь ли, – сказала ему эта добрая полька. – Не могу я тебя оставить на ночлег, ведь если они тебя тут застукают, они не только тебя, но и нас всех пустят в расход.

На прощание посоветовала попытать счастья у живущего за углом доброго христианина, который когда-то работал подмастерьем у дедушки Давида, и дала его точный адрес{193}.

Пошел второй час ночи. Темень и тишина стояли абсолютные. Давид поспешил к дому этого старика и постучался. Иных вариантов у него вовсе не оставалось, а дед жил один и вполне мог ему дверь не отворить как из страха, так и по причине тугоухости.

Однако тот ему отворил практически мгновенно. Глаза у старика чуть на лоб не вылезли при виде Давида, которого он быстро зазвал жестом внутрь и тут же запер за ним входную дверь. Пришлось Давиду по новому кругу повторять свой горестный рассказ о случившемся: оба родителя и братишка мертвы. Гора трупов во дворе так и стоит перед глазами. И старший брат Моше давно пропал и, видно, сгинул, раз вестей от него никаких. Разве так бывает? Еще утром у него была семья, и тут такое…

Бывший работник его деда, глядя на страдания Давида, заново переживающего вереницу тягостных воспоминаний, невольно расплакался. Бедный мальчик, кожа да кости, и вот ведь – остался один-одинешенек в этом безумном и чудовищном мире.

Нужно было найти для него какой-то практический выход. Для начала старый поляк уступил Давиду свою постель – деревянные полати с соломенным тюфяком. Сам он одну ночь как-нибудь и на полу поспит.

– Доброй ночи, и выспись-ка хорошенько, – настоятельно посоветовал старик Давиду.

Ну а как еще? Больше Давиду в Сохачеве делать было нечего. Поутру он проводит его за мост через Бзуру и дальше на север, до границы[20], по ту сторону которой верст за двадцать от Сохачева находится Червинск-над-Вислой, сельское местечко с еврейским гетто в разы меньше Варшавского.

– Я знаю, что у тебя там есть двоюродная тетя Файге Лея, – сказал старик. – Доберешься до того гетто – и сможешь там, по крайней мере, жить с родней.

Поутру он водрузил Давиду на голову большущую шляпу с полями пошире и пониже, и они пустились в путь к польско-германской границе, прикидываясь отцом и сыном, бредущими куда-то по семейной нужде.

– Через границу ты уж давай как-нибудь сам, без меня, – сказал провожатый.

Дед крепко обнял Давида и поцеловал его со слезами на глазах. На этот раз Давид не смог удержаться – и тоже прослезился{194}.

Червинск оказался куда меньше Сохачева. Местечко со считаными мощеными улицами и грунтовыми переулками. Гетто за деревянным забором по соседству с католическим кладбищем занимало большую часть площади этого городского поселения. Давиду не составило труда отыскать там своих родственников. Файге Лея, двоюродная сестра его матери, ютилась в тесной, запущенной квартирке с двумя детьми и дряхлым отцом.

Давид пришел к ним с трагическим рассказом, которым, как оказалось, трудно было теперь кого-либо удивить. Двоюродная тетя с семьей вроде бы и приняли племянника к себе с распростертыми объятиями, но было одно но: у Давида не было при себе удостоверения личности. А без него, как выяснилось, его тут не поставят на довольствие и не выдадут карточку на получение и без того скудных пайков. Иными словами, он своим внезапным появлением поставил и без того живущую впроголодь семью перед фактом, что отныне им нужно делиться пропитанием еще и с нахлебником.

Он погостил у них еще пару дней, но ему и самому там становилось все тягостнее. Тетя Файге Лея подала в местный Judenrat заявление на выдачу Давиду продовольственной карточки. Но помощи оттуда не последовало, и Давид быстро понял, что им нужно разбегаться и стоять каждому за себя в этой борьбе за выживание.

Никакой профессиональной подготовки по части полезных для заработка навыков у Давида не было. Война застигла его, по сути, ребенком, пусть и одаренным; талантливые же студенты в лагерных условиях не нужны. Там нужны трудяги. Самые здоровые молодые евреи уже успели найти себе место и зарабатывали на хлеб работой на оккупантов по расчистке дорог и ремонту улиц. Другие работали в полях. Третью категорию, правда, составляли те, кого хватали по ночам и отправляли в трудовые лагеря. Просто так никому крохи хлеба не выдавали. Все и вся должны были служить «высшей цели»{195}.

По-настоящему хорошо Давид умел только петь. За это можно было на что-то рассчитывать. Вот он и стал каждое утро сразу по пробуждении выползать из своего угла, где ему было постелено прямо на полу, на улицы Червинского гетто и петь попеременно по-английски, на идише и по-немецки – полицаям, прохожим и просто всем желающим послушать его выступления. Взамен получал какие-никакие подачки. Примелькавшиеся лица в толпе слушателей сменялись новыми, при этом сама толпа день ото дня густела. Послушать оперного певца теперь стекались евреи из всех окрестных местечек{196}.

Но тут грянула неминуемая при такой скученности эпидемия сыпного тифа. После нее гестапо решило уплотнить остатки еврейского населения и переместить всех выживших из Червинска в гетто городка Новый Двор Мазовецкий покрупнее и восточнее по Висле. Так в октябре 1942 года Давид и оказался в числе 2600 евреев, посаженных в фургоны и отправленных к новому месту всего-то в каких-то 25 верстах к северу от Варшавы[21]. Обстановка была еще более скученной, чем прежде, – по пять-шесть семей в одной комнате. И тиф, само собой, пришел туда вместе с ними.

Через пару недель гетто окружили гестаповцы. В ноябре они для начала приказали собраться на площади у ратуши всем старикам, больным и нетрудоспособным. В эту первую партию этапируемых невесть куда попал двоюродный дедушка Давида. Через две недели пришел черед многодетных семей, вдов и сирот. Тетя Файге Лея умоляла Давида отправиться за компанию с ней и ее семьей. Она же была многодетная вдова, и ей с детишками только и оставалось надеяться на помощь Давида на новом месте. Давид призадумался: другой родни у него не осталось. Но по каким-то причинам, которые он так впоследствии и не сумел внятно объяснить, решил повременить с отъездом.

Наконец в субботу 12 декабря в семь утра в гетто заявились эсэсовцы и, паля в воздух из автоматов и браунингов, согнали всех еще оставшихся на главную площадь и приказали выстроиться в колонну по пятеро.

Тут уже у Давида иного выбора, кроме как подчиниться приказу, не оставалось. Вместе с еще полутора тысячами человек{197} его отконвоировали на станцию, где всех загнали в вагоны-скотовозы и заперли.

Он сидел на полу в такой тесноте, что шевельнуться было невозможно. За всю дорогу им не дали ни крошки пищи и ни капли воды. Если кому приспичило, на весь вагон было единственное ведро. Чтобы просто добраться до этого ведра, требовалась немыслимая изворотливость{198}.

В этом вагоне Давид провел двое суток без единого глотка воды. До этого он мысленно представлял себе всякие варианты собственной кончины, но подобного даже в самом жутком кошмаре примерещиться не могло. И вот пожалуйста…

И еще вопрос: а не лучше ли было тогда сразу отмучиться, чтобы до такого не доводить? И главное: неужто и дальше все будет только хуже и хуже?{199}

Когда-то, как теперь казалось, давным-давно, еще в Варшавском гетто, Давиду довелось слышать всякие ужасы о концлагере Треблинка от одного якобы беглого узника оттуда. Тот рассказывал такие галлюцинаторно-бредовые кошмары, что Давид считал их не иначе как плодом его воспаленного воображения. Сбежавший уверял, что там одни люди истязают и пытают других электрическим током и прочими изощренными способами; что хаос гетто меркнет на фоне царящего там худшего из зол – обширной системы, ценящей человеческую жизнь ниже жизни животных. Горестное и гибельное место.

Рассказы эти звучали настолько фантасмагорически и невообразимо, что он считал их выдумкой, если честно.

Давид слышал, что дни свои тот человек закончил в психушке при гетто. Потому что ну как можно такому поверить, будучи в здравом уме?{200}

Позже, оказавшись в кругу огня, мальчик и девочка вообразят себя заживо попавшими в ад.

Девочка задумается о любви и ненависти. Совместимы ли они? Может, и в аду есть своя красота?

Задумается она и о самопожертвовании, и о том, совместимо ли оно с жаждой жизни.

Проще говоря, в какой мере они готовы пожертвовать собой во имя любви?{201}

Часть II

Ария

Глава 7

В порядке вещей

Как только в вагон для скота стал просачиваться первый утренний свет, у Циппи с попутчицами начинался новый раунд молчаливой борьбы за жизненное пространство. Все они не первые сутки сидели притиснутые вплотную друг к другу, поджав колени к подбородку. Суставы затекли, задницы саднило. Год на дворе был точно 1942-й. А месяц? Все еще март или уже 1 апреля наступило? Так вот и перешучивались, хотя на самом деле минули всего лишь сутки с момента их убытия из Патронки. Начало шестого утра, судя по только что забрезжившему солнцу.

Снаружи донеслись лающие команды: «Los, los hears und einreihen!»[22] – явно в их адрес{202}.

На смену гвардейцам Глинки пришли немцы в темно-зеленых мундирах и в кожаных сапогах с высокими голенищами. Циппи сразу заметила кокарды-черепа на их фуражках: Totenkopf – мертвая голова, – это были эсэсовцы! Она впервые в жизни воочию увидела их живьем! Они-то и погнали женщин из вагонов дальше – дубинками, пинками кованых сапог, голодными немецкими овчарками. Женщинам волей-неволей приходилось пошевеливаться. Быстрее быстрого{203}.

Измученные недосыпанием и недоеданием Циппи с попутчицами высыпали из вагона в чистое поле на подъезде к станции – и их погнали куда-то грязными проселками под беспрерывный лай команд: «Держать строй по пятеро! Шире шаг! Schnell! Schneller![23]»{204}

На марше через городок взвинченная, все примечающая и ко всему готовая Циппи вдруг усмотрела подобия ходячих трупов, таскающих кирпичи для кладки каких-то стен. Вскоре выяснится, что это были заключенные, а возводили они барак для них, вновь прибывших пополнить ряды призрачных скелетов, занятых на подобных работах{205}.

Ботинки увязали в грязи; весенняя распутица в самом разгаре. Пирамидальные тополя, однако, так и торчат там и сям голыми, с редкими высохшими прошлогодними листьями на указующих в хмурое небо узловатых пальцах ветвей.

Так их строем и отконвоировали к массивным железным воротам. Над ними змеился выполненный готическими буквами девиз: ARBEIT MACHT FREI – «Труд освобождает». Она даже с шага сбилась. Как это понимать-то? Тем более что по обе стороны от этого приветствия начинался высокий забор из колючей проволоки.

Вновь прибывших женщин загнали на забранную колючкой территорию.

Циппи повела глазами по сторонам в поисках какой-нибудь таблички или знака, которые позволили бы понять, куда именно ее пригнали. По левую руку обнаружился пришпиленный к доскам лист формата стандартной канцелярской бумаги, на котором черным по белому жирными буквами значилось: Konzentrationslager – «концлагерь»{206}.

Вот все и встало на свои места. Никакой это не «трудовой», а самый что ни на есть концентрационный лагерь нацистов. «Сезонными полевыми работами тут не обойдется», – поняла Циппи. Тут ей предстоит пройти через нечто куда более жуткое{207}.

До превращения в зловещий Аушвиц Освенцим был обычным уездным городком и славился разве что промозглыми туманами да затянутым круглый год тучами небом из-за низинного месторасположения.

Копнув в историю чуть глубже, однако, обнаруживаешь, что Освенцим – город древний[24] и не раз восстававший из руин и пепелищ. Средневековый замок-крепость Освенцим трижды сгорал дотла в ходе сотрясавших регион войн. Но выжившие жители упорно возводили себе все на том же единственном холме посреди котловины новый город вокруг единственной готической каменной башни, перестав со временем втуне заморачиваться восстановлением бесполезных, как оказалось, фортификаций{208}.

После оккупации Польши нацисты в 1939 году сразу же переименовали Освенцим в Аушвиц, как он исторически назывался в Германии, и запланировали выселить оттуда двенадцатитысячное польское население и расквартировать в городе войска СС{209}. До войны город был известен прежде всего благодаря узловой железнодорожной станции на пересечении путей из Силезии в Австрию и Чехословакию, да казармам польской артиллерии на стрелке при впадении Солы в Вислу{210}. Вот это-то сочетание сложившейся транспортной инфраструктуры и обособленных от жилых кварталов казарм и делало Аушвиц лакомым куском для нацистов, затеявших использовать повидавший всякое за свою долгую историю городок в невиданных доселе целях.

Поначалу наци использовали эту территорию в качестве пересыльного лагеря, откуда отправляли партии польских военнопленных на принудительные работы, фактически в качестве рабов{211}. В 1940 году рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер остановил свой выбор на Аушвице как месте под крупнейший в системе концентрационный лагерь. Вслед за этим I. G. Farbenindustrie AG (для краткости именовавшийся в обиходе просто IG Farben), колоссальный конгломерат немецких химических концернов, счел Аушвиц самым подходящим местом для нового комбината по производству синтетического каучука и жидкого топлива всех видов{212}. Соседство было донельзя обоюдовыгодным: IG Farben получал неограниченный ресурс дешевейшей рабочей силы в лице узников концлагеря, а СС – бесперебойный поток рейхсмарок за ее поставку{213}.

На пост коменданта Аушвица Гиммлер назначил Рудольфа Гёсса, давно доказавшего свою верность идеалам и делу НСДАП крепкого семьянина. Будучи выходцем из семьи рьяных католиков, Гёсс с детства привык беспрекословно выполнять приказы старших. Дома он, правда, еще мог позволить себе делать это избирательно и не всякий бзик родителей принимал к исполнению. Но вступив в ряды нацистов, Рудольф сомнения отбросил и подчинялся любой команде с непоколебимым фанатизмом и без малейших вопросов.

В 1933 году Гиммлер призвал Гёсса вступить в ряды СС. Тот не посмел отказать, а уже на следующий год стал инструктором по строевой подготовке в Дахау, лагере – прототипе всей будущей системы нацистских концентрационных лагерей. С этого момента Гёсс и принялся целеустремленно насаждать этику принудительного труда, коей был одержим чуть ли не до психоза, на всех постах в иерархии СС, по ступеням которой взлетал с головокружительной скоростью. Ко дню его прибытия в Освенцим Гёсс в совершенстве освоил теорию и практику управления концентрационными лагерями на различных постах в администрации Заксенхаузена.

Прибыв в Освенцим в апреле 1940 года, Гёсс был до крайности разочарован тем, что предстало его взору. Двадцать краснокирпичных казарм – основа лагеря – пребывали в антисанитарном состоянии, кишели вшами и прочими паразитами. В планы Гёсса входило построить станцию дезинсекции, склады одежды, душевые, столовую, административный корпус. В «горячечном тумане одержимости» (по его собственному признанию) Гёсс принялся за работу по созданию концлагеря мечты, которым сможет гордиться. И рассчитывал на полную поддержку со стороны всех, кого он к воплощению этой своей мечты в жизнь привлечет{214}.

Поляки – строители, электрики и т. п. – трудились вовсю, во-первых, за неимением другой работы, а во-вторых, полагая, что приводят в божеский вид пересыльный карантинный лагерь для своих сограждан, попавших в плен перед отправкой на принудительные работы в Германию. А еще Гёсс распорядился перевести в Аушвиц под начало СС самых разномастных заключенных из Германии – от политических до уголовников-рецидивистов. Им были уготованы всяческие роли в диапазоне от капо (рядовых надзирателей) до Blockältester (старост блоков). Самые способные из последних имели все шансы дослужиться до весьма высоких постов в лагерной иерархии.

Первая партия польских заключенных поступила в Освенцим, ставший Аушвицем, в июне 1940 года и состояла в основном из военнопленных и участников Сопротивления, задержанных при попытке выбраться из захваченной Польши через южную границу. В лагере их встретили побоями и пытками, заложив тем самым фундаментальную основу традиций лагерной культуры, а затем задействовали на постройке новых и реконструкции старых казарм, или «блоков», как они назывались на лагерном языке{215}.

Польские рабочие, однако, быстро нашли общий язык с польскими же заключенными. Вольнонаемные поляки, узнав о жутких условиях, в которых содержатся узники лагеря, старались их подкармливать тайком принесенными из дома продуктами. Не прошло и месяца, как они помогли устроить первый побег. План, придуманный беглецом по имени Тадеуш Веевский лично, был прост до гениальности: ему пронесли гражданскую одежду, нарукавную повязку вольнонаемного и немного денег, после чего он в конце смены смешался с толпой рабочих и покинул Аушвиц тем же поездом, что и они. Эсэсовцы хватились его только на вечерней поверке в 18:00{216}.

Взбешенная лагерная охрана отыгралась на всех оставшихся узниках, продержав их на этой самой поверке на плацу двадцать часов кряду – до 14:00 следующего дня 7 июля. Признание эсэсовцы выбивали сапогами, плетьми и палками. Все это время они морили заключенных жаждой и голодом. И к концу такой «поверки» один еврей-заключенный скончался от несовместимых с жизнью травм, положив начало долгому списку жертв Аушвица.

Рабочих из той смены СС после этого допрашивала много месяцев, выпытывая у них признания, кто именно помог Тадеушу бежать. По меньшей мере одиннадцать человек забили и замучили до смерти.

Кончилась эта история тем, что через год с небольшим после побега попался и сам Тадеуш, скрывавшийся, как нетрудно было догадаться, в родном городке. После ареста беглеца расстреляли, а тело сбросили гнить в заброшенную нефтяную скважину.

Все вышеописанное проделывалось с особой свирепостью и публичностью, дабы отбить у окрестного населения всякое желание впредь пособничать зэкам с побегами. Вот только у самих узников желания бежать такими методами было не отбить. Попытка – не пытка, как известно. Имелись в их арсенале и иные формы сопротивления – тихий саботаж, к примеру.

Вскоре после побега Тадеуша узникам Аушвица разрешили и даже настоятельно предложили отправлять письма и открытки домой. В ответных письмах родственникам разрешалось высылать им деньги на расходы в лагерной столовой. Такая система была призвана противодействовать контрабандным поставкам продуктов питания и табачных изделий вольнонаемными. В результате заключенные стали диктовать свои послания писарям, иногда вворачивая в них иносказательные описания лагерного житья-бытья, в пределах разрешенных пятнадцати строк. Такая схема служила еще и средством маскировки Аушвица под нормальность: узники официально имели право на переписку в пределах двух исходящих и двух входящих писем в месяц, – но вся корреспонденция подлежала жесткой цензуре со стороны лагерной администрации{217}.

В марте 1941 года Гиммлер прибыл в Аушвиц с намерением впечатлить представителей IG Farben его потенциалом. В ходе визита он приказал расширить лагерь за счет строительства второй очереди по другую сторону от железной дороги, в деревне Бжезинка, она же Биркенау согласно онемеченной топонимике нацистов. Вошедший в историю под двояким названием Аушвиц II или Биркенау, новый концлагерь был рассчитан на размещение свыше 100 000 рабской рабочей силы для IG Farben из числа прежде всего советских военнопленных, которые начнут исправно поступать туда ближе к концу года. Первоначальный лагерь, соответственно, стал именоваться Аушвиц I. Планы Гиммлера на ближайшее будущее включали также и возделывание прилегающих сельхозугодий, и постройку военно-промышленных производств{218}.

Летом 1941 года Гиммлер пригласил Гёсса в свой берлинский кабинет. Именно там и тогда он выразил уверенность в том, что Аушвицу предстоит сыграть главную роль в «окончательном решении еврейского вопроса», как именовала поголовное истребление евреев нацистская верхушка{219}. Хотя «окончательно» этот план был оформлен лишь в январе 1942 года протоколом Ванзейской конференции, совещания пятнадцати главарей нацистского режима в особняке на озере Ванзее под Берлином. На выработку консенсуса относительно участи целого народа у них ушло всего полтора часа{220}.

«Евреи – вечные враги немецкого народа и подлежат истреблению, – заявил Гиммлер Гёссу за полгода до этого. – Все евреи в пределах досягаемости должны быть в ходе этой войны уничтожены». Аушвицу отводилась роль главного центра физической ликвидации еврейства, и Гёсс получил приказ приступить к исполнению исходящего от самого фюрера приказа о приведении этого замысла в исполнение незамедлительно{221}.

Как раз в тех числах прибыла первая партия советских военнопленных. Помимо евреев Гитлер ставил целью искоренить еще и коммунистическую заразу, сокрушив ее оплот в лице Советского Союза. Пережившие ад попадания в плен советские солдаты составили первую крупную партию заключенных специально под них созданного при Аушвице отдельного лагеря Биркенау, где их разместили в недостроенных бараках и заставили голыми руками продолжать возведение кирпичных стен своего узилища. Военнопленные прибыли изможденными, в рваном летнем обмундировании, никак не защищавшем от местного промозглого холода, и быстро приходили в негодность в качестве рабочей силы. Тогда эсэсовцы их же ставили на земляные работы по выкапыванию рвов и быстро добивали тех, кто не погиб сам, очередями из автоматов, а то и просто лопатами, а следующую партию для начала отправляли засыпать рвы с трупами щебнем, прежде чем рыть новые. Истребление длилось, пока транспорты[25] с советскими пленными вдруг не перестали прибывать. Они понадобились, как выяснилось, в качестве рабочей силы на немецких военных заводах. По завершении строительства лагеря Аушвиц II / Биркенау ему нашли иное, нежели планировалось первоначально, применение{222}.

В последовавшие за сверхсекретной встречей с Гиммлером месяцы Гёсс работал над созданием и отладкой бесперебойной машины смерти, производительность которой в полной мере соответствовала бы масштабам миссии рейха. Одной из своих задач он, вероятно, видел выбор наиболее практичного и экономически целесообразного подхода к организации массовых казней.

«Только газ и подходил, поскольку расстрелы в столь колоссальных количествах, как предполагалось, наладить было совершенно немыслимо не только технически, но и из-за неимоверной нервной нагрузки, которая выпала бы на долю солдат СС, которым изо дня в день пришлось бы выполнять приказ [о расстреле], в том числе и в отношении женщин и детей», – напишет он позже.

Дешевизна и простота решения были для Гёсса важнейшими соображениями, и он счел идеальным решением использовать трубы и распылители лагерных душевых для подачи отравляющих веществ в смертельных дозах. Ему же пришлось выбирать и годные в плане удаленности, обширности и труднодоступности места для утилизации ожидаемых миллионов трупов. Вдобавок приходилось решать вопросы оперативного управления и логистики: как оформлять и вести документы на заключенных, где их размещать, как планировать графики работ и организовывать ежедневную доставку зэков к местам их проведения и обратно{223}.

По состоянию на март 1941 года пропускная способность Аушвица оставляла желать лучшего: лагерь был рассчитан на единовременное содержание всего лишь 10 900 узников{224}. Нужно было обстраиваться крематориями и полигонами под массовые захоронения, чтобы выйти на заданные темпы решения «еврейского вопроса». Рассчитывать можно было лишь на труд самих заключенных{225}.

К осени 1941 года эшелоны с заключенными прибывали в Аушвиц один за другим, и изощренные умы СС были заняты исключительно изобретением методов их ликвидации. В сентябре, перед самым прибытием Циппи, они начали экспериментировать с использованием в этих целях отравляющего вещества под названием «Циклон Б» – пестицида, производимого одной из компаний в составе все того же нефтехимического концерна IG Farben, на заводах которого предполагалось использовать труд заключенных Аушвица. «Циклон Б» представлял собой присыпку от вредителей и паразитов, действующую за счет выделения из его гранул при контакте с воздухом синильной кислоты в убийственных для всего живого концентрациях, и поначалу использовался для санитарной обработки помещений. Дезинсекторы из числа заключенных заходили в обрабатываемые помещения в противогазах, но голыми, дабы не вынести вшей на одежде, рассыпали внутри ядовитые гранулы – тут же выбегали наружу и плотно затворяли двери, чтобы вернуться через сутки выметать горы дохлых насекомых и тщательно проветривать помещение на протяжении не менее двух часов{226}.

В СС и решили апробировать[26] этот ядохимикат на советских военнопленных{227}. Результаты Гёсса обнадежили, вот только на проветривание от ядовитых испарений подвала блока № 11, где прошло испытание, ушло двое суток{228}. Нужно было оперативно изыскивать более практичный и пригодный к постановке на поток метод ликвидации избыточного количества людей перед грядущим наплывом узников.

Еще до завершения строительных работ, а именно 20 марта 1942 года в Биркенау была введена в строй первая газовая камера под официальным названием «бункер I». В эсэсовской администрации этот кирпичный крестьянский дом именовали «красным домиком». Много переделок он не потребовал: уплотнили двери, заложили оконные проемы, залили щели герметиком – и ввели в эксплуатацию. В это двухкомнатное помещение входило в общей сложности около восьмисот человек. Эсэсовцы тщательно следили за тем, чтобы обе комнаты были заполнены битком, прежде чем запирать воздухонепроницаемые двери и отправлять на смерть очередные восемь сотен заключенных{229}.

Через считаные дни после ввода в действие «красного домика» ожидалось прибытие в Аушвиц первого эшелона с евреями, в общей сложности их планировалось завезти туда 20 000 человек. Был отдан приказ эвакуировать всех выживших советских военнопленных. Недостроенный Биркенау предстояло разделить на женскую и мужскую зоны забором с колючей проволокой под высоким напряжением{230}. Много чего предстояло организовать к ожидаемой в ближайшие недели доставке не менее семи тысяч узниц из Словакии.

Для начала СС нужно было где-то набрать надзирательниц. Гиммлер, недолго думая, решил просто перевести туда нескольких женщин – офицеров охраны из расположенного на живописном озере в часе езды от Берлина женского концлагеря Равенсбрюк во главе со старшей надсмотрщицей Йоханной Лангефельд{231}. Та была эсэсовкой со стажем и на прежнем месте справлялась с пятью тысячами заключенных. Ей поручили возглавить охрану формируемого в Аушвице женского лагеря, взяв себе в помощь не только кадровых эсэсовок, но и сколько сочтет нужным проверенных зэчек из Равенсбрюка, чтобы сразу взять под контроль партию из 999 евреек, прибывающих из Словакии первым эшелоном. Этим заключенным предстояло проследовать за Лангефельд в Аушвиц I, а оттуда со временем в Биркенау. Большинству переведенных из Равенсбрюка была уготована роль капо – надзирателей за заключенными-еврейками в обмен на привилегии «блатных». В число этих капо попали в основном этнические немки, оказавшиеся на нарах за выражение недовольства Гитлером или его режимом либо за принадлежность к «асоциальным группам» (проститутки, нищенки, лесбиянки, воровки и т. п.){232}. Отбор женщин в капо велся из числа самых «жестоких и гнусных мразей», так что в итоге, по свидетельству Гёсса, они по этой части на голову превосходили мужчин.

Выдернутые из обстановки рабского бесправия и пыток, царившей в трудовом лагере Равенсбрюк, эти женщины-заключенные попали в не менее жуткие условия. Зато отныне они были наделены властью и получили карт-бланш на поддержание порядка любыми методами, какие сочтут нужными. И как раз те из них, кто отличится на этом поприще особой жестокостью, и будут затем назначены Blockälteste, старостами блоков, отвечающими за поддержание дисциплины и порядка в женских бараках{233}.

26 марта 1942 года сразу вслед за переводом из Равенсбрюка отряда капо подтянулся к станции Аушвиц и первый «транспорт», как нацисты именовали товарные эшелоны, с еврейками из Словакии. Циппи с Катей еще только ждали своей очереди в чистилище на Патронке, а эти 999 словацких евреек, пропев все триста километров пути на северо-восток под стук колес песни то на иврите, то на словацком, прибыли к месту назначения. И вошли в историю Холокоста как женский «транспорт № 1»{234}.

Циппи и ее попутчицы по транспорту прибыли двумя сутками позже.

Лай команд возобновился: «Всем раздеться догола!» Надсмотрщицам из Равенсбрюка не терпелось приступить к личному досмотру прибывших.

Пытавшиеся прикрыть интимные части тела молодые еврейки быстро убеждались в тщетности этих своих потуг. Грубейшие из грубых зэчки из Равенсбрюка беспардонно лезли лапами во влагалища и анусы любой, на кого падало подозрение в попытке утаить там ювелирные изделия, живо напомнив всем о столь же грубом первичном досмотре на Патронке. Затем всех поливали из брандспойта мощной струей дезинфицирующего раствора, не пропуская ни сантиметра тела. После этого остригли под ноль тупыми ножницами и нещадно дерущими волосы машинками, поранив некоторым скальп до крови. Затем дошла очередь до бровей и лобковых волос. После этого заставляли встать на табурет и сбривали кожный волосяной покров, где только найдут. И напоследок остригли под корень и чуть ли не с мясом ногти на руках и ногах. И все это на холоде, многократно усугублявшем боль от каждой ссадины и каждого пореза{235}.

За людей их не считали, относясь как к скоту на санитарной обработке перед забоем. Затем партию вновь прибывших придирчиво осмотрели офицеры СС, заставив вертеться на месте в позе руки за голову, буфера вперед. И они послушно вертелись, дрожа от холода{236}.

Десяти лет не прошло с тех пор, как Циппи загорала и купалась на дунайском пляже, ходила в походы, изучала ремесло, строила планы на жизнь. А тут ее загнали в ржавую бочку с маслянистой ледяной водой и приказали: купайся!

После «купания» всех узниц выстроили на улице, по-прежнему нагишом. Одежду у них отобрали на дезинфекцию с последующей сдачей на склад; и больше они ее в жизни не увидят{237}. Но и тюремные робы выдавать не торопились. Так они и стояли, косясь на лысых чудищ с выпученными глазами вокруг себя. Что это за чокнутые, спрашивали себя некоторые, запрещая себе даже думать о том, что они и сами из их числа.

А эсэсовский охранник все прогуливался туда-сюда перед шеренгой голых девушек и женщин – и посмеивался. Вот ведь, прибыли сюда все такие изящные и нарядные. «Что, красотки, где все ваши прелести-то? Чик – и нету!»{238}

Наконец вместо изъятой у кого добротной, а у кого и впрямь изысканной одежды всем женщинам раздали даже не робы, а форменную рванину, оставшуюся после пленных русских{239}. Какие-то хлопчатобумажные лохмотья, часто со следами спекшейся крови и/или дырками от пуль. Зато все это тряпье изрядно село в процессе дезинфекции и теперь вполне годилось женщинам по размеру. И каждый комплект мог многое рассказать о насилии, учиненном над его бывшим владельцем{240}.

Заключенные на марше в барак после досмотра, отсева и санобработки

Выданные узницам деревянные сабо, больше походившие на колодки, сваливались с ног чуть ли не при каждом шаге по липкой грязи. Считаным счастливицам необъяснимым образом вернули собственную обувь. Циппи оказалась в их числе. Поразмыслив на ходу, она предположила, что ее горные ботиночки просто никому из эсэсовок на ноги не налезли. Маленькая, но победа как-никак!{241}

Все получили по куску хлеба и были разведены по кирпичным баракам казарменного типа с единственной дверью в торце. Забив их потрясенными женщинами, эсэсовцы оставили их там ночевать на гнилой соломе из-под советских военнопленных.

Свистки к подъему и лающие команды «Appell! Appell!» к утреннему построению на поверку раздались затемно.

– Из них тут что, солдат решили вымуштровать? – дивилась Циппи спросонья в толчее на выход из казармы на плац. – Иначе к чему такие побудки?

Капо подгоняли замешкавшихся. Во дворе было хоть глаз выколи, ветер, эсэсовки палками выстраивали заключенных в длиннющую колонну по пять. Неорганизованность, беспорядок и полная некомпетентность командирш – вот что более всего поразило Циппи в первое же утро{242}.

Хотя чему было удивляться? Йоханна Лангефельд была выбрана на роль начальницы нового женского лагеря как проверенная эсэсовка, успешно справлявшаяся с надзором за узницами Равенсбрюка, и переведена сюда вместе с подручными без всякого учета на порядок большей численности контингента; тут только и выяснилось, что пределы их компетенции исчерпаны{243}. «Эти бабы понятия не имеют, как управляться с такой толпой, – с отвращением подумала Циппи, – да еще и безграмотны, похоже, раз считают нас по пальцам»{244}.

Никакой системы учета и построения заключенных в новом женском лагере поначалу действительно не имелось. Все перебегали из ряда в ряд в надежде пристроиться среди знакомых. Капо пытались эту толчею пресечь пинками и тычками. Злобно рычали и гулко лаяли овчарки; охранницы пытались их перекрыть командами «смирно!». Часть женщин посбивали с ног; часть продолжала прыгать и вертеться юлой, чтобы хоть как-то согреться и не окоченеть на предутреннем холоде{245}.

Некомпетентность нацистов приводила Циппи в отчаяние. Пересчитывали женщин-заключенных по рядам, а состав рядов все время менялся. В итоге эта процедура растянулась на нескончаемо долгие четыре часа на раннем утреннем холоде.

Пыточные построения до и после работы шесть дней в неделю и в три часа пополудни по воскресеньям станут не просто рутиной, а, можно сказать, обязательной составляющей лагерной жизни. Поверки неизменно тянулись часами. При всяком пополнении рядов узниц ситуация усугублялась. Неспособные понять или не желающие выполнять команду «смирно!» новенькие навлекали побои на всех, а в новых партиях всегда находились упрямицы, так и продолжавшие лезть на рожон, дабы пробиться к знакомым, даже под градом палочных ударов. В холодную погоду положение женщин усугублялось вплоть до обморожений пальцев ног и рук. Именно так вынуждена будет Циппи подходить к отсчету срока своего заключения в Аушвице{246}.

Всего двое суток по прибытии в Освенцим ушло у Циппи на полное преображение. Имя Хелен Ципора Шпитцер, полученное ею при рождении, было вычеркнуто из ее личного дела за ненадобностью, и ей следовало и самой поскорее его забыть и усвоить, что отныне она – заключенная под номером 2286 и больше никто. Лоскуток с этим номером ее заставили собственноручно пришить себе на левый рукав. Помимо номера, Циппи получила жестяную миску под раздачу еды. Миски, объяснили им, выдаются в первый и последний раз. Потерявшие свою миску другой взамен не получат{247}.

Лагерный номер 2286 через пару недель продублировали, вытатуировав его синими чернилами на ее левом предплечье чуть ниже локтевого сгиба. Так Циппи и осталась до конца жизни меченной этой несводимой наколкой «2286», словно на вечную память о том, что возврата к ее прежнему «я» не будет{248}.

Вскоре по прибытии Циппи определили на второй этаж блока № 9 Аушвица I, одного из стылых краснокирпичных бараков по обе стороны от плаца{249}. Как и все прочие, он был поделен на секции двухъярусных нар по обе стороны от прохода. Туда порой набивали по 1200 узниц{250}, на которых приходилось всего 22 отверстия в туалете на первом этаже. Циппи почти повезло – она делила кров «всего лишь» с 400–600 женщинами единовременно{251}.

Ночевали узницы теперь не на полу с накиданной больше для виду соломой, а на двуспальных деревянных нарах с тюфяками. Правда, перенаселенность бараков была такая, что на каждую полку размером примерно 160 × 200 см приходилось порой до восьми женщин. Втискиваться и раскладываться на них было сродни решению головоломки, к примеру: две пары валетом на боку плюс четверо калачиком в ряд. Нары были трехъярусными. Циппи предпочитала верхнюю полку, где воздух, по ее разумению, был свежее. Да и клаустрофобия под потолком давала о себе знать не столь остро, как под нависшей над тобой верхней или средней полкой{252}.

Десять блоков женской части лагеря отличались наихудшими условиями содержания и полнейшей антисанитарией. Они были хронически перегружены сверх меры из-за того, что эшелоны с новыми партиями арестанток прибывали раньше, чем администрация успевала проредить контингент и навести порядок, из-за чего и без того полный хаос только усугублялся{253}.

Циппи попала в порочный круг, обернувшийся хронической диареей, единожды не удержавшись из-за сильной жажды от глотка сырой воды: понос – обезвоживание – жажда – сырая вода – понос… И так до бесконечности.

И ладно бы она была одна такая: сотни отчаявшихся женщин только что в глотки друг другу не вцеплялись в битвах за освобождающиеся отхожие места. Как-то раз Циппи, скрипя зубами, едва дотерпела в очереди «сделать свое грязное дело», как она теперь сама это называла. И тут посреди очередного спазма с кровавым поносом какая-то не столь терпеливая, как она сама, хабалка грубо спихнула ее с насиженного было места на грязный пол. С тех пор Циппи остерегалась соваться в уборную в период борьбы за места над парашами и приучилась ходить в свою табельную жестяную миску, держа ее по ночам наготове под нарами, а по утрам выпрастывая в помойное ведро{254}.

Иногда приспичивало настолько остро, что заключенные ходили под себя. Сменных трусов и униформы не полагалось, приходилось застирывать обгаженные дождевой водой, которую старались собирать в жестянки во время ливней и держать про запас на такие случаи. Бараки провоняли испражнениями{255}. Вшам и постельным клопам на грязной женской коже было настоящее раздолье{256}. Измученные обезвоживанием зэчки доходили до попыток утолить жажду собственной вымороженной мочой{257}. Результатом становилось не только усугубление жажды, но и зачастую острая почечная недостаточность.

По утрам в бараке появлялась ржавая бочка с мутной бурдой – «завтрак»{258}. Циппи, будучи не в состоянии определить, чай это или кофе, предпочитала использовать свою порцию для умывания и чистки зубов с помощью смоченных этой горячей жижей углов одежды за неимением зубной щетки. Все лучше, чем вовсе их не чистить.

Слухи по лагерю также распространялись со скоростью заразы{259}. По ночам все только и шептались о том, что их разместили в бараке, высвободившемся из-под отправленных в газовые камеры военнопленных, а камеры те находятся в новом лагере смерти Биркенау, что строится через железную дорогу от их Аушвица I. В доказательство женщины показывали друг другу неотстиравшиеся штампы с личными номерами военнопленных на выданной им в качестве арестантских роб севшей солдатской униформе, вместо которых на них теперь красуются свежие штампы с их собственными номерами. После этого лагерная форма стала действовать на женщин-заключенных совсем угнетающе. Все-таки дурной знак – носить, не снимая, мужскую одежду, да еще и с покойников{260}.

Четырех девчонок сочли «невменяемыми» и вкололи им фенол, шептались другие. Есть такой смертельный яд быстрого действия. Несколько минут – и отмучились, бедолаги. Изнуренные жаждой и голодом женщины теперь с подозрением косились на скудные порции утреннего горячего пойла в своих жестянках: не чай, не кофе – а если отрава?{261} Доверия не было теперь ни к чему. Куда угодно может быть подмешано что угодно. А вдруг жидкая обеденная похлебка с запахом тухлятины еще и приправлена бромом в таких дозах, что о месячных можно будет забыть до конца жизни?{262}

Как-то на ночь глядя Циппи, устав от неведения, отважилась обратиться с расспросами к бывалым капо из Равенсбрюка. Ее беглый немецкий явно произвел на них впечатление, и они охотно уделили ей толику внимания. «Что вам известно об этом месте, Аушвице?» – спросила она в лоб. И многие немки охотно высказались на этот счет. Кое-кто даже поделился с Циппи своими теплыми воспоминаниями о Равенсбрюке. То был дом отдыха на курорте по сравнению с этим Аушвицем, сказали они{263}.

Циппи и до капо интересовалась мнением всех подряд – от политических и «свидетелей Иеговы»[27] до «асоциальных» всех сортов. Она с детства отличалась любознательностью и пронесла ее через всю свою жизнь: имела разветвленную сеть знакомств за пределами словацкой еврейской общины, работала с немцами, дружила и с евреями, и с гоями. Культурные различия ее не смущали; напротив, она с радостью заводила разговоры со всеми, с кем только можно. Ведь связи, как она со временем все больше понимала, были дороже денег{264}.

Большинство женщин предпочитают объединяться в компании по общности языка и культуры, но эти из Равенсбрюка были явно иного склада, подумала Циппи. Они искали общества и дружбы других женщин и даже заводили романы друг с другом и ухаживали за приглянувшимися еврейками{265}.

Циппи понимала их желание найти себе пару. У нее самой жених по-прежнему в лучшем случае сидел в тюрьме где-то в Германии. Мечта выйти замуж и разделить свою жизнь с любимым развеивалась как дым. Воспоминаниями и мыслями о Тиборе тут, в лагере, себе не поможешь. И она целенаправленно занялась подбором себе новых друзей.

После утренней поверки женщин всякий раз раскидывали по разным Kommandos – командам, – под которыми у эсэсовцев понимались весьма крупные отряды рабочей силы. В эти минуты Циппи ощущала себя чем-то вроде дичи в обложенной охотниками стае. Охрана забирала их в случайном порядке и распределяла по работам: 500 женщин сюда, 600 туда. По вечерам начальники и бригадиры каждой команды отмечали для себя номера женщин, особо приглянувшихся им хорошей работой или по иным соображениям, чтобы на следующий день снова заполучить их в свое распоряжение{266}.

Выше всего у заключенных котировались работы в теплых помещениях, ниже всего – полевые работы, всегда сопряженные с риском для здоровья – от обморожения до солнечного удара в зависимости от времени года и прочих обстоятельств. За счастье почиталось получить наряд на кухню, склад униформы или уборку бараков, хотя там и приходилось выколупывать грязь из щелей остатками ногтей{267}. Отдельные избранницы становились секретаршами при администрации, где упорядочивали горы бумаг, впечатывали на машинке личные номера в типовые свидетельства о смерти и выполняли за эсэсовцев прочую рутинную делопроизводственную работу. Ну и совсем особняком стояли редкие врачи и медсестры, пусть даже и недоучки: их принудительно прикомандировывали к лазарету[28], живым из которого мало кто выходил{268}.

Но и работы под открытым небом были воистину смерти подобны. Гиммлер изначально замышлял лагерь как сельскохозяйственный, хотя Аушвиц был расположен на болотах в зоне подтопления водами Вислы и Солы. Так что основные работы для большинства женщин заключались в бесконечном рытье дренажных каналов. Грунт на болотах был плотный и неподатливый, а земляные работы каторжными: промокшие до нитки в грязной жиже женщины вынуждены были обсушиваться на продувном ветру{269}. В других командах женщин заставляли голыми руками выковыривать из илистой грязи и отскабливать дочиста кирпичи из руин зданий, разрушенных немецкими же бомбами перед захватом города. Добытые столь нехитрым при всей его трудоемкости способом кирпичи шли на возведение новых лагерных бараков. Горстка чумазых женщин, из последних сил ворочающих и таскающих кирпичи, своим видом очень веселила охрану. Еще одна команда занималась выравниванием и утрамбовкой тяжелыми ручными катками засохшей грязи грунтовых дорог Аушвица. Большинство женщин на подобных полевых и дорожных работах выдерживали не дольше месяца-другого, после чего отправлялись в лазарет или прямиком в крематорий{270}.

Откомандированные на работу в подсобные хозяйства ухитрялись тайком выносить оттуда по мелочи всякие трофеи, вплоть до томатов в трусах. При этом надо отметить, что идея Гиммлера создать мощный агропромышленный комплекс с использованием рабского труда сработала: там достаточно быстро появились и птицефабрика, и рыбные хозяйства, и фруктовые сады, и цветочные оранжереи, и овощные теплицы{271}. Работниц, пойманных на попытке проноса в барак похищенной снеди, на первый раз подвергали порке, а в случае рецидива казнили. Нести, однако, продолжали. И притом, что голодали там все, пронесенные с риском для жизни в бараки гостинцы предназначались самым тяжелобольным.

Разнарядка в строительную команду считалась одним из худших вариантов. Формально за особо тяжелый труд причитался довесок к рациону в виде куска колбасы и кубика маргарина, а на деле этот специальный паек приходилось тут же отдавать бригадиру в обмен на лопаты, чтобы не рыть землю голыми руками. Погибнуть под рухнувшими на тебя строительными лесами или штабелем кирпичей было легче легкого. Статистику подобных несчастных случаев никто не вел, поскольку они почитались за норму{272}. Как раз строительная бригада из советских военнопленных и стала первым, что попалось на глаза Циппи по прибытии в эти места. Она пришла в ужас при виде ходячих скелетов с обритыми наголо черепами, которые были заняты делом особой важности – камень за камнем складывали стены блоков женского лагеря, куда вскоре переведут тех из прибывших вместе с Циппи, кому посчастливится до этого дожить, пусть и превратившись в такие же ходячие скелеты.

Несколько недель помыкавшись по всяческим Kommandos и в полной мере вкусив всех сомнительных прелестей работ в каждой из них, Циппи сочла за благо определиться с выбором меньшего из зол и добровольно записалась на постоянной основе в команду по расчистке лагеря и прилегающей территории от руин и завалов. Работы там хватало, поскольку лагерь, по сути, стоял среди разбомбленных развалин домов и хозяйственных построек, некогда принадлежавших местному польскому населению. При этом чуть ли не ежедневно отряд нес потери и возвращался в бараки в неполном составе. Вот Циппи и решила лично посмотреть, что там и как: точно ли на этих работах изо дня в день ее солагерниц заваливает насмерть? Или там есть какая-то лазейка, позволяющая под этим предлогом не возвращаться в бараки? Увы, на месте она быстро убедилась в том, что высокая смертность от травм – факт, а ее корневая причина, как водится, в полнейшей дезорганизации и хаосе. Теперь она была совершенно уверена, что могла бы кое-что предложить лагерному руководству по части повышения производительности труда заключенных и снятия с эсэсовской охраны обвинений в беспричинных зверских расправах. Когда ее новые знакомые из капо доложили об этом своей эсэсовской руководительнице, та ответила, что Циппи, по ее мнению, рехнулась{273}.

Так или иначе, в составе той команды Циппи занималась довершением разборки на кирпичи всей довоенной застройки территории Биркенау, начатой силами советских военнопленных до их ликвидации{274}. Недолго оставалось ждать того дня, когда Биркенау затмит головной лагерь как по размерам, так и по творящимся там ужасам.

Пока же Циппи бесстрашно вставала впереди всей бригады, крушившей кирпичные стены руин тараном. Главным тут было сразу отпрыгнуть, чтобы не быть погребенными под обломками. Вот они и научились работать слаженно, а главное – быстро. Так и эсэсовцы были довольны, и жертв среди женщин-заключенных убавилось.

Само собой разумеется, что в столь шатких условиях так долго продолжаться не могло. Циппи испытывала судьбу почти два месяца, пока не поняла с острой ясностью, что пора уносить ноги из этой команды, покуда цела. И зачем только она туда напросилась?..{275}

Катя Зингер просто-таки кипела от негодования из-за несправедливости: с какой стати ее сюда упекли?! Она не еврейка и никогда в жизни себя к этому народу не относила!

Но Циппи ей быстро втолковала, что нельзя в их ситуации кипятиться. Посеешь ветер, пожнешь бурю. И Катя, вняв подруге, приучила себя к тихому смирению.

Подружились они еще в пересыльном лагере на бывшем заводе боеприпасов у станции Патронка. И с тех пор друг к другу прикипели, хотя зрелище на пару являли собой странное: приземистая кареглазая крошка Циппи, безостановочно рыщущая и озирающаяся в оценке обстановки, и высокая, статная и вальяжная синеокая Катя с неистребимыми следами былой красоты на лице даже без снятой под ноль белой гривы. Катя еще и поэтому продолжала стоять на своем: какая из нее еврейка, если она голубоглазая блондинка? И в семье у нее никто не только к правоверным себя не относил, но даже и в синагогу в жизни не заглядывал. И сама она с евреями общалась лишь постольку, поскольку жила с ними по соседству, в той же мере, что и с немцами, и со словаками, без устали втолковывала она всем, кто имел уши и желание ее выслушивать.

Вскоре по прибытии в лагерь Катя вроде бы признала в одном из эсэсовцев человека из своей прошлой жизни. За вычетом фуражки с черепом, мундира и сапог это был точь-в-точь ее преподаватель немецкого из Оломоуцкой академии бизнеса, где она училась на бухгалтера, пока не началось все это. Если так, то это был Катин шанс, поскольку с тем преподавателем отношения у нее были хорошие, причем чисто по-человечески{276}. Терять ей было нечего, и Катя решилась к нему обратиться. Просто подошла и поздоровалась на ломаном немецком, во владении которым за ненадобностью продвинулась в свое время немногим дальше базового уровня.

И с ходу получила в ответ звонкую пощечину. Как эта нелюдь смеет лезть к арийцу?!

Но сразу же после этого ариец вдруг признал в Кате свою бывшую студентку, только без волос и бровей{277}.

– Катарина? – изумился он, уставившись в ее красивое и бледное, с красным следом от отвешенной пощечины лицо.

Она кивнула.

Вот, собственно, и весь разговор. Бывшего преподавателя вскоре отправили на фронт, где он погиб, но в лагере напоследок успел замолвить словечко за Катю перед товарищами по СС, объяснив, что не слишком-то целесообразно пускать в расход дипломированного бухгалтера{278}. Дефицитная профессия вкупе с арийской внешностью заставили эсэсовскую администрацию лагеря обратить на Катю внимание, поскольку им нужно было начинать привносить пресловутый немецкий порядок в хаос, изо дня в день творившийся на плацу при перекличках и формировании рабочих команд. А Катя, хотя ей и было всего 22 года (по документам, по крайней мере), и голос имела властный, и организаторскими способностями была наделена{279}.

Вероятно, лично Йоханна Лангефельд, начальница женского лагеря, сочла появление Кати чуть ли не божьим даром. Ведь ей самой, как выяснилось, организаторских навыков, в отличие от пламенной веры в дело Гитлера, остро недоставало. Эта статная брюнетка и ярая поборница порядка и дисциплины прибыла из Равенсбрюка в марте по личному запросу Гиммлера вместе с отобранными ею надсмотрщицами и капо{280}. Вот только в людях она, похоже, разбиралась плоховато, и эти самые женщины теперь ее не просто подводили, а занимались чуть ли не подрывной деятельностью: плели интриги у нее за спиной с эсэсовцами, крутили романы с заключенными обоих полов, протаскивали контрабандой в лагерь вещи, украшения, еду. Некоторые еще и питали особую склонность к садизму и позволяли себе невесть что по отношению к заключенным. В частности, эсэсовка Марго Дрексель, отвечавшая за проведение поверок, славилась страстью пускать в ход резиновую дубинку по малейшему поводу и даже без повода. И все равно организация этой процедуры у нее хромала на обе ноги, и на построение и перекличку всякий раз уходили часы. Вот на эту-то роль Катя подошла бы куда лучше.

Как Циппи и подозревала, их Blockälteste, отвечавшая за перекличку, читать не умела и была только рада получить грамотную подручную. Катю назначили Stubendienst, старостой второго этажа, сделав тем самым ответственной за половину барака{281}.

Катя попросила Циппи помочь ей наладить взаимопонимание с узницами-еврейками и стать ее помощницей по проведению поверок в обмен на избавление от адских работ в ее жуткой команде по разборке завалов. Циппи отказалась, отговорившись нежеланием брать на себя ответственность за других. На самом же деле ей претила сама мысль о том, что придется строить других заключенных и повышать на них голос. Циппи же видела капо в деле и боялась, что именно на эту роль Катя ее и приглашает. Не настолько же у нее была безвыходная ситуация, чтобы идти в пособницы к собственным тюремщикам. Пока что, по крайней мере{282}.

Гёсс планировал заполнить новый женский лагерь Биркенау на 125 000 человек под завязку как можно скорее. Но к маю 1942 года на весь Аушвиц все еще приходилось всего лишь 14 624 заключенных обоих полов, да и вторая очередь была далека от готовности{283}. Очень многое оставалось несделанным.

Каждое утро с первыми проблесками зари Циппи с командой, чаще использовавшейся теперь на строительных работах, строем и под конвоем с овчарками отправлялись за три километра из Аушвица I в Аушвиц II / Биркенау. При этом идти к месту работ зэчкам приходилось босиком с обувью наперевес во избежание лишнего износа. Таков был приказ{284}. Нацисты, надо полагать, заботились не столько о сохранности грошовых деревянных сабо, сколько о том, чтобы причинить женщинам дополнительную боль. По прибытии на объект, впрочем, обуться позволялось{285}.

Рабочий день в Биркенау длился одиннадцать часов{286}. Трудиться заставляли без отдыха и голыми руками как при сносе старых отселенных домов, так и при возведении на их месте новых бараков. И таскать тяжеленные камни и ворочать их приходилось голыми руками{287}. Немцы-надсмотрщики, часто верховые, с кожаными плетьми наготове, следили за тем, чтобы никто не отлынивал{288}.

Огорченный медленным ходом работ Гёсс решил все-таки подстраховаться от срыва сроков сдачи объекта Аушвиц II / Биркенау и приказал доставить на стройплощадку 253 комплекта для быстрого возведения щитовых домов. Щиты изначально были заказаны для конюшен, но ничто не мешало за один рабочий день соорудить из них и бараки-времянки. Вот только еще одна проблема со сроками у коменданта Аушвица вышла из-за того, что сами щиты должны были прибыть лишь ближе к лету 1942 года{289}. До этого женщинам предстояло еще почти три месяца передвигаться босиком и гнуть спину на разборке домов на камни и возведении из них бараков по старому плану.

В то время как Гёсса поджимали сроки, а СС в целом плановые показатели, скучающие охранники не находили себе лучшей забавы, чем всячески изгаляться над заключенными в ущерб производительности труда. В частности, приказывали одним забираться на верхотуру не до конца разбомбленных зданий и швырять оттуда кирпичи прямо на тех, кто внизу. Результатом стали массовые травмы вплоть до смертельных{290}. Зато эсэсовцы повеселились вволю.

Погода тоже не способствовала – весенняя распутица усугубилась обложными дождями, и деревянные сабо-колодки стали увязать в липкой грязи болотистой почвы Биркенау. Чем их оттуда выуживать, рискуя получить за это кожаными плетьми по спине, заключенные продолжали работать босиком, ранили и без того стертые в кровь ступни и заносили в раны инфекцию либо простужались и получали воспаление легких. Дальше путь был один – в лазарет, а оттуда в крематорий. Циппи все нарадоваться не могла, как ей изначально подфартило выбрать в дорогу и сохранить при себе неубиваемые ботинки.

После долгого и мучительного рабочего дня женщинам приходилось терпеть еще и безумный марш-бросок обратно в лагерь, чтобы воспользоваться наконец, с позволения сказать, санузлом. Но и там – без шуток – регулярно фиксировались случаи провалов в отверстия с бесследным исчезновением в выгребных ямах под барачными сортирами. Очумевшие от жажды и голода женщины реально теряли сознание или равновесие – и проваливались в черные смрадные дыры. Недосчитывались же их лишь на поверке перед отбоем. И тогда на весь лагерь включались сирены и разносились угрозы: «Пропавшие, если будут найдены живыми, подвергнутся дисциплинарному взысканию»{291}.

Смерть стала обыденностью. Заключенные утром ковыляют, едва волоча ноги, на работу, а вечером возвращаются по шконкам не в полном составе? Значит, судьба такая. Расстреливают опять кого-то у стенки? И это не новость. Но поддерживать друг друга узницы все-таки пытались из последних сил, вплоть до буквального сокрытия физической немощи заболевших на построениях и разводах; вытягивали их на подставленных плечах и руках до последнего. До постановки массовых отравлений газом на поток было еще далеко, а узницы уже массово гибли – от болезней и голода, расстрелов и побоев.

Циппи рано усвоила, что в этой жизни о тебе судят не только по одежке, но еще и по внешности как таковой. Здесь же обе эти истины стали наиважнейшими. Ради выживания ей нужно было выглядеть, во-первых, здоровой, а во-вторых, красивой, насколько это возможно в лагерных условиях. Поэтому всякий раз, как ей удавалось разжиться маргарином, она использовала его в качестве крема для лица, втирая жир огрубевшими подушечками опухших пальцев в морщинистую кожу век под впавшими глазами, в потускневшую линию некогда пухлых губ, в окоем остатков некогда пышной шевелюры. Она еще и ногти шлифовала по ночам о грубые камни. И даже раздобыла где-то обломок гребня и осколок зеркала для приведения лица в наилучший вид{292}. Но, сколько она ни старалась, слова немки-капо, бросившей ей походя «du hässlicher Jude»[29], восприняла близко к сердцу{293}.

Лагерь исподволь брал свое, обкладывая попавших в него со всех сторон.

Однажды в июне 1942 года, через три месяца после прибытия в Аушвиц, Циппи занималась сносом кирпичного дома. Она налегала и тянула на себя, расшатывая стену, а потом отпрыгивала, чтобы не попасть под обрушивающиеся обломки. Методика эта у нее была отработана, – вот только на этот раз она поскользнулась и упала.

Сначала на нее обрушился град мелкого щебня. Затем прилетели камни покрупнее. А напоследок, едва она успела сгруппироваться, массивный обломок дымохода рухнул ей прямо на спину, и Циппи на какое-то время потеряла сознание.

Старший надсмотрщик-эсэсовец все это видел. Циппи была ценной рабочей лошадкой, и терять ее было бы транжирством. Он вытащил побитое тело из-под груды строительного мусора и перенес пострадавшую на стог сена. Порывшись в сумке, нашел пару порошков аспирина.

Все тело адски ломило; но Циппи кое-как встала на ноги, заставила себя распрямиться и, приволакивая ногу, потащилась вслед за охранником в лазарет. Дождавшись очереди на медосмотр, Циппи предстала перед еврейкой из заключенных, бывшей студенткой меда. Та, недолго думая, отхлестала ее ладонью по щекам, приводя в чувство, и после такой терапии строго-настрого прописала идти в свой барак и больше к лазарету близко не подходить{294}.

Через считаные недели всех пациенток лазарета начнут отправлять прямиком в газовую камеру. Только тогда Циппи проникнется неизбывной благодарностью к грубо отвадившей ее от лазарета докторше{295}. Пока же она лишь досадовала из-за того, что ей не только не дали там хотя бы чуть-чуть отлежаться, но еще и добавили.

Покинув лазарет с разбитой спиной и кровоподтеками от камней на лице, Циппи знала, что нужно срочно найти работу внутри лагеря. Ведь на утренних поверках охрана живо вычисляет нетрудоспособных и, соответственно, подлежащих уничтожению по внешнему виду. И Циппи ее обширные и приметные травмы ничего хорошего в этом свете не сулили.

От Катиного предложения она так или иначе отказалась; теперь нужно было изыскивать иные варианты. По дороге обратно к баракам щеки все еще жгло от пощечин докторши. Доковыляв туда, Циппи разыскала Еву Вайгль, немку, с которой успела подружиться. Еву отправили в лагерь за какую-то политическую крамолу и, как даму образованную, определили там на административную должность, вполне позволявшую влиять на распределение рядовых зэчек по видам работ{296}.

Циппи рассказала Еве о случившемся все как есть. На стройплощадку ей теперь путь заказан из-за травм, сказала Циппи, а работать с Катей разводящей она не хочет, так как крики и понукания не в ее характере. Она вообще-то художник-оформитель и вполне могла бы рисовать какие-нибудь вывески и указатели и здесь, объяснила Циппи.

– Это же моя профессия, – с надеждой сказала Циппи Еве. – Не получится ли у тебя мне с этим как-нибудь помочь?{297}

Выяснилось, что на воле у Евы когда-то был роман с художником-оформителем, и в профессии этой она толк понимала. Раз такое дело, то, конечно же, она выправит для Циппи статус verfügbar (освобожденной) от работ на внешних объектах.

– Просто сиди дома, и все, – сказала Ева Циппи. – Не выходи на построение и развод, а если старшая спросит, какого черта ты осталась в бараке и не явилась на поверку, прямо отвечай, что это я, Ева, тебя попросила остаться дома и выполнить для меня кое-какую работу.

Затея была рискованная. Ведь за неявку на развод вполне могли отправить в расход. Но терять Циппи было нечего, настолько у нее ломило кости и спину, да и вставать в строй с разбитым лицом было не менее рискованно, чем вовсе не вставать.

Циппи двое суток отлеживалась на нарах, восстанавливаясь и набираясь сил. И каким-то образом ей это с рук сошло. Так ей было даровано главное – жизнь{298}.

На третий день к ней подошел дежурный офицер и поинтересовался, умеет ли она работать с красками, в частности разводить их олифой и наносить на ткань, и, получив утвердительный ответ, объявил Циппи, что отныне именно этим ей и приказано заниматься. Причем приказ, по его словам, исходил от самого шуцхафтлагерфюрера Ганса Аумайера, первого заместителя Гёсса{299}.

Стало быть, прошел-таки у Евы обещанный номер. Оказывается, у СС иссякли запасы обмундирования, оставшегося от первой массовой волны советских военнопленных, и теперь нужно было как-то решать проблему с одеждой для новых партий заключенных, да так, чтобы их по-прежнему можно было издали отличить как от гражданских, так и от охраны, дабы свести к минимуму вероятность успешного побега. Циппи было поручено наносить жирные красные полосы на спину обращаемых после санобработки в тюремные робы платьев вновь поступающих заключенных. СС, дабы не нарушать принцип строго раздельного содержания мужского и женского контингентов, нуждались в женщине с опытом работы с масляной краской на всех этапах, от разведения сухого пигмента олифой до нанесения на окрашиваемые поверхности и, в идеале, сушки. Отличная работа для Циппи!{300}

Ева сопроводила Циппи в прачечную, где Аумайер как раз разъяснял здешние правила только что доставленной партии француженок. «Вопросы есть?» Обезумевших и от дороги, и оттого, что их выстроили тут обнаженными, женщин интересовало одно: правда ли все то, что они успели услышать от других узниц? Циппи с любопытством наблюдала, как Аумайер бойко врет на ломаном французском перед строем голых дам и ни капли не краснеет. А ведь эти бедолаги и впрямь без понятия, куда угодили, подумалось ей{301}. Затем, обернувшись к Циппи, он коротко поинтересовался, что именно ей понадобится для смешивания красок. Циппи молча вручила ему загодя подготовленный ею список кистей, растворителей и осушителей – и была отпущена восвояси до их поступления{302}.

Впрочем, грузовик с бочками заказанной ею олифы и прочей химии, мешками сухих красок и полными коробками всяческих кистей прибыл к Bekleidungskamme, одежному складу, на следующее же утро, – и Циппи приступила к работе: смешивала краски, по одной вытягивала накопившиеся на складе платья, по большей части весьма ветхие. Но вскоре выяснилось, что ей при всей расторопности на требуемые темпы производительности не выйти. Эшелоны с узницами прибывали ежедневно, и все эти толпы нужно наряжать в маркированные опознавательной полосой робы сразу же. Циппи с ее красильным хозяйством перевели со склада одежды в сауну, как в Аушвице для краткости называли между собой банно-прачечный комплекс, где проводилась санитарно-дезинфекционная обработка заключенных и одежды и где вновь прибывших обряжали в униформу. У наци не было времени дожидаться высыхания полос на робах перед отправкой женщин на работу, и Циппи велели малевать полосы прямо на надетых на узницах платьях перед их конвоированием{303}.

Поступившие в лагерь заключенные по одной представали перед Циппи в зоне приема. Обряд инициации со всеми унижениями дезинфекции ими к тому времени был уже пройден, цивильные платья сданы на хранение, а взамен выданы обноски, оставшиеся после предыдущих заключенных. Они поворачивались к Циппи спиной, и она наносила поверх их одежды строго вертикальную полосу шириной 2 см от шеи до подола{304}. Поначалу она делала это по линейке, но быстро набила руку и стала обходиться без нее. Нанеся полосу, Циппи вручала каждой лоскут ткани с идентификационным номером и показывала, куда именно его положено нашить{305}.

И они шли дальше по конвейеру, оболваненные под ноль, лишенные имен, со свежими кроваво-красными полосами на спинах и только что присвоенными порядковыми номерами, число знаков в которых все возрастало{306}.

К июню 1942 года, когда происходили описываемые события, то есть всего через три месяца после прибытия в Аушвиц самой Циппи, приток заключенных в лагерь вырос в среднем до сотен человек в сутки, варьируясь в пределах от нескольких человек по этапу до эшелонов с тысячей с лишним узников. Зачастую с одного поезда сгружали вперемешку мужчин и женщин, тягловых лошадей и припасы. Высокую пропускную способность теперь обеспечивали две бесперебойно работающие газовые камеры{307}.

– Juden raus schnell! Schneller! Schneller![30] – подгоняли узников эсэсовцы, приспустив с поводков натасканных на людей доберман-пинчеров, заменивших прежних овчарок. В свободной от поводка руке у каждого было оружие по собственному выбору: у кого автомат или винтовка с примкнутым штыком, у кого хлыст или дубинка. Всем этим они шпыняли мужчин, женщин и детей, распределяя их по колоннам.

Отбор пригодных к труду из числа прибывших на ж.-д. платформу Аушвиц. На заднем плане видны вагоны-скотовозы, в которых доставили этих узников, включая евреев с оккупированных восточноевропейских земель

Нацистам требовались крепкие заключенные для тяжелых работ. «Селекционный отбор» начинался сразу же по прибытии состава с новой партией. Прямо на платформе производилась беспощадная сортировка ничего не подозревающих и спотыкающихся после изматывающей дороги узников на потенциально годных к труду и однозначно идущих в расход. Мужчине за пятьдесят с изнеженными руками и субтильным телосложением сразу же командовали налево. И грудного ребенка из рук крепкой на вид матери тут же вырывали и всучивали кому-нибудь из отправленных туда же. А мать вместе с прочими внешне годными к труду отгоняли на правую сторону, откуда затем вели в Аушвиц. Отбракованных – пожилых, увечных, беременных – затем рассаживали по грузовикам, часто со знаками Красного Креста. И куда их на этих машинах отправляют, никто не говорил, хотя понятно, что единственное, на что им оставалось надеяться, так это на скорое воссоединение с усопшими ближними{308}.

Шел четвертый месяц пребывания Циппи в Аушвице. Она была там одной из самых опытных заключенных. И теперь со своего нового места она со странным чувством видела лучи беспочвенной надежды, еще не успевшие угаснуть, в наивных глазах части новеньких, хотя в зоне регистрации и преобладали более уместные горестные и скорбные взоры. Как-то раз при ней одна женщина до последнего цеплялась за единственную фотографию своих убиенных детей и с воем умоляла эсэсовца не отбирать последнюю память о них{309}. Напрасно она это, подумала Циппи. Ей ли было не знать, что тут нужно быть тише воды и терпеливо выживать час за часом.

Мать-еврейка с четырьмя малолетними детьми, включая грудного, бредет в газовую камеру по результатам «селекционного отбора»

Чем больше народу прибывало в Аушвиц, тем больше эсэсовцы заботились о сокрытии истинных дьявольских функций лагеря. Им не нужно было ни паники среди заключенных, ни вмешательства извне. И в СС придумали напоказ занять заключенных посадкой деревьев по всему периметру под зычные приказы охраны. Пирамидальные тополя и березы вокруг бараков – это ли не идиллия? Особенно им пришлись по душе тополя: растут быстро, ветви тянутся ввысь впритирку к стволам и надежно закрывают обзор извне. Березы же лучше приживаются в сырых и холодных низинах, в том числе и на сильно закисленной болотистой почве. Главным предназначением этих лесополос было, конечно, окутывание зеленой завесой лагерных орудий убийства{310}.

Камуфляж работал отменно. Посторонние даже не догадывались, что в реальности творится в застенках Аушвица. Да и на территории лагеря большинство было не вполне в курсе происходящего. Хотя смутные догадки мучили всех заключенных.

Тысячи советских военнопленных канули в никуда. Циппи лично слышала по прибытии, что в каменных блоках содержат 40 000 заключенных. Теперь их там числилось 32 000. Стало быть, не менее восьми тысяч истребили. Не могли же они просто исчезнуть в никуда?{311} На самом деле это была очень заниженная оценка{312}.

Поодаль среди вишен, яблонь и груш виднелся второй фермерский дом, превращенный тем летом в газовую камеру под официальным названием «бункер II»{313}.

Наружу подобная информация не просачивалась. Связь с волей ограничивалась для узников открытками, написанными под присмотром охранников. Циппи регулярно писала Сэму, по-прежнему сидевшему в братиславской тюрьме, и он ей изредка отвечал. Тибор для нее тоже оставался в мысленных списках живых, только писать ему было некуда. Может, он теперь в трудовом лагере, а может, как и ее брат Сэм, за решеткой, среди политических. Может, его там бьют и пытают? Или он сбежал? Никакого смысла гадать не было. И Циппи всецело сосредоточилась на том, чтобы красные линии на робах у нее выходили прямыми и ровными.

К середине лета 1942 года среди эсэсовцев разнесся слух о том, что Циппи талантливый оформитель с отменным вкусом и безупречным вниманием к деталям – и при этом человек обязательный и надежный. С тех пор к маркировке униформы у нее добавились всяческие дополнительные работы – от вывесок и табличек с номерами кабинетов до разметки шкафчиков и ящиков с эсэсовскими документами{314}.

Всякий раз для получения нового задания Лангефельд вызывала Циппи в свой кабинет в здании администрации лагеря. И всякий раз Циппи приходилось перед этой немкой чуть ли не расстилаться. А что еще оставалось, если та была самой высокопоставленной особой женского пола в этом лагере?{315}

«Заключенная 2286 по вашему приказанию прибыла и нижайше просит разрешения войти», – громко и четко докладывала Циппи из-за двери. Получив разрешение, Циппи полагалось тут же прошествовать внутрь и вытянуться перед Лангефельд в струнку на расстоянии трех метров: ровно такая санитарная дистанция между заключенными и офицерами СС обоих полов была там раз и навсегда установлена во избежание инфицирования последних какой-нибудь лагерной заразой{316}.

После получения приказа Циппи полагалось унизиться повторно: «Заключенная 2286 нижайше просит разрешения удалиться и приступить к исполнению приказа». На этом формальности заканчивались, и Циппи отправлялась делать то, что ей было велено.

Теперь, на внутренних работах, Циппи более не приходилось выживать на одних лишь скудных калориях из водянистой похлебки, которую выдавали в полдень на работах по сносу, да еще иногда и с гребнями для волос и булавками, видимо для наваристости{317}. Теперь она, можно сказать, пировала, имея краюху подплесневевшего хлеба и кружку таинственной чайно-кофейной горячей бурды. Голод и жажду эти подачки в полной мере не утоляли, но вопрос о выживании в самой его острой форме был снят.

Связями в лагере она к тому времени обзавелась, целенаправленно выискивая себе союзников по здравому смыслу как среди заключенных, так и среди охраны, где было немало втянутых в бездну Аушвица лишь по причине их податливости идеологической пропаганде. Циппи привлекали и коммунисты, и социалисты, и mischlings, как нацисты уничижительно называли полукровок. Тянуло ее и к медикам, как в юности. Тем более что теперь умение находить с ними общий язык стало залогом выживания.

Никто в Аушвице не мог себе позволить роскоши заболеть. Вот только у самой Циппи здоровье после травмы позвоночника в результате обрушения дымохода ей на спину так до конца и не восстановилось. Плюс к тому антисанитария и хроническое недоедание, помноженное на отсутствие витаминов в тех помоях, которые выдавались заключенным, делали болезни неизбежностью. Со временем у Циппи развились такие гнойные нарывы на деснах, языке и нёбе, что она и глотка воды сделать не могла от боли. Выручила подруга из бывших врачей, подобравшая ей спасительное снадобье. А когда у Циппи начались регулярные приступы малярийной лихорадки, на выручку пришла немка из «свидетелей Иеговы»{318}, поделившаяся с ней краденным из лагерной аптеки хинином.

Всякий раз при этом Циппи ухитрялась переносить болезни на ногах, не пропустив ни единого рабочего дня. Она проявляла немалую изобретательность по части изыскания способов скрывать свои недуги: к примеру, румянила щеки и подводила губы красным пигментом для маркировки роб узников, придавая себе здоровый и даже цветущий вид. Также они скооперировались с одной хасидкой родом из Словакии, как и Циппи. Та трудилась в лагерной конторе и часто получала «подношения натурой» от приятельниц, работавших в огородном хозяйстве, а именно – лук и чеснок. На пару с Циппи они делали бутерброды с маргарином и чесноком и/или луком. А когда им перепадали еще и сыр с колбасой, вступала в силу их договоренность о бартерном обмене: Циппи, не жаловавшая сыр, отдавала его хасидке, а та отплачивала ей колбасой{319}.

Но это было самое большое из того, на что она была способна. Грязная вода оставалась постоянным источником угрозы. У Циппи развился гастроэнтерит с кровавым поносом, вынуждавшим без конца бегать в уборную. Как-то раз некая заключенная в полосатой робе грубо спихнула ее с толчка. Циппи даже не поверила было, что подобное вообще возможно.

– Ты что творишь-то? – только и спросила Циппи.

– Я югославка, а ты жидовка, – ответила обидчица, усаживаясь на толчок. – Я в своем праве.

Циппи, скрежеща зубами, ретировалась. В который раз ей не оставалось ничего иного, кроме как с головой уйти в работу и, по возможности, даже носа оттуда не высовывать{320}.

Циппи быстро поняла, что утренний развод – наиважнейшая административная задача в системе управления концлагерями СС. Другие заключенные были свято убеждены, что вся процедура построения, переклички и распределения по рабочим бригадам нужна исключительно ради издевательства над ними, но Циппи-то знала, что за всем этим стоит нечто бо́льшее. Конечно, утренние поверки предназначались прежде всего для учета наличного контингента и путей передвижения заключенных, – но помимо этого они нужны были эсэсовцам и для учета и контроля всевозможных ресурсов – обуви, одежды, посадочных мест на нарах и рациона питания, – и для планирования работ. Результатом поверок становилась своего рода приходно-расходная ведомость всего и вся, поняла Циппи, лежавшая в основе всей лагерной бухгалтерии, нацеленной на то, чтобы обеспечить отслеживаемую рабсилу минимумом еды и одежды на то время, пока она не приходит в негодность в результате работы на износ, после чего уничтожается{321}. Циппи была права, поскольку в свете ежедневного притока новых и выбытия старых заключенных учет в целях планирования снабжения велся в системе концлагерей СС на посуточной основе{322}. Вопрос, было ли превращение утренних поверок в пытку следствием их бездарной организации или самоцелью, так и оставался для Циппи открытым.

Катя, во всяком случае, искренне хотела такое положение вещей исправить – и теперь обладала достаточной властью для того, чтобы делать по этой части что-то реальное. Время от времени Циппи просила ее посодействовать переводу очередной дошедшей до полного изнеможения подруги из «поганого места» (особо опасной команды или барака) в более терпимое. Некоторые подразделения лагерного комплекса Аушвиц считались более безопасными, нежели основной лагерь. Когда кто-нибудь из подруг взывал к Циппи о помощи, та ненавязчиво спрашивала Катю, нельзя ли как-нибудь посодействовать переводу номера такого-то, к примеру, в Буды, небольшой сельскохозяйственный лагерь в нескольких километрах от основного. И Кате частенько удавалось это сделать путем нехитрых манипуляций с номерами заключенных в списках команд.

Понятно, что действовать при этом ей нужно было крайне осторожно. Иначе спасение одной узницы могло бы означать смертный приговор другой. Во избежание этого Катя наловчилась подставлять в списки назначений в «поганые места» номера покойных заключенных вместо тех, за кого просила Циппи. Но меру в подобных подтасовках она по-всякому вынуждена была соблюдать, дабы эсэсовцы ничего не заподозрили. Как бы высоко Катя ни поднялась в лагерной иерархии, она оставалась еврейкой из числа заключенных, и ее легко могли пустить дымом по ветру над фруктовыми садами{323}.

Циппи чувствовала себя хуже некуда. Не в первый раз, понятно. Но по времени болезнь пришлась как нельзя некстати.

Случилось это в августе 1942 года, и новый лагерь в Биркенау, на расчистке площадки под который Циппи едва не рассталась с жизнью, вдруг объявили готовым к приему узниц и приказали перевести туда из Аушвица I женский контингент. А дело было в том, что наконец прибыли заказанные Гёссом еще по весне сборные щитовые конюшни под бараки Аушвица II / Биркенау.

Тем же летом по всему комплексу лагерей Аушвица бушевала эпидемия сразу и сыпного и брюшного тифа. Ничего удивительного при постоянном притоке и вшей, и блох с каждым новым эшелоном заключенных. Общие на сотни заключенных тесные сортиры окончательно превратились в смрадные гадюшники, а весь дерн и сухая листва вокруг бараков были давно расхватаны на замену туалетной бумаги.

По весне Циппи бодро проделывала путь до Биркенау и обратно ежедневно в строю и босиком. Теперь же, в разгар лета, она еле доволокла туда ноги в один конец. Главное, что ее заботило в пути, – не позволить охране заметить, что ее трясет озноб{324}.

Обошлось. Но и на новом месте Циппи не полегчало. Хотя только что поставленные бараки-конюшни и были пока самыми чистыми во всем лагере, здоровья это ей ни чуточки не прибавило. Циппи день ото дня теряла вес и едва находила в себе силы слезть с нар и встать в строй при звуке гонга «подъем» в четыре утра. Она смутно помнит, как ей в таком состоянии удавалось добраться к месту работы и малевать там краской ровные полосы и наносить по трафарету цифры номеров заключенных на робы. Все душевные и телесные силы у нее уходили на то, чтобы совладать с дрожью в руках. Ошибок бы ей не простили. А в лазарет она сдаваться не желала. И не сдалась{325}.

Вовсю ходили слухи о грядущей «радикальной дезинсекции»: всех больных из лазарета будут по мере поступления ежедневно переводить в два сельских домика – белый и красный, – официально переоборудованные в газовые камеры{326}. Никаких доказательств у женщин не было, но слухи, что там массово травят газом, распространялись и свирепствовали подобно самому тифу{327}. Действительно, в две эти буколические на вид усадебки можно было зараз втиснуть под две тысячи намеченных к ликвидации узников. Впрочем, гестаповский секретариат, отвечавший за оформление свидетельств о смерти, официально регистрировал смертность на уровне «всего лишь» 400–500 заключенных в сутки{328}.

К отбору по прибытии, часто по весьма случайным признакам, все успели привыкнуть. Но теперь выборочную прочистку рядов заключенных могли учинить в любое время и в бараках, и в больничке, и на поверке. Застигнутых по месту работ в нетрудоспособном состоянии отправляли прямиком в сельский домик. Лагерные врачи, отринув последние воспоминания о клятве Гиппократа, практиковали искусственный отбор пациентов, лично вкалывая тяжело, по их мнению, больным смертельные дозы фенола прямо в сердце{329}. Иногда сеть закидывали и пошире. Отчаявшиеся сдержать распространение заразы эсэсовцы приказали провести тотальную обработку всех блоков лагеря «Циклоном Б», в кои-то веки вернувшись к использованию этого мощнейшего инсектицида по его первоначальному прямому назначению. Главврач от греха подальше привился от тифа сам и убедил сделать то же самое все эсэсовское начальство.

Слухи о готовящейся «тотальной дезинсекции» оказались отнюдь не беспочвенными. В последнюю субботу августа всех больных заключенных Биркенау, включая находящихся на стадии выздоровления, согнали на лестницы и в коридоры. Для этого Blockältestes – старосты бараков из равенсбрюкских капо – выкликали их номера, а их несчастные обладательницы становились в ряд у стенки. Снаружи их поджидали грузовики. К концу той субботы в газовые камеры Биркенау было отправлено в общей сложности 746 заключенных{330}. Циппи не ошиблась, предпочтя утаивать свои проблемы со здоровьем от местных «медиков», помогших администрации отправить на смерть сотни пациентов. Всех «уличенных» в болезни теперь автоматически приговаривали к смерти; ей нужно и дальше держаться подальше от лазарета. Вот только чувствовала она себя все хуже и хуже.

Зато румянить щеки Циппи теперь было без надобности; лицо было раскрасневшимся от жара, и главным теперь было вовремя утирать с него пот, чтобы не заметили. По ночам во сне ее бил озноб, да настолько сильный, что это не ускользнуло от глаз ее Blockälteste. Раз Циппи так колотит, посчитала та, значит, она больна, а раз больна, то, возможно, и заразна, а брать на себя малейший риск там никто не хотел{331}.

И Blockälteste приказала Циппи перебираться в блок № 27 все того же Биркенау, стоящий чуть ли не на том самом месте, где Циппи пострадала на строительных работах. Там был устроен убогий временный изолятор для больных, которым не находилось места в переполненном к тому времени лазарете. Отправленных туда оставляли без какой бы то ни было медицинской помощи и лекарств, а также без воды и пищи. Циппи оказалась в одной компании с больными малярией, тифом и невесть какими еще инфекционными недугами{332}. Все они валялись вповалку на раскиданных по полу засаленных матрасах в ожидании смерти… или чуда{333}.

У Циппи раскалывалась голова, сводило судорогами мышцы, дыхание стало частым и прерывистым. Тут никакие связи были не в помощь. В то время как подруга Кати приносила ей в подарок сказочные угощения вплоть до бутербродов с икрой, сардин и сосисок, краденных из эсэсовской столовой, другая знакомая дала ей напиться грязной сырой воды, и в результате инфекция пошла по второму кругу{334}. У Циппи начало двоиться в глазах, развилась глухота. Шестнадцать лет минуло с тех пор, как ее мать слегла с туберкулезом и была отправлена в горы, откуда не вернулась. Так ведь ее мать умерла в 29 лет, а она, Циппи, угасала теперь от сыпного тифа, будучи и того моложе – всего 24 лет от роду{335}.

Через окошко этой, с позволения сказать, больнички Циппи видны были вереницы грузовиков, подъезжавших к настоящему лазарету и увозивших куда-то по пыльной дороге полные кузова больных женщин. Обратно грузовики возвращались со старой униформой с еще не споротыми номерными нашивками. Сомнений не оставалось: больных женщин планомерно отправляют в газовые камеры.

5 сентября из лазарета «выбрали» последних пациенток в количестве восьмисот{336}.

Следующим на очереди, само собой, был блок № 27.

До болезни Циппи поддерживала ниточку живой связи с внешним миром, получая письма от брата и выслушивая передаваемые шепотом рассказы вновь прибывших, пока она им рисовала опознавательные полосы на спине. У кого-то были новости о ходе войны. У кого-то – вести из ее родной Братиславы. Теперь же все каналы доступа к информации извне оказались обрублены.

И тем более ей неоткуда и не от кого было узнать, что, пока сама она мечется в горячечном тифозном бреду, ее жених Тибор Юст проходит последний круг своего собственного ада{337}.

15 сентября 1942 года, пока Циппи валялась без сознания на грязном полу блока № 27, за восемьсот километров оттуда Тибора вывели из камеры одной из крупнейших тюрем Германии – мюнхенской Штадельхайм. До недавних пор там содержали отбывающих небольшие сроки мелких преступников; даже Гитлер по молодости успел туда попасть на три месяца по хулиганке. Но в последнее время нацисты выбрали эту тюрьму местом приведения в исполнение смертных приговоров из-за наличия в самом ее центре изолированной от других помещений просторной камеры с толстыми глухими стенами без окон.

Туда пара конвоиров и препроводила Тибора, и если казнь его проходила по стандартной процедуре, применявшейся в отношении активистов Сопротивления, в чем едва ли есть основания сомневаться, то поставила его перед черным занавесом. Присутствующий в камере рейхспрокурор спросил у Тибора фамилию и имя, дабы удостовериться, что к месту приведения приговора в исполнение доставлен именно приговоренный. Тут же был поднят занавес, и глазам Тибора открылась гильотина. Конвоиры передали его с рук на руки помощнику палача, а палач привел гильотину в действие[31].

В Биркенау, в блоке № 27, бились в агонии, задыхаясь и харкая кровью, женщины и девушки.

В Мюнхене, в застенке тюрьмы Штадельхайм, обезглавили Тибора, жениха и будущее Циппи{338}.

В Биркенау Циппи продолжила цепляться за жизнь с удвоенной силой.

Глава 8

«С нами Бог»

Давида Вишню доставили в лагерь сравнительно быстро. Грязь и смрадную духоту битком набитого этапируемыми вагона-скотовоза ему пришлось терпеть лишь пару суток. Затем деревянную створку двери его отсека откатили в сторону, и из проема на музыкальный слух Давида обрушилась канонада отрывистых команд:

– Raus, Juden Schweine![32]

Затем в поле его зрения попали немецкие овчарки – здоровые, мускулистые, злобные зверюги с высунутыми шершавыми розовыми языками и уставленными на эшелон вновь прибывших недобрыми глазами. Дело было в декабре 1942 года, по самой холодной зимней погоде в здешних местах. Мокрый снег устлал землю, покрыл дороги непролазной слякотью, облепил деревья и бараки. Лагерь в Биркенау проработал к тому времени менее полугода, но успел превратиться в отлаженную машину смерти.

Эсэсовцы заливались лаем приказов. Престарелым и больным, женщинам и детям сразу же командовали марш налево, к грузовикам с эмблемами Красного Креста. Остальных, понурых мужчин с безвольно повисшими руками, отряжали направо. На долю секунды Давиду пришла мысль прибиться к детям и уйти налево. В конце-то концов, ему было всего шестнадцать лет. Вдруг детям тут будет какая-то поблажка? Хотя, вероятнее всего, не будет.

Но, когда очередь дошла до него, времени на колебания и сомнения не оставалось. Взгляд Давида упал на ровный ряд безупречно черных сапог эсэсовцев. И он сам решил: ему направо, к мужчинам. Если кто спросит, ему восемнадцать. Документов на него тут никаких нет, да никто и не станет докапываться до его прошлого.

И он встал в общую колонну из 580 мужчин. Детство для него кончилось вместе с бар-мицвой и последовавшим на следующий же день началом осады Варшавы. А уж после того, как узнал мать по пальто в штабеле трупов, он точно не мальчик. Да от какой из этих дат отсчет ни веди, его ложь была оправданна. Ну, приписал себе Давид два года, зато пошел направо, а не налево вместе с теми 920 несчастными, чьи тела вскоре были развеяны дымом по багрово-серому небу над Аушвицем, добавив ему пепельной ауры{339}.

Давид встал в очередь на обривание головы и стрижку ногтей. Еще перед санобработкой он скинул одежду в общую кучу, чтобы в жизни ее больше не увидеть. Голые мужчины ежились и дрожали от холода, покрываясь гусиной кожей.

Высоченный костлявый офицер СС придирчиво осмотрел обнаженное тело Давида на предмет сыпи, нависнув над ним всем торсом. Пока он был этим занят, Давид прочел надпись на медной пряжке его ремня: «Gott mit uns» – «С нами Бог»[33]. Давид едва удержался от смеха в голос. Да быть такого не может! Именно эта провокация придала Давиду решимости превозмочь все, что они тут ему уготовили{340}.

Вместе с формой Давиду выдали и новое обозначение его личности, вытатуировав прямо на левом предплечье: 83526. Давид сунул ноги в казенные деревяные штиблеты. Ему, в отличие от некоторых, посчастливилось получить пару из левого и правого башмаков, а не из двух левых или двух правых. Однако кожа у него на ногах была слишком нежной для столь грубой обуви. Он еще долго сбивал щиколотки в кровь, прежде чем мозоли загрубели и ступни утратили чувствительность.

В ставшем для него отныне домом блоке № 15 Давид делил верхние нары и одеяло еще с четырьмя узниками. По ночам он кое-как устраивался там под самым потолком между бритыми головами и голыми ногами мужчин. Давида все не оставляли мысли о двух его нью-йоркских тетушках – Хелен и Розе, – обитавших теперь будто в другой вселенной.

Под завывания ветра Давид шептал свою еженощную мантру – адрес тети Хелен и тети Розы: 750 Grand Concourse, Bronx, New York; 723 Gates Avenue, Brooklyn, New York.

Вот только слова эти, некогда означавшие реальную возможность, все более переходили в разряд несбыточных фантазий{341}.

Утро за утром повторялось одно и то же.

Давид просыпался от гвалта команд и трелей свистков. Сползая с нар, важно было не заехать ногой в лицо соседям по шконке. Укладываться на них вчетвером удобнее всего было валетом, но коварной издержкой такого расклада была полная кутерьма по сигналу к подъему, все еще в кромешной темноте, да еще и после практически бессонной ночи.

Большинство быстро приноравливались выскакивать на построение в пять шеренг без малейшей заминки. Но каждое утро в бараке неизбежно оказывались новенькие, все еще не усвоившие правила утренней переклички и путавшиеся у остальных под ногами в предрассветной мгле. Некоторые оказывались слишком больны, чтобы слезть с нар. Тех, кто опаздывал или навлекал на себя внимание необычным поведением, равно как и особо пронырливых, норовивших незаметно проскользнуть сначала в уборную, били дубинками или травили собаками. Иногда и пристреливали на месте, давая волю варварским инстинктам. В случае побегов, а они происходили чуть ли не еженедельно, отсутствие беглецов выявлялось именно на утренних поверках. Ловили их обычно через считаные дни, а то и часы. По водворении обратно в лагерь бежавших ждали истязания и последующая публичная казнь, поле чего их трупы оставляли сутками болтаться на виселице в назидание остальным заключенным{342}.

На утренних поверках мужчин вынуждали часами кряду переминаться, стоя на месте и любуясь идущими из ртов клубами пара. Солнечный свет в зимнем Аушвице был чем-то ускользающим и трудноуловимым, так что глаза узников свыкались с темнотой. Они, как могли, разминали ладони, а вот ступни в деревяшках на заснеженном плацу мерзли нещадно, – и все поддерживали друг друга, как только могли. Кожу обжигало холодом, но пошевелиться Давид не осмеливался. Вокруг него гибли люди. Замерзали прямо в строю и опадали наземь костлявыми куклами{343}.

Когда выкликали его номер, Давид исправно рявкал: «Hier!»[34] – и мерз дальше до конца Appell, переклички. После этого все разбирались по командам и отправлялись исполнять трудовую повинность перед великой Германией.

То, на какие именно работы тебя отправляли, было делом случая, если не подключить связи. Одна команда целыми днями валила деревья и заготавливала дрова для печей крематориев при газовых камерах в ближайшем лесу. Другая вот уже два месяца как трудилась по соседству с основным лагерем в подразделении Аушвиц III / Моновиц на химзаводе концерна IG Farben, выпускавшем синтетический каучук и топливо как для военных нужд Германии, так и для коммерческого сбыта. В принципе, этот концерн не гнушался ничем, если вспомнить, что он же производил и «Циклон Б», которым массово травили узников, включая, вероятно, и родню привлеченных теперь на завод в качестве дешевой рабочей силы узников. Вольнонаемные рабочие, впрочем, быстро прониклись сочувствием к трудящимся с ними бок о бок зэкам и стали щедро делиться с ними хлебом и похлебкой из своего рациона и приносить им тайком из дому теплые вещи, хотя прекрасно отдавали себе отчет, что, будучи пойманными за руку на подобной благотворительности, рискуют лишиться не только работы, но и жизни{344}.

Но менее всех посчастливилось тем из выживших до поры заключенным, кого отправили добывать уголь в старых и подтопленных шахтах. Эти бедолаги вынуждены были по щиколотку в воде, под ледяным душем со сводов пробираться в забои, часто ползком через кротовины штолен высотой чуть более полуметра, обдирая спины и животы об породу. От угольной пыли спирало дыхание; питьевой воды, чтобы смягчить жжение в горле, не было. За восьмичасовую смену почиталось за счастье раз-другой выбраться на подземный горизонт со сводами повыше, где можно привстать на четвереньки или даже присесть отдохнуть, пригнув голову и поджав ноги под себя. Болезни в промозглой сырости шахт прорастали через человеческое тело как грибы, и срок отпущенной жизни становился крайне короток даже по меркам Аушвица. Просто одни погибали быстрой смертью под внезапными обрушениями и завалами, а другие им, не иначе, втайне завидовали, будучи вынужденными еще какое-то время сносить побои не только от надсмотрщиков наверху, но и от груд угля и породы, раз за разом сыплющихся им на затылки в забоях без всякого предупреждения{345}.

В первое же его утро в Аушвице Давида отправили к обширному рву посреди лагеря в составе Leichenkommando, то есть «трупной команды». Смысл работы заключался в том, чтобы вытаскивать из сырой и грязной траншеи накопившиеся там за сутки тела с целью их «подобающей» утилизации. За считаные месяцы до этого он при виде полы материного пальто и застывшей отцовской руки в груде трупов в ужасе пустился в бега. Теперь бежать было некуда: кругом надзиратели с дубинками, ружьями и собаками, а по всему периметру – бдительная стража на вышках.

Часть трупов была с дырками от пуль, но далеко не все. В среднем в ту пору отчаянные попытки побега предпринимали 20–25 заключенных в сутки; из них часть успевала опрометью долететь до ограды под током и погибнуть от разряда. Менее расторопные до ограды не добирались и погибали от пуль с вышек по периметру.

Давиду, как молодому и пока еще крепкому, первым делом поручили своло́чь ко рву по заснеженному полю свежие трупы от периметра лагеря. Он с этим управился в одиночку. На последующей погрузке тел в телеги многим приходилось работать в парах, настолько они успели ослабеть физически на лагерной бурде. После того как территория была очищена от трупов, работа Давида была сделана. Тогда он думал, что телеги с трупами отвозят куда подальше к местам массовых захоронений. Кто-то рассказывал страшилки, что трупы просто сваливают в прилегающие реки и сплавляют вниз по течению. Лишь потом он узнал, что на самом деле их сжигают в открытых ямах, избавляясь тем самым от лишних улик{346}. Кремацией под открытым небом занималась другая команда, и делалось это действительно по берегам Солы и Вислы, куда сбрасывался испепеленный человеческий прах. Говорят, что ниже по течению воды этих рек в ту пору сделались пепельно-серыми.

В то время как трупы, на уборке которых с территории лагеря был занят Давид, не только не скрывали, но грузили на телеги и вывозили невесть куда чуть ли не демонстративно, дабы другим заключенным было неповадно пускаться в бега, умерщвление узников сотнями одновременно в газовых камерах в СС предпочитали не афишировать. Для соблюдения относительной секретности утилизацией трупов отравленных «Циклоном Б» занималась так называемая зондеркоманда, то есть «особая бригада», составленная из заключенных, прошедших специальный отбор{347}. Это была последняя бригада на конвейере массового уничтожения заключенных, которое велось нацистами воистину в промышленных масштабах, – и последние свидетели преступления против человечности столь чудовищного, что даже нацисты предпочитали его утаивать от мира.

К прибытию в Аушвиц Давида технологический процесс был отработан до совершенства: офицеры СС лично приглашали и препровождали жертв «в душевые на санобработку», как они лгали им, дабы не сеять панику{348}. И уловка срабатывала. Подавляющее большинство заключенных на нее велось просто потому, что им хотелось верить в лучшее. И, проходя через сосновый лес, тянущийся по периметру Биркенау, они видели впереди в прогалинах между деревьями кирпичный фермерский домик – белый либо красный. Оба стояли совсем неподалеку от лагерных бараков, но никто из узников их раньше не видел за густым сосняком. Внутри домиков и впрямь оказывались душевые с трубами и распылителями по стенам. Камуфляж – великое дело! И эсэсовцы в нем толк знали.

Заключенным выдавали полотенца. Одежду они оставляли в шкафчиках в раздевалке при входе{349}. Иногда туда запускали еще и собак в усугубление пытки. Те рвались с поводков, рычали и так и норовили укусить. Под таким давлением узники сами в панике спешили поскорее забиться в законопаченную душевую. Убедившись, что все внутри, надсмотрщики оттаскивали собак и запирали наглухо двустворчатые двери, вколотив снаружи доски между ручками-скобами{350}.

Йозеф Менгеле, печально известный врач-экспериментатор над узниками, лично прибывал на санитарной машине с банками «Циклона Б» и командовал ассистенту: «Scheinmetz, mach da fertig»[35], – и Шайнмец, надев противогаз, вскрывал при помощи ножа с молотком банки с гранулами, выделявшие при контакте с кислородом ядовитый газ, высыпал их содержимое через специальное окошко внутрь «душевой» – и плотно это окошко за собой затворял{351}.

После того как заключенные из очередной партии погибали от удушья, газовую камеру проветривали и запускали туда зондеркоманду – выносить трупы. Бывало и такое, что некоторые из жертв не доживали до отравления газом, а оказывались затоптанными в толчее, которую эсэсовцы создавали в этих камерах смерти, забивая их узниками под завязку{352}.

Sonderkommando – особая бригада заключенных – содержалась отдельно от всех в подвале блока № 11, он же «блок смертников», куда отправляли пойманных при попытке к бегству{353}. После завершения постройки ославивших Аушвиц на весь мир крематориев эти «теневые избранники» будут переведены туда. Членам зондеркоманды полагались всяческие привилегии – от цивильной одежды вместо роб до двойных порций питания. Неудивительно, что лагерная администрация так пеклась о поддержании физических сил этого весьма специфического контингента, ведь именно им была поручена самая тяжкая и весьма щекотливая работа, а именно – очистка газовых камер{354}.

Первым делом зондеркоманда в противогазах выволакивала трупы во двор. Затем под присмотром СС дантисты, а иногда и сами члены зондеркоманды, склонившись над синюшными лицами, вырывали из набухших десен золотые зубы, не брезгуя даже коронками. Все добытое золото шло затем на переплавку и пополнение казны СС. Но им задумываться об этом было некогда – их дело было отволочь трупы к яме, где их сожгут, попутно сдирая с них все ценное. Через какое-то время они же собирали из этих ям обугленный прах с осколками костей – черепных, берцовых, реберных – и все это просто грузили в фуры, а затем сплавляли вниз по Соле и Висле. Заключительным звеном в технологической цепи их работы была тщательная влажная уборка газовой камеры: полы и стены отдраивались до блеска. Долго бедолаги из зондеркоманды на своей адской работенке не мучились, ибо слишком много знали, в свете чего эсэсовская администрация постановила ежеквартально проводить ротацию личного состава этой спецбригады чистильщиков. Технологически ротация заключалась в «отправке в расход» старого состава зондеркоманды ее новым составом{355}.

По понятиям исковерканного мира Биркенау, Давиду «повезло» оказаться в команде уборщиков трупов с территории. Работу свою он быстро поставил на автомат. Нельзя было задумываться над смыслом того, чем он занимался, дабы не свихнуться. Нужно функционировать исправно ради выживания – час за часом, день за днем. И Давид держался, повторяя про себя, как мантру, адрес: 750 Grand Concourse, Bronx, New York, 723 Gates Avenue, Brooklyn, New York{356}.

Дни шли за днями, складываясь в недели, счет которым Давид не вел. Вот только с некоторых пор он почувствовал, что начал хиреть телом. С каждой минутой жизненные силы убывали, и перспективы становились все более смутными.

Однажды после отбоя Давид в изнеможении валялся на нарах и тщился уснуть под скандал за места, сопение и храп соседей по бараку – и вдруг поймал себя на мысли, что начал свыкаться. Сроднился, можно сказать. Смирился со всем этим вплоть до понимания, что утром тут можно и не проснуться.

– Есть тут кто поющий? – на весь барак вопросил Blockälteste.

Соседи по нарам спихнули Вишню с нар. Они-то слышали, как здо́рово он поет.

– Тут он, у нас, – сказали они. – Вот он, вот он, держите, пока не ушел.

Давид и опомниться не успел, а ему в лицо уже светили фонарем. Blockälteste, староста из зэков по имени Йозеф, жестом велел следовать за ним в служебную каморку.

– Какие песни знаешь? – спросил Йозеф.

– Я их все знаю, – заявил Давид, инстинктивно включив сценический кураж.

Йозеф сунул ему кусок хлеба; Давид запел. И так запел, будто он на сцене Большого оперного. Это же была ария всей его жизни. Ведь если Йозефу не понравится его пение, его точно пустят в распыл.

Давид, недолго думая, выбрал из своего несметного репертуара выстреливший перед самой войной американский шлягер «Йозеф! Йозеф!»[36], возможно, по бессознательной ассоциации с именем своего Blockälteste{357}.

В голове у Давида пульсировал синкопированный ритм джазового биг-бенда, звучали голоса подпевки, и пел он будто под приставленным к виску дулом:

Ах, Йозеф, Йозеф, время мчится быстро,

И с каждым днем все гуще седина…

Когда он допел, Йозеф стал ждать от него следующей песни. Давид исполнил первое попавшееся, что пришло на ум. Затем староста потребовал еще и еще. Тут до Давида стало доходить, что его слушателю совершенно не важно, что именно он поет, – его не интересуют ни музыка, ни текст, ни даже язык. Он пел попеременно то на немецком, то на идише, то на польском все подряд, что приходило в голову. Это же, догадался он, было именно что прослушивание{358}.

И он оказался прав. Время от времени в лагере проводили отбор талантливых исполнителей для развлечения эсэсовского начальства и охраны{359}. Тех, кто его прошел, ждал всяческий блат – обращение повежливее, пайки пощедрее, а иногда и защита от самого худшего. Той ночью был зачислен в ряды блатных и Давид. И с тех пор – никакой уборки трупов по периметру! Вместо этого он был теперь занят уборкой бараков. На условии безотказного ублажения Йозефа и его друзей пением по первому требованию.

Вот только петь Давиду частенько приходилось по ночам. Blockälteste сдергивал его с нар на отработку содержания в любом часу. Пел Давид, придавая как можно больше душевности своему оперному тенору. Для этого он мысленно представлял себя поющим то в родном Сохачеве, то в Варшаве. Правда, тут, за сотни верст от Варшавы, слушатели были те еще – пьющие после отбоя охранники. Зато можно было, недолго думая, повторять одни и те же куплеты хоть трижды кряду, – пьяной к тому времени в стельку охране это было по барабану. Насытившись его вокалом, они в конце концов отваливались на боковую и отпускали Давида обратно на нары.

«Так, глядишь, и протяну еще чуток», – думалось Давиду{360}.

Йозеф договорился о выдаче Давиду дополнительных порций похлебки и чая. Затем устроил ему перевод в одну из саун, как заключенные окрестили станции санитарной обработки и дезинфекции, имевшиеся при каждом лагере комплекса. Сауна включала душевые (реальные, в отличие от тех, что при «домиках») и отдельное помещение для санобработки одежды при них{361}. Работа в сауне считалась в Аушвице одной из самых заветных синекур. Во-первых, Давид теперь был более или менее защищен от очередных и внеочередных «отборов» и случайных назначений в невесть какие команды. А во-вторых, жизнь его сразу сделалась куда более сносной.

Ежедневно с «грязной стороны» прямо к сауне с недавно построенной между Аушвицем и Биркенау железнодорожной платформы подгоняли новую партию заключенных, доставленных очередным составом вагонов-скотовозов. Их тщательно собранный багаж с одеждой, ювелирными изделиями, фотографиями и порой даже музыкальными инструментами эсэсовцы грубо швыряли на землю или в кузова грузовиков, чтобы затем отдать на сортировку и разграбление «своим». Невостребованный остаток помещали в Effektenkammer, спецхранилище личных вещей, известное среди заключенных под прозвищем «Канада», ибо эта заморская страна казалась в жизни ее не видевшим олицетворением процветания, роскоши и благоденствия{362}.

После селекции те, кто ее прошел и был оставлен в живых, строем отправлялись в сауну, где прибывших раздевали, обривали и подвергали дезинфекции, обирая в самом начале этой санобработки теперь уже буквально донага. Ювелирные изделия, кошельки и все годное из одежды, вплоть до нижнего белья, изымалось, отправлялось на дезинфекцию и затем либо растаскивалось, либо отправлялось все туда же, в «Канаду». Каждый узник, поступавший в Аушвиц, проходил этот жестокий обряд посвящения. Кое-кому могло впоследствии «посчастливиться» пройти измывательство сауной повторно, если СС вдруг затевали «кампанию по дезинсекции» в очередной попытке погасить вспышку сыпного тифа. Для подавляющего большинства, однако, это было первое и последнее знакомство с сауной.

Давид же теперь выходил в сауну на работу чуть ли не ежедневно. Причем занят он там был на «чистой стороне» – дезинфекцией униформы{363}. Утром он добровольно напяливал противогаз ради собственной же безопасности{364}. И правильно делал: для дезинфекции униформы узников использовались гранулы все того же «Циклона Б», что и для удушения заключенных. Двух двухсотграммовых банок этого самого «Циклона Б», которые ему выдавали, Давиду хватало для полного истребления вездесущих вшей, а заодно и блох с клопами и тараканами за время обработки – от двух до шести часов.

В типичный день двух заключенных в противогазах запускали в дезинфекционную. У каждого было по банке гранулированного «Циклона Б». Третьего оставляли у входа. Его задачей было отгонять случайно забредших от помещения, заполненного ядовитым газом. СС было не нужно, чтобы заключенные травились без их ведома. Все должно было делаться строго по приказу и в соответствии с планами. Двое зэков в противогазах поддевали стамесками герметичные крышки банок с «Циклоном Б», опорожняли их – и выходили из дезинфекционной, захлопывая за собой воздухонепроницаемые двери.

Через час они возвращались и собирали пылесосом кристаллы обратно в банки для отправки их на вторичную переработку на химзавод IG Farben{365}. Поношенная одежда после такой «дезинфекции» оставалась по-прежнему грязной, но усыпанной теперь уже дохлыми вшами, а не кишащей живыми{366}. В таком виде Давид с товарищами по команде и выдавали ее вновь прибывшим, топтавшимся голыми в предбаннике в ожидании «новой» униформы.

В свободное от дезинфекции время бригада Давида занималась сортировкой входящей одежды. Иногда среди вещей попадались запрятанные узниками ценности, которые они наивно надеялись протащить с собой в Аушвиц, – от золотых часов и ювелирных изделий до меховых шуб. Все подобные находки откладывались для передачи СС. А старое поношенное тряпье передавалось на санобработку и дальнейшее использование в качестве роб для новых заключенных из следующих партий.

Разбирая изъятые вещи, Давид быстро освоил нехитрую науку их «организации», как на местном лагерном жаргоне называлось присвоение того, что приглянется. Собственно, именно возможность «сорганизовать» (то есть тайком похитить и вынести) что-то ценное как раз и считалась главным преимуществом работы в сауне.

– Организуйте себе что хотите, только не попадайтесь, – наставлял их охранник.

Заключенные сортируют изъятые вещи вновь прибывших перед передачей их на складской комплекс «Канада»

«Организованное» добро можно было затем обменять на всякие блага, одежду, пищу. Давиду то и дело удавалось умыкнуть воистину ценные призы. Как-то раз он обнаружил среди вещей целый ломоть салями и с наслаждением уплел его, ни на что не променивая. В другой раз он нашел запрятанную в прорехе тысячную купюру и заказал себе на эти деньги костюм у бывшего портного{367}. Давид быстро усвоил, что у наци, как и у прочих людей, принято встречать по одежке.

По большей части банная команда работала в гробовой тишине. Но изредка Давид, убедившись, что это ничем не грозит, позволял себе запеть{368}. И это пение сблизило его со старшим товарищем по несчастью с куда большим опытом, чем у него. Шая Кальфус, такой же польский еврей, как и Давид, был водворен в Аушвиц в 1942 году немногим ранее Давида. Но теперь Шая, работая в одной с Давидом банной команде, еле волочил ноги и не мог толком даже присесть. Дело в том, что несколькими месяцами ранее его угораздило заболеть настолько, что он в горячечной лихорадке не смог вовремя встать в строй на перекличку. Это нарушение режима обошлось ему в пятьдесят ударов резиновыми розгами по голой спине. После этого Шая ни встать, ни сесть не мог много дней, не говоря уже о работе. Спасибо еще соседям по бараку, что поддерживали его в положении стоя на линейках-перекличках, после которых их отправляли в «Канаду» сортировать и организовывать новые партии «добра».

Новый друг Давида так и останется инвалидом до конца своих дней в результате той порки, но сам Шая при этом считал, что ему сказочно повезло: во-первых, он выжил, а во-вторых, попал туда, куда попал, а именно в сауну. И теперь Шая взял под свою опеку юного певуна. Он испытывал к Давидику искреннюю жалость: совсем еще мальчишка – и вот так вот лишился детства. Шая даже повадился уступать Давиду часть своего пайка{369}. Так, мало-помалу, благодаря не самой тяжелой новой работе – да еще и при кормильце-заступнике – Давид, сам тому не веря, стал набирать вес и снова обретать утерянный было здоровый вид{370}.

Новая главная сауна (T-образное здание вверху) и ряды примыкающих к ней складов комплекса «Канада» (аэрофотоснимок из архива разведуправления ВВС США)

За недели, минувшие со дня его прибытия в Биркенау, Давид вдосталь насмотрелся на «ротацию лагерного контингента»: узники прибывали, мелькали где-то на периферии – и исчезали. Масса одежды поступала к ним на дезинфекцию не с эшелонов, а с трупов. Он пробыл в лагере достаточно долго, чтобы смириться с мыслью о том, что рано или поздно наступит и его черед. Но пока что они с Шаей каким-то образом исхитрялись держаться за жизнь.

Им, конечно, еще и повезло кое с кем из офицеров, оказавшихся вполне достойными и порядочными людьми. Георг, его начальник по сауне, люто ненавидел свою работу и мечтал лишь о том, чтобы его поскорее отправили из опостылевшего Аушвица на фронт. Будь его воля, как-то раз обмолвился Георг, он бы всех из лагерей распустил по домам – и узников, и надсмотрщиков. Увы, вместо этого Георг продолжал, следуя долгу службы, делать свое дело.

Давид его прекрасно понимал. Работа есть работа. Жизнь офицера подчиняется раз и навсегда заданному ритму. Георг – лишь зубчатое колесико в машине фабрики смерти, именуемой Аушвиц/Биркенау. И сам он винтик в той же машине… Но, пока он исправно выполняет свою работу, сохраняется надежда, что эта машина его не перемелет и он останется в живых.

В самые студеные дни той первой зимы 1942 года Давид старался как можно дольше пробыть в тепле сауны. Иногда он там оставался в полном одиночестве, нарочито неспешно развешивая одежду на просушку. Покончив с этим, он порой не удерживался и выглядывал в окно наружу. Трудно было противиться этому желанию, хотя, если бы его за этим поймали, могли и наказать примерно.

Вроде бы ничего нового вид из окна ему не давал. Там ведь вовсе ничего не менялось: все та же главная дорога, отделяющая их мужской лагерь от женского по ту сторону от нее; все тот же забор из проволоки под током по периметру; длинный глубокий кювет вдоль дороги и ведущие к нему переполненные грязью сточные канавы помельче. И наконец, люди: кто в полоску, кто с дубинками; бритые головы в колоннах по пятеро.

Однажды той зимой, выглянув в окно, Давид обратил внимание, что эсэсовцы, похоже, что-то празднуют. Но что? Офицеры стояли разреженной цепью вдоль сточной канавы от корпуса сауны, откуда за ними наблюдал Давид, до самого электрического ограждения при дороге. В руках у каждого эсэсовца была дубинка, рядом с ним – куча песка с воткнутой в нее совковой лопатой и горстка заключенных при ней.

Оказывается, охрана затеяла веселую игру. Узники поочередно распахивали во́роты, а офицеры всыпали им за пазуху по лопате песка.

– Schnell! Бегом марш! – криком командовали офицеры.

И заключенные пускались в забег вокруг офицеров. Правила были таковы: во-первых, не останавливаться; во-вторых, не просыпать песок из-за пазухи. Если, а точнее, когда песок просыпался, офицеры принимались дубасить проштрафившихся дубинками, пока не забивали до полусмерти, затем спихивали тела в канаву и пристреливали.

Давид не мог отвести взгляд от этого зрелища. То и дело подгоняли новые партии заключенных на роль пешек в этой веселой игре. Офицеры же хохотали в голос.

И тут один из офицеров краем глаза заметил лицо нежеланного зрителя – Давида – в окне сауны – и ринулся наводить порядок. У Давида сердце екнуло. Эсэсовцу нужно было обойти здание сауны, чтобы попасть внутрь. Давид успел перебежать из сушилки в соседнюю комнату, где была сложена дожидающаяся обработки газом одежда.

– Кто здесь?! Кто смеет выглядывать?! – грозно вопрошал офицер по-немецки.

Давид забился за какой-то стеллаж с грязными робами и затаил дыхание. Никого там больше не было. Некому было его выдать.

– Где ты?! Где прячешься, гад?! – гремел на всю сауну голос офицера.

Давид ждал.

Эсэсовец, похоже, ушел.

Выждав еще некоторое время и убедившись, что гроза, судя по всему, миновала, Давив как ни в чем не бывало вернулся к работе.

«Никогда в жизни больше к этому окну ни ногой! Буду жить строго по правилам!» – зарекся он, продолжив прерванное развешивание одежды. Лишь для «организации» и обмена ее плодов на пищу он решил и дальше делать исключение, поскольку риск в таких делах был невелик, а игра стоила свеч. Но чтобы вот так, из чистого любопытства, нарываться на невесть какие последствия, думал он, такого он больше не допустит{371}.

Глава 9

Книга чисел

Циппи провела в лазарете Биркенау три недели, прежде чем охрана выволокла ее оттуда и швырнула в общий ряд с десятками таких же иссохших женщин в лохмотьях, сидящих вдоль кирпичной стены блока. Тем из больных, кто еще не лишился зрения, оставалось лишь смотреть на череду грузовиков, заезжающих под погрузку и увозящих партию за партией таких же, как они, неведомо куда, а через какое-то время возвращающихся порожняком за следующей партией{372}.

Циппи, как и всех, лихорадило хуже некуда, но глаза ей пока что худо-бедно служили. Вот она их и поднапрягла, высматривая подругу – Ханни Ягер, секретаршу Пауля Генриха Мюллера, возглавлявшего администрацию женского лагеря на пару с переведенной сюда из Равенсбрюка Йоханной Лангефельд. Ханни была чистокровной немкой со статусом политической заключенной, а в Аушвиц попала за любовную связь с евреем{373}.

Вслед за глазами напрягла Циппи из последних сил и голосовые связки.

– Эй, Ханни! Смотри, я здесь! – выдавила она из себя.

Ханни спешила на обед, но сиплый голос взывавшей к ней подруги услышала и, главное, признала. Ей ли было не знать, что, если Циппи посадят в кузов грузовика, обратной дороги для нее не будет. И Ханни, развернувшись, побежала обратно к своему шефу.

Заключенная номер такой-то, объяснила она Мюллеру про Циппи, во-первых, вполне здорова, а во-вторых, нужна им в конторе. Ей не место среди сплавляемых из лагеря больных, без нее некому будет малевать вывески и таблички на дверях и полосы с номерами на робах. Мюллер отправил офицера проверить, годится еще на что-нибудь эта Циппи или нет.

– Что ты здесь делаешь? – спросил у Циппи офицер.

– Сама не знаю, – честно ответила Циппи в горячечном полубреду. – Хочу обратно на работу.

Офицер отвел ее в ближайший барак.

– А ну-ка марш на верхние нары и живо обратно! – приказал он.

Циппи была слаба телом, но не духом. И она заставила себя влезть на нары и сползти обратно вопреки ломоте. Офицер приказал ей это повторить. Она исполнила. И так еще несколько раз кряду. Недаром же она когда-то у себя на родине, в Братиславе, ловко лазила вверх-вниз по стремянкам, расписывая стены. А еще когда-то давным-давно она и в походы по горам ходила, и по Дунаю вплавь рассекала, и вообще слыла девушкой спортивной… Вот и теперь она, стиснув зубы, собрала все остатки телесных сил и выполнила все, что ей было велено.

Офицеру этого показалось мало, и он приказал Циппи прыгать туда-сюда через широкие канавы при главной дороге через лагерь{374}. Циппи, исхудавшей к тому времени чуть ли не до 30 килограммов, каким-то образом удавалось принуждать свое худосочное тело к исполнению этих приказов. И так раз за разом, раз за разом.

Наконец офицер препроводил Циппи обратно в лазарет. Там медсестра должна была поставить градусник и окончательно подтвердить трудоспособность Циппи.

Сама Циппи к тому времени была уже еле жива от столь пристального внимания к своей скромной персоне.

– Циппи, спокойно, – шепнула ей на ухо, ставя градусник, медсестра, еще одна ее добрая знакомая немка из политических. – Даже если у тебя жар за сорок, я тебя не выдам.

Офицер чуть ли не ежеминутно возвращался справиться, нет ли у Циппи температуры.

Медсестра же все мешкала. Она накачала свою приятельницу валерьянкой для нервного успокоения, и теперь Циппи с отстраненным спокойствием взирала на то, как за окном женщин и девушек загоняют в кузова очередной колонны грузовиков. Едва те отъехали, сестра заверила офицера, что температура тела у Циппи в норме. Пронесло на этот раз.

В ту пору на пике борьбы с тифом в газовые камеры ежедневно отправляли грузовиками по две тысячи узниц{375}. Расслабляться Циппи было никак нельзя. Если эсэсовцы сочтут ее нетрудоспособной, спровадят за периметр с концами следующим же транспортом.

Охранник, видя ее мучения, всучил ей ручку и бумагу и приказал:

– Сиди тихо и пиши что-нибудь.

Но у Циппи к тому времени от жара зрение уже совсем поплыло. Она попыталась было объяснить, что «выпала из мира из-за лихорадки» настолько, что уже и букв-то не помнит.

– Слушай, – сказал офицер. – Делай что хочешь. Главное – просто так не сиди. Делай вид, что работаешь.

Ей вспомнились виденные минутами ранее женщины, как они оставляют снятую обувь у кирпичной стены, где сидели, и рассаживаются по кузовам, и Циппи тут же схватилась за ручку. Конечно, она сделает вид, что занята делом. Она же только что, перед самым походом в медпункт, скакала по нарам, как акробатка, а теперь вот, однако, сил едва хватало, чтобы занести чернильную ручку над листом бумаги…

Прошли часы – или секунды. Глаза понемногу начали отходить. Оторвав их от мутного пятна бумаги, Циппи увидела над собой внимательно взирающую на нее сверху вниз Катю. Рядом с ее подругой стояла Марго Дрексель, свирепейшая эсэсовка, наводившая ужас на весь Биркенау{376}.

Остаток острой фазы тифа прошел для Циппи в сплошном тумане. Она то и дело надолго проваливалась в темноту, а в кратких промежутках между потерями сознания корчилась от острой боли. Она успела даже запамятовать, что ее вместе с прочими заключенными женского блока перевели из казарм Аушвица I в конюшни Биркенау. Как она перебиралась из старого лагеря в новый, она вовсе не запомнила. Вероятно, на четвереньках, полагала она{377}.

В тот день, когда ее вышвырнули из лазарета, в газовые камеры отправили две тысячи узниц. И с тех пор ежедневных темпов зачистки эсэсовцы не сбавляли{378}. Если бы в СС сочли Циппи нетрудоспособной, то отправили бы туда же следующей же ездкой. Всю оставшуюся жизнь Циппи лишь дивилась своему везению: как она улизнула от посадки на грузовик? Почему эсэсовцы просто не пристрелили ее на месте, застав в разобранном состоянии, подобно другим?

Постепенно здоровье Циппи пошло на поправку. Словачка-староста ее барака устроила для Циппи ежедневную дополнительную порцию лагерной похлебки. Циппи заставляла себя подъедать эти помои до последней капли, ибо знала, что больше ей калорий взять неоткуда, а калории нужны для выздоровления. Выздороветь же она была намерена во что бы то ни стало.

Но вслед за тифом у Циппи развился гепатит. Ее изводил кровавый понос, белки глаз сделались желтыми. Еще одна подруга, переведенная из Равенсбрюка «свидетельница Иеговы», работала в эсэсовской аптеке и стала снабжать Циппи тайно вынесенными оттуда бульонными кубиками, которые та навострилась растворять в местной горячей бурде под названием чай и заставляла себя полученное питательное пойло испивать до дна. Со временем Циппи более или менее поправилась. На ногах, правда, так и продолжали вылезать гнойные фурункулы, которые чесались и горели нещадно{379}.

Но главное – она выжила. И удалось ей это исключительно благодаря широкому кругу новых подруг, включая Катю.

В тот день, когда Циппи выставили из лазарета, Катя сказала, что все бумаги на нее выправлены, и предложила проследовать за ними. И она, хрупкая и совсем разбитая, отправилась вслед за подругой и цербершей Марго в полную неизвестность.

Выяснилось в итоге, что Циппи определили на работу в Häftlingsschreibstube, лагерную канцелярию. Там она получила доступ ко всяческим благам (мылу, туалетной бумаге, полотенцам) и даже роскоши наподобие свежего нательного белья вплоть до лифчика, не говоря уже о трусах и носках. Главное же, отныне ей не приходилось участвовать в борьбе за отхожее место с толпами узниц; ей выделили персональное ведро для испражнений! Взамен от нее ожидали подобающих конторской служащей чистоты и опрятности – только-то и всего{380}.

Катя давно преобразилась из впавшей в истерику девушки, какой она предстала Циппи при их знакомстве, в проверенную подручную СС. Ни следа не осталось ни от щетины на голове после варварской стрижки, ни от мешковатой потасканной робы. Теперь она смотрелась истинной арийской красавицей в чистой и дорогой одежде и с подозрительно быстро отросшими золотыми кудрями. Главным же в ней была заново обретенная уверенность в себе. Из заключенной № 2098 она успела сделаться фрау Зингер, Rapportschreiberin, главной учетчицей нового женского лагеря{381}. Все бараки Биркенау теперь находились де-факто в Катиной юрисдикции{382}.

Пока Циппи лежала в горячке, в женском лагере сменилось чуть ли не все начальство. Йоханна Лангефельд слишком часто себе позволяла спорить с Гёссом, и тот добился ее перевода обратно в Равенсбрюк. Ее место заняла тридцатилетняя австриячка Мария Мандель, образцовая надсмотрщица – осанистая, с льдисто-голубыми глазами и пышными соломенными волосами. До Аушвица Мандель прошла путь от рядовой охранницы в Лихтенбурге до главной надзирательницы в Равенсбрюке – и сразу же принялась за дело сплочения и укрепления администрации концлагеря вокруг себя{383}.

Фанатично преданной делу нацистской партии Мандель не терпелось пробиться еще выше по ступеням партийной иерархии. Ее спонтанные облавы по блокам с обысками стали притчей во языцех. Она нещадно карала заключенных за малейшие нарушения, такие как поддевки для утепления под тюремными робами или даже сутулость на построении. Запарывали за подобное по ее приказу часто до смерти. О Мандель ходила дурная слава, что она вышибает узницам все зубы одним ударом и запинывает их до смерти ногами{384}. Для нее все заключенные были «нелюдями». Она для них – Зверюгой.

Помимо Мандель была у Кати и вторая прямая начальница – эсэсовка Марго Дрексель[37]. Эта и вовсе почиталась за отъявленную садистку, поскольку ей, в отличие от Мандель, даже формальных придирок не требовалась для избиения заключенных{385}. Две эти, с позволения сказать, женщины – начальница женского лагеря Мандель и ее первая заместительница Дрексель – часто объединяли свои усилия и занимались форменным измывательством и пытками на пару, прибегая ко всевозможным зверствам – от банальных зуботычин до забивания насмерть дубинками и сваривания заживо в котлах с кипятком{386}.

Но Катя каким-то образом попала в милость и пользовалась благорасположением двух этих особ женского пола. И теперь оказалась на таком рабочем месте, где ей был открыт беспрепятственный доступ к сведениям о местонахождении и участи каждой узницы Биркенау. Ей было доподлинно известно, кто явился на утреннюю поверку, а кто нет, кто куда отправился на работы – и кто с этих работ не вернулся. Она знала и точную дату поступления в Биркенау каждой заключенной, и точный личный состав всех без исключения команд, занятых как на внутренних работах, так и на внешних объектах. Как известно, знание – сила.

К облегчению многих заключенных (и эсэсовцев), Катя взялась за приведение в порядок совершенно разлаженной до ее вмешательства системы перекличек. Однажды утром Катя вывела всех заключенных до единой в чистое поле. Там она успокоила до смерти перепуганных женщин, объявив, что все разойдутся оттуда в целости и сохранности. Затем она лично переписала вытатуированные на предплечьях личные номера всех женщин-заключенных{387}. Так в лагере наконец-то появился исчерпывающий и на 100 % достоверный список всех выживших с разбивкой по блокам. Теперь на утренней поверке Rapportführer, то есть «ведущий перекличку», мог ограничиться пересчетом заключенных в поднадзорном блоке по головам с тем, чтобы удостовериться, что все в строю, а затем при необходимости внести в список коррективы, добавив номера вновь прибывших и вычеркнув убывших за сутки{388}.

Последнее, конечно, лишало систему учета личного состава безупречной гладкости. Количество заключенных в каждом блоке варьировалось изо дня в день по мере доставки новеньких и перевода части контингента в другие лагеря и естественной убыли, в том числе через лазарет. Для досконального учета прихода/расхода контингента Катя нуждалась в помощнице. А к ее просьбам касательно организации работы лагерные начальницы неизменно прислушивались.

Катя довольно часто сообщала им, что нуждается в помощи заключенных, и отказа не знала. Вот она и запросила себе на этот раз в помощницы не абы кого, а именно Циппи.

Катя знала, что Циппи смекалиста и трудолюбива. Плюс к тому именно Циппи сумела успокоить ее на пересылке в Патронке, где Катя, не совладав с чувствами, едва не навлекла на себя беду. В общем, Катя сообщила Мандель, что ей нужна помощь в упорядочении личных дел и прочей документации в лагерной конторе, и лучше всего на роль помощницы ей подходит Циппи. А как уже говорилось, отказа в удовлетворении ее просьб Катя не знала.

Катина работа была сопряжена с массой преимуществ, которые другим заключенным даже не снились. Она пользовалась полной свободой передвижения по территории лагеря. У нее была не только отдельная жилая комната, но еще и личная горничная, стиравшая и гладившая белье и одежду и до блеска начищавшая обувь Кати{389}. Гардероб ее ломился от подарков, преподнесенных заключенными – сортировщицами складов «Канада», в обмен на которые Катя предоставляла им всяческие поблажки, которые часто были синонимами выживания.

Кроме того, у Кати отбоя не было от поклонников, а с ноября 1942 года завязался настоящий роман с высокопоставленным эсэсовцем. Кстати, об этом Циппи точно не знала. Любовные связи в Аушвице вообще были делом крайне рискованным, а уж между еврейкой и арийцем и подавно. В случае изобличения последствия были бы катастрофичными для обоих{390}.

Любовником Кати был не просто офицер СС, а не кто иной, как Герхард Палич[38], сама квинтэссенция арийской природы: мускулистый и подтянутый, с крепкой квадратной челюстью и мясистыми губами{391}. И Rapportführer из него вышел самый что ни на есть отъявленный по методам насаждения дисциплины среди заключенных. Особый смак он находил в собственноручном проведении массовых казней. Излюбленный метод у него заключался в выстраивании обнаженных заключенных со связанными за спиной руками лицом к так называемой Schwarze Wand[39], которая вопреки названию редко бывала отмыта дочерна от крови казненных. Палич поочередно приставлял дуло винтовки или пистолета для забоя скота[40] к затылкам заключенных и пристреливал их{392}. У него имелась обширная сеть осведомителей, шпионивших за капо и охраной; надзирателем же он был абсолютно безжалостным в силу столь же абсолютной преданности идеалам нацизма – «истинным боссом по отношению к заключенным», по свидетельству Гёсса, который также скромно полагал Палича более осведомленным обо всем происходящем в лагере, нежели он сам{393}. Палича с его садистскими наклонностями и тягой к изощренным пыткам боялись все – и заключенные, и охрана.

Герхард Палич, страшный эсэсовец и любовник Кати Зингер (без даты)

Печально знаменитая «Черная стена» в 1946 или 1947 году. Точное число расстрелянных здесь узников учету не поддается

Звериная натура Палича естественным образом давала о себе знать и в его отношениях с женщинами. Он отнюдь не гнушался убивать собственных любовниц. Но Катя, будучи семью годами моложе его, полагала, что на их роман это не распространяется. Как-то раз она пыталась отговорить Герхарда от отправки в газовую камеру его бывшей пассии из цыганского контингента, на что тот ответил, что это не в его силах. Но с Катей он был нежен. Говорил, что она похожа на его жену, умершую от тифа на излете все той же злополучной эпидемии 1942 года{394}. Говорил Кате, что она бесподобна и несравненна. Палич слал ей письма, когда бывал в отъезде из Аушвица. Прослышав, что кто-то из заключенных мужского лагеря нуждается в ее помощи, Катя просила Палича вмешаться. Он не вполне понимал, зачем ей помогать невесть кому, но в исполнении просьб никогда не отказывал{395}.

Стараниями Палича территория Аушвица оказалась буквально завалена трупами. И с 21 сентября 1942 года эсэсовцы приступили к кремации тел в сосняке по периметру лагеря. Прежняя система массовых захоронений во рвах попросту изжила себя в силу неподъемности земляных работ при многократно возросшем числе трупов, требующих утилизации. Зондеркоманде отныне была вменена в обязанность не самая чистая работа: принимать партии по две тысячи трупов или около того, сгружать их в кремационные ямы, поливать в лучшем случае керосином, а то и метанолом и сжигать, периодически выгребая золу и обугленные останки, подбрасывая в топку новые трупы и подливая горючее{396}.

Параллельно нацистские бонзы Аушвица засели за учебники по технологиям кремации, поскольку первоначальный вариант сожжения в ямах оказался явно не самым практичным{397}. Но пока что смрад горелого мяса продолжал густо обволакивать лагерь напоминанием о неумолимости скорой смерти всем, в ком жизнь еще теплилась{398}.

На правах подручной Кати Зингер Циппи сразу получила модное по лагерным меркам, хотя и полосатое, платье, полагающееся только работницам при администрации, и черный фартук с двумя накладными карманами, где можно было держать под рукой все необходимое. Она продолжала все так же малевать полосы на униформе заключенных, но теперь еще и помогала Кате наводить порядок в Биркенау. За двойную роль ей причитался двойной паек. Правда, хлеб в этом пайке был, на вкус Циппи, худшим из всего, что ей доводилось пробовать: нечто испеченное из картофельных очистков вперемешку с опилками, как она поняла. И похлебка была не лучше. Лишь брюква была хоть как-то съедобна. Все остальное больше походило на объедки со стола немцев. Также Циппи обзавелась парой теплых чулок – неимоверная и запретная роскошь для заключенной. Но с чулками вышла незадача: они присохли к гнойным нарывам на ногах, снимать их значило теребить эти нарывы, – и в итоге она так и проносила эти чулки не снимая, пока через несколько недель они сами не отшелушились с ног вместе с нарывами.

Так или иначе, Циппи и Катя, не теряя времени, занялись благоустройством Биркенау. Нужно было придумать совместный план приведения этого места в мало-мальски пригодное для проживания состояние. Они сидели на нижней полке нар внутри деревянной конюшни, подложив под ноги поддоны для защиты от сырости с грязного земляного пола, и разрабатывали план, пока не сложился следующий порядок действий: для начала Катя наберет по результатам собеседований новых старост бараков. Большинство действующих были из числа прибывших из Равенсбрюка и давно пристрастившихся к издевательствам над подопечными. Катя подготовит и поставит на их место новых женщин – подобрее, поумнее и посговорчивее{399}.

Циппи тем временем предстояло заняться приведением в порядок бумаг. Учета в лагере требовало все. Она подняла горы документов, пытаясь осмыслить, что именно в них отображается.

Так одной из обязанностей Циппи и стало ведение Hauptbücher – «книги чисел», как они с Катей назвали гроссбух учета заключенных по их идентификационным номерам{400}. Ежедневно она заносила туда в специальные столбцы с разбивкой по блокам номера заключенных, не явившихся на утреннюю перекличку. Столбцы эти шли под заголовком «Unbekannte Leichen»[41], такой у них там был странный эвфемизм для канувших неведомо куда, хотя в действительности в этих столбцах фигурировали в подавляющем большинстве те, кого отправили в газовую камеру{401}. В первый раз открыв эту книгу, Циппи сразу усмотрела в числе «неопознанных трупов» номера своих знакомых по лазарету. Если бы она тогда так ловко оттуда не сбежала, сказавшись здоровой, был бы и ее номер в числе этих «неопознанных».

При виде этих до боли знакомых номеров в памяти Циппи воскресали образы их носительниц и то, как их, едва держащихся на ногах, отлавливала и распихивала по грузовикам стража. Циппи вспомнила, как ее глазам тогда вдруг открылась эта картина, а следом она услышала приказ: «Бери ручку и пиши что угодно, но только пиши». Она была в тифозном полубреду, но и в таком состоянии понимала, какая участь ждет этих девушек. Не спасся никто. Из тысяч тифозниц уцелеть суждено было лишь ей, Циппи.

Теперь у нее на руках был список, подтверждавший ту страшную догадку. Номера всех знакомых по лазарету шли с пометкой в виде черных крестиков справа от них. Красные крестики означали смерть по любым другим причинам – от порок и побоев, болезней и голода. Черные – строго от «спецобработки», как принято было кодифицировать то, что проделывалось в газовых камерах{402}.

Но взору Циппи были открыты не только посмертные списки номеров погибших и казненных узниц. Она ежедневно видела перед собой еще и списки приговоренных. Да и если бы только видела…

Перед очередным селекционным прореживанием контингента Циппи получала от СС списки номеров с указанием промаркировать их черными крестиками в «книге чисел». Циппи вдруг с ужасом осознала, что узнаёт о смерти знакомых еще при их жизни. Часто, уже пометив чьи-нибудь номера черным крестом в гроссбухе, она затем сталкивалась со все еще живыми и ничего не подозревающими носителями этих номеров. Циппи даже начали мерещиться мишени на их спинах – настолько невыносимо было осознавать себя прогуливающейся как ни в чем не бывало среди ходячих трупов{403}. Паскудная это была работа и крайне гнетущая, жаловалась Циппи своей словацкой подруге Магде Хеллингер, когда та недолгое время также работала в лагерной конторе{404}.

Охрана обычно забирала очередную партию узниц, приговоренных к газовой камере, вечером. А поутру на руках у Циппи оказывался перечень номеров казненных за ночь. И она скрупулезно обновляла данные в учетной книге, перенося их номера из столбца живых в столбец мертвых и внося отметку о смерти в личные дела. Если бы Циппи позволила себе хоть на миг задуматься об истинном смысле того, чем занята, она бы свихнулась от отчаяния и бессильной злобы. Она слишком хорошо знала себя и потому прекрасно понимала, что, впав в депрессию, ей не выжить. Вот и старалась, как могла, отрешаться от происходящего{405}.

Но случались ситуации, когда отстраненность ей решительно не давалась. Как раз перед тем, как заболеть тифом, Циппи лично попросила Катю перевести нескольких своих подруг в Буды. Она по наивности считала Буды островком относительной безопасности: как-никак этот малый вспомогательный лагерь был расположен на отшибе, среди лугов и полей, и заключенным там не грозили ни отбор, ни газовые камеры. Она была уверена, что спасает подруг.

Теперь выяснилось, что она их отправила на убой. Через считаные дни после выписки Циппи из лазарета эсэсовцы учинили в Буде массовую зверскую расправу над всеми заключенными без разбора, обвинив их затем задним числом в попытке бунта{406}. Якобы сугубо в отместку охрана забила до смерти – дубинками, топорами, прикладами – девяносто заключенных{407}. По завершении этой, по описанию Гёсса, «кровавой бани»{408} трупы так и бросили валяться на земле на съедение мухам{409}. Циппи оставалось негодовать лишь на себя при виде номеров подруг во врученном ей списке убиенных. До скончания дней ее будет мучить бессонница из-за неотвязных мыслей о них{410}.

Циппи направила всю свою энергию на добрые дела. Вместе с Катей они придумали «предварительные поверочные списки». Каждому блоку утром выдавалось по учетной тетради с тремя столбцами: «фамилия/имя», «№ з/к» и «примечания». Циппи даже привлекла помощницу для разлиновывания этих столбцов. Blockälteste, староста блока из числа заключенных, должна была ежедневно заполнять первые два столбца данными о личном составе, а в полях примечаний фиксировать все значимые события: кто за этот день заболел и был помещен в лазарет, кого перевели в другой блок или лагерь, кто умер и т. п. В конец списка дописывались поступившие в блок за день новенькие. Помимо старост блоков такие же учетные листы полагалось вести, а в конце дня передавать в контору и администраторам всех объектов, где только могли обретаться заключенные женского лагеря, – от мест работы, включая цеха IG Farben, до больничного комплекса. По собранным данным Циппи и составляла для СС предварительные списки для упрощения и ускорения процедуры утренней переклички. Ответственность она на себя взвалила колоссальную, поскольку ни единой ошибки в учете заключенных допускать было нельзя: сколько заключенных значится в каждом из списков, столько и должно присутствовать на утреннем построении, и фамилии с номерами должны соответствовать действительности{411}.

Новая роль идеально пришлась перфекционистке Циппи. Она с секундомером в руке хронометрировала длительность поверок по новому регламенту, и в какой-то момент оказалось, что система успешно прошла капитальную перетряску: на всю процедуру вместо битых часов стало уходить около трех минут. Это давало возможность поспать подольше и заключенным, и охране, и СС. Начальство лучше контролировало заключенных и допускало меньше ошибок в отчетности перед Берлином. По мнению Циппи, выиграли все. Теперь, когда ответственной за организацию утренних поверок и учета лагерного контингента в целом сделали Катю, им, по мнению Циппи, удалось избавить заключенных от хронического недоедания, недосыпания и прочих лишений в их острейших проявлениях. Она была убеждена, что им с Катей вполне удалось сделать жизнь в женском лагере менее нестерпимой{412}.

Начальство было Катей и результатами ее работы довольно. Она этим, улучив момент, воспользовалась и убедила Мандель создать спецотдел по удовлетворению неизбывной страсти нацистов к порядку{413}. Отдел был призван заняться отслеживанием динамики движения заключенных с помощью графиков и статистики. Мандель дала Кате добро на организацию такого подразделения по ее собственному вкусу и усмотрению{414}.

Примерно тогда же Циппи с Катей разработали уникальную систему учетных карточек заключенных, названную ими Cardex[42]. На этих каталожных карточках фиксировались все собранные при регистрации данные о заключенных – от профессии и навыков до (само собой) национальной принадлежности, знания языков (помимо родного) и общего состояния здоровья. Еженедельно из Stabsgebäude, штаб-квартиры головного лагеря, в администрацию Биркенау приходила разнарядка с запросами на рабсилу для соседних фабрик и заводов. Мандель передавала этот список Дрексель, а та – Кате и Циппи. Это позволило подругам переводить женщин-заключенных на относительно безопасную работу на промышленных предприятиях{415}.

Но это было только начало[43]. И Катя, и Циппи замахивались на бо́льшее.

Чем заметнее становилась роль Циппи, тем большей свободой передвижения по лагерю она пользовалась.

К зиме 1942 года работу Циппи по достоинству оценил и Франц Гесслер[44], стоявший на равных с Марией Мандель в иерархии начальства женского лагеря, после чего она получила еще больше полномочий и, главное, свободы действий{416}. Помимо процедуры проведения поверок и методики статистического учета он поручил Циппи разработать визуально узнаваемые издали знаки отличия для нарукавных повязок заключенных с особыми функциями. Самыми распространенными были статусы: капо (надзиратель из заключенных в прямом подчинении эсэсовскому командиру своей бригады); Blockälteste (староста барака в подчинении у Rapportführer, офицера СС, проводящего поверки), и Lagerälteste (заключенный, приданный в помощь администрации лагеря){417}.

Гесслер выделил Циппи отдельный рабочий кабинет в глубине Катиной канцелярии – с чертежным столом, скамьями, а главное, с печкой. Эту печь с плитой Гесслер там установил собственноручно, чтобы у Циппи была возможность растапливать клеевую основу для замешивания красок. А в результате у Циппи появился не просто отдельный, а отапливаемый кабинет, да еще и с дверью, затворив которую она теперь всегда могла почувствовать себя собственницей всего этого хозяйства{418}.

Так Циппи стала первой и единственной в истории нацистских концлагерей художницей-оформительницей. Первым делом Гесслер попросил ее ежедневно наносить на графики все текущие рабочие показатели женского подразделения лагерного комплекса Аушвиц II / Биркенау{419}. На ее цветных графиках наглядно отслеживались посуточные изменения до двадцати характеристик лагерного быта и работы, включая общую численность, прибыль и убыль рабочей силы, ее распределение по командам / видам работ и даже набегающий итог числа умерших. Выпускались готовые диаграммы с периодичностью раз в месяц. На каждом графике кривые численности контингента и прочих показателей были представлены посуточно с цветовой разбивкой по подразделениям{420}. Офицеры, интересовавшиеся лагерной статистикой, теперь шли прямиком к Циппи{421}.

Также Циппи не упускала ни единой возможности услужить лично офицерам СС, дабы расширить сеть полезных связей. Увидев пятно на форме какой-нибудь эсэсовки, она предлагала вывести его растворителем. Выцветшие сапоги она с готовностью бралась подновить черным лаком{422}. Вскоре слава о Zippi aus der Schreibstube[45] как мастерице на все руки разнеслась по лагерю. И в администрации, и в охране отныне все знали, к кому обращаться для придания своей эсэсовской униформе первозданно безупречного вида{423}. В благодарность за ее работу офицеры СС обычно не отказывали Циппи в кое-каких ответных одолжениях, например удовлетворении просьб о переводе ее знакомых на другие работы, что нередко означало спасение им жизни.

Свое растущее влияние Циппи использовала и для прямой защиты подруг с подорванным здоровьем, находя им работу у себя в оформительской. Там они могли перекантоваться и немного оправиться, пока она подбирала им новую работу в командах полегче. Тем самым она уберегала их от перевода в еще худшие условия, а то и от отправки прямиком в газовые камеры{424}.

Она высоко ценила этот свой островок приватности посреди лагеря. Там были даже окна, которые нацисты забрали бело-голубыми занавесками с надписями на иврите, пустив на их пошив изъятые у еврейских заключенных молитвенные шали. В прошлой жизни она бы сочла немыслимым святотатством такое использование этих шалей. Но тут был совершенно иной мир. По-всякому, чувства правоверных евреек эти занавески никоим образом не оскорбят, поскольку доступа в оформительскую у них нет и не будет. Это был лично ее оазис, где она могла наслаждаться уединением в полной уверенности, что ее никто и ничто не потревожит.

Собственный кабинет также позволял Циппи лучше заботиться о себе. На плите она варила картошку себе и подругам, не забывая при этом плескать на огонь казеиновый клей, перебивавший запах пищи, на случай если поблизости от ее двери окажется кто-нибудь из эсэсовцев{425}. Также у нее там был утюг с гладильной доской для приведения в божеский вид униформы. Она продолжала втирать в кожу лица маргарин, полагая, что это делает ее глаже и моложе на вид. Услышав, что в рыбьем жире полно витаминов, Циппи изыскивала его, где только могла, обшаривая весь лагерь вплоть до свалки невостребованных посылок. В результате пузырьков рыбьего жира у нее в шкафу накопилось как орехов в беличьем дупле, и она исправно поглощала по целому флакону в день. Она отдавала себе отчет, что от нее этим жиром разит, но маслянистый рыбный дух так или иначе терялся на фоне смрадного букета зловоний, окутывавших лагерь, включая прежде всего вездесущий и неистребимый запах трупной гари. В разгар зимы, когда женщины стали жаловаться на обморожения пальцев ног или сосков, Циппи начала выдавать пострадавшим рыбий жир из своих запасов с наставлениями наносить его на очаги обморожений. Говорят, помогало{426}.

Циппи всегда заботилась о своей внешности, но лишь в Аушвице поняла, сколь многое зависит от того, как она выглядит. Способность произвести хорошее впечатление сулила там несказанные преимущества.

И она преобразилась просто неимоверно. Неделями ранее она была изможденной лысой оборванкой, от которой пахло мочой и поносом. Теперь она была чистой и ухоженной и, думалось ей, даже весьма привлекательной{427}. Еще важнее было то, что она завоевала кое-какой авторитет и уважение, а главное – обзавелась влиятельными друзьями. Среди последних был и Nachtwache, вахтер ночной смены, ставший для Циппи чем-то вроде швейцара. По вечерам перед отбоем заключенным перепадали редкие минуты свободного времени. Они их старались использовать для неформального общения. Вот Циппи и повадилась тайком запускать к себе в служебную мастерскую гостей. Вскоре она снискала популярность не только среди заключенных, но и среди надзирательниц, также зачастивших к ней в гости, но в дневное время, дабы развеять скуку{428}.

Циппи теперь разрешено было даже покидать территорию лагеря, хотя и под конвоем кого-то из эсэсовцев и только в целях покупки канцтоваров и расходных материалов в ближайших магазинах. Какие мысли приходили ей в голову при виде еще недавно весьма самобытного польского местечка, попавшего под немецкую оккупацию? Надо полагать, антураж за воротами лагеря не сильно выигрывал по сравнению с виденным ею внутри, и атмосфера там царила не менее гнетущая. Немногочисленные польские граждане, которым было дозволено остаться в родном местечке, были заняты либо на принудительных работах на немецких заводах, либо в качестве прислуги при офицерах СС, по-хозяйски обосновавшихся в недавно еще их собственных домах. Вся жизнь их теперь проходила в страхе перед нацистскими оккупантами. Большинство подозревало, что по ту сторону колючей проволоки творятся зверства, но мало кто мог себе представить их истинный размах, а желающих хоть как-то помочь узникам было и того меньше. Ведь всякого пойманного на попытке переправить в лагерь пищу, вещи или информацию ждали пытки и смерть{429}.

Вылазки за пределы лагеря были кратки, но Циппи изыскивала и другие возможности размять ноги и проветриться. В свободное от работы время она теперь все чаще гуляла по территории лагеря, беседуя там со своими новыми подругами из администрации. Те охотно делились с ней последними новостями из внешнего мира. Всякий раз, узнав о прибытии новой партии заключенных из Словакии, она лично ее встречала, выглядывая знакомых. И всякий раз покидала сортировочную до начала отбора, будучи не в силах взирать на эту процедуру.

Однако именно от вновь прибывших из Братиславы знакомых она узнала, что ее отца, мачеху и единокровных братьев отправили «семейным транспортом» в Майданек, лагерь под Люблином в 200 км к югу от Аушвица{430}. Поначалу Гиммлер планировал сделать именно Майданек крупнейшим трудовым лагерем на оккупированных Германией европейских землях. По каким-то причинам сбыться этому плану было не суждено, и сомнительная честь называться таковым досталась Аушвицу/Биркенау. Но по части адских условий содержания заключенных все немецкие концлагеря друг друга стоили.

Первую партию из 8500 евреев доставили в Майданек той весной как раз из Словакии{431}. Через какие-то три месяца после Циппи на той же пересыльной станции Патронка под Братиславой оказались и ее отец с его новой семьей. Глинковские гвардейцы сказали, что их просто перемещают к предписанному месту работ всеми семьями. Но на самом деле это была часть согласованного с нацистской Германией плана зачистки Словакии от евреев. В итоге трое Шпитцеров мужского пола были отправлены в Майданек, а Регина Шпитцер – в лагерь смерти Собибор там же, под Люблином{432}.

Циппи всего этого не знала и вовсе не разбиралась в деталях творящегося в различных лагерях; но она знала достаточно для того, чтобы оставить всякую надежду когда-либо снова увидеться с близкими{433}. Мир за пределами Аушвица окончательно скукожился.

Однажды утром Циппи решила отлежаться на койке подольше. По прибытии в Аушвиц менструации у нее прекратились на долгие четырнадцать месяцев. Теперь же благодаря улучшившемуся рациону питания она вдруг снова почувствовала забытые было спазмы.

Так и вышло, что Циппи отдыхала у себя в постели, когда Мандель решила провести одну из своих спонтанных проверок соблюдения режима. Эта всегда голодная до возможности показательно проучить любую зарвавшуюся нарушительницу садистка без дубинки и хлыста наготове вообще по расположению лагеря не ходила.

Обнаружив Циппи прохлаждающейся на койке, а не за работой, Мандель строго спросила, в чем дело. «Тяжелые месячные», – без обиняков объяснила Зверюге Циппи.

За подобный ответ обычная заключенная в лучшем случае расплатилась бы выбитыми зубами. Но Циппи более к разряду обычных заключенных не относилась. Считаные месяцы назад она ворочала тяжеленные камни голыми руками. Рухнувший обломок дымовой трубы расшиб ей спину. Затем ее бросили подыхать от тифа на грязном полу санитарного блока. Теперь же все обстояло иначе. За графики работы Циппи Мандель осыпало похвалами ее высокое берлинское начальство. Где ей было сыскать другую заключенную, способную представить ее в столь выигрышном свете?

Мандель протянула руку – и прикоснулась ладонью ко лбу Циппи. Почти по-матерински.

– Спи и выздоравливай, – пожелала она.

И Циппи весь тот день пролежала в постели и собиралась с силами. А потом всю ночь не спала, доделывая графики, чтобы сдать их в срок{434}.

Иллюзий она не питала. Мандель была ничуть не лучше других: Зверюга – она и есть зверюга, натасканная на убийство. Но, пока Мандель ею и ее работой довольна, бояться Циппи нечего{435}. Так ей, во всяком случае, казалось…

Сколь бы травмирующей психику ни были работа над графиками смертности, Циппи понимала, что ей нужно сохранять совершенно невозмутимый вид. Острую боль утраты она познала еще в детстве, и бабушка тогда же научила ее не предаваться горю. Циппи понимала, что теперь эмоциональные реакции тем более недопустимы, ибо смертельно опасны: сломаешься – рухнешь с концами. И она взяла на вооружение клинический подход и к своей работе, и к лагерю в целом. Едва ступив на грязную землю Аушвица, она приказала себе быть твердой, как камень.

Несмотря на все сужающийся круг связей за пределами Аушвица, Циппи не оставляла попыток выхода вовне. В ее письмах брату Сэму содержались зашифрованные предостережения от излишней откровенности. В таком виде, надеялась она, письма эти пройдут цензуру и попадут рано или поздно в руки Сэма в обход полей сражений, где немцы, как она слышала, продолжали наступать. Брат ей изредка отвечал такими же письмами-шифровками. Они друг друга понимали, как никто.

Обычно открытки от Сэма вызывали у Циппи прилив радости: братик жив!

На этот раз, однако, весть от него пришла самая безрадостная.

Тибора, ее жениха, больше нет.

Погиб.

Никаких деталей в открытке не было, просто уведомление об этом факте.

Сокрушительный удар. Это же было не просто очередное имя в бессчетном списке павших; это было самое знакомое, самое близкое ей имя. Именно оно обещало ей новое будущее.

Теперь – более, чем когда-либо прежде, – Циппи требовалось стать камнем. Ей нужно было совладать с горем и оставить весть о гибели Тибора при себе. Вероятнее всего, она никому не поведала о своем отчаянии, а молча проглотила эту утрату, как и многие предыдущие.

Годы назад в Братиславе она решила отснять серию его фотографий. Она тогда много экспериментировала с фотокамерой, а он ей охотно позировал, не гнушаясь статуса подопытного{436}. Те фотографии были для нее давно утеряны, а теперь ушел из ее жизни и сам Тибор. Ничего не оставив после себя.

Тибору на день казни было 27 лет. Циппи не виделась с ним к тому времени более двух лет.

Теперь у нее остался единственный близкий человек – родной брат. Впрочем, особо-то близки они с ним никогда и не были. Может, это и к лучшему, подумалось Циппи. Сколько утрат способен вынести человек?{437}

«Щади свое сердце», – отдала она себе мысленный приказ{438}.

Время от времени Циппи наведывалась в сауну – то собрать данные для графиков, то занести какой-нибудь отчет, а то и просто почистить перышки. Всегда можно было найти повод или предлог туда зайти. Бывало, она просыпалась задолго до общего подъема на построение в четыре утра. В таких случаях она с особым удовольствием наслаждалась горячим душем в полном одиночестве и мирной тишине.

Однажды Циппи увидела поодаль пару породистых скакунов, а на них – всадника и всадницу. Кони шли галопом, волосы женщины были распущены и стелились за ней по ветру над крупом ее скакуна.

Она глаз не могла оторвать от прекрасной пары и любовалась ею как зачарованная: кино, да и только! Жива же еще красота за этими оградами, осознала она в ту минуту, а затем…

Всадница оказалась Марией Мандель. Всадник – ее любовником. Они спешились, пустили коней пастись и вернулись в лагерь, сияя от восторга.

Картинка эта не давала ей покоя неделями. Неужто подобная жизнь все еще возможна? Заслуживает ли красота права на существование в таком месте?{439}

Она приостановилась у окна сортировочной и бросила взгляд внутрь: там заключенные рылись в прошедшем санобработку тряпье, развешивая годное на просушку, а полную рвань отбрасывая в гору утиля.

Лысые скелеты, а не мужчины, подумалось ей. Кожа да кости: лысые черепа, похожие на сдувшиеся и сморщившиеся воздушные шары с глазами навыкате; иссохшие и скрюченные тела… горестно ей сделалось от такого зрелища{440}.

Но среди этих ходячих трупов одна фигура разительно выделялась: молоденький, дивно каштанового цвета глаза так и лучатся. И униформа сшитая и пригнанная, будто на заказ, и к тому же безупречно чистая{441}. Его что, кормят лучше других? Так, может, он еще и здоров не в пример прочим?

Не так давно она и сама была ходячим скелетом с лысым черепом.

Но не теперь.

И волнистые пряди густых волос отросли. И тело у нее теперь чистое, ухоженное и с формами: она снова настоящая женщина.

Возможно, тут их глаза и встретились, и она увидела проблеск жизни среди кладбища.

Возможно, он ей даже улыбнулся и подмигнул. Кто знает?

Часть III

Дуэт

Глава 10

Казнь через повешение

Давид знал о том, что Циппи – отнюдь не рядовая заключенная. Он был не слепой и не глухой: видел, как она расхаживает свободно туда-сюда, слышал о ней всякие сплетни. Цыпа конторская, так ее звали за глаза. Она подозрительно часто отиралась подле сауны, очевидно специально изыскивая какие-нибудь предлоги для того, чтобы лишний раз встретиться с ним взглядом, полагал Давид. А потому и сам при всяком ее появлении в поле зрения изыскивал поводы ненадолго отлучиться с рабочего места и пройтись мимо нее впритирку. Она была чистая и холеная. Но более всего его будоражил ее запах… Непередаваемый и ни с чем не сравнимый аромат. Возможно, все дело было лишь в том, что она женщина – настоящий раритет в его мире; но по-всякому она была несравненна и действовала на него подобно глотку свежего воздуха.

Неделями после их первой встречи, состоявшейся, вероятно, в начале 1943 года{442}, Циппи и Давид украдкой переглядывались, стараясь себя не выдавать. Кругом сновала охрана, только и ждавшая момента замучить и изничтожить заключенных, сделавших шаг влево или вправо из общего строя. Давид позволял себе лишь мимолетные и как бы случайные прикосновения к ее рукаву; она в ответ еле слышно шептала ему «привет». Так только и можно было сохранить ухаживания в тайне и продолжать безнаказанно обмениваться знаками внимания.

Она его преследует, думал он, ликуя. Подумать только: женщина! Сама мысль об этом заставляла его внутренне вскипать; и однако же… Несомненно, он привлек ее внимание к своей особе новехонькой, с иголочки, полосатой робой. Несомненно, она увидела, что он в хорошей физической форме и добром здравии. Должно быть, она еще и наслышана о нем, думал Давид. О привлекательном и здоровом молодом человеке из сауны. Да что там, Давид был теперь в этом более чем уверен. Кто-то рассказал о нем Циппи, вот она и пришла лично убедиться в том, что это чистая правда. Убедившись же, не могла себе отказать приходить еще и еще, настолько ей понравилось увиденное.

После этого прошли, по его ощущению, месяцы, прежде чем кто-то сподобился их друг другу представить. Одета она была лучше любой другой женщины. Красота! На ней еще такая милая курточка была. Никто, похоже, не подсматривал и не подслушивал. Давид немного понимал по-словацки и даже способен был пару слов связать на этом языке, поскольку он был достаточно похож на польский. Оба они неплохо владели ивритом, а Давид успел немного научиться и немецкому, на котором Циппи шпрехала только так, а потому их беседа, вероятно, велась на экзотической пряной смеси слов из всех этих языков. Но первое их свидание, увы, оказалось столь мимолетным, что они едва успели условиться о следующем. Циппи пообещала снова наведаться к нему в сауну.

Давид был весь на нервах. Это же табу! Как ему общаться с женщиной? Прямо тут? Но у нее была масса знакомств; и он, хотя и был об этом наслышан, не до конца отдавал себе отчет в том, сколько и каких знакомств. Она знала чуть ли не всех в администрации; она знала половину заключенных мужского лагеря; она знала, наконец, как сделать так, чтобы охрана смотрела куда угодно, только не в их сторону. Она была особой не просто важной, но еще и искушенной в получении желаемого. Она могла поиметь любого, но выбрала его. Из превеликого множества заключенных этого лагеря она выбрала его!

Давида аж передернуло от этой мысли. К своим семнадцати годам он успел испытать столько всего, – а тут выходило, что и вовсе ничего. Когда ему было четырнадцать, у него случился первый настоящий роман в Варшаве, своего рода обряд посвящения в мужчины. Инициация. И едва он изготовился к новым и новым любовным победам, как грянула война, и он оказался сначала в гетто, потом в бегах и, наконец, в этом, казалось бы, самом неподходящем для любви месте. И вдруг такое!

При первой их беседе в сауне вскоре после формального знакомства Давиду чудилось, что они с Циппи остались там наедине. Позже, сколько он ни прокручивал в голове живые картинки воспоминаний о том первом полноценном свидании, никак не мог взять в толк, куда вдруг подевались другие заключенные из его бригады. Память запечатлела, что они в комнате одни, а все остальные, по ощущению, куда-то испарились. Но такого быть не могло. Также он тщился вспомнить, что она ему говорила, что он ей. Но и слова из его памяти столь же невероятным образом улетучились. Остались лишь ощущения присутствия женщины в прямой досягаемости и нежного ритма ее дыхания в такт его собственному, – все остальное значения не имело.

Они начали обмениваться записками через посыльных. Махонькими цидульками ни о чем, дабы никто ничего не мог им инкриминировать, если их вдруг перехватят. Время от времени, как и было задумано, их пути как бы невзначай пересекались, и они горячо перешептывались на встречном ходу, после чего ткань их униформы какое-то время еще хранила следы теплой влаги. Со временем слова, которыми они обменивались, напрочь забылись, а вот фантомные ощущения от ее дыхания на щеке, мимолетных касаний, потаенной улыбки и надежды на нечто большее живо сохранились в его памяти.

Безумием было даже помышлять о том, что им удастся изыскать возможность остаться на какое-то время по-настоящему наедине.

Ой ли?!

Чем дольше им удавалось выживать в Аушвице, тем больше оба сознавали, что вообще-то там возможно все что угодно{443}.

Ближе к весне 1943 года, примерно тогда же, когда познакомились Давид и Циппи, был у заключенных всплеск надежды на лучшее: прославленная 6-я армия вермахта была разгромлена Красной армией и капитулировала после шести месяцев ожесточенных сражений под Сталинградом. Эта победа стоила Советам колоссальных человеческих жертв: боевые потери Красной армии убитыми превысили 750 000 человек{444}. Но и нацисты пролили в ходе Сталинградской битвы море крови, лишившись около 400 000 участников боев убитыми, а еще 91 000 чудом выживших голодных и обмороженных солдат и офицеров вермахта оказались в советском плену{445}. Капитуляция диковинным образом совпала с десятилетием прихода нацистов к власти. И вместо торжеств по этому случаю Гитлер был вынужден объявить 3 февраля 1943 года по радио четырехдневный национальный траур по жертвам этого разгрома{446}.

В глазах противников нацистского режима этот момент выглядел многообещающим, но стабильного притока транспортов в лагеря это поражение не приостановило ни на день. Прямо в день капитуляции вермахта под Сталинградом, 2 февраля, в Аушвиц прибыл эшелон с очередными 2266 депортированными туда из различных гетто. Из них лишь 617 были сочтены годными для размещения в бараках в качестве заключенных; а остальные 1649 человек по результатам отбора были отправлены в газовые камеры{447}.

Тем временем еврейских беженцев из Европы все прибывало, и той же весной правительственные делегации США и Великобритании собрались на Бермудах на десятидневное обсуждение вопроса, как помочь этим вынужденным переселенцам{448}. Переговоры проходили в обстановке строжайшей секретности, но, насколько можно судить по их практически нулевым результатам, взаимопонимания между сторонами относительно дальнейшей судьбы беженцев достигнуто не было. Хотя власти США вроде бы и признали факт массовых убийств мирного населения гитлеровским режимом еще в ноябре 1942 года, въезд на территорию своей страны в том году был разрешен всего 11 153 беженцам из Европы. А по итогам 1943 года эта цифра сократится еще в два с лишним раза и составит всего 4920 человек{449}.

Мечты Давида об Америке развеивались в прах за невероятием их воплощения. Правда, сам он об этом не знал – и все больше был занят тем, как ему лучше сориентироваться и пристроиться в Аушвице с относительным удобством. И похоже, слегка перестарался в этих своих исканиях.

Началось все с непогоды. Зимой в Польше холодно и промозгло; ветер так и пробирал до костей сквозь тонкую арестантскую одежду. Понятно, что сауна была редким местом, где у заключенных была возможность согреться. Вот Давид и приучился использовать любую возможность укрыться там от холода. Даже тогда, когда лучше было бы от этого воздержаться из предосторожности.

Как-то воскресным днем в марте 1943 года Давида застала совершенно врасплох побудка на внеплановое построение. Только перед этим они там закончили развешивать продезинфицированную одежду на просушку. Дело было около полудня, и до дневной поверки оставался еще целый час. Вот Давид и прикорнул на теплом бетонном полу среди груд только что продезинфицированного тряпья, вонь от которого, верно, и сморила его ядовитыми испарениями. Очнулся он в час дня без минуты.

К тому времени, когда он проморгался, выяснилось, что построение на дневную поверку он проспал. Он был в сауне один, а все остальные уже дружно выстроились во дворе на линейку. Он-то надеялся, что так называемые товарищи его не подведут, а они даже не сподобились дать ему пинка под зад. И Давид разом оказался злостным нарушителем, допустив неявку на эту их Appell.

Ему оставалось теперь лишь украдкой следить за происходящим снаружи из окна сауны. Стройными колоннами по пятеро в ряд выстроились на плацу бледные узники – и напряженно внимали лаю охраны, разгуливавшей вдоль их рядов туда-сюда под узловатыми деревьями. Их там, на лютом холоде, уже какое-то время явно продержали.

Все они теперь высматривают его, в панике осознал Давид. Он, конечно, знал, что дорос до уровня важной фигуры, но не настолько же, чтобы все застопорилось исключительно из-за его отсутствия на построении, подумал он.

Так что он выполз из своего укрытия как можно незаметнее, дабы как-то пристроиться. Прицелился взглядом к колонне своего блока. Все там стояли на привычных местах – усталые, с рассеянным видом и пустыми глазами. И Давид отчаянно метнулся к своим прямо через плац, вдоль того самого рва, у которого он столько раз трудился в составе Leichenkommando. Он шуровал к строю своего барака прямо вдоль ограды под током во всю прыть, но стремясь одновременно укрыться за рядами успевших на построение вовремя заключенных. Тщетно. Тем явно не хотелось его прикрывать, слишком высоки были ставки{450}.

Охрана опоздавшего приметила. Давида выпихнули вперед перед строем, где он и был поставлен месить ногами слякоть, оставшуюся после ночного снега с дневным дождем, перед той самой сточной канавой посреди плаца, откуда ему не так давно приходилось вытаскивать свежие трупы. Ну вот и оно, подумалось Давиду, прямо тут и прикончат. Сомнений на этот счет у него не было ни малейших{451}.

Представ перед лагерфюрером, он чувствовал, что на него обращены взоры десяти, а то и пятидесяти тысяч пар глаз{452}. От полного отчаяния Давида спасала одна мысль: если бы он был безвестным новичком, пристрелили бы на месте. Но он протянул здесь уже без малого пять месяцев. А в Аушвице столь долгий стаж выживания сам по себе служил во благо, поскольку указывал на наличие связей среди важных фигур. Розовые щеки свидетельствовали о добром здравии Давида, который, как и Циппи, давно успел понять, сколь многое тут зависит от внешности.

– Стоять! Шаг с места, замараешь мне сапоги – и ты труп! – рявкнул офицер во всеуслышание, а главное, чтобы было слышно его шефу, и пребольно ткнул Давида в ребра крюком для мяса. – Прикончу прямо здесь!

Обувь Давида была вся в липкой грязи. Земля на том месте, где он теперь стоял, за годы вся пропиталась кровью бесчисленных убиенных. В печально известный ров в полушаге за его спиной массово сбрасывали и трупы, и заживо. Считаные месяцы назад Давид сам трудился не покладая рук у этой траншеи. А теперь вот оказался на ее краю, с ужасом таращась на острый крюк для цепляния мясных туш перед своей грудью. Не дергаться! – волевым усилием приказывал он своему телу{453}.

Но тут эсэсовец вдруг подмигнул Давиду, – он был в этом почти уверен, – и приказал:

– Шагом марш обратно на нары!

Вернувшись в барак, Давид был уверен, что главное наказание еще впереди. Не могут же ему спустить с рук опоздание на построение. К тому же он лично видел, что эсэсовец записал его номер. Дыхание заходилось. Так просто ему это не сойдет. Его друг Исайя за подобное получил пятьдесят плетей и остался хромым калекой.

Нет, думал Давид, ничего еще не кончилось.

На следующее утро он проснулся весь в поту и с жутким лихорадочным ознобом. Руки и ноги ломило, голова раскалывалась, живот сводило. Прикидываться здоровым было бессмысленно, да и не под силу. Острый брюшной тиф, как он есть. И Давида тут же отправили в изолятор, под который на мужской половине был выделен блок № 7.

На фоне жуткой слабости и обезвоживания он там получал лишь мутное пойло «то-ли-кофе-то-ли-чай» – и все. Лекарств никаких, нечего баловаться. Большинство узников оттуда живыми не выходили.

Но и тут Давиду в очередной раз улыбнулась удача. Друзья по работе в сауне из числа заключенных наладили тайную поставку ему воды и пищи сверх скудного рациона. Благодаря этой подпитке его молодой организм за считаные дни победил болезнь, и Давид смог вернуться в строй – в свой барак и к работе. При этом он пребывал в некоем замешательстве. Возникало такое ощущение, будто он оказался в глазу циклона.

Он ведь точно подставился под показательную расправу: эсэсовцы никогда не упускали шансов продемонстрировать свою власть и тяжесть последствий нарушения их правил. Давид так и продолжал каждое утро просыпаться в липком ужасе. И даже причина нежданной отсрочки до него наконец дошла: СС хотелось дождаться, пока он вполне выздоровеет, чтобы сполна ощутить всю тяжесть страданий от неминуемой расправы.

Через несколько дней тяжкие предчувствия начали мало-помалу сбываться. Сначала охранник отстегал Давида кнутом по рукам. В результате ладони у него опухли и через пару дней нагноились.

Затем какой-то офицер приказал Давиду проследовать за ним и завел его в комнату, где стояли в ряд виселицы с петлями. Ну вот и оно, подумал Давид; так вот все и кончается. Там же стояли и зрители из числа все тех же эсэсовцев. Один взвел Давида на эшафот и накинул петлю ему на шею под легкомысленные хохотки остальных. Приладив петлю, палач выбил доску из-под ног Давида.

Смерть промелькнула – и растаяла.

Вместо небытия Давид провалился в двухметровую яму под эшафотом. А сверху вокруг топтались и ржали шутники: веревка с петлей на шее, оказывается, была не привязана к поперечине виселицы.

На четвереньках, на дне ямы, к лучшему ли, к худшему ли, но Давид остался жив-живехонек{454}.

Фиктивное повешение стало для Давида своего рода обрядом посвящения в члены Strafkompanie, «штрафной роты», куда его, согласно документам, перевели 19 марта 1943 года сроком на три месяца. Туда отправляли заключенных, совершивших тяжкие, по лагерным меркам, преступления, но избежавших повешения. Strafkompanie славилась жестокими пыточными методами обращения с теми, кто туда попал{455}. Ранее она размещалась в застенках знаменитого «блока смерти» № 11 главного лагеря Аушвиц со «стоячими камерами» в подвале, где штрафников истязали лишением сна в перерывах между прочими пытками{456}.

Давиду еще повезло, что он попал не туда, а в новое месторасположение Strafkompanie в блоке № 1 Биркенау. Но и там условия были те еще: заключенные спали вповалку на голых досках{457}. Им было, как и полагается в штрафном изоляторе, запрещено всякое сношение с внешним миром. Рабочий день у них длился дольше и проходил на самых тяжелых работах, в частности на погрузке и доставке тачек с гравием и расчистке и углублении главной и примыкающих сточных канав. При более тяжелой работе пайки они получали урезанные. В то время как обычные лагерные блоки функционировали в основном под присмотром старост из числа заключенных, в Strafkompanie действовал режим прямого надзора со стороны СС, и охрана не отказывала себе в удовольствии творить полный произвол по части избиений, пыток и расстрелов{458}. Да и в капо там ставили самых отпетых уголовников и конченых отморозков и садистов-извращенцев, забавлявшихся, согласно имеющимся свидетельствам, самыми изобретательными гнусностями вплоть до лишения еврейских узников мужского достоинства ударами киянок по выложенным на стол яичкам{459}.

Давид, впрочем, отделывался регулярным лупцеванием плетьми по спине по любому поводу на земляных работах в сточных канавах. Могли стегануть за нерасторопность, а через минуту – за излишнее усердие с риском погнуть лопату. И о повышенном пайке ему в штрафной роте, само собой, пришлось забыть. И о пении тоже. За малейшее вяканье там следовала незамедлительная оплеуха от кого-нибудь из надсмотрщиков.

Так прошло шесть дней, а может, и не шесть, а больше или меньше. Счет дням в этой преисподней Давид потерял, поскольку выживание в Strafkompanie требовало вести счет не дням, а минутам. И Давид чувствовал, что с каждой минутой теряет вес и последние силы. Он мысленно смирился с тем, что живым ему из этой исправительной колонии не выйти.

И вдруг однажды, безо всякого предупреждения, ему приказали больше на штрафные работы не выходить{460}.

Глава 11

Взаимопонимание

Благодаря своей роли при Кате к маю 1943 года Циппи после четырнадцати месяцев заключения резко улучшила жилищно-бытовые условия. Она перебралась в блок № 4, где проживало всего около сотни женщин, в отличие от остальных бараков, где на такой же площади теснились порой по 800–900 заключенных. В четвертом блоке имелись и постельное белье, и теплые одеяла, и даже персональные прикроватные тумбочки для хранения сменного белья и всякой мелочовки. Еврейки составляли около 60 % постоялиц этого блока; остальные койко-места занимали польки, украинки и югославки. Соответственно, в этом блоке постоянно звучал гомон на диковинной смеси языков{461}. Большинство женщин работали в Schreibstube, администрации женского лагеря, то есть там же, где и Циппи с Катей. Удобно, поскольку размещалась Schreibstube (и отдельная комната Кати) в том же блоке и была отделена от общей спальни с нарами небольшим холлом с длинными столами и лавками{462}.

Старостой блока № 4 была Анна Паларчик, двадцатичетырехлетняя этническая полька из политических, прибывшая в Аушвиц в августе{463}. На виду у эсэсовцев Анна рявкала на подопечных и отвешивала им оплеухи, а в остальное время была милейшей женщиной. Поднадзорные относились с пониманием к ее переменчивому поведению и даже ценили ее за подобную изобретательность{464}. Анну на роль Blockälteste присватала им лично Катя вместо занимавшей ее до этого грубой и жестокой уголовницы из Равенсбрюка. При этом Катя прямым текстом объяснила полячке, что ее главная обязанность – опекать обитательниц блока и заботиться об их благополучии, относясь ко всем в равной мере хорошо.

– Мы, еврейки и польки, должны прийти к взаимопониманию, – дала ей исходную установку Катя, – и помогать друг другу делать жизнь терпимой{465}.

Женщины с общими национальными и культурными корнями, естественно, тяготели друг к другу. Потому и взаимопомощь оказывалась больше между «своими». Но так было, вообще-то, и практичнее: общность языка и культуры и прибытие, как правило, одним эшелоном сближали и сплачивали. Но это же зачастую порождало и совершенно глупые счеты, распри и обиды между уроженками разных стран. Поскольку словачки прибыли в лагерь раньше других, они благополучно застолбили за собой лучшие места и посты и успели обзавестись связями, которых остро не хватало прибывшим недавно. Помогало им и то, что, проживая на территории бывшей Австро-Венгрии, словачки в подавляющем большинстве знали немецкий и могли свободно общаться на нем с эсэсовцами. Циппи была тому живым примером. Прибывшие месяцами позже польки ни знакомствами, ни знанием родного языка администрации похвастаться не могли. За счет назначения Анны Паларчик новой старостой блока № 4 Катя как раз и пыталась расширить круг узниц, имеющих доступ к лагерным властям, а через это и число женщин, которым она могла бы реально помочь.

Циппи мыслила в том же ключе и плюс к тому восхищалась теми, кто оказался в числе заключенных не по формальному признаку, как она, а за политические убеждения и ценности. Она вообще уважала борцов за права и свободы, – а ее новая Blockälteste четко вписывалась в этот образ. В Аушвиц Анна прибыла в ужасающем физическом состоянии. А тут еще и выданные ей деревянные сабо развалились в первый же день, и она вынуждена была месить босыми ногами грязь на любых работах, куда ее отряжали, будь то вынос трупов или препровождение больных в лазарет. Переболев дизентерией, Анна превратилась в ходячий скелет и только что в голос не выла от безысходности. Но тут вдруг спасительную соломинку ей бросила бельгийская еврейка Мала Циметбаум, посоветовав… умыться как следует и приодеться, а главное – разжиться новой парой обуви на лагерном сером рынке. Когда же Анна простонала, что ей неоткуда взять на это денег, Мала ей наказала выдержать трехдневный пост и заверила, что трех суточных хлебных пайков вполне хватит на оплату натурой пары приличной обуви.

– Ты должна заботиться о себе, – втемяшивала ей Мала. – Иначе тебе тут хана́{466}.

Жесткий совет Малы, вероятно, спас Анне жизнь. Преображение из худосочной босой оборванки в более-менее прилично выглядящую женщину также, надо полагать, сыграло свою роль и в том, что выбор Кати пал именно на нее. Иными словами, Анна стала еще одним живым доказательством тезиса, что внешность в жизни заключенных часто играла решающую роль и могла изменить все.

Теперь Мала была в числе подручных Анны по поддержанию порядка в блоке № 4 и входила в круг общения Циппи. При этом личность новой знакомой Циппи озадачивала своей неоднозначностью. Мала обладала сильным и при этом своевольным характером, и Циппи подозревала, что в лагерных условиях это ее до добра не доведет.

Впервые Циппи встретилась с Малой осенью 1942 года, регистрируя вновь прибывших транспортом из Бельгии. Даже при тусклом освещении Малу было трудно не приметить: та вскочила на стол и принялась было отдавать команды входящим бельгийкам.

– Ты что вытворяешь тут? А ну слезай! – шикнула тогда Циппи на Малу. – Ты в Аушвице, а не у себя в Бельгии. И хорош тут выкаблучиваться. СС тебя вмиг срисует. Слезай со стола немедленно, кому говорю!{467}

А теперь они оказались соседками по бараку. И Мала не просто выжила, а служила при эсэсовцах штатной переводчицей, поскольку бегло говорила и по-французски, и по-немецки, и по-польски{468}. Мала к тому же была одной из «побегушек», как у них называли посыльных со всяческими письменными приказами и уведомлениями, то есть имела свободу перемещения по расположению лагеря.

Мала, таким образом, была потенциально полезной подругой, с которой хорошо было бы сойтись поближе, но… Та же Мала была и крайне опасной подругой, от которой лучше было бы держаться подальше, дабы не наболтала невесть что неведомо кому. В любом случае на тот момент она была союзницей. Следовательно, роскоши выбора у Циппи не оставалось, и они с Малой подружились{469}.

Хуторской домик посреди леса смотрелся вполне безобидно.

Мандель захотелось щедро явить доброту своей души заключенным, работавшим на администрацию, – вот она и устроила специально для них поход в лес, на здоровый, свежий воздух. Капо из Равенсбрюка, само собой, их сопровождала, – куда же без нее? Там они и набрели на этот крестьянский дом – с белой штукатуркой поверх кирпичных стен, соломенной крышей и наглухо закрытыми ставнями окон. Вывески по периметру приглашали: Zum Bad[46]. Вот, пояснила им взявшая на себя роль экскурсовода капо, то самое место, где умерщвляли газом прибывших с первыми транспортами. С тех пор ну́жды Аушвица многократно превысили пропускную способность этого домика.

Женщин провели внутрь нацистской святыни. Циппи вспомнились еженощные алые зарева по периметру лагеря. Она и так уже знала, что там сжигают все больше и больше трупов, но тут ее глазам открылось подтверждение непреложной истины: как бы ни улучшалась ее жизнь, она по-прежнему в аду. И теперь, осматривая интерьеры этого знаменитого на весь Биркенау «Белого домика», Циппи не могла отделаться от мыслей о тех, кто лишился жизни ровно на том самом месте, где она теперь пребывала.

Везение у нее такое, что она до сих пор жива? Судьба? Или просто ее время еще не пришло?{470}

Сокровищница известных Циппи секретов прикладной художественной графики день ото дня обогащалась новыми приемами.

К началу 1943 года она взяла за правило изготавливать каждую диаграмму в двух экземплярах – для начальства и себе в тайный архив, который стала накапливать у себя в оформительской в надежде, что эти наглядные статистические выкладки в будущем еще пригодятся. Ведь они были не чем иным, как вещдоками масштабов преступлений СС. Конечно, если кто-то из эсэсовцев ее за сбором улик против них застукает, ее и саму мигом пустят в расход, это да, – но ведь рано или поздно мир должен узнать о размахе творимых ими варварских зверств? Вот она и решила содействовать этому в меру своих сил, пусть даже с риском для жизни.

Тем временем никто не освобождал Циппи и от исполнения обязанностей в приемном отделении, где она занималась маркировкой формы и регистрацией вновь прибывших. Она давно наловчилась шепотом успокаивать и наставлять новеньких с выпученными от ужаса глазами относительно первейших правил выживания и поведения в лагере. К тому времени вся практическая административная работа, в том числе и оформление вновь прибывших, велась силами узниц блока № 4, хотя и под надзором дежурной смены эсэсовцев{471}. Это и давало Циппи возможность шепотом выспрашивать у новеньких о том, как обстоят дела на воле, и выведывать кое-что о своих близких у прибывших из родных мест в обмен на полезные советы и предупреждения.

– Ни словом им не перечь, – наставляла она кого по-немецки, кого по-польски, кого по-словацки. – Просто делай, что велят, и будешь в полном порядке.

Бывало, кто-нибудь начинал причитать, роняя состригаемые кудри на пол, что-нибудь вполне ожидаемое наподобие:

– Как так можно?! Я же замужем за арийцем!

– Тише, не шуми, сама себе хуже сделаешь, – предупреждала таких Циппи. – Пусть стригут. Волосы – не самая большая потеря в этом мире. Со временем отрастут{472}.

По возвращении Циппи спокойно продолжала работу над придуманным ими с Катей гроссбухом учета заключенных, разлиновывая следующие страницы на столбцы, куда они заносили все перемещения и события: заболевших, выбывших, переведенных в другую команду и т. п. Это позволяло точно отслеживать, кто где занят: в штабной ли конторе, на полевых ли работах, на производствах, на работах ли по лагерю. Имея же под рукой придуманную ими картотеку заключенных с исчерпывающими данными об их профессиях и навыках, Катя с Циппи превратились еще и в настоящих кадровиков, и теперь из СС обращались исключительно к ним всякий раз, когда нужно было подобрать людей с тем или иным опытом конкретных работ{473}.

Продолжала Циппи исполнять и свою первоначальную роль в Катиной конторе – ведение статистики смертей с разбивкой по блокам, командам, причинам и т. п. для нужд служебной отчетности СС. О чем эсэсовцы даже и не догадывались, однако, – так это о кое-каких нехитрых манипуляциях с цифрами, а главное, номерами заключенных в исполнении Циппи и Кати. Когда кто-нибудь из охраны запрашивал последний список приговоренных к смерти, Циппи подменяла в нем отдельные номера еще живых узниц номерами ранее казненных или умерших. Нацисты никогда не утруждали себя точным пересчетом поголовья партий загоняемых ими в газовые камеры заключенных; если они запрашивали, скажем, список из 500 узниц на отправку туда, под чутким присмотром Циппи и Кати в полученном ими списке всегда фигурировало ровно столько номеров, сколько запрошено, но в реальности на смерть отправлялось меньше. За счет повторного включения в списки номеров «мертвых душ» им удавалось создавать видимость выполнения заданных СС плановых показателей «утилизации» заключенных, в то время как в реальности части женщин они жизнь своими подтасовками все-таки спасали{474}.

Циппи и Катя на этом не остановились. С помощью других женщин на стратегически важных позициях они продолжили расширять сферу своего влияния. Мала, соседка и вроде бы как новая подруга Циппи по блоку, также вошла в их кружок. Она, конечно, в основном просила помочь перевести своих бельгийских соотечественниц на работы побезопаснее, но помимо этого у нее, как у курьера по лагерю, имелись и собственные методы помощи женщинам-заключенным. Она настойчиво изыскивала способы войти в контакт с вновь прибывшими из Бельгии и каким-то образом их морально поддержать и обнадежить. Всякий раз, отправляясь по заданию охраны в лазарет за списками больных, она выявляла самых слабых и потому рискующих первыми попасть под следующую же зачистку, после чего Циппи оформляла запросы на перевод этих бедолаг из лазарета к себе как якобы незаменимых подручных. Таким манером Мала и Циппи давали им некий шанс и время на то, чтобы оклематься, оградив от риска попасть в первую же «выборку» подлежащих списанию и утилизации{475}.

Тем временем функции Кати в лагере продолжали расширяться, а получаемые ею за их исполнение блага – приумножаться. Заключенные-то все примечали – и красивое новое пальто, и сделавшуюся еще более белой и пышной прическу, и целый короб домашнего печенья, преподнесенный Кате соначальником женского лагеря Гесслером. Часть узниц Катю презирала, полагая, что власть ее вконец испортила. Она без зазрения совести отдает приказы другим заключенным, говорили одни. Другие попрекали Катю тем, что она всячески потворствует словачкам, вместо того чтобы использовать свое положение для помощи в равной мере всем узницам{476}. Даже те, кто Кате симпатизировал, находили, что она чем дальше, тем больше «задается и мнит о себе невесть что».

Однако в действительности Катя использовала свое привилегированное положение и властные ресурсы для творческого изыскания путей к улучшению лагерной жизни. Для начала она оперативно заменила самых жестоких старост и капо из старой гвардии Равенсбрюка еврейками и польками наподобие Анны Паларчик, то есть женщинами порядочными и даже не лишенными сострадания к другим заключенным, которые – в отличие от предшественниц – издеваться над подопечными из садистских побуждений точно не будут. Свой выбор она останавливала на «не лишенных человеческих чувств» женщинах, которые не только не станут воровать или отнимать пайки у заключенных своих блоков, но скорее помогут им изыскивать каналы добычи себе дополнительного питания и предметов первой необходимости наподобие того же мыла. Права лично заменять смотрящих она не имела, зато могла подсказать хорошие идеи на этот счет на ухо Мандель, а Зверюга давно привыкла доверять Кате и обычно прислушивалась к ее кадровым советам такого рода{477}.

Теперь Циппи осознавала, что многое в инфраструктуре Аушвица скрыто глубоко под поверхностью и вне поля зрения рядовых заключенных, в большинстве своем занятых выживанием здесь и сейчас, от минуты к минуте. А в масштабах лагеря тем временем прокручивались такие махинации, которых им в жизни не усмотреть и не понять.

Знание – сила. Но не всегда спасительная. Циппи усвоила, что в Аушвице ей лучше балансировать на тонкой грани между возможностями, открываемыми ее небывалой осведомленностью, и опасностями, проистекающими от нее же. Так что по отношению к некоторым текущим делам и событиям в их лагере она предпочитала придерживаться другого золотого правила: меньше знаешь – крепче спишь{478}.

Электрик Хенрик Поребский, отвечавший за исправность проводки по всему Биркенау, частенько наведывался к Циппи в кабинет. По ее сведениям, Хенрик был единственным заключенным мужского пола, постоянно проживавшим на территории женского лагеря. Характер его работы служил Хенрику пропуском куда угодно под предлогом проверки электропроводки. В ходе своих визитов Хенрик как бы невзначай просил о маленьких одолжениях типа перевода на другую работу для друзей и знакомых, а равно знакомых друзей и друзей знакомых, к чему все в администрации давно привыкли. Но помимо этого, он обращался к ней и с весьма необычными просьбами – к примеру, зарисовать с его слов какие-нибудь специальные символы или товарные знаки. Циппи ему в этих пустячных услугах не отказывала без всяких вопросов; лучше не спрашивать и не знать, зачем ему все это, так она считала. Между тем подруги стали над ней подшучивать, что, дескать, она завела роман с этим поляком.

Хенрик между тем, пользуясь свободой перемещения по лагерю, ходил туда-сюда и повсюду добывал любую информацию и документы, до которых только мог добраться. В частности, он собирал учетные карточки с идентификационными номерами и фото с пола крематория и закапывал в укромных местах. Однажды, надеялся он, его тайники обнаружат, – и всплывет правда об ужасах, творившихся в Аушвице. Поначалу Хенрик работал один, но вскоре вступил в польское Сопротивление, которое достаточно быстро проникло в лагерь и пустило в нем корни{479}.

За пределами лагеря польское подполье держалось на сохранившихся с довоенной поры сетях молодежных сионистских движений наподобие Ха-шомер ха-цаир, в котором некогда состояли и сама Циппи с ее братом Сэмом. К 1943 году в Варшавском гетто регулярно проходили собрания и ежемесячно выпускались газеты с новостями о непотребствах, творящихся по всей Польше{480}. Со временем эта информация доходила до жителей польского Освенцима, а оттуда просачивалась и за стены устроенных вокруг него оккупантами лагерей.

На концлагерь Аушвиц перекинулись и вовсе целых два движения Сопротивления. При этом действовали они настолько скрытно, что об их существовании не догадывались ни эсэсовцы, ни основная масса заключенных. Хотя в лагере были представлены бойцы Сопротивления чуть ли не из всех оккупированных стран, самыми организованными из них были, судя по всему, поляки{481}. А самым знаменитым из польских сопротивленцев был, вероятно, засланный в лагерь тремя годами ранее ротмистр Витольд Пилецкий.

Под утро 19 сентября 1940 года 39-летний Витольд умышленно подставился в Варшаве под нацистскую облаву на нарушителей комендантского часа. Его расчет был прост и оказался верен. Эсэсовцы, действуя строго по инструкции, сами же и определили этого стоически хладнокровного лазутчика на ближайший транспорт до Аушвица наряду с другими задержанными гражданскими. Далее для него было делом техники затеряться среди узников и приступить к организации группы Сопротивления внутри лагеря.

Все прошло столь гладко по той причине, что перед этим Витольд потратил не один месяц на заметание следов своей принадлежности к польскому офицерству, и в Аушвиц прибыл с подложными документами на чужое имя. Эти его усилия не пропали даром: никто ничего не заподозрил, и по прибытии в лагерь его обрили и стали подвергать всяческим унижениям и пыткам на общих для всех основаниях. Он стал просто узником № 4859. Все происходившее там Витольд отражал в отчетах, которые с весны 1941 года стали регулярно оттуда переправляться его соратникам на воле.

«Слепят прожекторами, бьют, пихают и пинают, травят собаками, – в таких вот прежде невиданных, думаю, никем из нас условиях мы тут внезапно оказались, – писал он. – Те, кто послабее, от ошеломления просто впали в ступор»{482}. Буквально с первых же дней заключения Витольд стал особо отмечать трех офицеров СС с заслуженной репутацией самых отъявленных садистов и кровожадных извергов, и под первым номером в этом списке значился Герхард Палич, любовник Кати{483}.

План Пилецкого предусматривал четыре направления работы: информирование мира о том, что творится в Аушвице; осведомление узников лагеря о происходящем за его пределами; сбор и переправка в лагерь через подполье[47] продовольствия и одежды для узников; и, наконец, подготовка восстания заключенных. Он лично выбирал заведомо самых верных и отважных на роль активистов, которым предстояло орудовать под самым носом у СС. Витольд знал, что среди узников хватает эсэсовских стукачей и что всякий раз, доверяясь кому бы то ни было, он играет в русскую рулетку, а потому был крайне разборчив и осмотрителен. Поэтому свою сеть он плел медленно, но верно{484}.

Однако уже на раннем этапе в его сеть попалась весьма крупная рыбина, что сулило большой прорыв. По несказанной удаче один из завербованных Витольдом на раннем этапе узников был в октябре 1940 года выпущен на свободу. До лета 1942 года это было крайней редкостью и практиковалось лишь в отношении польских политзаключенных{485}. Для получения такой официальной амнистии нужно было, конечно, располагать еще и рычагами влияния на лагерную администрацию (либо связями в Берлине, либо деньгами на подкуп). Как бы там ни было, этот поляк заучил наизусть детальный доклад Витольда о нечеловеческих условиях содержания заключенных с обращенной к правительству Польши в изгнании настоятельной просьбой убедить союзников разбомбить Аушвиц в пыль и тем самым положить конец мучениям его узников{486}. Тот через курьеров передал доклад в штаб Тайной польской армии, группы Сопротивления, у истоков которой стоял Пилецкий, откуда он и был переправлен в Лондон адресатам. В марте 1941 года польское правительство в изгнании поделилось этими разведданными со всем западным миром. Вот только до командования Королевских ВВС от этого доклада дошла лишь попавшая затем в заголовки газет просьба разбомбить Аушвиц, а главная суть доклада Витольда – описание лагеря и мучений его заключенных – была выхолощена до упоминания одной строкой. Министерство авиации в Лондоне сочло бомбардировку «нецелесообразной»{487}. На этом все и закончилось. То есть мир на полученный доклад никак не отреагировал.

Позже завербованный Витольдом работник больничной лаборатории воспользовался разразившейся в лагере в 1942 году эпидемией сыпного тифа для разведения вшей – переносчиков этой заразы{488}. Подпольщики запускали их в шинели самых одиозных эсэсовцев и зверствующих надзирателей. Одной из мишеней этой биологической атаки явился Палич, но сам он выжил, а вот его жена от подхваченного тифа умерла{489}.

Но Витольд и растущее число его агентов продолжали работу и творчески изыскивали все новые пути передачи на волю собранных разведданных. Политических, в основном из поляков, продолжали понемногу освобождать из лагеря. Работницы склада изъятых при поступлении личных вещей, также по большей части полячки, тайком запрятывали записки на волю под внутреннюю обивку чемоданов освобождаемых{490}.

Электрик Хенрик Поребский, частый гость Циппи, поначалу закапывавший записки в тайниках по собственной инициативе, вскоре также был завербован Витольдом. Он был особенно полезен в качестве связного между мужским и женским лагерями, но при этом ради безопасности – собственной и тех, кто обменивается через него всеми этими записками, – никогда не интересовался, для чего нужны эти сведения и как они будут использоваться{491}. Также при каждом посещении Хенрик просил Циппи показать ему статистические данные и графики, которые она готовит для начальства, и внимательно их рассматривал, запоминая. Как-то раз он попросил ее нанести краской на внутреннюю поверхность корпуса наручных часов с вынутым механизмом какую-то абракадабру миниатюрными буквами. Циппи была весьма озадачена, но просьбу исполнила. Она ему доверяла. В знак признательности на эти мелкие услуги Хенрик делился с ней всеми последними новостями, полученными по радио, имевшемуся в распоряжении лагерного сопротивления (естественно, втайне от администрации). Такого рода сведения извне он ей обычно передавал не лично, а через старосту блока № 4 Анну Паларчик.

Иногда Хенрик или кто-то еще из участников польского подпольного Сопротивления предлагал Циппи «прогуляться». Она соглашалась, и они бродили по территории лагеря, наведываясь ко всяким ее знакомым – от охранников до капо и заключенных, – хотя из головы у нее на таких прогулках не шла мысль о том, что ее выманили ради того, чтобы дать воспользоваться ее отдельной и относительно безопасной оформительской другим заключенным. Это было одно из редких мест в лагере, где можно было надеяться хоть на какое-то подобие приватности. Зная, сколь безмерно ей повезло заполучить в свое распоряжение этот укромный уголок, Циппи всегда была только рада ненадолго поделиться этой благодатью с нуждающимися.

Иногда она и просто без обиняков освобождала свой рабочий кабинет, уступая его своим подругам под любовные свидания. У всех свои нужды, ей ли было об этом не знать{492}. Хотя свидетельств тому по понятным причинам осталось немного, романы в некоторых лагерных кругах крутились напропалую{493}. В то время как большинство заключенных были озабочены поиском пищи и борьбой за выживание, привилегированные (имевшие «блат») вполне находили время и желание предаваться любовным утехам и в Аушвице. Особенно богатые возможности для вступления в любого рода контакты друг с другом имели заключенные обоих полов, работавшие в «Канаде». К тому же у этих складских всегда имелась на кармане наличка, чтобы при случае прикрыть или отмазать друг друга по принципу «потом сочтемся», и в ходу был обмен одолжениями по принципу «ты мне, я тебе», благодаря чему проблем с тем, чтобы найти укромный уголок в какой-нибудь кладовке у желающих заняться любовью пар не было, как и с тем, чтобы поставить кого-нибудь на стреме у дверей. Стоявшим на страже могло причитаться что угодно – от куска мыла до вкусной еды или духов.

Записками и даже развернутыми посланиями обычно обменивались через друзей, порой по весьма длинным и причудливым цепочкам. Так, Магда Хеллингер, подруга Циппи, как-то раз получила письмо с признанием в любви от какого-то работника пищеблока{494}. Словацкий еврей Рудольф Врба, снискавший себе славу успешным побегом из Аушвица, описывал в своих мемуарах, как исполнял роль курьера при обмене любовными посланиями между парой капо – Бруно и Гермионой, почувствовавшими вдруг необоримую тягу друг к другу. Много времени сводничество у него не отняло, и вскоре эта пара обустроила себе подобие любовного гнездышка где-то на складах. Когда же Рудольф вежливо поинтересовался у девушки, как им это удалось, она ему ответила: «Да просто сложили стену из тысяч одеял, да и укрылись за ней. В конце-то концов, нужно же влюбленным где-то укрыться от чужих глаз или нет?»{495}

Даже Витольд Пилецкий, лидер Сопротивления, припоминал, что в женском лагере эсэсовцы при исполнении обменивались «понимающими взглядами» с заключенными, препровождаемыми обратно в бараки по возвращении с работ{496}.

Любой намек на интимную связь между заключенными или между кем-то из узников и кем-то из охраны или администрации был чреват тягчайшими последствиями, особенно для заключенных. Следы половых контактов не так-то просто замести чисто физически, а меры в отношении уличенных применялись самые суровые. Лишь заключенным с высочайшим положением в лагерной иерархии изредка удавалось избежать штрафной роты, остальным же отделаться лишь штрафной ротой было за счастье. Очень многие лагерные романы заканчивались пытками и казнями. И все были в курсе столь высокой цены.

И тем не менее очень многих эти превеликие риски не удерживали от тайных свиданий. Заключенные прекрасно отдавали себе отчет, что не просто смертны, а что их жизни гроша ломаного не стоят в этом гиблом месте, будто залитом концентратом смерти, где сама их погибель была делом предрешенным, а открытым оставался лишь вопрос, как скоро она наступит. А потому и возможность почувствовать нежное прикосновение и испытать телесно и душевно не боль, а истинное наслаждение, – пусть даже это будет в последний раз в жизни, – служила мощнейшей мотивацией. Зачастую еще даже не сама близость, а одно лишь ее предвкушение окупало в глазах узников все издержки грядущей расплаты{497}.

В те дни Циппи больше не видела Давида при посещениях сауны. Уже и лето замаячило на дальних подступах к Аушвицу, а он по-прежнему искупал тяжким трудом нарушение лагерной дисциплины. Они не виделись с начала марта, когда Давид загремел в Strafkompanie. Однако терпения Циппи было не занимать.

В ожидании возвращения в поле зрения предмета ее собственного любовного интереса Циппи сдавала свой отдельный кабинет в почасовой наем широкому кругу друзей и знакомых. Тогда же начал к ней чуть ли не ежедневно наведываться в гости и совсем еще юный бегунок из мужского лагеря. Он отвечал за сбор данных для отчетности по показателю «нееврейские мальчики не старше пяти лет, проживающие в женском лагере при матерях». Данные эти были нужны администрации для изъятия мальчонок у матерей по достижении пятилетнего возраста и отправки их на мужскую половину, а оттуда, гипотетически, в детские лагеря трудового воспитания. Учет этого контингента давался Циппи без труда, поскольку выживших детей можно было пересчитать чуть ли не по пальцам. Зато за сбор информации для этого мальчика на побегушках Циппи снискала благорасположение его начальника – эсэсовского шефа службы учета рабочей силы мужского лагеря. Передав мальчику требуемые цифры, Циппи вежливо удалялась из своего кабинета, чтобы тот мог там встретиться без свидетелей со своими польскими соотечественницами и передать им донесения из мужского лагеря. За это он оставлял Циппи на столе плату сигаретами, а она их потом обменивала на еду.

С точки зрения Циппи, никаких формальных оснований инкриминировать ей соучастие в подпольной деятельности она этим не давала. Сама она ничего не видела и не слышала, а просто прогуливалась вне своего кабинета, пока он был нужнее другим. Она всего лишь делилась с ближними, чем могла. И все это время старалась узнавать как можно меньше лишнего и не имеющего прямого отношения к ней и ее работе{498}.

На самом же деле Циппи теперь изо дня в день прогуливалась туда-сюда по канату над пропастью. Когда она лично присутствовала в своем кабинете, ее то и дело заходили проведать подруги. Поэтому она предпочитала работать по ночам, пока «эти обезьянки», как она любовно их называла, спят. Иногда ей приходилось выставлять их за дверь с криками и руганью, поскольку иначе подруги не понимали, что ей нужно остаться одной и сосредоточиться на работе. Исключений не делалось даже для ее Blockälteste, а теперь еще и подруги Анны, которую Циппи, бывало, приходилось гнать от себя чуть ли не пинками.

Но в потоке посетителей ее кабинета внушительную долю составляли нацисты, на которых она, собственно, и работала официально, – и вот им как раз таки весьма не нравилось заставать Циппи в ее рабочей мастерской шушукающейся о чем-то с заговорщическим видом с пришлыми заключенными. Туда же, к Циппи, часто направляли и гостей из Берлина, чтобы она им рассказала и показала в лагере все, что нужно, и свела с теми, кого они ищут. Так кабинет Циппи стал еще и справочным бюро, а сама она – гидом по женскому лагерю. Результатом же этого стал всевозрастающий риск появления на ее пороге эсэсовцев в самый неподходящий момент.

Эта новая роль подсказала Циппи и новую идею.

Она решила построить трехмерный макет женского лагеря Биркенау со всеми корпусами и бараками, чтобы наглядно показывать, как куда пройти, на этом макете, а не ногами. Для достоверности модели и соблюдения выбранного масштаба ей нужно было обойти всю территорию лагеря и промерить все расстояния и габариты с точностью хотя бы до метра и зафиксировать все отличительные особенности и детали. Только тогда у нее получится по-настоящему идеальная уменьшенная копия всего заведения.

За эту работу она принялась, не испрашивая ни у кого разрешения.

Когда бдительный Гесслер поинтересовался у Циппи, чем она, собственно, занимается на территории с рулеткой, она доходчиво объяснила ему простым немецким языком, что производит замеры, которые позволят ей быстрее и лучше помогать сориентироваться тем, кто обращается к ней в контору с подобными просьбами.

– Как мне это делать, не зная доподлинно расстояний и габаритов? – задала она ему риторический вопрос. – Мне бы, конечно, не повредило просто получить санкцию на доступ к точным данным о габаритах всех бараков и расстояниях между ними. Они же наверняка имеются в отделе застройки, но мне не хочется тратить свое и чужое время на все эти согласования, вот я и решила снять замеры сама, – объяснила Циппи.

В ответ на прямой вопрос Гесслера, кто ей все-таки разрешил все тут промеривать, она коротко и ясно ответила: «Никто»{499}.

Несмотря на это, – а возможно, и в знак признания ее растущего влияния – Гесслер разрешил ей и дальше заниматься этим проектом и санкционировал неограниченный доступ ко всем объектам на территории лагеря, за исключением крематориев, которые ей приказано было на макете не воспроизводить вовсе. Между тем по состоянию на 25 июня 1943 года там имелось четыре полнофункциональных кремационных комплекса с суммарной пропускной способностью не менее 4756 трупов в сутки{500}.

Циппи с готовностью приняла эти условия. Без крематориев так без крематориев. Главное, что сбор информации обо всей прочей лагерной инфраструктуре ей теперь был официально разрешен; оставалось надеяться, что собранные ею данные какими-нибудь неведомыми ей самой путями попадут в правильные руки{501}.

Поток открыток от Сэма на ее имя в КЦ (почему-то именно такая аббревиатура, а не более логичная КЛ принята у нацистов для кратчайшего обозначения объектов типа «концентрационный лагерь») почти иссяк.

В июне 1943 года, вскоре после его дня рождения, она сама ему написала, как обычно, используя в приветствии и подписи их детские прозвища в общении друг с другом:

Дорогущий мой Шани!

Я так счастлива, что снова могу написать тебе. Как же давно мы не виделись! Тебе ведь теперь полный 21 год, не иначе. Каждый год 3 мая все мои [мысли] – только о тебе. Держись, детка! Выше голову! Ты не должен ни разу забывать о том, что [из близких] у тебя одна лишь я и осталась, а это немало и должно тебя еще как обнадеживать. А то, что мы до обидного мало времени проводили вместе как брат и сестра, так это, может, и к лучшему. Если суждено нам еще свидеться в этой жизни, я надеюсь, отношения наши будут крепче некуда. Здоровья тебе! Сама я чувствую себя очень свежей и бодрой и работаю вовсю. Если тебе вдруг что понадобится, тут же пиши мне, пожалуйста, на адрес КЦ.

На сегодня все. Целую,

твоя сестра Хеллая{502}.

Сэм по-прежнему отбывал срок в братиславской тюрьме. Семнадцать месяцев он там уже отсидел, оставалось вроде бы всего ничего – еще семь, – но вот здоровье в сырых застенках у него к тому времени совсем пошатнулось{503}.

Как и откуда могла знать Циппи, как дела у ее брата? О том, жив ли вообще последний из ее родных и близких? Возможно, все-таки знала, что Сэм болен; по подпольным каналам вести тогда разлетались быстро. Могли что-то ей сообщить и прибывшие транспортами из Братиславы; мог и сам Сэм пожаловаться на здоровье в несохранившемся до наших дней более раннем письме. Хотя вероятнее всего, она в своем письме чисто интуитивно призывала младшего брата следовать своему примеру – и не сдаваться, а биться за жизнь до последнего. Циппи давно усвоила, что лично ей в этой мучительной жизни подвластно очень немногое.

Но это немногое она при любой возможности прибирала под свой контроль жестко и с полной ответственностью{504}.

Однажды Циппи вошла в сауну и застала там Йозефа Менгеле перед выстроенными во фрунт заключенными. Некогда доктор Менгеле слыл человеком рассудительным и не без юмора, но в Аушвице быстро успел снискать себе среди заключенных прозвище Ангел Смерти. Прибыл он туда в мае 1943 года в возрасте 32 лет. Хотя «селекцией» и «экспериментами» и до, и помимо него в Аушвице занималось не менее полусотни врачей, именно Менгеле чаще всех светился при проведении «отборов». Зачастую он лично встречал составы из вагонов-скотовозов с вновь прибывшими. На вид – мелкий брюнетистый офицеришка, стоит себе и стоит навытяжку с дубинкой. А на деле именно он там и указывал охране пальцем, кого сразу отправлять на смерть, а кому дать еще вкусить мук лагерной жизни. Многие из тех, кого Менгеле избавил от быстрой смерти на платформе станции Освенцим-сортировочная, затем претерпели немало всякого от рук этого своего «избавителя»{505}.

Будучи ярым адептом евгеники, Менгеле был превыше всего озабочен поддержанием «чистоты расы». Кто угодно из заключенных мог быть подвергнут его псевдонаучным экспериментам – от инъекций керосина беременным до испытания на цыганских детях неизвестных средств, от которых те умирали в мучительных судорогах{506}. Но более всего Менгеле тянуло к близнецам. Он инфицировал их бактериями, удалял органы и просто умерщвлял ради скорейшего вскрытия – и все «во имя науки»!

И по части селекции Менгеле также не отказывал себе в удовольствии в полной мере дать волю своим садистским наклонностям. Вновь прибывшими он не ограничивался. Сортировку на годных и негодных он мог устроить в любое время и в любом месте. Иногда он заявлялся без предупреждения среди ночи в первый попавшийся барак и выстраивал заключенных в колонну по пять раздетыми донага. Снаружи рокотал его мотоцикл, а он ходил вдоль рядов и наметанным глазом высматривал неполноценных с плетью или дубинкой в руке.

При вроде бы безобидной внешности Менгеле – блуждающая улыбка, щербатые зубы, рассеянный вид – горе было любому, на кого падет его выбор. В действительности в нем не было ничего, кроме холодного расчета. Он редко повышал голос за ненадобностью. Он просто ходил по рядам и досконально осматривал каждое тело, на предмет выявления самых старых и немощных. Тех, чьи номера он небрежно записывал в свой блокнот, ждала отправка в топку, дабы освободить место под новый урожай более молодой и здоровой рабочей силы из числа вновь прибывших заключенных.

Первая встреча Циппи с Менгеле, очевидно, произошла в первые же дни его прибытия в Аушвиц в конце мая того года. Она просто зашла в сауну – и вдруг оказалась в самой гуще построения под селекцию.

Циппи заметила Менгеле раньше, чем он ее, и тут же остановилась, замерла и потупила взор.

К тому моменту, когда он ее заметил, она уже пятилась к выходу.

– Эй, ты! – окликнул он ее. – Куда пошла-то?

Циппи уже обернулась и устремилась прямиком на выход. Она же хорошо одета, она не рядовая заключенная, говорила она себе. Он не мог этого не увидеть, а значит, ей ничего не грозит… Но отчетливо понимала она и то, что только что столкнулась лицом к лицу со страшным человеком – из тех, что оскопляют и травят детишек, а затем бросают их корчиться в предсмертных муках.

Тише, тише, успокаивала себя Циппи. Главное, не выдать страха.

– Эй! – снова рявкнул Менгеле.

Нужно было исчезнуть поскорее. И она бросилась прочь со всех ног, но тут кто-то сообщил Менгеле: «Да это же наша, конторская».

И Менгеле тут же от нее отстал{507}. Циппи в очередной раз легко отделалась, пройдя по тонкой ниточке случая.

Но сколько еще таких ниточек было у нее в запасе?

Глава 12

«Ты моя свояченица!»

Без всяких объяснений Давиду было приказано оставаться в бараке Strafkompanie и на работу не выходить. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще до особого распоряжения. Отныне его повинности ограничивались чистой бытовухой – и никаких тебе больше побоев и непосильных трудов.

Кто-то все-таки за ним приглядывал, подумалось ему, и прознал, что он на грани слома и ни дня на этих адских работах не выдержит. Вероятно, Георг, его бригадир по сауне, решил о нем позаботиться. Георг же ему симпатизировал и вообще был добрейшей души человеком. Ну да, конечно, это Георг, думал Давид, изыскал способ умаслить СС.

Остаток своего трехмесячного срока Давид так и провел за уборкой бараков, получая при этом еще и дополнительные пайки, которые ему стали выдавать столь же внезапно, как и ежедневное освобождение от штрафных работ.

К июню 1943 года он вернулся к работе в сауне. Давид сразу почувствовал там себя важной и уважаемой персоной. Ну а как иначе, если он вернулся живым из штрафной роты? Это же был пусть и маленький, но настоящий подвиг!{508}

Вскоре объявилась в сауне и Циппи. Под предлогом принятия душа, естественно{509}. Давид быстро просек, что она теперь повадилась ходить в душ чуть ли не ежедневно. Их переглядывания и обмен мимолетностями продолжились, будто и не прекращались. Затем до него дошла записка от Циппи, он написал ответную, и завязалась переписка.

Вскоре после этого, а может, и месяцем-другим позже он ей расскажет еще и о своих походах с отцом в оперу, и о том, как сам пристрастился к пению. Их тогда объединит еще и любовь к музыке, и светлые воспоминания о лучших временах.

Давиду в жизни бы в голову не пришло, что у него в таком месте завяжется роман с женщиной. Неимоверно! Немыслимо! И вдруг случилось им там друг друга встретить – и вот пожалуйста!{510}

Солнце садилось, и на городок Освенцим и лагеря вокруг него опускались удушливый дым и серый сумрак. Редкие дуговые лампы высвечивали колонны узников Биркенау, бредших к баракам на вечернюю перекличку после изнурительно долгого рабочего дня.

Давида в строю снова не было.

Он теперь по вечерам отправлялся на короткие прогулки в гордом одиночестве – просто так, чтобы развеяться и глотнуть иллюзорной свободы. Он много чего пережил и полагал, что как-нибудь переживет и это. Он чувствовал себя вполне защищенным. К тому времени большинство народа его там знало и в лицо, и по голосу.

Но, как выяснилось, не все.

Йозеф Шиллингер, один из множества садистов в рядах СС, остановил Давида посреди дороги и устроил допрос с пристрастием: кто такой? откуда? куда? почему без конвоя?

Давид попытался объяснить, что отправлен с особым поручением. Не прошло. Герр Шиллингер поставил Давида в особую позу на полусогнутых ногах с вытянутыми строго вперед руками и приказал застыть в таком положении, пока самому Шиллингеру это не наскучит. Давид подчинился. Шиллингер врезал ему кулаком по челюсти с такой силой, что одним ударом выбил два зуба{511}.

Опьянение властью придавало садистам типа Шиллингера ощущение вседозволенности, однако абсолютной она на поверку не оказывалась. Через несколько месяцев тот же Шиллингер лично в этом убедится со всей жестокостью. Привычно рявкая «раздеваться – строиться – шагом марш в газовую камеру» очередной партии отправляемых в небытие{512}, он в тот раз вдруг отвлекся на неотразимо соблазнительную девушку, стягивавшую чулок с восхитительно стройной ноги. Он так и застыл, залюбовавшись ею, в ожидании продолжения, когда она начнет снимать с себя юбку и блузку. Он был не в состоянии отвести взор от нее… А та женщина, польская балерина Франческа Манн, знала силу своего обаяния и умело ею воспользовалась, сразив зачарованного ею эсэсовца наповал ударом каблука-шпильки точно промеж глаз, после чего, завладев его пистолетом, из него же Шиллингера и добила, а затем успела даже поранить и еще пару эсэсовцев{513}.

Пока что, однако, Шиллингер был еще жив и здоров и остервенело таращился на Давида Вишню. Удостоверившись, что жидовская морда должным образом разбита в кровь, он приказал Давиду убираться с глаз долой в его барак. Там трое заключенных предприняли попытку к бегству, пояснил Шиллингер, и СС теперь им всем покажет! Никому спуска не будет, сказал он.

Едва лишь Давид вернулся в свой блок, как всех тут же выгнали на общее построение и перекличку. Давид в тихом ужасе встал в общий строй во дворе{514}. Трех пойманных и связанных беглецов вывели перед строем и поставили на табуреты под виселицами перед кухней. Один из приговоренных на вид был совсем еще ребенком. Капо накинули им петли на шеи.

– Niech żyje wolna Polska![48] – успел воскликнуть один из взрослых перед тем, как из-под их ног выбили подпорки, оставив болтаться рядком{515}.

Давид даже забыл о новой выбоине в челюсти, о железном привкусе крови во рту, о боли в левой скуле от полученного удара. Единственное, о чем он мог теперь думать, как и тысячи других принужденных взирать на зрелище этой казни, так это о том, что глаз им от этого нельзя отводить, – иначе и они так же сгинут, если не будут держаться вместе и закроют на это глаза.

Как-то в конце лета 1943 года Давид стоял подле сауны и всматривался в происходящее за оголенными проводами на женской половине лагеря. И тут в колонне бритоголовых полячек одно из осунувшихся лиц показалось ему до боли знакомым по прошлой жизни. Он прищурился, чтобы разглядеть лучше. Да, это точно была она – Сара Левин, его старая добрая сохачевская подруга и партнерша по дуэту, только превратившаяся в ходячую спичку под номером 47100{516}.

Давиду было нужно как-то привлечь к себе ее внимание, и он, недолго думая, во весь голос закричал ей по-польски:

– Сара! Запомни, ты моя свояченица!{517}

Давид был почти уверен, что уж по голосу-то она его сразу узнает, столько раз они пели когда-то на свободе дуэтом со сцены кинотеатра в Сохачеве. Если же охрана и капо поведутся на эту его уловку, рассуждал он, Саре, как его «свояченице», вероятно, будут от них какие-никакие поблажки; он же теперь реально обладал нехилым влиянием, так ему думалось. А с другой стороны, раз «свояченица», то никому в голову не придет принять Сару за его бывшую пассию и донести об этом Циппи.

Только вот Сара продолжала шагать как ни в чем не бывало, не обратив внимания на его окрик.

– Сарале! – завел он по второму кругу. На этот раз она на него оглянулась. Давид стоял у самого рва за колючей проволокой через дорогу и докрикивался до нее. – Смотри, это же я, Давид, твой свояк!

Теперь она его наконец признала. Но ему видно было, что до нее не дошло то, что он ей пытается донести. Сара продолжала шагать в колонне; только теперь вся охрана уставилась лично на нее. Давиду-то из-за обращенных к ней криков на той стороне ничто не угрожало, а вот ей там явно сделалось не по себе.

Сару там трясло так, что Давид испугался, что она сейчас рассыплется на куски. Этак она в Биркенау долго не протянет, подумалось ему. Но он знал, кто именно ей способен помочь.

Сару перевели в Аушвиц/Биркенау в июне 1943 года из люблинского Майданека{518}, того самого концлагеря, куда годом ранее забрали отца и братьев Циппи. Сара попала в отборную партию физически крепких узников и узниц, перенаправленных по запросу рабочей силы, годной для «особо тяжелого труда»{519}. Одна из сестер Сары исхитрилась улизнуть из Варшавы вместе с мужем, а ее младшая сестра осталась в Майданеке. Мать с отцом давно умерли, так что Сара прибыла в Аушвиц одна и была сразу же определена в Außenkommando[49], в составе которой таскала с места на место тяжеленные камни под леденящими душу взорами нацистов с хлыстами. По вечерам Сара забивалась на нижнюю полку нар, которую делила еще с семерыми узницами. При тяжелейшей физической работе питание было настолько скудным, что она сама не понимала, как еще жива{520}.

Вскоре после неожиданного столкновения с Давидом Сару с утреннего построения увели вместо работ к Циппи. Сара понятия не имела, кто такая эта мелкая словачка. И Циппи Сару немало удивила, выдав ей ни с того ни с сего дополнительный комплект приличной одежды и приличную краюху хлеба. Вскоре Сару перевели на одну из самых привлекательных в лагере работ – сортировщицей на одном из «канадских» складов, где она занялась копанием в конфискованных у заключенных по прибытии вещах, отбирая шелковые блузки, шерстяные рейтузы и добротные пальто для пакования в тюки и отправки в Берлин. Ее сразу предупредили, что все мало-мальски ценное здесь является собственностью СС. Но всякий раз, находя деньги в карманах или тайниках, она их все равно выносила под униформой и прятала. При следующей же встрече с Давидом она собиралась у него спросить, что и как с этими деньгами делать. Он-то точно должен был знать, полагала она.

Вскоре Давид стал к Саре тайком наведываться. В «Канаде» контакты между мужчинами и женщинами были в порядке вещей и являлись еще одной привилегией работников этого «элитного» подразделения, имевших доступ не только к большей и лучшей пище, одежде, условиям труда и быта, но и друг к другу{521}.

Сара быстро привыкла полагаться на Давида и Циппи. Время от времени Давид втихую раздобывал ей дополнительные порции супа или хлеба. Как-то раз Сара показала Давиду найденные ею наличные и спросила, как и что тут можно на них купить. Давид ее строго-настрого предупредил, чтобы не связывалась с «канадским» черным рынком. «Это худшее, что можно придумать себе на голову, – сказал он ей. – Ни ногой туда больше!»{522} Забрав у нее деньги, он сам купил на них для нее где-то кусок хлеба. Теперь, когда у Сары была хорошая работа, ему оставалось лишь приглядывать за ней, дабы чего не вышло, а больше он для нее ничего сделать в общем-то и не мог. А так Сара была хотя бы под присмотром – не только его, но и Циппи{523}.

Давиду и самому во многом приходилось полагаться на Циппи. Всякий раз, когда он опасался каких-либо неприятностей, он ей об этом рассказывал, – и проблемы у него быстро рассасывались. О том, как ей это удавалось, он у нее так ни разу и не спросил, вероятно из смущения, а может, и просто потому, что свидания их были коротки, и ему жаль было тратить время на муссирование всяких догадок. Или же он просто боялся то ли узнать правду, то ли спугнуть свою удачу.

Взамен ему хотелось произвести впечатление на эту влиятельную и уверенную в себе женщину, которая остановила свой выбор именно на нем. В сауне, сказал он ей, у него глаза разбегаются от обилия бесхозных сокровищ – часов, ювелирных изделий и тому подобного. Он бы хотел преподнести ей кое-что из этого в подарок. Циппи наотрез отказалась; понятно же было, что до добра это не доведет. Однако он продолжал при каждой встрече упрашивать ее принять от него в дар хоть что-нибудь. «Там у меня такие часики – красотища неописуемая! Можно их тебе преподнести?» Циппи твердо стояла на своем: «Нет, и точка. Даже думать не смей!»

Ведь если бы Давида поймали на краже добра из-под носа у СС, он бы одними плетьми или штрафной ротой не отделался. Убили бы, скорее всего. Циппи буквально коробило от столь легкомысленного отношения Давида к собственной жизни. Он, похоже, впрямь не понимал, что их обмен записками и мимолетные тайные свидания были сами по себе делом рискованным, – и ей было даром не нужно, чтобы он принимал на себя ради нее какие-то еще риски{524}.

Глава 13

Оркестрантки

Для Циппи жизнь в Аушвице стала вполне сносной – в той мере, конечно, в какой такое определение применимо к условиям жизни в лагере смерти. Место работы обеспечивало ей относительную безопасность и давало некую отдушину для подобия творческого самовыражения, а главное – какую-никакую возможность вершить добрые дела. Затем ко всему этому добавился еще и флирт с Давидом. А теперь, похоже, и музыка могла вот-вот вернуться в ее жизнь.

Мария Мандель с недавних пор загорелась желанием создать оркестр – и не абы какой, а чуть ли не большой симфонический со скрипками-альтами-виолончелями, гитарами-мандолинами, секциями духовых и ударных инструментов. Оркестр ей требовался для поднятия престижа лагеря и ее собственного в глазах берлинского начальства. Дескать, вот, смотрите: целый профессиональный оркестр из одаренных женщин-заключенных Биркенау.

Еще в 1941 году, до превращения Аушвица в «фабрику смерти» во исполнение ключевой части предложенного Гиммлером плана кардинального решения «еврейского вопроса» группа заключенных мужского лагеря добилась от СС разрешения музицировать на первом этаже блока № 24 на прихваченных ими с собой из дому инструментах. Эсэсовцам понравилась идея отправлять колонны заключенных на уличные работы в темпе марша, исполняемого их оркестриком. Плюс к тому можно было всегда заставить их играть и для собственного увеселения{525}.

К маю 1942 года оркестр разросся до ста с лишним музыкантов и регулярно выступал у главных ворот Аушвица, являя собой весьма благопристойно смотрящийся коллектив бритоголовых мужчин в чистой и отутюженной полосатой униформе с подогнанными по фигуре штанами{526}. Многие предпочитали бритые макушки лишний раз не светить и выступали в кепи. Оркестранты рассаживались перед импровизированными трибунами с немецкими меломанами и ублажали их слух не только немецкими же маршами, но еще и симфониями Моцарта, и концертами Бетховена. Со временем всевозможные ансамбли (опять же строго мужские) появились и в прилегающих вспомогательных лагерях. Но этот первоначальный оркестр так и оставался непревзойденным золотым стандартом{527}.

Сначала Катя месяцами тщетно пыталась протолкнуть идею создания чего-то подобного в женском лагере через Дрексель, а потом та вдруг за нее ухватилась – и в два счета убедила и Мандель в необходимости завести собственный оркестр{528}. Дело в том, что идея женского оркестра пришлась им как нельзя кстати в свете новой генеральной линии СС на камуфлирование Биркенау под гуманный лагерь для интернированных. Ну что вы, господа, какая такая машина смерти? У нас тут для узников полное раздолье, включая свободу творческого самовыражения{529}. И о каком насилии и зле тут может идти речь, если на работу заключенные бодро шествуют под Моцарта и Бетховена в живом исполнении?{530}

Будучи и сама по себе любительницей музыки, Мандель ценила хорошее концертное исполнение. Знали Катя с Циппи и о том, что она не упустит ни единого шанса предстать в выигрышном свете перед своими берлинскими бонзами в надежде продвинуться в эсэсовской табели о рангах. Успех оркестра точно сулил ей очередную лычку в петлицах{531}. С точки же зрения Кати, оркестр давал возможность обеспечить безопасной работой всех, кого удастся туда пристроить. К тому же ей предоставлялся повод больше времени проводить на территории мужского лагеря под предлогом перенимания опыта формирования музыкального коллектива{532}. Это открывало перед Катей больше свободы по части налаживания связей с мужским подпольем, которое явно было куда лучше информировано о происходящем во внешнем мире.

Мандель приступила к обсуждению с Катей и Циппи наилучшего подхода к созданию женского оркестра с наиболее понятных ей лично кадровых вопросов. Оркестру нужен дирижер, то есть погонщик, вернее, погонщица с палкой. Она правильно поняла? Катя и Циппи отдали должное ее сообразительности и пообещали в ближайшее время подобрать подходящую кандидатуру на эту роль по своей картотеке с указанием всех профессий и навыков всех узниц. Но полячки-заключенные слышать не хотели ни о ком, кроме своей соотечественницы, учительницы музыки Софьи Чайковской. К тому же Мандель с какой-то стати сочла ее родственницей прославленного композитора Петра Ильича Чайковского, хотя в действительности Софья доводилась ему не более чем однофамилицей. Хуже того, Циппи чувствовала, что музыкальных и организаторских талантов этой польке явно не хватит на создание с нуля целого оркестра. Польские узницы, однако, сумели вдохнуть даже в нее веру в свою ставленницу доводами в том духе, что с полькой во главе у них все наладится само собой. Мандель же им особо и уговаривать не пришлось, и та вручила дирижерскую палочку Софье{533}.

Циппи не держала мандолины в руках много лет, но за этот шанс вернуться к музыке ухватилась. Ей удалось убедить Мандель в том, что, немного поупражнявшись, вполне способна играть в их лагерном оркестре, причем без ущерба для основной работы в конторе. И Мандель дала добро на включение Циппи в его дебютный состав{534}. Так у Циппи к художественному прибавился еще и музыкальный канал самовыражения, а вместе с ним и еще одна удобная возможность для расширения доступа ко всем уголкам не только Биркенау, но и всего лагерного комплекса Аушвица и окрестностей, включая ранее не виданные ею объекты{535}.

Но сначала им нужно было разжиться массой недостающих музыкальных инструментов. Для этого Циппи и Софья выправили себе ордеры на тотальный обыск всех складских помещений головного лагеря Аушвиц I{536}. Боже ж ты мой, каких только сокровищ давно канувшего в Лету довоенного мира они там не обнаружили – россыпи драгоценных камней, груды золота, штабеля банкнот. Но в эти дни краюха хлеба ценилась дороже любого брильянта. Так что истинной сокровищницей для них были залежи сваленных в кучу, подобно хламу, музыкальных инструментов, изъятых у арестантов по прибытии, которые они привезли с собой, поведясь на объявления в своих гетто и местечках, призывавшие брать с собой к месту нового поселения «все самое ценное»{537}. В наличии в этой сокровищнице конфиската имелось буквально все – от скрипок до контрабасов и от флейт до валторн, включая, естественно, и мандолины с гитарами. Вот только все лучшие экземпляры были разобраны еще при формировании мужских оркестров и ансамблей{538}. И в целом запасы оскудели настолько, что Софье приходилось чуть ли не выклянчивать мало-мальски годные инструменты для своих музыкантш.

Через пару недель женский оркестр обосновался в блоке № 12, прозванном с тех пор «музыкальным». Оркестрантки, они же «талисманы Мандель», получили отдельные постели с чистым бельем, усиленные пайки, приличную одежду. Вся их работа отныне заключалась лишь в репетициях и выступлениях. И плюс к тому – никаких разнарядок, иммунитет от селекций и вежливейшее, по лагерным меркам, обхождение{539}. Что касается лично Циппи, то она сохранила основную прописку в административном блоке № 4 и при этом получила полноправный доступ в блок № 12, а потому имела теперь целых два усиленных пайка – конторский и оркестрантский. Вдобавок ко всему нужды оркестра стали служить ей еще одним хорошим предлогом для выписывания себе в помощницы пациенток из лазарета во избежание их отправки в расход. У Циппи же они спокойно занимались разлиновыванием канцелярской бумаги под нотную, пока не поправятся{540}.

Поначалу в состав исполнительниц входили в основном польки из первого набора{541}. Как раз в женском лазарете они в основном и давали свои «кошачьи концерты», как трезво оценивала Циппи производимую ими какофонию на темы польских народных мелодий. Дирижерского опыта у Софьи ноль, думалось Циппи, и набраться его ей явно не дано. Она же даже палочку держит как-то криво.

Циппи боялась, что так их оркестр долго не протянет{542}.

Блоку № 10 срочно нужна скрипка.

Столь странный запрос был передан Кате курьером месяца через три после создания женского оркестра. Было в нем что-то выходящее за пределы здравой логики. Блок № 10 был печально знаменитым корпусом Аушвица I с очень скверной славой, никак не вязавшейся со скрипичной музыкой.

Еще в ту пору, когда большая часть первой очереди лагеря еще только строилась, еще даже до официального провозглашения курса на «окончательное решение», немецкий врач-гинеколог Карл Клауберг направил Гиммлеру предложение, пришедшееся тому весьма по вкусу. Круглолицый лысоватый и страшно близорукий профессор Клауберг был крупнейшим специалистом по женскому бесплодию и предложил Гиммлеру свои услуги по разработке новых передовых методов массовой стерилизации. Предложение легло точно в русло заинтересованности Гиммлера в лишении способности производить потомство врагов рейха в целом и евреев в частности. Поначалу Клауберг ставил свои изуверские эксперименты в Биркенау, но ко времени созыва женского оркестра в апреле 1943 года получил в свое распоряжение полноценный центр клинических исследований как раз на базе блока № 10 головного лагеря Аушвиц I.

Снаружи эта двухэтажная казарма выглядела так же, как и остальные в общем ряду кирпичных корпусов Аушвица I. Вот только, в отличие от большинства других блоков этого типа, часть окон десятого была забрана глухими деревянными ставнями, чтобы женщинам не открывался изнутри вид на «Черную стену», у которой эсэсовцы в упор расстреливали заключенных.

Для начала Клаубергу понадобился для экспериментов десяток женщин. Отчаявшиеся заключенные, полагавшие, что терять им нечего, с готовностью перебрались в этот блок добровольно. Там к их услугам предлагались душ (пусть и холодный) и туалеты с унитазами (хотя и без отдельных кабинок). Женщинам сказали, что на тяжелые наружные работы их оттуда водить не будут, заменив некими работами над их собственными телами «в медицинских целях».

Каждое утро на построении кого-то из обитательниц блока № 10 направляли на исследования, а остальных на какие-нибудь легкие работы наподобие уборки листьев и сбора чайных трав или грунта для горшков с рассадой на прилегающей территории{543}. Выбранных для проведения над ними опытов раздевали, осматривали, ощупывали и фотографировали с раздвинутыми ногами в гинекологическом кресле. Но эти унижения не шли ни в какое сравнение с последующими форменными надругательствами.

Хирургические операции без наркоза с необратимыми последствиями и злонамеренное причинение жестоких лучевых ожогов рентгеновскими установками были там рутиной. Кого-то из женщин подвергали искусственному оплодотворению; кого-то стерилизации; кого-то экстирпации матки под предлогом взятия пробы тканей на «онкологические исследования». В любом случае от Клауберга если и выходили живыми, то с полной утратой всех детородных функций. Частенько наведывался в эту «гинекологическую клинику» и лично Гёсс, чтобы полюбоваться, как ловко у доктора Клауберга выходит, к примеру, впрыскивать женщинам соляную кислоту в фаллопиевы трубы, апробируя «новаторский» метод стерилизации{544}.

Оставшиеся в живых после этих надругательств женщины переводились в другие блоки истерзанными эмоционально и физически, при этом им было строжайше запрещено распространяться о том, что они вынесли. Несмотря на это, молва о чудовищных опытах, которые ставят в блоке № 10 над теми, кого угораздило туда попасть, быстро облетела лагерь. Желающие отправиться туда добровольно иссякли, и в ход пошли принудительные отборы. Катя лично наблюдала, как доктор Клауберг с кривой ухмылкой над выкаченным пузом указывал на самых молодых и привлекательных из вновь прибывших, обрекая их на роль крольчих в своей мизогинической лаборатории{545}. Иногда Клауберг предписывал Мандель направлять ему новых подопытных. Иногда отбор проводил Менгеле, отдававший предпочтение замужним женщинам{546}. В скором времени блок № 10 вышел на стабильный уровень содержания там единовременно 300–500 подопытных женщин. После «отработки» очередной партии этого человеческого материала выживших либо «выписывали» обратно в Биркенау, либо отправляли в газовую камеру.

Так какой прок мог быть от музыки в подобном месте?

Оказывается, по словам вестового, в блоке № 10 внезапно обнаружилась виртуозная скрипачка Альма Розе́. И ей очень-преочень нужна скрипка{547}.

Катя спросила у Циппи, слышала ли она про такую.

– Ну а то, – ответила Циппи и просветила далекую от музыкальных кругов подругу относительно того, что Альма Розе – не просто талант, а целый Паганини в юбке, по признанию довоенных музыкальных критиков. В придачу к тому она еще и собственный женский оркестр собрала в родной Вене, с которым гастролировала в 1930-х годах по всей Европе, собирая аншлаги. Альма успела побывать замужем за таким же, как и она сама, чешским скрипачом-виртуозом по имени Ваша Пржихода, но этот их семейный дуэт быстро распался. Мало того, Альма племянница ставшего легендой еще при жизни австрийского композитора и дирижера еврейского происхождения Густава Малера. Да и отец Альмы был прославленный скрипач Арнольд Розе[50], на протяжении полувека выступавший еще и в роли концертмейстера Венского филармонического оркестра{548}. И при таком семейном раскладе Альма принципиально делала себе сольную карьеру и имя самостоятельно, не прося протекции ни у отца, ни у прочих знаменитостей, окружавших ее по жизни. Ангельское личико, гладко уложенные каштановые волосы и милая улыбка Альмы вообще-то должны были помниться всем, так как годами не сходили с газетных страниц и афишных тумб.

– А в чем дело-то? – спросила Циппи у Кати, покончив с ликбезом.

Тут только Катя и передала ей все, что почерпнула от посыльного: Альма Розе сидит в десятке, и ей нужна скрипка.

Циппи, мягко говоря, остолбенела. Альма Розе – в блоке № 10? Как такое возможно?! Что ей там делать?! Альма же королева музыки! Само ее имя с Аушвицем несовместимо. Альма же совсем из другого мира, думала она. Но в глазах нацистов все это не имело значения: еврейка – значит еврейка. И то, что побывала замужем за католиком, то есть от еврейской веры отказалась, не в счет. Еврейская кровь по рождению, с точки зрения СС, сама по себе и была приговором, не подлежащим пересмотру.

– Ну так давай ее переведем сюда, к нам! – воскликнула Циппи.

Легко сказать. Перевод женщин из блока № 10 был вне их компетенции. Отработанные ими с Катей методы подтасовки списков и номеров заключенных к вотчине Клауберга были неприменимы. Но ведь и речь шла отнюдь не о рядовой заключенной. И в придачу к тому на кону стояла репутация женского оркестра, продолжавшего позориться под управлением любительницы, соображала Циппи. А вот с приходом Альмы все может и перемениться. Ей вполне под силу преобразить оркестр в нечто, чем можно гордиться{549}.

По прибытии в Аушвиц в июле 1943 года Альма Розе прошла все стандартные процедуры регистрации и получила номер 50381. Но ее, в отличие от других, сразу же отправили в блок № 10, где содержались подопытные Клауберга (около четырехсот евреек), а также 65 медсестер и пара десятков подневольных наложниц общего пользования{550}. Гиммлер как раз перед этим распорядился организовать штатные бордели при всех концентрационных лагерях для стимулирования мужчин к работе. В Аушвице первый такой бордель появился летом 1943 года{551}. Впрочем, евреев-заключенных туда так или иначе не допускали, а пользовались услугами этих заведений почти исключительно сами немцы, да изредка и с их ведома самые высокопоставленные из их лагерных подручных. На работу в лагерные бордели брали на сугубо «добровольных» началах исключительно истинных ариек. Понятно, что подписывались на нее лишь те, кому нечего было больше терять в силу немыслимых условий существования, – а тут обещали разом и пищу, и сигареты, и отдельную комнату, и душ… Но и оттуда многие тоже отправлялись в конечном итоге в блок № 10.

Альма была ошеломлена увиденным по прибытии. До войны она годами гастролировала по Европе с собственным женским оркестром. Газеты и афиши пестрели фотографиями, с которых она обворожительным взглядом своих томных карих очей завлекала публику на концерты. Исполнение ее всегда славилось как страстностью, так и безупречностью. Теперь же вместо сценического платья на Альме была старая выцветшая униформа с плеча еще советских военнопленных, а фарфоровое некогда личико изрядно портили отеки{552}. Она уже знала, что здесь ее, вероятно, ожидают хирургические операции, видела всякие рентгеновские аппараты и изувеченных пациенток – и понимала, что живой ей отсюда, скорее всего, не выбраться. Но понимала она и то, что ради сохранения хотя бы луча надежды ей требуется спокойствие и хладнокровие.

Сразу по прибытии Альмы Розе по блоку № 10 прошел слух, что к ним доставили знаменитость. Магда Хеллингер, Blockälteste и приятельница Циппи по прежней работе, мигом узнала Альму в лицо.

На родине в Словакии Магда работала воспитательницей в детском саду. В Аушвиц она прибыла тем же эшелоном, что и Циппи с Катей, и была впоследствии одной из главных свидетельниц того, как они использовали свое привилегированное положение при администрации для спасения жизней. Как-то раз она лично видела, как Катя исхитрилась переправить целую партию из трехсот заключенных вместо газовой камеры, куда их отобрали, на какие-то работы, откуда те благополучно вернулись в свои бараки, проделав этот финт с разнарядками прямо под носом у СС. Магда, будучи так называемой старостой блока № 10, и сама старалась не упускать возможности помочь узницам. Отраставшие заново после стрижки под ноль волосы Магды были настолько светлыми, что даже эсэсовский врач выписал ей справку, что по внешним признакам она «не походит на еврейку». Имея на руках такой козырь, она принялась писать всяческие прошения на предмет обеспечения заключенных ее блока самым необходимым (ночными сорочками, подушками, мылом, полотенцами и т. п.), которые иначе бы никто и рассматривать не стал. При всякой возможности она также изыскивала способы хоть как-то облегчить существование и поднять настроение узницам, содержавшимся в блоке № 10. Поздними вечерами, по убытии надзирательниц от СС, она устраивала танцы, где узницы, разбившись на пары, весело кружились, смеясь над нелепыми ночными сорочками друг друга; так ведь и то было благо – хоть какой-то повод для смеха. Как-то раз она даже позволила двум девицам улизнуть из барака. Кончилось это плохо: к утренней поверке та сладкая парочка в строю так и не объявилась, и Магду обвинили в пособничестве саботажу. Как она тогда отвертелась и осталась жива и при исполнении, она и сама в толк взять не могла и почитала за чудо{553}.

Появление в блоке № 10 Альмы Розе само по себе открывало перед Магдой возможность помочь не только знаменитой скрипачке, но и всем своим подопечным. Для этого ей нужно было как-то изыскать возможность связаться с главной конторой. А это было не так-то просто. Если бы Магду застукали за передачей записок, ее бы тут же отправили в штрафное подразделение. Поэтому она и послала бегунка с устным сообщением Кате об острой нужде блока № 10 в скрипке.

Естественно, скрипка была доставлена туда тем же вечером, после чего Альма дала первый ночной концерт за закрытыми дверями для узниц блока № 10{554}.

Ночные кабаре для дамской публики с единственной звездой в лице Альмы сразу стали еженощным развлечением. Вскоре компанию узницам в рядах слушательниц составили и эсэсовки. Сольные скрипичные концерты в самом жутком из блоков Аушвица были явлением воистину сюрреалистичным – особенно с учетом того, что давала их первая красавица из числа венских виртуозов{555}.

Но недолго музыка играла в адском блоке № 10.

Как только посвист об Альме и ее таланте дошел до Мандель, та быстро сложила в уме нехитрый пазл и времени терять не стала. Раз Софья не тянет на классного дирижера ее женского оркестра, нужно ее заменить объявившейся в их лагерях профессионалкой. В результате не прошло и месяца со дня ее прибытия в Аушвиц, как Альма Розе была переведена из блока № 10 в «музыкальный» блок № 12 Биркенау и назначена дирижером оркестра вместо Софьи, с которой, впрочем, из уважения к громкой «композиторской» фамилии обошлись весьма вежливо и формально даже «повысили» до Blockälteste{556}.

Альма быстро «приструнила» оркестр, придав его музыкантским рядам стройность, которой так недоставало при Софье. Она, в отличие от предшественницы-любительницы, не собиралась терпеть за пюпитрами пиликающих мимо нот бездарей. Всех музыкантш без должных навыков владения инструментами и/или слуха Альма вежливо попросила более на репетиции не являться, заверив при этом всех без исключения, что место в «музыкальном блоке» за ними будет сохранено. И слово свое она сдержала, убедив Мандель создать для отчисленных из оркестра дополнительные рабочие места в диапазоне от переписчиц партитур до техничек. Она же самолично и проводила регулярные прослушивания новых соискательниц мест в ее оркестре. Перевод в музыканты сулил избавление не только от перекличек и уличных работ на морозе, но и от побоев и пыток кем ни попадя из охраны, и – самое главное – от перспективы отправки в газовую камеру. «Оркестранткам» Альмы с благоволения Мандель полагались и ежедневный душ, и свежая смена белья после него, и концертная униформа, и даже буржуйка для обогрева в зимнюю пору. Не говоря уже о том, что им трижды в неделю выдавались сказочно усиленные пайки, включавшие треть буханки хлеба, маргарин, колбасу, джем и свеклу{557}.

В обмен на эти привилегии от оркестранток требовалось одно: усердно репетировать. Планка дисциплины для них была задрана до уровня, к которому Циппи была приучена с детских лет, когда играла на мандолине в составе струнного оркестра. Дисциплину эту Альма поддерживала неустанными напоминаниями: «Будем плохо играть – отправят в газовую камеру всем скопом»{558}.

Пояснять оркестранткам, что такое газовая камера, было излишне. Как раз месяцем ранее был сдан в эксплуатацию последний из четырех крематориев с собственной газовой камерой при каждом из них{559}. Пропускная способность лагерного комплекса по части утилизации заключенных возросла на порядок – и была задействована на полную катушку. Трубы дымили чуть ли не круглосуточно. Вновь прибывшие в Аушвиц только дивились в процессе селекции, отчего это все небо над здешними лагерями затянуто дымом с огненной подсветкой. Старожилы по доброте душевной успокаивали новичков ложью во спасение от лишней паники, сообщая им, что СС утилизирует посредством сжигания изношенные робы. Вот только запах горелого человеческого мяса выдавал крематории с головой, и всякий имевший нюх безошибочно понимал, что творилось в этих лагерях в действительности{560}.

Хотя деться от страшных реалий ей было некуда, регулярные репетиции с девочками давали Циппи передышку. Она воспаряла душой от ощущения, что Альма на ее глазах и при ее личном участии творит истинное чудо преображения. На чуткий слух Циппи, их оркестр с каждым днем звучал все благозвучнее, а порой и просто прекрасно. Самым же главным было то, что в умелых руках Альмы оркестр реально получил все шансы не только на выживание, но и на создание дополнительных безопасных рабочих мест{561}.

Теперь, обретя профессиональный размах, женский оркестр провожал перед рассветом колонны узниц на работу бравурными маршами. Кому-то из оркестранток для этого приходилось вставать еще до всеобщей побудки и выносить и расставлять у главных ворот лагеря пюпитры и стулья{562}. По возвращении они вставали в общий строй на перекличку, выпивали свой кофе-чай, а затем уже в общем строю по пятеро в ряд выдвигались обратно к главному входу. Там они брали в руки инструменты и принимались играть немецкие военные марши, задавая темп шагу команд заключенных. По вечерам оркестрантки занимали свои рабочие места у главных ворот и встречали команды, возвращающиеся с объектов, как правило, увы, в неполном составе по сравнению с утренним{563}.

Ежедневно их женский оркестр исполнял Шуберта, Баха и прочих «правильных», с точки зрения нацистов, композиторов, памятуя о том, что до газовых камер рукой подать{564}. Некоторым из них и самая благозвучная музыка резала ухо на фоне адского окружения{565}. Но на Циппи, занятую игрой только на утренних и вечерних разводах, исполняемые ими марши действовали целительно. Отыграв утренний марш, оркестрантки садились репетировать популярные отрывки из австро-венгерских оперетт и даже итальянских опер уровня «Мадам Баттерфляй»{566}. При этом они продолжали отважно разбавлять свой репертуар вкраплениями мелодий народных песен и даже музыкой запрещенных нацистами композиторов-евреев, ухитрившись однажды исполнить целиком первую часть ми-минорного Концерта для скрипки с оркестром Мендельсона{567}. Заказывавшие у них под настроение музыку офицеры СС подобных подвохов заметить были всяко не способны.

Альма дирижировала ими с бесподобным хладнокровием, будто отсекая дирижерской палочкой музыку от лагерных реалий. Однажды она даже позволила себе нечто из ряда вон выходящее: заслышав топот сапог и зычный гомон охраны, она прервала репетицию и, выйдя на эту публику, прямо заявила:

– Я так музыку делать не могу!

И охрана мигом утихла{568}.

Вскоре оркестр вкупе с приданными ему талантливыми танцовщицами и певицами приступил к выступлениям по всему лагерю, и не только. Гёссу нравились приватные концерты у себя на вилле. Менгеле отрывался от опытов, дабы полюбоваться на всякие па в исполнении профессиональных балерин. Среди последних особо выделялась Эдит Ева Эгер, бывшая гимнастка, в шестнадцатилетнем возрасте отчисленная из сборной Венгрии и отправленная в лагерь из-за еврейского происхождения{569}. Зато Менгеле Эдит пришлась по вкусу и теперь регулярно, зажмурившись, крутила перед ним пируэты под вальс «Голубой Дунай» Иоганна Штрауса в исполнении оркестра п/у Альмы Розе. При этом Эдит грезилось, что делает она это далеко-далеко от Аушвица, на сцене Будапештского оперного театра, где ей и было самое место при иных обстоятельствах{570}.

В летнее время по воскресеньям их женский оркестр выступал на свежем воздухе перед прибывающими партиями новых заключенных, дабы отвлечь их внимание от дыма над трубами крематориев заезженной классикой. Зимой они регулярно выступали в сауне, становясь свидетельницами жестоких издевательств над вновь прибывшими в процессе «регистрации»{571}. При этом у них не оставалось иного выбора, кроме как погружаться с головой в исполняемую музыку. Любая слезинка каралась; Альма дала понять всем, что никаких проявлений человеческих чувств в своем оркестре не потерпит.

Часть оркестранток мысленно почитали Альму за классическую капо, одержимую лишь жаждой показать всем свою власть над ними и унизить любую, кто, по ее мнению, не проявляет достаточного усердия. Другие, напротив, верили, что Альма стоит за них всех горой, а шпыняет их исключительно ради их же собственного блага и выживания. Но все сходились на том, что их оркестр стал для Альмы чем-то сродни навязчивой идее на грани одержимости{572}.

Анита Ласкер-Уоллфиш прибыла в Аушвиц в самое время в том плане, что в оркестре был острый дефицит исполнительниц, владеющих инструментами низкого регистра. При регистрации Анита на вопрос о «прочих навыках» честно ответила, что играет на виолончели. В результате заключенная-регистраторша отослала Аниту в сторонку перед самыми душевыми и отправила посыльную с известием о находке к Альме.

– Фантастика, что ты здесь! – заявила Альма восемнадцатилетней Аните, так и стоявшей голой перед душевыми после церемониального обривания в заключенные Аушвица с покрасневшей и разбухшей татуировкой номера на предплечье. – Где училась-то? – спросила она. – Хотя какая разница. Считай, что спаслась.

Перед уходом Альма сказала Аните, что ее обязательно вызовут на прослушивание.

Анита всю жизнь мечтала о карьере музыканта. В тринадцатилетнем возрасте родители отправили ее из родного Вроцлава (в те годы Бреслау) за 250 миль в Берлин учиться игре на виолончели. Там она снимала угол у пожилой еврейки, прилежно училась, но через какие-то полгода случилась жуткая Kristallnacht[51] с такими погромами, что стало ясно, что евреям в Берлине не место{573}. Вот уже два года, как она не брала в руки смычка. И тут вдруг в Аушвице, пожалуйста: вот тебе виолончель, вот прослушивание. Ну она и сыграла от всей души «Военный марш» Шуберта сразу после санобработки и выдачи робы. И была зачислена в оркестр{574}.

Оркестр стал для Циппи еще одной торной дорогой прочь от смерти. «Я могу быть сама полумертва, но, если у меня есть работа, которую я должна исполнить, я ее делаю», – так ей думалось. Вопреки всему, через что она прошла, вопреки понесенным ею потерям она продолжала сосредотачивать свои помыслы на той малой красоте, что оставалась в пределах ее досягаемости. Ее творческая работа – постройка макетов, рисование графиков, игра на мандолине – была лучшим и единственным лекарством для нее. Искусство помогало ей забыться, отрешиться от того, где она и что с ней, пусть и ненадолго. Вплоть до того, что порой ей даже начинало казаться, что она по-прежнему сама себе хозяйка{575}.

Ну и конечно же, Давид. Еще одно живое – и очень личное – напоминание о том, что человеческому роду бывают присущи и красота, и доброта, а значит, возможно, есть смысл бороться. Пусть даже и с риском лишиться всего.

Глава 14

«Ночью под луной»

Дело было, вероятно, в феврале 1944 года, почти через год после первых игр в гляделки между Циппи и Давидом. Бурно-смутный год, полный смертей и «последних звонков» – от болезней до штрафной роты и побоев с издевательствами вплоть до имитации казни. Они вынесли из него столько доброго, сколько только сумели, – по большей части в форме музыки и любовных записок. И вот Циппи решила, что пришла пора для большего.

Была сдана в эксплуатацию новая центральная сауна. На возведение этого шедевра банно-прачечного и дезинсекционного искусства на территории складского комплекса «Канада» ушло девять месяцев. В этом самом габаритном по размерам здании Биркенау мужчины и женщины трудились бок о бок, избавляя от вшей заключенных и их одежду.

Всю жизнь Циппи стратегически подходила к оценке рисков, которые она готова была на себя принять. Но в случае с Давидом она позволила себе роскошь в порядке исключения поступиться этим правилом. Их породнили одиночество и обоюдная нужда в нежности. И возможность сделать их свидания из мимолетных чуть более продолжительными она считала стоящими того, чтобы поставить на кон свою жизнь – и сердце.

Вот Циппи и решила взять бразды правления колесницей судьбы в свои руки.

При следующей же встрече она шепнула Давиду, куда и когда ему нужно прийти.

Впервые с неведомо каких пор Давид жаждал скорейшей побудки в предвкушении грядущего дня.

В назначенное место в «Канаде» он прибыл с неистово бьющимся сердцем и потными от волнения ладонями. Там, в бараке между крематориями № 4 и № 5, он быстро нашел то самое место: штабеля коробок, а за ними, как за каменными стенами, – потайной уголок, выгородка как раз на них двоих. Внутри его внимание привлекло подобие лестницы к потолку, сложенной из туго увязанных тюков слежавшегося конфиската – пиджаков, брюк, пальто и прочей свежевыстиранной одежды. По этим ступеням он и взобрался под самый потолок, куда, кроме них двоих, никому и в голову бы не пришло залезать.

А ведь она своими руками возвела для них это святилище, дошло до него. Снаружи пурга над болотом, запах гари, тени мертвых. А здесь, внутри, – их личное пространство, где хватит места ровно для двух их живых тел – и больше ни для кого и ни для чего.

Внизу за оградой стояли часовые. Вероятно, купленные – за пищу, одежду или невесть какую протекцию. Пока они там дежурили, им оставалось только прохаживаться туда-сюда по складу, зыркая и молясь, как бы чего не вышло. А может, они и просто расселись на тюках с вещами и размышляли о собственной судьбе и утерянной любви.

Пока эти ангелы-хранители с вытатуированными на крыльях лагерными номерами несли свою вахту, Циппи и Давиду можно и нужно было отрешиться от всех тревог. Понятно, что рисковали оба смертельно в буквальном смысле. Но здесь и сейчас они – восемнадцатилетний мальчик и двадцатипятилетняя женщина – остались наедине и были всецело предоставлены друг другу.

Она его всему научит{576}.

До вступления в связь с Циппи Давид даже вообразить себе не мог, что такое возможно устроить. Он, в отличие от Циппи, не был знаком вообще ни с кем в Аушвице, кому бы удалось завязать подобные, далеко не платонические отношения. Последствия казались ему неизбежными и самыми устрашающими. Пытки. Смерть. Но после первого же раза храбрость и безрассудство Давида пошли в рост, как и его страстное желание видеться с Циппи еще и еще.

Благо устраивала она все сама. Примерно раз в месяц Циппи и Давид стали встречаться все в том же месте – уютной пещерке в горах «канадской» одежды. И всякий раз она каким-то образом подкупала охрану из капо, чтобы те за ними присматривали и, если что, предупреждали о приближении эсэсовцев.

Но Циппи с Давидом все равно всякий раз приходилось укладываться в какие-то жалкие полчаса, от силы час. И осторожность они блюли полнейшую, понимая при этом, что предаются полному безрассудству.

После пары первых свиданий Давид осмелел еще и в том плане, что стал все менее нуждаться в наставлениях, но все равно оставался при Циппи второй скрипкой. Она же была много опытнее и увереннее в себе, чем он. Сильно оголяться они остерегались – сдерживались от желания снимать с себя что-то лишнее в этой своей пещере.

Поначалу они там не только не обнажались, но даже особо и не разговаривали между собой. Но постепенно, слово за слово, разговорились.

Давид рассказал Циппи о том, как был у себя на родине восходящей звездой детского хора, добравшись-таки и до Варшавы. А все благодаря отцу, с детства пристрастившему его к опере. Циппи, в свою очередь, поведала ему о своей мандолине, о том, как девочкой играла на ней в оркестре на родине, а теперь снова взяла в руки любимый инструмент.

Циппи захотелось услышать, как он поет, и он с радостью исполнил эту ее прихоть. Иногда она ему даже подпевала – со словами или без, – гармонично попадая в лад и ритм этому мальчику с горящими глазами, в которых, как и в ее собственных, все еще светилась вера в победу гармонии, музыки и красоты.

Однажды она научила его венгерской опереточной арии под названием «Holdvilágos éjszakán» – «Ночью под луной». Там были и ритм, под который им легко было представить себя танцующими в совершенно ином мире, и слова, которые способны были их в этот мир перенести. И они спели дуэтом:

Ночью под луной

О чем мечтает дева?

О том, как к ней приходит принц,

Белоснежный парипан[52].

Только сказочные грезы

Развеются с рассветом.

Принцев наперечет,

И снова вышла ошибка.

Но и при малом росте

Я вижу их за краем неба.

Пока они там маячат,

Жива моя надежда

На любовь.

Ночью под луной

О чем мечтает дева?

О том, как к ней приходит принц,

Белоснежный парипан.

Золушек – сотни тысяч,

Принц же гуляет ночью.

Днем его не дождешься,

Да и ждать уже невмочь,

А он все выбирает других!

Ночью под луной

О чем мечтает дева?

О том, как к ней приходит принц,

Белоснежный парипан.

Но и при малом росте

Я вижу их за краем неба.

Пока они там маячат,

Жива моя надежда

На любовь:

Как мне явится мой принц,

Белоснежный парипан.

В тот раз перед уходом из своего тайного гнездышка они, как обычно, оправились, как могли, чтобы не выдавать себя, хотя щеки у обоих пылали. Но прически привести в порядок не забыли. И улизнули, как водится, не вместе, а поочередно. Первый, как у них повелось, нарушал целостность стены из коробок, а второй ее восстанавливал{577}.

Глава 15

«Нам еще играть и играть!»

Когда осенью 1943 года в ее кабинете появилась Роза Робота, Циппи сразу почуяла в ней родственную душу. Роза была ее ровесницей и милейшей польской еврейкой с глубоко посаженными и вроде как потупленными глазами, которые, однако, вспыхивали россыпями искр при каждой ее улыбке. И статью Роза вышла: рослая, ширококостная, с властной осанкой настоящей командирши.

Роза, как и Циппи, была из старожилок лагеря. В Аушвиц она также прибыла еще в 1942 году. Работала она теперь через дорогу от крематория № 4 на вещевом складе в «Канаде». При первом ее посещении выяснилось к тому же, что они уже встречались мельком в прошлой жизни на слете Ха-шомер ха-цаир в Польше{578}. Роза, в отличие от Циппи, была настоящей активисткой этого движения с самого детства и даже занимала в нем всякие видные посты.

Той ночью Роза и Циппи достигли договоренности: Роза, имевшая доступ к предметам, в лагерном понимании, роскоши наподобие нижнего белья и бинтов, будет передавать их Циппи для распределения между особо нуждающимися. Циппи же взамен обязалась без лишних вопросов удовлетворять запросы Розы на перевод конкретных заключенных в указанные ею бригады и/или блоки{579}.

Циппи особого значения их первому разговору не придала. Она понимала, что польки в Биркенау находятся в проигрышном положении по сравнению со словачками, которые, во-первых, более или менее знали немецкий, а во-вторых, прибыли в лагерь в основной массе раньше полек. Как следствие, словачки успели застолбить за собой все лучшие рабочие места. Циппи понимала, что Розе хотелось помочь соотечественницам, как ясно ей было и то, что все разговоры о солидарности по признаку национальных корней тут тесно увязаны с вопросом банального выживания.

Через несколько вечеров, однако, Роза наведалась к ней снова, на этот раз с подарком в виде передника. Циппи, как и почти все заключенные, обычно довольствовалась блузкой и юбкой. Передником мало кто из них мог похвастать. Циппи была тронута столь чутким знаком внимания к своей персоне.

Двумя неделями позже Роза заглянула снова – и преподнесла Циппи новый передник.

– Мне и одного хватит, – попыталась вежливо втолковать ей Циппи.

Роза отказа не приняла, а объяснила Циппи, что принесла новый передник на замену ранее подаренному, который изымает. Циппи только пожала плечами: она в лагере и не к таким странностям привыкла.

Еще через две недели Роза снова явилась со свежим передником на замену старому… Так эти смены передников и продолжились с периодичностью строго раз в две недели. Циппи понимала, конечно, что полька явно чудит, но мысли об этом от себя гнала, ибо ей было по большому счету не до того. Лишь много позже она заметила подозрительно толстые окантовки этих фартуков и заподозрила, что там что-то зашито для тайного выноса из «Канады»… Но она была не из тех, кто стал бы задаваться лишними вопросами{580}.

В мае 1944 года по внезапно знойной жаре Циппи вдруг попалась на глаза крошечная девчушка, тонувшая в своем обмундировании прямо как она сама, пока была ходячим скелетом на грани издыхания от тифа и прочих лагерных напастей. Бедняжка всем своим видом взывала к Циппи о помощи{581}.

За пару лет до этого Циппи и сама как-то раз обратилась со столь же отчаянной мольбой о помощи к немке-политической по имени Ева Вайгель, с которой каким-то образом успела подружиться до того, как совсем прижало. Ева, успевшая к тому времени начать работать на кого-то из влиятельных нацистов, велела ей вернуться в барак и не высовываться до приказа о присвоении ей статуса verfügbar, «освобожденной» от уличных работ. Теперь же сама Циппи была в положении, позволявшем сослужить такую же службу другой страдалице.

Циппи препроводила эту девочку в сауну и лично проследила, чтобы ей там дали должным образом отмыться. После купания Циппи выдала спасенной свою панацею от всех болезней в виде флакона рыбьего жира и строго-настрого наказала Blockälteste не посылать эту verfügbar ни на какие работы до особого распоряжения.

И в довершение Циппи устроила эту девочку санитаркой в лагерном лазарете, где ей будет и тепло, и достаточно сытно, чтобы начать набирать вес и силы, необходимые для выживания.

Они с Катей, конечно, поддерживали попавших в беду узниц, но ведь тем было нужно прежде еще и как-то пробиться в их кабинеты. Был такой случай: пожилая польская еврейка прибыла в лагерь и благополучно прошла селекцию, как полагала Циппи, лишь по счастливому для нее стечению обстоятельств. Во-первых, эшелон прибыл на ночь глядя, и в темноте ее возраст ускользнул от внимания торопившихся закруглиться с работой эсэсовцев. А во-вторых, она сразу же попалась на глаза Кате, которая тут же определила ее на работу к себе в контору переписчицей каталожных карточек и велела ей носа из-за шкафов не показывать в присутствии эсэсовцев{582}.

Ровно таким же манером Катя спасла от газовой камеры пожилую и к тому же увечную румынку, лишившуюся еще до войны обеих грудей то ли из-за рака, то ли вследствие какого-то несчастного случая. То есть никаких предпочтений по национальному признаку Циппи с Катей никому не отдавали. Они просто помогали ближним по мере возможности. И число спасенных ими двумя вышеописанными узницами далеко не ограничивалось.

Конечно, выручать женщин им было удобнее и легче. Но до Циппи нередко долетали и просьбы избавить кого-то из мужчин от включения в список на «отправку» (известно куда) или от перевода на уличные работы. Такого рода просьбы чаще всего исходили от женщин – заступниц за своих партнеров или друзей. Но поступали они и через специально для этого подкупленных ею эсэсовских охранников. Она быстро уловила, что, в отличие от идейного офицерства, низовой состав СС включает немало корыстолюбцев, и умело этим пользовалась.

Получив таким манером из мужского лагеря весточку с просьбой посодействовать избавлению кого-либо из заключенных от нависшей угрозы, Циппи испрашивала у Мандель разрешения прогуляться до мужской администрации, к примеру, за очередной порцией статистики для графиков. И Мандель с готовностью выписывала ей аусвайс. На месте же Циппи, предъявив пропуск, направлялась прямиком к местному аналогу Кати, главному распорядителю трудовыми ресурсами. Этот выслужившийся зэк был ее давним добрым знакомым – тем самым, который ежедневно отправлял к Циппи вестового с последними сводками. Он высоко ценил ее за исправную работу, а потому не задавал лишних вопросов, когда она передавала ему номера конкретных заключенных-мужчин, которым нужно помочь, а просто делал, что просят.

Давно подружилась Циппи и с капо, регулярно доставлявшим в женский лагерь партии обуви для заключенных со склада, расположенного на мужской половине. Она ему устраивала встречи с запрашиваемыми им женщинами-заключенными для передачи им каких-то сведений, содержанием которых она ради самосохранения не интересовалась. В качестве же ответной услуги она просила его приглядывать за знакомыми мужчинами-заключенными и оповещать ее в тех случаях, когда кто-то из них нуждается в помощи{583}.

При их ежемесячных свиданиях в «канадском гнездышке» Циппи с Давидом лагерные дела предпочитали не обсуждать, а вели беседы на более приятные темы – о внешнем мире, о прошлом. Но однажды в этом их закутке Циппи рассказала Давиду об экскурсии в лес, некогда устроенной Мандель ей и еще кое-кому из конторских. Давид не верил своим ушам.

Циппи лично побывала в «Белом домике». Невообразимо!

Пока она ему о том посещении рассказывала, из головы у Давида никак не шли мысли о бесчисленных партиях заключенных, заходивших туда, чтобы никогда больше не выйти; о дыме, навсегда заволакивавшем небо над их головами. Он вроде бы и слышал голос Циппи, а размышлял о том, до чего же страшной ловушкой был этот «Белый домик», где сгинуло столько узников еще до того, как вступили в строй нынешние газовые камеры при крематориях нового поколения, которые вроде бы даже и не так страшны в силу их промышленных масштабов и внешней рациональности.

Какое же это все-таки было чудо – то, что они оба до сих пор живы и вместе, здесь, в относительной безопасности… Хотя вне этого их кокона дым по-прежнему заволакивал небо и действовал на психику угнетающе. Образ «Белого домика» и всего, что он собой олицетворял, с тех пор так и преследовал Давида, да нет – преследовал их обоих{584}.

К 1944 году оба сельских дома, изначально задействованные под импровизированные газовые камеры, были заменены четырьмя уже упоминавшимися комплексами «газовая камера + крематорий». Чем больше прибывало заключенных, тем выше делались столбы дыма с пламенем из их труб и гуще смрадная пелена над Биркенау.

Если бы Циппи забеременела, последствия были бы невообразимыми. Поэтому они с Давидом предохранялись, как умели, но доступные им методы контрацепции были те еще по части надежности. Риск беременности сохранялся, и оба они об этом знали.

Забеременевших обычно отправляли на принудительные аборты, часто стоившие жизни не только плоду, но и несостоявшейся матери. У тех, кто исхитрялся разродиться, младенцев чаще всего изымали и топили или травили ядами или газом. Некоторым белокурым голубоглазым малышам, правда, могло посчастливиться избегнуть такой участи и быть отправленными на «германизацию» со сменой имени и воспитанием в приемных немецких семьях{585}.

Герхард Палич, тот самый любовник Кати с садистскими наклонностями, прославился среди прочего собственноручными расстрелами у печально знаменитой «Черной стены» целых семей. Однажды он поставил к стенке пять человек и начал экзекуцию с выстрела в череп грудничку у матери на руках, после чего на глазах у родителей хладнокровно пристрелил двух детей постарше, а затем и их самих{586}. В другой раз он начал расправу с отца, затем пристрелил старшего из двух детей, после чего, дабы не тратить патрон, вырвал грудного младенца из рук матери и со всего размаха размозжил ему голову об «Черную стену» – и лишь после этого пристрелил мать{587}.

Однажды Циппи собственными глазами стала свидетельницей казни Паличем одной из заключенных все у той же стенки. Они с Давидом, может, и рады были гнать от себя эту мысль, но она их преследовала неотвязно: а что, если Циппи вдруг забеременеет и родит, а затем это их дитя – да вот так с размаху, схватив за ножки, приложит об стену этакое вот чудовище вроде Палича?

Циппи терпела-терпела чуть ли не ежедневные визиты этого самого Палича в Катину контору, а потом вдруг не выдержала и позволила злому вопросу сорваться со своего языка.

– Что он тут вообще забыл? – спросила она подругу в лоб после ухода Палича.

– Приходит меня проведывать, – ответила та.

– Катя, это же палач, серийный убийца! – ужаснулась Циппи. Она-то видела, как он умело дирижирует казнями сотен заключенных. Да только ленивый в лагере не знал о том, что это отъявленный садист, упивающийся властью и кровью!

Катя в ответ промолчала{588}.

– Или у тебя с ним любовь? – не отставала Циппи.

– Да чего в нем любить-то? – отрезала Катя. И попыталась объяснить, что она с ним имеет дело лишь постольку, поскольку это позволяет ей помогать большему числу узников мужского лагеря{589}.

Но Циппи все равно не могла понять Катиной логики{590}. Ясно, что отношения нужно поддерживать, но чтобы вот так вступить в связь с Паличем? Это ей казалось чем-то совершенно непростительным, и она без обиняков предупредила Катю, что лучше бы ей с этим завязывать. Однако Катя, похоже, влипла по уши и обратной дороги для себя не видела. Сколько бы она ни настаивала на обратном, формально она оставалась тем, чем была, – еврейской заключенной. И как, с позволения спросить, еврейке, пусть даже и поднявшейся столь высоко, как она, по ступеням лагерной иерархии, положить конец отношениям с одним из самых оголтелых нацистов-юдофобов, лично казнящим евреев пачками?

К тому же Катя и Палич явно утратили бдительность. Анна, староста блока Циппи, знала об их романе и высказывалась в том плане, что ей страшно за Катю. Если молва дойдет до верхушки СС, Катю первой и уничтожат. Что до Палича, то его, как любого члена СС, уличенного в связи с «нелюдью» из жидовок или цыганок, запрут в блок № 11{591}.

Вообще-то свои физиологические потребности Палич вполне мог удовлетворять и во вполне разрешенном лагерном борделе, но, вероятно, его прельщал флер запретности вокруг их отношений с Катей. Или, возможно, ему нравилось показывать всю полноту своей власти.

Палич однозначно был не единственным эсэсовцем в Аушвице, водившим шашни с кем-то из узниц. По слухам, даже сам Гёсс имел любовницу из числа заключенных. Но дело было не в этом. А в том, что лично Циппи не могла смириться с этой связью Кати. Некогда она уважала и высоко ценила свою подругу за сообразительность. А тут Катя вдруг явила себя конченой тупицей. Как можно было так рисковать и все ставить на кон ради этого убийцы?{592}

По всей территории еще оккупированной Европы подполье гудело от добрых вестей: 1944 год начался с поражений нацистов от союзников на всех фронтах. Угрюмые лица эсэсовцев служили зримым подтверждением достоверности этих слухов. На востоке Красная армия положила конец продолжавшейся без малого 900 дней блокаде Ленинграда. Гитлер считал делом особой, знаковой важности захватить эту «колыбель революции» и «северную столицу», дабы обеспечить успех своему крестовому походу против большевиков. Напав 22 июня 1941 года на СССР, командование вермахта сразу двинуло в направлении города группу армий «Север», и к осени трехмиллионный город был отрезан от сухопутных путей снабжения и осажден. Для Гитлера взятие Ленинграда означало бы получение господства над европейской частью СССР и открытый путь на Москву. Вместо этого вермахт сначала так и увяз на подступах к городу, затем начал сдавать позиции и, наконец, вынужден бы отступить, после чего 27 января 1944 года в Ленинграде был произведен праздничный салют по случаю полного снятия блокады, положившего начало разгрому нацистской Германии на северном направлении{593}.

Но узники в Аушвиц все прибывали, и Биркенау все расширялся, и огненные столбы над трубами крематориев взвивались все выше{594}.

Однако же и внутри лагеря Сопротивление одержало к тому времени кое-какие знаковые победы. Множились каналы связи подпольщиков с внешним миром. 7 июня 1943 года польское правительство в изгнании получило телеграмму от источника, работавшего под позывным «Кация», в которой сообщалось, что нацисты в Аушвице дошли до того, что больных заключенных в лазарете приканчивают инъекциями свинцового раствора в сердце, по соседству занимаются вивисекцией и опытами по химической и лучевой кастрации мужчин и стерилизации, а равно и искусственному оплодотворению женщин, плюс к тому построили новый отдельный лагерь для цыган. В других телеграммах за той же подписью приводилась статистика «бесследно исчезнувших больных»{595}. Другой источник, работавший под позывным «Ванда», детально описывал в своих телеграммах процедуры «селекции» и «отправки» в газовые камеры{596}. Оба источника были настолько хорошо засекречены, что выяснить, кто именно скрывался за двумя этими позывными, не удалось и по сей день. Главным же было то, что информация о творившихся в лагере зверствах стала утекать вовне. Циппи, имевшая доступ к тем самым статистическим данным, лично содействовала утечкам, сумев, к примеру, каким-то образом передать подпольщикам точное число погибших в Биркенау за июль 1943 года узниц (1113). Ну и сверх того британская разведка с 1939 года эпизодически перехватывала радиообмен между Аушвицем и Берлином, также черпая из него всяческую статистику со слов лагерной администрации{597}.

Отчасти из-за этих утечек Гиммлер вынужден был официально отстранить Гёсса от руководства Аушвицем/Биркенау. Слишком уж много шуму подняло английское радио по поводу массового истребления заключенных, объяснил Гиммлер своему другу на прогулке по садам вокруг виллы Гёсса. И доказательства у них чертовски убедительные. Берлинскому руководству нужно дистанцироваться от концлагерных ужасов. Иначе недолго лишиться массовой поддержки немцев и усугубить неприятие их режима мировой общественностью. Гитлер же оправдывал военную агрессию Германии против соседей тем, что выставлял ее жертвой международного еврейского заговора. А тут получается, что это нацисты массово пытают и истребляют евреев, доказывая этим прямо противоположное{598}. Засим решено было всех собак за адские условия содержания узников Аушвица повесить на плохиша Гёсса, и к ноябрю 1943 года его убрали[53].

Но радоваться было рано: Аушвиц остался Аушвицем.

6 марта 1944 года Катя подслушала телефонный разговор эсэсовцев с Берлином. Речь шла о плане поголовной ликвидации заключенных Терезинского семейного лагеря при Аушвице{599}.

В этом весьма необычном лагере-спутнике содержали в основном излишки чешских евреев из Терезина, где нацисты после оккупации Чехословакии создали образцово-показательное гетто лагерного типа Терезиенштадт (по немецкому названию города){600}. И по прибытии в Аушвиц показуха была сохранена: головы узникам не брили, позволяли им оставлять при себе багаж и носить цивильную одежду. Жили эти «семейные» в особом секторе лагеря, где имелся еще и отдельный общий блок для детей, где они учились и играли, пока родители были заняты на всяческих работах{601}.

Правительство сохранявшей жалкое подобие суверенитета Дании, однако, выразило озабоченность «принудительным переселением» датских евреев в Терезиенштадт и вознамерилось послать в этот лагерь делегацию Красного Креста. В этой связи в СС решили основательно подготовиться к приему этих гостей, в том числе и на случай, если они решат проследовать из Терезиенштадта в Аушвиц. Поэтому из Терезинского семейного лагеря устроили «потемкинскую деревню» для одурачивания инспекторов{602}.

Теперь же в СС сочли, что всякая надобность в подобных заморочках ради пускания пыли в глаза отпала, – тут-то Катя и узнала о нависшей над узниками угрозе поголовной ликвидации. Она срочно передала эту информацию по своим каналам связи с подпольем, – но было слишком поздно что-либо предпринимать.

Через два дня около восьми часов вечера эсэсовцы с натасканными собаками взяли семейный лагерь Терезин в плотное кольцо оцепления. Офицеры приказали евреям и еврейкам с детьми рассаживаться по грузовикам с брезентовыми тентами. Их багаж им обещали доставить позже по железной дороге. Около 22:00 двенадцать грузовиков по сорок заключенных в каждом начали по одному отбывать с территории лагеря. Мужчин выгружали из кузовов у крематория III. Женщин и детей – у крематория II. Около 02:00 пополуночи женщины, ожидавшие своей очереди на смерть, запели чешские народные песни, а затем и национальные гимны – будущего Израиля («Ха-Тиква») и двуязычный чехословацкий. До восхода солнца не дожил никто из 3791 еврейских мужчин, женщин и детей, отправленных в ту жуткую ночь в газовые камеры{603}.

Циппи сделалось дурно, когда она узнала об этом чудовищном провале сопротивления. Много дней после этого она ни о чем другом даже думать не могла, и зрение у нее снова поплыло, как при тифе. В охватившем ее лихорадочном помутнении она расшибла себе лоб дверью при входе в собственный кабинет. Кровь заливала глаза, и ее подруге из бывших зубных врачей пришлось накладывать ей шов{604}. Но надо было как-то крепиться и терпеть дальше.

По возможности они с Катей стали с тех пор потихоньку мстить. Завели книгу учета всех отправленных в штрафную роту. Это давало некую возможность отплатить нацистам: не напрямую, конечно, но хотя бы лишая их самых надежных подручных из капо и старост посредством бессрочного продления пребывания последних в статусе проштрафившихся. Заприметив в числе нарушителей номер кого-нибудь из особых извергов, Катя и Циппи теперь следили за тем, чтобы они из списка контингента штрафной роты не исчезали как можно дольше{605}.

Альма Розе месяцами недосыпала, ночи напролет изыскивая возможности улучшить репертуар своего оркестра. Волосы ее стали заметно седеть – а это для большинства заключенных представляло не просто проблему, а реальную угрозу жизни, поскольку именно по внешним признакам старения и нездоровья шел отбор первых кандидатов в газовые камеры. И перепады настроения от депрессии до эйфории у Альмы случались все чаще и делались все острее{606}.

А затем в апреле 1944 года Альму поразил тяжелый недуг – с безостановочной рвотой, высокой температурой и острыми болями в груди. Корень ее болезни так и остался полной загадкой для врачей: одни подозревали отравление неведомым ядом; другие – низкопробным алкоголем; третьи – ботулотоксинами.

«Королева Биркенау», как ее к тому времени величали, получала беспрецедентную, по лагерным меркам, медицинскую помощь. Тщетно. Через два дня Альма скончалась.

Менгеле распорядился произвести вскрытие и лабораторные исследования на менингит и токсины, которые ничего не выявили. Зато после этой, с позволения сказать, аутопсии и без того удрученная Циппи, натолкнувшись во дворе у морга на каталку с телом Альмы, еще более упала духом при виде по-сапожницки грубых стежков, которыми патологоанатомы наспех зашили брюшную полость Альмы{607}.

Оркестру позволили провести поминки по своему дирижеру. Даже Мандель горевала не таясь. На место Альмы поставили какую-то русскую[54], но оркестр при ней начал явственно и слышимо сдавать. Воскресные концерты отменили. Оркестранткам нашли в придачу к репетициям и в ущерб для них другие занятия и обязанности наподобие штопки и починки униформы{608}.

Циппи при таком раскладе вскоре бросила туда ходить, благо дел у нее и так хватало.

Впоследствии она много думала о заслуженной гордости, которую испытывала Альма за созданный ею из ничего и не сказать чтобы на ровном месте оркестр. «Я никогда не вернусь в прошлое, к старому своему стилю игры, – звучали в памяти Циппи обращенные к их труппе слова Альмы. – Я вас, девочки, еще вывезу отсюда в большой мир и прокачу по всей Европе, ведь нам еще играть и играть!»

Да, обе они, и Циппи, и Альма, грезили о большом мире за стенами Аушвица. И Циппи живо помнила радость от похвал в свой адрес со стороны скрипачки с мировым именем, взявшей в руки дирижерскую палочку вместо смычка и удостоившей ее места в своем оркестре. «Сама-то она хоть понимала, что для нас значило это ее предложение?»{609}

Глава 16

«Да здравствует Польша!»

Объемы сжигаемых в печах Биркенау трупов к лету 1944 года обеспечивали создание в низине при впадении Солы в Вислу атмосферы уже и в прямом смысле удушающей. Массированная высадка морского десанта союзников в Нормандии в те дни послужила четким сигналом об окончательном переломе хода войны в Европе, и в СС по этому случаю резко ускорили темпы реализации планов истребления венгерских евреев.

Аушвиц и примыкающие подлагеря были запружены вновь прибывшими, а склады Канады ломились от конфискуемого у них добра{610}. Однако же ежемесячные свидания Давида с Циппи продолжались и на этом фоне.

Всякая их встреча была восхитительной и раньше, но теперь эти тайные свидания стали еще и подобием испытания на прочность. Под неразвеивающейся дымовой завесой им все труднее становилось дистанцироваться от окружающей реальности. Если верить слухам, конец нацистского режима просматривался все отчетливее и был все ближе. Как и их собственная гибель, впрочем.

Циппи рассказала Давиду о своем брате Сэме. Он, насколько она знала, был все еще жив где-то там, в Словакии. У Давида братьев не осталось. Один точно погиб в Варшаве, а где другой? Об этом никто понятия не имел, а уж тем более он сам.

Давид не мог взять в толк, как он вообще так долго тут выжил. Это было за гранью его понимания после того, как на его глазах изо дня в день, один за другим пропадали его знакомые и соседи по бараку: кого-то отправляли в другие лагеря, кого-то в газовую камеру, а кто-то просто исчезал бесследно. Когда они с Циппи только познакомились, то есть когда она его начала обхаживать, такая чистенькая, в жакетике и складненькая на вид, – закрались в его голову кое-какие подозрения. Это женщина с доступом, думалось ему. И чем больше он думал об этом, тем большую гордость испытывал оттого, что она остановила свой выбор именно на нем.

Музыка услаждала их обоих. Вот они и пели дуэтом. Иногда даже смеялись.

И всегда целовались – так мило, так нежно. Это были моменты их выхода за пределы этого лагеря и даже этой «Канады», эти их мурлыканья – в них звучали отголоски живых напевов извне. Неужто между ними действительно любовь? Они на такие слова не отваживались. Вместо этого они просто пели:

Ночью под луной

О чем мечтает дева?

О том, как к ней приходит принц,

Белоснежный парипан.

Только сказочные грезы

Развеются с рассветом…

Оклик снизу. Кто-то из их часовых сообщает, что пора спускаться с небес на землю: проход открыт.

И так всякий раз – с надеждой, что при следующем-то свидании им дадут исполнить дуэт до конца, – а на сегодняшний вечер концерт окончен.

По всему лагерю взревели сирены. В чем дело? Весть о причине быстро облетела все бараки: сбежала пара заключенных – Мала Циметбаум и ее парень Эдуард (для всех знакомых просто Эдик) Галиньский.

Мала Циметбаум и Эдик Галиньский двенадцать дней наслаждались свободой после побега из лагеря, прежде чем их поймали

За пару часов до этого Циппи наведалась в гости к своей старой знакомой еще по Братиславе, дослужившийся в лагере до поста Blockälteste. Начальству, как обычно, не было дела до того, где Циппи гуляла во второй половине того знойного летнего дня, выполнив и сдав свою работу. А потому она самоустранилась из своего кабинета, запустив туда сопротивленцев, и отправилась слоняться по лагерю, нанося попутно визиты вежливости{611}.

Заглянув в каптерку блока № 6, Циппи застала там вместо ожидаемой словацкой подруги другую свою знакомую и до недавнего времени соседку по бараку – обычно шумливую бельгийку Малу, посыльную и переводчицу. Ее из их конторского барака перевели не так давно из-за начавшихся у Малы приступов малярийной лихорадки. Увидев, что Мала лежит на койке, а ее парень Эдик с озабоченным видом стоит рядом, Циппи решила было, что у Малы очередной приступ малярии, и спросила, как она. Услышав в ответ, что все в норме, Циппи тут же ретировалась, дабы не мешать чужому свиданию{612}.

Эдик был польским политзаключенным, которого доставили в Аушвиц еще в 1940 году первым же эшелоном; отсюда и его редкостный всего лишь трехзначный личный номер 531. У него, как у штатного слесаря, имелась свобода передвижения по территории как мужского, так и женского лагерей. Познакомившись, Мала и Эдик стали под всяческими предлогами встречаться, влюбились друг в друга, и между ними завязался роман. А затем в один прекрасный день эта пара вдруг исчезла из расположения лагерей.

За годы существования лагерного комплекса Аушвиц/Биркенау попыток к бегству оттуда предпринималась масса. Однако мало кому удавалось выбраться за периметр, а уйти далеко – и вовсе единицам. Пойманных же беглецов эсэсовцы в назидание другим карали не особо изобретательно, но исправно – пытками в блоке № 11 с последующей казнью через повешение на плацу. Циппи знала за Малой склонность к бесшабашности. Года не прошло с тех пор, как та, вскочив на стол, пыталась призвать соотечественниц к массовому неповиновению. Безрассудство чистой воды. Но это ей тогда каким-то чудом сошло с рук. И на этот раз бельгийке не менее чудесным образом удалось улизнуть из лагеря.

Впрочем, в действительности побег был тщательно подготовлен. Мала неведомо где и как раздобыла или сфабриковала приказ о переводе ее в дальний лагерь на выселках. Эдик не менее таинственным образом добыл себе эсэсовскую форму и, вырядившись в нее, прикинулся конвоиром этапируемой. Мала шла к воротам с водруженным на голову рукомойником, а Эдик ее сзади шпынял, поторапливая криками: «Schneller! Schneller!» Эсэсовцы на воротах даже пропуска у них спрашивать не стали, настолько все выглядело правдоподобно: гонят куда-то заключенную и гонят, – и спокойно их выпустили{613}.

Сирены завыли лишь часами позже. Проведав, из-за чего кипеж, большинство узников и узниц возликовали. Мало того что эти двое встретились и полюбили друг друга, так им еще и побег из Аушвица удался вопреки всему! Воистину это была история успеха в доказательство того, что иногда игра стоит свеч даже при самых мизерных шансах.

Эсэсовцы были в бешенстве. Побеги в последнее время и так участились, а этот еще и был учинен средь бела дня и с особой наглостью. И все это в придачу к поражениям на всех европейских фронтах. Июнь 1944 года начался с высадки англо-американских союзников в Нормандии. Тут же последовала сдача Рима и ряда крупных городов в Италии. А к 24 июня 1944 года – дню наглого побега Малы и Эдика – с востока на Польшу огненным валом накатывалась Красная армия.

Эсэсовцы предприняли беспрецедентные усилия по розыску беглой пары. Допросам с пристрастием подвергались не только заключенные, но и окрестные мирные жители. Поначалу следы беглецов не отыскивались, но потом они все-таки попались.

Не вполне ясно, как именно это случилось. Из одних показаний следует, что у беглецов кончились припасы, и Мала при входе в продуктовую лавку наткнулась на эсэсовца, который ее признал{614}. Другие говорили, что их выдала немцам местная жительница. Так или иначе, пара вкушала свободу всего или целых (им виднее) двенадцать дней{615}.

После задержания любовники, понятно, были обречены. Одна узница утверждает, что лично видела, как Малу везли обратно в Аушвиц – брошенной ничком на тачку, с бьющейся «клац-клац-клац об асфальт» головой{616}.

По водворении в лагерь Малу и Эдика заперли в подвале блока № 11 в разных пыточных камерах; гестаповцев, приданных там в помощь СС, интересовали имена соучастников, снабдивших их липовыми документами и реквизитом. Ни Эдик, ни Мала ни слова не проронили – и были приговорены к публичной казни через повешение{617}.

15 сентября 1944 года заключенных вывели на плац на общее построение и велели стоять в шеренгах по стойке смирно и взирать на приведение смертных приговоров в исполнение. Виселица для Эдика была установлена на плацу мужской части Биркенау; Малу казнили на женской половине. Циппи была одной из немногих избавленных от сомнительного удовольствия присутствовать на этом омерзительном представлении; ей к тому времени по статусу дозволительно было на общие построения не являться, чем она и воспользовалась, запершись в своей оформительской{618}.

Впоследствии ей рассказывали разные версии случившегося на главном плацу, где нацисты традиционно устраивали театрализованные казни. Из суммы ею услышанного явствовало следующее: пока приговоренная к смерти Мала стояла с бледным лицом под всклокоченными светлыми волосами на эшафоте, сопровождавшая ее к месту казни Мандель удумала совместить оглашение приговора с нравоучительно-назидательной речью. «К исправно трудящимся на благо Германии заключенным немцы относились, относятся и будут относиться по-человечески, – с истинно германской прямотой заявила Мандель по-немецки. – Что же касается предавших Германию изменников и изменниц – им пощады не будет! И пенять таким остается только на себя…»{619}

Не вполне ясно, успела Мандель произнести заготовленный ею монолог до конца – или же была оборвана на полуслове тем, что случилось дальше. Кто-то из лагерной публики под шумок ее речи исхитрился незаметно передать Мале бритву, и бельгийка, прежде чем эсэсовцы успели хоть что-то понять, полоснула себя ею по обоим запястьям. Кровь обильно заструилась из вскрытых вен. Только тогда стража заметила неладное{620}.

Дальнейшие подробности расплывчаты. Циппи от кого-то слышала впоследствии, что Мала якобы еще успела даже отвесить Мандель пощечину окровавленной ладонью, прежде чем ее швырнули в повозку и отправили прямиком в крематорий. Другие же уверяли, что она этого сделать не успела, так как кто-то из эсэсовцев пристрелил Малу на месте, едва она рыпнулась на Мандель. Еще одна узница рассказывала, что пощечина все-таки была, но досталась она не Мандель, а другой эсэсовке, которая аж побагровела лицом от ужаса: на нее, истинную арийку, подняла кровавую руку жидовская нечисть, да еще и прилюдно{621}. Ходили также слухи, что Малу на той повозке для строительных камней отправили не в крематорий, а в лазарет, чтобы подлечить, а затем казнить с еще большей помпой{622}. Еще одна заключенная заявляла даже, что лично слышала, как Мала, даром что бельгийка, кричала: «Да здравствует Польша! Да здравствует свобода! Да здравствует мир без Гитлера!»{623}

Что бы там ни случилось с Малой в действительности, все единодушно сходились на том, что ее покушение на самоубийство спровоцировало в женском лагере невиданный ранее кавардак. Что до Эдика, то вот он точно, как истинный польский патриот, крикнул напоследок: «Niech żyje Polska!»[55] – и тут же самолично откинул табуретку из-под ног{624}.

«Эгоистичная дуреха», – думала Циппи. Стольких людей подставила под удар этим своим плохо спланированным побегом, а все ради чего? Сама погибла, и Эдика своего погубила. Более же всего Циппи бесило то, что Мала имела хорошую работу и все шансы выжить и помогать выживать ближним… И так бездарно все это профукала{625}.

Тут и Катя отважилась пойти на большой риск – и задумала отправить сестре на волю письмо с достоверными сведениями о творящихся в Аушвице ужасах с целью предания их огласке в свободном мире. Помочь ей составить текст на немецком она подрядила Циппи; а отправить письмо по почте ей обещал Палич. Немного подумав, Катя и Циппи решили не стесняться в выражениях и называть вещи своими именами: голод, пытки, газовые камеры – и всепоглощающий дым и запах смерти из труб печей пяти крематориев…

Не очень ясно, зачем Кате понадобилось писать это письмо именно по-немецки и с какой стати она решила положиться на Палича. Неужто она думала, что он из щепетильности не ознакомится с его текстом? Как бы там ни было, ни для кого, в том числе и для него, вероятно, не стало сюрпризом, что письмо в итоге попало в руки к гестаповцам. Сестру Кати и ее мужа после этого арестовали, а их сына отправили в приют{626}.

А ведь Циппи предупреждала Катю, что связь с Паличем до добра не доведет. Однако Катя отказывалась верить в то, что Палич способен ее предать. Вопрос, предал он ее или нет, впрочем, так и остается открытым по сей день. Позже он сам сообщит Кате в письме, что наконец в полной мере осознал себя убийцей. Теперь он стал совсем другим человеком, писал он ей, и никогда в жизни больше не приведет в исполнение ни единого смертного приговора. И Катя ему по-прежнему верила. Вероятно, ей это было нужно самой{627}.

В любом случае безрассудство этой пары любовников, видимо, оказалось заразным. Так что, когда вскоре о романе между Катей и Паличем узнал весь лагерь, Циппи этому ничуть не удивилась.

Катя давно ходатайствовала перед СС о признании ее арийкой, дабы раз и навсегда избавиться от клейма еврейской заключенной. Палич явно пытался ей посодействовать в этом начинании{628}. Старания Палича не ускользнули от глаз Йозефа Хустека-Эрбера, вышестоящего офицера СС, которого за глаза иначе как Франкенштейном в лагере не называли по причине его крайне отталкивающей внешности: руки чуть ли не до колен коротких кривых ног, гипертрофированные острые скулы, два комплекта вставных зубов разного калибра. Вот он-то и завел официальное расследование и быстро выявил неподобающую связь, – хотя, возможно, был отнюдь не первым, кто вывел Палича с Катей на чистую воду{629}. Та же Циппи, к примеру, была уверена, что первой их уличила Марго Дрексель, чисто из женской ревности.

Многие офицеры СС, не таясь, вступали в интимные отношения с заключенными, в том числе и с еврейками, – и никто их за это остракизму не подвергал. Скажем, Франц Вунш – тот самый эсэсовец, который некогда дал Исайе, старшему другу Давида, пятьдесят ударов хлыстом по спине и оставил того инвалидом, – был влюблен в словацкую еврейку Хелену Цитрон, прибывшую в Аушвиц тем же эшелоном, что и Циппи с Катей. Вуншу удалось в последний момент вытащить из газовой камеры сестру Хелены, когда он увидел, что его любимая в отчаянии, и узнал, в чем причина. Он устроил для самой Хелены отдельную палату с круглосуточным уходом и усиленным питанием, когда она заболела тифом. Он в итоге помог ей выйти из Аушвица живой и вполне здоровой, после чего до конца жизни носил на шее медальон с фотографией Хелены. В лагере об их романе знали решительно все, кто имел глаза и уши, – и, однако же, никто Вунша за это не только не покарал, но ни разу даже и не пожурил{630}.

Но с Паличем вышел особый случай. Гёсс, вроде как отозванный Гиммлером в главк, в мае 1944 года вернулся в Аушвиц руководить массовым истреблением поступавших в ту пору в лагерь венгерских евреев. И вот Гёсс-то как раз любовника Кати никогда особо не жаловал, а тут, вероятно, и вовсе счел Палича не то угрозой, не то помехой – и решил от него избавиться.

Короче говоря, и Катю, и Палича отправили в штрафной блок. В первых числах сентября Катю сплавили из лагерного комплекса Аушвиц/Биркенау в концлагерь Штуттгоф. Там, в лесах на самом севере Польши, она оказалась в столь же переполненных, как и на юге страны, бараках, – но только лишенной былого влияния. Но миловал ее бог от худшего и там: как раз к ее прибытию вышло из строя оборудование газовых камер{631}.

Палич тем временем оставался в Аушвице. Его обвиняли в хищении и присвоении одежды, денег и ценностей еврейских и польских узников. Вообще-то это дело было там поставлено чуть ли не на поток, но формально могло квалифицироваться как кража имущества, подлежащего изъятию в пользу Третьего рейха. Не отказал себе Гёсс и в представившейся возможности повесить на Палича всех собак по части «жестокого обращения» с заключенными, разом списав на него все бессудные казни и показной садизм{632}. И верно, зачем брать на себя то, чего не делал собственными руками? Вот только трудно было и не вышло у Гёсса списать на других не только ответственность за то, что творилось в Аушвице, но и свою роль в создании системы лагерей смерти как таковой.

В штрафном бараке Палич оказался на соседних нарах с поляками, которых не так давно истязал и чьих родных и близких убивал. Теперь он вдруг разом прозрел – и принялся уничижительно бить себя в грудь, моля об искуплении. То есть он собственноручно написал обращенное к польским узникам письмо с просьбой о прощении, в котором были, в частности, следующие слова:

Боже, помоги мне выбраться из этого бункера, чтобы я мог поквитаться с Гёссом, ибо именно он понуждал меня ко всем тем вещам и – зачастую даже вопреки им же составленным правилам – требовал от меня все больше и больше жертв.

После этого, говорят, польские сокамерники по каземату вняли его мольбам и даже стали делиться с ним скудными крохами хлеба{633}.

Через некоторое время Палича из штрафного блока забрали, и больше его в Аушвице никто не видел. Большинство историков полагают, что он был отправлен на Восточный фронт, где и погиб[56].

Циппи лишилась лучшей подруги и соратницы по сопротивлению. У них с Катей, конечно, были разногласия, но они столько раз спасали друг другу жизнь, что буквально сроднились. Еще одно имя добавилось в скорбный список понесенных Циппи утрат. Она, впрочем, давно научилась с ними смиряться и упорно двигаться дальше. Но легче на душе от этого не становилось.

Вероятно, Циппи скрывала свою печаль за напускной злостью в адрес подруги. Ей долго не верилось, что Катя уподобилась Мале и повела себя глупо, поставив на карту вполне вольготную жизнь и значимое положение в Аушвице. Катя же успела спасти жизнь тысячам заключенных и могла бы и дальше этим заниматься, думала она, а вместо этого променяла собственную жизнь на роман с массовым убийцей{634}.

К тому времени Циппи, впрочем, успела доказать собственную незаменимость Мандель и Дрексель. Последняя, хотя и продолжала обходиться с Циппи с пренебрежительным высокомерием по причине ее еврейских кровей и статуса заключенной, работу ее ценила высоко. Лучшим примером тому, вероятно, служили дифирамбы, которые эта до мозга костей эсэсовка пропела Циппи за построенный ею макет Аушвица с соблюдением всех пропорций. Циппи и сама этим своим творением гордилась: за вычетом газовых камер и крематориев (которые ей включать в макет строго запретили) это была детальная копия всей территории вплоть до оград из колючей проволоки по периметру. Используя трафарет и масляные краски, Циппи точно воспроизвела цветовую палитру и антураж стен щитовых бараков и предельно точно подобрала оливково-зеленый оттенок для их кровель на своих моделях. При помощи клея с песком она воссоздала текстуру покрытия пыльных грунтовых проулков{635}. Поребский, штатный электрик Биркенау и подпольщик, помог ей оснастить макет моделями прожекторов на спрятанных «под землей» батарейках. И в темноте можно было полюбоваться, как с караульных вышек наклонные лучи ярко выхватывают из ночи главные ворота лагеря. Свой шедевр Циппи скромно подписала у самого основания макета личным номером 2286.

Мандель с гордостью демонстрировала эту масштабную модель поднадзорного лагеря своему начальству. Из самого Берлина специально приезжали взглянуть на уникальную диораму лагеря высокопоставленные чины СС – и уезжали весьма ею впечатленными. Затем Циппи сказали, что тогдашний комендант женского лагеря Франц Гесслер велел разместить этот макет ее работы у себя в кабинете в стеклянной витрине. А еще через какое-то время до нее дошел слух, что его передали в берлинскую штаб-квартиру СС{636}.

К тому времени признание лагерной администрацией заслуг и ценности Циппи, судя по всему, еще раз спасло ей жизнь. Менее чем через месяц после перевода в другой лагерь Кати был отдан приказ выдворить из Биркенау за ненадобностью и всех участниц переставшего ласкать чей бы то ни было слух женского оркестра – и не куда-то, а в Берген-Бельзен, небольшой концлагерь в Саксонии, славившийся жуткими условиями пребывания и, как следствие, высочайшей смертностью от голода и болезней{637}. Циппи же, будучи к тому времени на виду прежде всего в качестве конторской работницы, а не оркестрантки, погрузки в отправленный туда эшелон счастливо избежала.

Несмотря на нелепую потерю сообщницы по тайному содействию сопротивлению, Циппи оптимизма относительно перспектив их некогда общего дела не теряла. С июня 1944 года города Италии и Франции освобождались от нацистов англо-американскими войсками один за другим. В июле и Красная армия преподнесла подарок, освободив первый на ее пути концентрационный лагерь на территории Польши, а именно тот самый Майданек, где до перевода в Аушвиц держали Сару Левин. А следом и Варшавское восстание вооруженного польского подполья против нацистских оккупантов подоспело.

Варшавское восстание 1944 года (не путать с восстанием в Варшавском гетто весной 1943 года, крупнейшим вооруженным выступлением еврейского Сопротивления!) было поднято польской Армией крайовой 1 августа, и бойцы Сопротивления на некоторое время даже взяли город под свой контроль. Но уже к концу месяца газеты всего мира сообщали о том, что немцы «варварски изничтожают Варшаву, стирая с лица земли целые районы вместе десятками тысяч жителей, сжигая дотла все основные здания и безжалостно расстреливая на месте всех, кто пытается тушить пожары, хотя теперь они там распространяются безудержно, поскольку бороться с огнем фактически нечем из-за полностью разрушенной системы водоснабжения города»{638}. Все так и было. Варшава, так и не оправившись от зияющих ран, причиненных ей бомбардировками при осаде города в 1939 году, на этот раз была почти полностью стерта с лица земли. Сопротивление было снова сломлено.

Но в СС все равно царила нервозность. В Аушвице офицеры строили планы ликвидации лагеря и заметания всех следов. Администрация Майданека допустила непростительную ошибку, не уничтожив вещественные доказательства массовых убийств, поставленных на поток, и Красная армия, захватив лагерь, не преминула эти улики предъявить всему миру. В Аушвице эсэсовцы во второй раз на эти грабли наступать не планировали. Так и вышло, что обе стороны оказались заняты внутри лагеря каждая своим делом: бойцы Сопротивления готовили заключенных к побегу и присоединению к действовавшим теперь в его окрестностях партизанским отрядам, а офицеры СС массово сжигали в печах документы с уликами против себя вместо заключенных{639}.

От узников, связанных с польским подпольем, поступали добрые вести о том, что Красная армия вот-вот возьмет Варшаву. Оттуда вроде бы было и рукой подать до Аушвица, – но в подполье опасались, как бы освобождение не затянулось.

Когда Гёсс в мае вернулся в Аушвиц, формально его послали туда с чисто техническим заданием подготовить все для массового уничтожения венгерских евреев, до которых только под занавес войны дошли руки у нацистов, оккупировавших напоследок эту страну{640}. И вскоре снова пошли эшелон за эшелоном – и вознеслись до небес огненные дымы из труб денно и нощно работающих крематориев. Болотце между крематориями IV и V само собой осушилось оседающим в него человеческим пеплом{641}. Для того чтобы справляться со всевозрастающим потоком поступающих на уничтожение эшелон за эшелоном венгерских евреев, администрация Аушвица вынуждена была утроить численность зондеркоманды, доведя ее с 300 до 900 заключенных, и даже снова вернуть в эксплуатацию бункер № 2, пресловутый «Белый домик»{642}.

Но Гёсс на этом сворачивать свою бурную деятельность отнюдь не собирался. Его главной задачей было стереть с лица земли сам Аушвиц и все следы его существования на ней. Люди, бараки, газовые камеры, крематории – все подлежало испепелению дотла, чтобы не осталось ни единого следа, ни единой улики. Вот только сколько бы он ни старался, а Сопротивление все изыскивало и изыскивало способы предавать по тайным каналам на волю и документы, и фотографии, явственно свидетельствовавшие о том, что нацисты все продолжают и продолжают отправлять заключенных в газовые камеры{643}.

Иначе говоря, груды пепла так-таки по-прежнему все громоздились и громоздились.

Глава 17

«Не сдавайся!»

Давид и другие работники сауны в ту пору были буквально завалены работой – горами требующей дезинфекции одежды, доставляемой им ежедневно{644}. И Циппи тогда же удавалось зараз выносить с работы иногда по дюжине комплектов исподнего, поставляемого ей Розой, и распределять их по баракам среди особо нуждающихся из числа вновь прибывших{645}. В целом с обмундированием в лагерях к тому времени стало совсем туго.

Зато, думал Давид, эсэсовцы так заняты оприходованием прибывающих бесчисленными эшелонами новичков, что им теперь не до надзора за старожилами{646}. Ежемесячные свидания Давида с Циппи продолжались и до сих пор так и сходили им с рук. Беседы между ними с каждым разом становились все глубже, хотя они всякий раз и утыкались в некий предел дозволенного. Слишком много у обоих осталось в прошлом чересчур болезненных для обсуждения вещей; а о будущем они судить-рядить и вовсе опасались, настолько оно виделось туманным.

Был у Давида друг по имени Ральф Хакман, работавший на другой, «грязной» половине сауны. В те дни, когда у них выдавались редкие случаи пообщаться, оба только дивились тому, как удачно для них пока что складываются обстоятельства. Как вообще вышло, что их до сих пор не пустили в расход? Лично Ральф не верил, что им суждено отсюда выбраться живыми. «Может, в СС просто забыли о нашем существовании?» – озвучил он как-то раз в разговоре с Давидом свою робкую надежду{647}.

Но нет, и память у эсэсовцев была цепкая и долгая, и руки рано или поздно доходили до всех без исключения. В субботу 7 октября 1944 года Давид во второй половине дня был занят развешиванием на просушку продезинфицированной одежды, и вдруг снаружи что-то оглушительно шарахнуло{648}.

За громким бум-м-м последовали трата-та пулеметных очередей. Давид украдкой выглянул в окно сауны. В последнее время до него доходили слухи о скором восстании; но по лагерю какие только слухи не гуляли. Но на этот раз на территории реально пошла какая-то заваруха{649}.

План вооруженного восстания зародился в необъятном краснокирпичном цехе завода Weichsel-Union-Metallwerke, именовавшемся в обиходе просто «заводом Union»{650}. На этом расположенном, как следует из названия, на Висле, в промзоне в нескольких километрах от Биркенау, производстве были заняты как узники и узницы, так и вольнонаемные рабочие. Вот только к «металлургии» продукция этого завода, вопреки названию, имела отношение весьма опосредованное, поскольку выпускал он снаряды для вермахта. Там, в густых клубах желтой пыли среди горячих станков, заключенным в резиновых фартуках сами собой представились прекрасные условия для незаметного объединения и сплочения. И группы еврейского и польского Сопротивления порешили совместными усилиями устроить восстание. В ходе его подготовки лидеры поручили Розе Роботе, польской приятельнице Циппи, наладить вынос занятыми на этом заводе еврейками пороха и складирование его запасов на территории лагеря Биркенау{651}.

По всем остекленным цеховым пролетам со сборочными линиями прямо на глазах у бдительной эсэсовской охраны еврейские и польские мужчины и женщины спокойно изыскивали возможности плести свои заговоры. Поляки с воли подкармливали узниц пронесенными с собой фруктами и хлебом. Имевшие доступ к материальным ресурсам тырили все подряд – от спичек и керосина до пороха и детонаторов. Всему найдется применение. Одна узница, к примеру, вынесла с завода и пронесла в лагерь кусачки в выгрызенной изнутри буханке хлеба, после чего спрятала их под матрасом: глядишь, пригодятся. Из таких вот деталек и складывался пазл подполья.

Тем временем еврейки, занятые на производстве пороха, прятали понемногу его серо-стальные крупицы в складках одежды, прихваченных нитками так, чтобы там появились потайные кармашки, – и передавали двум мужчинам, отвечавшим за переправку этой контрабанды с завода в тайники на территории лагеря{652}. Иногда для выноса пороха также использовались суповые миски с двойным дном; самые отважные выносили кулечки с ним прямо в карманах в надежде, что шмона не будет; самые ушлые – за лифчиками, а то и в местах поинтимнее{653}. После того как порох попадал на территорию Биркенау, бригадиры сдавали его Розе для передачи повстанцам{654}. А у Розы, работавшей на складе «Канады» прямо напротив крематория IV, его забирали причастные к заговору члены зондеркоманды, которые прятали контрабандный порох прямо в труповозках, а затем передавали его дальше по цепочке{655}.

На том же заводе заключенные занимались еще и всевозможным саботажем: от некачественной сборки снарядов до вывода из строя оборудования. В основном все действия такого рода предпринимались в одиночку и на собственный страх и риск, но кумулятивный эффект оказался весьма впечатляющим. Вермахт начал жаловаться, что с завода Union поступает масса бракованных боеприпасов{656}.

Часть рабочих пошла дальше. Некий «заключенный Т.» из евреев и организаторов всего этого заговора действовал, как позже выяснилось, по наущению британской разведки{657}. Его попросили немного поковыряться в станках, дабы они гнали брак и подрывали тем самым боеспособность вермахта. Сказано – сделано. После этой изящной диверсии весьма зауважавшее узника Т. Сопротивление привлекло его и к подготовке восстания. Он стоял у истоков плана тайной переправки пороха с завода в лагерь. Естественно, его пути-дорожки на этом этапе не могли не пересечься с Циппиными{658}.

Утром 7 октября, за много часов до того, как Давид услышал взрыв и стрельбу за окнами сауны, по лагерю разнесся слух о том, что начальство Аушвица планирует в тот же день физически ликвидировать зондеркоманду в полном составе. Бедолаги поняли, что час расплаты близок: с этой, с позволения сказать, работы живыми так или иначе никого не отпускали; слишком много лишнего знали эти «спецы». Но они никак не думали, что их прикажут ликвидировать досрочно. А все дело было в том, что наступление союзников вынуждало нацистов поторопиться с уничтожением улик и свидетелей. Сопротивление, в свою очередь, давно строило планы взорвать хотя бы часть крематориев, дабы снизить пропускную способность аппарата уничтожения. Теперь же у подпольщиков, по сути, не осталось времени на дальнейшее планирование. Нужно было просто спасать людей. Зондеркоманда крематория IV по-всякому больше ждать не могла – и в 13:25 перешла к решительным действиям{659}.

Вслед за гулким взрывом и трескучей пальбой, заставшими Давида отчасти врасплох в сауне, он увидел поодаль за окном мельтешение полос на робах узников и узниц. Ему трудно было разобрать, кто, откуда и куда там бежит. Крематорий IV, хотя и находился в какой-то сотне метров через дорогу, был дополнительно окружен отдельной оградой из колючки под током. Плюс пыль и дым. Почти тут же подоспели и эсэсовцы со своими собаками, – и звук пулеметной и ружейной стрельбы зашкалил за порог нестерпимой оглушительности для чуткого музыкального уха. Далее Давид уже не видел и не слышал ничего, кроме адского мельтешения и грохота канонады. Да и прежде, чем он успел бы хоть как-то отреагировать на происходящее, эсэсовцы оцепили сауну, заблокировав все входы и выходы{660}.

Лишь позже Давиду удалось выяснить кое-какие детали, что в тот день произошло на ближних подступах к сауне. Оказывается, бойцы Сопротивления из зондеркоманды напали на эсэсовскую охрану, вооружившись топорами, молотками и булыжниками, устроив перед этим взрыв самопальных гранат внутри крематория IV. Также бунтовщики при помощи заранее припасенной промасленной ветоши устроили пожар в спальном помещении при этом крематории. Пламя быстро перекинулось с матрасов и нар вовне – и пожар распространился по всему крематорию{661}.

Завидев клубы пыли и смолянистого, а не трупного дыма над «Канадой», зондеркоманда при крематории II тут же собрала себя по косточкам – и присоединилась к мятежу. Для начала там прикончили трех эсэсовцев, двое из которых были сожжены в печи, а затем снесли забор и бежали. Тем временем захваченные столь стремительным развитием событий врасплох зондеркоманды при крематориях III и V не успели присоединиться к мятежу своевременно – и были подавлены превосходящей огневой мощью нацистов. Главным итогом восстания стало сокращение численности Sonderkommando с 663 до 212 узников. Остальные 451 геройски пали{662}.

Но была и хорошая новость: крематорий IV оказался спален дотла – и восстановлению не подлежал{663}.

После восстания разъяренные эсэсовцы учинили допросы всем работникам промзоны, включая вольнонаемных. Где зондеркоманда раздобыла порох? Как ее членам удалось смастерить из него гранаты? А главное: кто за этим стоял и лично приложил ко всему этому руку? Все улики указывали на завод Union, как логово заговора. Тем более что из Берлина в последнее время регулярно поступали рекламации по поводу поставок оттуда бракованных боеприпасов. Теперь же, естественно, начальство потребовало провести полномасштабное расследование и примерно наказать виновных. В итоге обвинение в подрывной деятельности было предъявлено четверым женщинам, включая Розу.

Как их вычислили и что им предъявили, остается тайной и по сей день. Часть историков полагают, что из них просто сделали «коз отпущения». Другие полагают, что дыма без огня в системе СС не случалось, и эту четверку, по их версии, сдал, расколовшись, кто-то из капо, осведомленных о заговоре. Так или иначе, дальше этого расследование не продвинулось ни на шаг: сколько этих четверых ни пытали, никого из соучастников эти стойкие женщины не выдали{664}.

Циппи известие о том, что Розу задержали и пытают, явно застало врасплох. Роза же была такой искушенной и ловкой помощницей польским заключенным. Циппи была преисполнена трепетного благоговения перед своей подругой. И тут такое.

Четырех месяцев не прошло с того дня, когда Циппи заперлась у себя в конторском кабинете, чтобы не видеть и не слышать, как на плацу казнят Малу. 3 января 1945 года, в день повешения Розы, она поступила в точности так же.

Снаружи выстроенных в ряды по пятеро заключенных снова принудили взирать на обряд публичной казни. На этот раз СС устроили целых два спектакля. Первых двух женщин повесили накануне на вечернем построении ночной смены перед ее выводом на работу на завод Union. Двух других – утром, на глазах у дневной смены{665}.

Роза держалась с высоко поднятой головой до самого конца.

– Wolność![57] – воскликнула она в последний миг. А едва тело повисло на веревке, как из глаз казненной вдруг заструилась кровь{666}.

Позже Циппи все вспоминала, как Роза настаивала на замене ее передников на новые каждые две недели. Было в этой практике что-то настолько подозрительное, что она никак не могла вытряхнуть из головы мысли, что ее каким-то образом вслепую использовали. Но как? Неужто пока она, сняв рабочий фартук, гуляла по территории, уступая свой кабинет друзьям и подругам под тайные встречи, кто-то из них добывал из фартука спрятанные в нем крупицы пороха? Или передники просто служили Розе временным тайником для хранения пороха до удобного случая передать его зондеркоманде?{667}

Ответов на вопросы у Циппи не было, но она по-всякому испытывала чувство гордости за женщин, которые подготовили и учинили то восстание. Одним крематорием меньше – разве это не колоссальная победа над нацистами, выразившаяся в спасении великого множества жизней?{668}

10 ноября 1944 года к Циппи заглянула Мандель с маленькой личной просьбой. Начальнице понадобился ее каллиграфический почерк, чтобы сделать памятную надпись на форзаце книги, приготовленной Мандель в подарок на день рождения своему другу, коменданту СС Йозефу Крамеру.

– У меня, между прочим, сегодня тоже день рождения, – невзначай обмолвилась Циппи, надписывая книгу под диктовку Мандель.

Та, похоже, пребывала в самом благодушном настроении – и внезапно расщедрилась.

– Раз так, то отправляйся в посылочную, – сказала она, – и сама выбери себе там в подарок от меня любую коробку, какая тебе приглянется{669}.

В так называемой посылочной хранились невостребованные бандероли и посылки со всякой снедью, вещами и лекарствами, адресованные не дожившим до их получения узницам{670}. Циппи выбрала весьма симпатичный ящик с шоколадом и фруктами. Решив для начала надкусить самое красивое яблочко, она едва не сломала зуб. В яблоке оказался запрятан сверточек из толстой фольги с запиской внутри, да так ловко, что кожица фрукта выглядела внешне целой.

Циппи осмотрелась, не подглядывает ли кто, нашла уголок поукромнее и, сгорая от любопытства, развернула записку. Та оказалась совсем коротенькой и была написана по-немецки настолько бисерными буквами, что ей пришлось сильно щуриться, чтобы их разглядеть:

Gib nicht auf! Der Krieg steht vor dem Ende[58].

Слезы навернулись на глаза. Из бирки на посылке следовало, что весточку эту прислал немецкий офицер, но не какой-нибудь там убежденный нацист, а обычный полевой. И написал он это аккуратным убористым почерком явно своей невесте или любимой, не ведая о том, что той уже нет в живых. Тут вдруг до Циппи дошло, что если бы этим яблочком решила полакомиться не она, а кто-нибудь из эсэсовцев, то эта цидулька могла стоить ее отправителю жизни.

И она ее на всякий случай проглотила, закусив тем самым яблочком.

После этого она неделями переваривала смысл проглоченных ею слов, согреваясь им изнутри{671}.

Чем ближе подходила Красная армия, тем напряженнее и подозрительнее становились нацисты. Бои шли уже, можно сказать, у них на задворках; во всяком случае, канонада до лагеря доносилась вполне явственно. Офицеры СС стали из него исчезать – кто-то отправлялся на фронт, а кто-то попросту дезертировал.

В конце ноября 1944 года, через месяц после восстания зондеркоманды, Гиммлер издал приказ о закрытии и ликвидации всех газовых камер и крематориев Аушвица{672}. Была сформирована новая рабочая команда, которая, вооружившись кувалдами, ломами и кирками, принялась крушить массивные бетонные плиты, из которых были сложены эти объекты лагерной инфраструктуры. Под фундаментом заключенные, занятые сносом, то и дело обнаруживали всевозможные тайники с клещами для выдирания золотых зубов и прочими свидетельствами преступлений, творившихся там руками зондеркоманды с ведома и по указанию нацистов{673}. Другая команда, целиком составленная из женщин, очищала кирпичи, выкорчеванные из кладки стен крематория, и грузила их в фургоны. Не пропадать же добру. То есть нацисты еще планировали-таки использовать добытые при сносе стройматериалы на каких-то других объектах{674}. Третья команда была занята на демонтаже вытяжек и вентиляционного оборудования; четвертая разбирала печи крематориев; пятая бурила дырки под закладку динамита в стенах газовых камер. Всего через пару месяцев, в январе 1944 года, СС взорвет с концами все, что к тому времени останется от этой адской инфраструктуры{675}.

То был конец эпохи: отныне под «отправкой» заключенных подразумевался их перевод в другие лагеря, а не уничтожение в газовых камерах и крематориях. Аушвиц вступил в терминальную фазу своего существования.

В последних числах декабря 1944 года характер канонады резко изменился. Отдаленные отзвуки взрывов и пулеметных очередей уступили место близкому и оглушительному грохоту под всполохи зарниц. Главное же, поменялась ритмика звуков, хотя даже Давид не мог уловить, каким именно образом. Эсэсовцы явственно нервничали, но при этом с каждым днем становились все дружелюбнее по отношению к заключенным{676}.

В те дни к Давиду в сауну в самый разгар работы как-то раз заскочил в самом что ни на есть взбудораженном состоянии его немецкий начальник Георг и с порога выпалил: «Wir werden den Krieg verlieren!»[59]

Давид к тому времени и сам об этом догадывался; ровно то же самое ему предрекала и Циппи. Но услышать подтверждение неизбежности поражения немцев из уст одного из них было особенно приятно. Тут Давид еще раз задумался, сколько же он всего пережил и как долго смог протянуть в этом лагере. Большинство из тех, кто прибыл вместе с ним на станцию Освенцим в составе из вагонов-скотовозов два года назад, были давно мертвы. Затем он подумал, что теперь нацисты маниакально озабочены заметанием следов, и вдруг осознал, что и сам находится под ударом как лишний свидетель слишком многого из того, что висит на них тяжким бременем. Они же были озабочены устранением свидетельств своих преступных деяний, а лично он был их живым свидетелем{677}.

С такими тяжкими мыслями Давид с головой погрузился в работу в сауне в надежде выглядеть занятым исключительно развешиванием тряпья на просушивание и за счет этого не привлекать к себе лишнего внимания СС. К тому же он рассчитывал, что там понимают его незаменимость. С тех самых пор, как он наткнулся на тела родителей, братика и дедушки в штабеле трупов, Давид твердо пообещал себе выжить любой ценой. И на протяжении двух с половиной лет в Аушвице он держал это обещание милостью Бога и, как он полагал, тем же Богом дарованного ему голоса. Но теперь, как никогда прежде, ему казалось, что отпущенное ему время подходит к концу{678}.

– Как мне хоть память-то о тебе сохранить на случай, если они нас таки разлучат? – спросил Давида одним декабрьским утром того года его друг Исайя Кальфус за развешиванием униформы на просушку.

Оказывается, у Исайи была на этот счет вполне годная идея. Давид же всегда что-то там сочинял в плане музыки, даже пару собственных песенок написал – одну на идише, другую на польском. Иногда он эти куплеты напевал друзьям. Вот Исайя и нашел где-то тетрадь и синюю чернильную ручку – и велел Давиду записать слова его песни «Белый домик среди леса»{679}. Там описывалось ровно то, что там и делалось, – как в этот домик отправляли на смерть{680}.

Прямо в надзирательской при сауне, пока Исайя стоял на стреме, Давид записал строки, пришедшие ему в голову, когда он узнал о массовых убийствах среди леса еще до постройки крематориев. Он записал и текст сочиненной им шуточной пародии на польскую народную песню. Эти свои рукописи Давид быстро передал другу, а взамен получил от него только что завершенный тем опус «Благословение Хануки»{681}.

Обменявшись этими памятными для обоих записками, мужчины вернулись к работе, в полной мере осознав, что теперь труд действительно «освобождает», поскольку час их спасения близок.

Они условились встретиться там же, где и всегда. Но на этот раз все вдруг пошло не так.

Циппи вроде бы успела предупредить Давида о том, что лагерь готовят к эвакуации. Но тут вдруг оказалось, что она уже идет полным ходом, и эшелоны отбывают каждый день.

Эта ночь вполне могла стать последней для них.

Как им снова встретиться?

Давиду никакого иного плана в голову не приходило, кроме как назначить ей свидание у себя дома. Ну, то есть там, где у него в последний раз был дом.

Он предложил встретиться в Еврейском общинном центре в Варшаве или на том месте, где он некогда стоял. Циппи нашла идею логичной и согласилась. После того как все закончится, поклялись они, после того как немцы потерпят поражение в устроенной ими войне, а сами они выйдут на свободу, они друг друга непременно найдут.

После этого Давид и Циппи покинули в последний раз укромное место их свиданий, унося с собой полученное друг от друга клятвенное обещание встретиться после войны.

Глава 18

«Строго вперед!»

Ранним утром 17 января 1945 года на работу никто не вышел. Вместо колонн узников, конвоируемых на гибельные работы, территория лагеря вдруг наполнилась нацистами, очумело снующими туда-сюда на мотоциклах с колясками и без, велосипедах и даже на своих двоих. Заключенные настороженно взирали на эту суматоху в ожидании своей участи. Вечером всех наконец вывели на общее построение.

От Гиммлера поступили распоряжения об эвакуации лагерей. Всем ходячим приказано выступить к новым местам дислокации. Узникам велели готовиться к пешему марш-броску{682}.

Первыми предстояло отправиться в путь мужчинам. Германия нуждалась в рабочих взамен убывших на фронт. Причем рабочая сила стране была нужна исключительно дешевая – для срочного восстановления котельных и производств боеприпасов, – а дешевле рабского труда никто еще ничего не придумал. Далее, Германия не желала невольно снабжать союзников боеспособными солдатами, оставляя позади годных к службе мужчин из числа узников. Судьба больных и увечных при этом СС не волновала, и этот контингент решено было просто бросить в Аушвице на произвол судьбы, а там, глядишь, и январские морозы с метелями сделают свое дело и заметут сами следы существования этих не способных о себе позаботиться людишек.

Последние сборы в дорогу шли оперативно. Узникам и офицерам дозволялось взять с собой столько теплых вещей и провианта, сколько каждый был в состоянии раздобыть и унести. Некоторые из заключенных подумывали о том, чтобы где-нибудь затаиться и дождаться прихода русских, но нацисты таких быстро находили с ищейками и пристреливали на месте{683}.

Перед тем как встать в колонну, выстраивавшуюся на главной дороге, Давид, само собой, также разжился дополнительными пайками, а кроме того – цивильной одеждой, прямо поверх которой натянул для маскировки лагерную робу. А так он, вообще-то, был одет во вполне добротное пальто, все карманы которого были забиты хлебом и прочей едой. И об ужасных деревянных сабо он давно и думать забыл, а носил удобную и прочную обувь из «сорганизованной» им со склада{684}.

На первый этап «марш-броска» их партия выступила ближе к полуночи. Метель мела, казалось, со всех сторон. Узники выступили, выстроившись бок о бок в длиннющую колонну под конвоем эсэсовцев по флангам{685}. Ни тем ни другим к следованию таким строем было не привыкать. Так они постепенно и растворились в ночи за воротами, не до конца веря в то, что покинули эту проклятую территорию.

Давид затерялся в строю таких же, как и он сам. По обе стороны от него, равно как и спереди, и сзади, понуро брели люди с потухшими глазами и впалыми щеками. Он намеренно держался в самой гуще толпы. По краям было опасно. Рядом с ним шагал его друг Исайя. Этап им предстоял долгий – за десятки верст.

Решившихся на побег, падавших или отстававших пристреливали на месте. Если тела убитых мешали движению колонны, эсэсовцы приказывали другим подконвойным отволакивать их с прохода в лес у обочины. Так они и шествовали постепенно редеющим строем; кого-то из выбившихся из сил товарищи даже пытались волочь дальше на себе, но все больше и больше узников оставалось лежать в придорожном снегу. Лагерь пережили, а марш-бросок на выход из него стал для каждого из этих несчастных не спасительной, а последней соломинкой, переломившей хребет{686}.

Над головами у них между тем звучал незнакомый доселе визг пропеллеров советских самолетов. Давид всякий раз, заслышав эти ласкающие его слух своей новизной звуки, успевал даже, метнув взгляд в небо, краем глаза заметить пятиконечные красные звезды на крыльях – проблеск надежды. Все без исключения знали, что немцы отступают. И сами они шли во тьму вместе с ними под какофонию сирен воздушных тревог. И раненые немецкие солдаты, чудом вернувшиеся с передовой, теперь ковыляли бок о бок с ними. Были среди них и безрукие, и безногие{687}.

Пригнали их в итоге в Гляйвиц, где в ту пору находился небольшой сублагерь Аушвица при железнодорожном депо. Там узников погрузили на открытые вагоны-платформы по 120 человек на каждую – и повезли невесть куда при минусовых температурах без туалетов, воды и одеял. Давиду еще повезло: он утеплился двумя плотными куртками, прихваченными из «Канады». А так на этом перегоне некоторые не гнушались даже утолять жажду мочой из общих ведер{688}. На том эшелоне всем было настолько отчаянно плохо, что мысли путались, и в памяти у большинства выживших отложилось лишь то, что на каждом полустанке поезд останавливался для выгрузки трупов{689}.

Чем дальше по этому пути продвигался Давид, тем больше с его глаз спадала пелена иллюзии его собственной исключительности. Позади остались все его привилегии, все доступные ему возможности, да и вообще все живое. Включая Циппи.

А позади, в самом Аушвице, эсэсовцы продолжали уничтожать любые улики против себя, испепеляя буквально все, что могло послужить вещественными доказательствами их чудовищных преступлений. Все документы, включая личные дела и свидетельства о смерти заключенных, погрузили в машину, вывезли на дальнюю свалку и сожгли дотла, в последний раз затянув небо над лагерной низиной едким дымом, хотя и без запаха горелой человечины{690}. В пламени этого огромного костра бесследно исчезли и все плоды трудов Кати и Циппи – бесчисленные страницы графиков и статистики – и, главное, все списки заключенных, отправленных в газовые камеры{691}.

Не зря Циппи не ленилась составлять всякий список и строить всякий график в двух экземплярах и прятать копии на вощеной бумаге так, чтобы они никому из СС на глаза точно не попались. Если бы тайники с копиями обнаружили нацисты, ее бы и саму мигом пустили в расход. А вот если их впоследствии найдут союзники, то это будет самое то, что нужно, чтобы оповестить мир во всех подробностях о бесчинствах, которые творились в Аушвице, включая неимоверную численность заключенных, которых там обращали сначала в безликие номера, а затем в дым и пепел. Все, что только можно, она в плотно свернутых рулонах рассовала по тубусам – и попрятала их за книжным и платяным шкафами в надежде, что союзники их там найдут, – и тогда ее цифры послужат им пусть и маленьким, но полезным подспорьем в деле привлечения нацистов к ответственности{692}.

Одним из последних заданий Циппи стала маркировка почтовыми адресами трех весьма увесистых посылок. Получено это задание ею было от эсэсовок Луизы Хелене и Элизабет Данц{693}. Вторая славилась особой жестокостью в обращении с заключенными, включая приемчики наподобие вышибания зубов апперкотом под нижнюю челюсть после удара коленом в пах. Циппи была практически уверена, что в посылках, судя по весу, ювелирные изделия, а то и слитки из переплавленных золотых зубов казненных узников{694}.

Склады «Канады» СС потом также спалили, но прежде вынесли оттуда, упаковав, все мало-мальски ценное – от одежды до золота – на нужды Третьего рейха. Но и оставшегося там хватило на поддержание бушующего пламени пожара на протяжении пяти суток{695}.

Вечером 16 января 1945 года 67 012 узников головного и вспомогательных лагерей Аушвица в последний раз построили на Appell, общую перекличку. С 17 по 21 января 56 000 из них предстояло выступить в колоннах смертников к местам «эвакуации»{696}.

Партии отправляли в путь и утром, и под вечер, и среди ночи. Высокие снежные отвалы вдоль обочин заледеневали под обильным снегом с дождем. Всем, кто был в состоянии ходить, приказывали строиться и выступать. Одна женщина собралась с силами и встала в общий строй после многодневной лихорадки. Она столько всего там пережила, что была твердо намерена пережить и эвакуацию, дабы лично застать светлый день полного и окончательного поражения Гитлера{697}.

Между тем все пациенты лагерной больницы были брошены там на верную гибель вне зависимости от диагноза – будь то тиф, перелом или просто воспаление надкостницы. К тому времени истории их болезни, кстати, также были отправлены в костер вслед за личными делами всех заключенных{698}. Да что там истории болезни: по всему лагерю уже пылали дымные костры на месте бараков, эвакуация из которых завершилась{699}.

Долго ли, коротко ли, а пришла пора и Циппи пускаться в этот безоглядный путь.

Колонны узников выступали одна за другой через некоторые интервалы времени. Циппи погрузилась в эту людскую реку 18 января 1945 года. Как и Давид, она разом оставила за спиной свой особый статус и привилегии и сделалась всего лишь одной из почти 60 000 песчинок в безликом потоке этапируемых{700}. В то время как колонну Давида на первой же развилке завернули к северу, колонну Циппи направили к югу. Так их пути и разошлись окончательно: по завершении этих марш-бросков они оказались в десятках верст друг от друга.

Каким-то образом в этом хаосе сумели найти друг друга Циппи и Сара – и далее держались вместе. Эсэсовцы, как истинные солдафоны, до последнего пытались блюсти порядок в строю и держать узниц строго в колонне по пятеро в ряд{701}. Дождь лил как из ведра; некоторых оказавшихся слишком близко к электрическому ограждению убило на месте еще до выхода с территории лагеря{702}. Всех прочих офицеры СС нещадно шпыняли и подгоняли. Совершенно не готовые к такому марш-броску женщины проваливались голыми ногами в мокрый снег метровой глубины. Те, кто был в войлочной обуви, отмораживали себе пальцы. Узницы то и дело падали, запинаясь о брошенные от изнеможения впереди идущими одеяла и теплое тряпье{703}. Циппи и Сара, однако, держали шаг; вместе им было проще выдюжить.

– Куда идем-то? – отважилась спросить одна женщина у конвоира.

– Строго вперед! – было ей ответом{704}.

Двигались они при этом в западном направлении – прочь от наступающих советских войск. Любая попытка к бегству считалась саботажем и каралась расстрелом на месте{705}.

Вместо барабанной дроби ритм их маршу задавал безостановочный треск пулеметов{706}. Жизни их в глазах нацистов не стоили ровным счетом ничего; и все это прекрасно знали. Одну узницу конвоир пристрелил всего лишь за попытку утолить жажду глотком воды из их обозного бидона. Другую, попытавшуюся спрятаться под сеном на подводе, и вовсе закололи вилами. Но были и более удачливые: две сестры сумели безнаказанно умыкнуть у немцев целую пачку сахара{707}. Воистину манна небесная!

Так они и продирались шаг за шагом вперед, увязая ногами в буро-бордовом месиве из снега, грязи и крови. И снег позади колонн был обильно сдобрен кровавыми следами. Они-то по наивности почитали Аушвиц за сущий ад, полагая, что хуже не бывает. Но нет, оказалось, что еще как бывает!{708}

Куда бы Циппи ни кинула взгляд, повсюду валялись трупы пристреленных и просто затоптанных. Местные жители в ужасе таращились на их шествие из окон. Какая-то сердобольная женщина вынесла узницам воды – и получила пулю в затылок от первого же эсэсовца{709}. Другим, впрочем, удавалось тайком передавать заключенным не только воду, но даже и хлеб. В одной польской деревушке чуть ли не все крестьянки высыпали к обочинам с водой и гостинцами для издали запримеченных ими иссохших скелетов. Вот эти-то добрые жесты, пожалуй, лишь и вселяли в души узниц надежду и придавали им сил нести бремя своих тел дальше.

В ту первую ночь многие спали стоя. А кто не спал, перешептывались о том, что Красная армия, говорят, совсем уже рядом – в каких-то трех верстах{710}.

Так они и влачились три дня и три ночи подряд{711}. Строго вперед.

Они же обходились почти без слов – поначалу. Достаточно было упования на то, что удастся припомнить, как преодолевать боль через наслаждение. И в своей пещере они вспомнили, как это делается. Лишь дыхание и прикосновения в сокровенной тишине.

Но слова набухли и прорвались с брызгами и потоками музыки. Затем они шепотом открылись друг другу – еще один риск.

И тут их мгновения прошли – и кончились.

Вопреки себе они напоследок обменялись клятвенными обещаниями.

А спустившись по лестнице с неба, снова оказались всего лишь номерами, – и пошли предписанными им по разнарядке судьбы дорогами в разные стороны.

Часть IV

Интерлюдия

Глава 19

«Вольно! Разойдись!»

Самолеты с ревом проносились, взрезая ночную тьму всполохами трассирующих очередей прямо над головами женщин, подтягивавшихся к железнодорожному вокзалу пока что еще немецкого Бреслау, а до и после нацистов – польского Вроцлава. Однако и на фоне кромешной тьмы можно было различить еще более черные силуэты эсэсовцев, выкидывавших из товарных вагонов и с открытых платформ трупы ранее замерзших «пассажиров» – как дрова – с громким стуком о промерзшую землю{712}. Затем Циппи с попутчицами загнали в ближайший освободившийся вагон. В ожидании «посадки» измученные женщины наскребали себе в дорогу хоть чуточку относительно чистого снега для утоления жажды{713}.

Снежная буря разыгралась нешуточная: метель слепила, озноб колотил. Но каким-то образом этот их состав выбрался из-под бомбежек и, миновав Берлин, двинулся дальше на запад. Из вагона Циппи еще с одной ее подругой – Сюзан Черняк-Шпатц – имели возможность издали полюбоваться смутными очертаниями тонущего во тьме города-призрака. Какое же удовлетворение, отметила для себя Сюзан, воочию увидеть столицу нацистов лежащей в руинах!{714}

Через пару остановок Циппи заподозрила, что их везут в самую глубь Германии. Рисуя свои диаграммы, она неплохо изучила географию лагерей, поскольку частью ее работы являлся промер по картам расстояний и расчет времени транспортировки заключенных из Аушвица к новым местам содержания. И она вычислила, что их везут в Равенсбрюк на севере Германии.

Циппи, как водится, оказалась права. Их привезли в тот же лагерь, откуда в начале прибыли к ним в Биркенау самые жестокие капо, каких она только видела. Хотя с некоторыми из них она благополучно задружилась, и те, оказавшись явно добрее прочих, честно рассказывали ей, как в Равенсбрюке у полек-заключенных, переведя их в одиночные камеры, выламывали ребра якобы с целью использовать их на пересадку костных тканей искалеченным войной немецким солдатам{715}.

Теперь Циппи вместе с еще примерно 1200 женщинами оказалась выгруженной среди ночи на подъездных путях к этому лагерю, где их всех загнали на ночлег в тесный и грязный ангар, где негде было даже вытянуть ноги. Им приходилось тесниться на полу, скрючившись, спина к спине, зато вшам там было раздолье{716}.

На следующее утро голодных и не выспавшихся с дороги женщин подогнали к воротам лагеря. Циппи живо вспомнились грязь, бардак и лютый голод, которыми встретил ее с попутчицами по эшелону Аушвиц в далеком теперь 1942 году. Вот и здесь было ровно все то же самое: полная неразбериха при построении и отсутствие у эсэсовцев всякого намека на отлаженную систему{717}.

Местные узницы встретили толпу вновь прибывших в штыки: «Вы там золотые горы имели – и даже мужиков! Убирайтесь обратно в свой Аушвиц!» Но их там все-таки разместили, да еще и в бараках с открывающимися окнами, из-за которых можно было наконец наскрести снега для утоления жажды, а под снегом вновь прибывшие нашли еще и какие-то объедки, на которые с жадностью набросились{718}.

Изредка им приносили котел с каким-то варевом. При очередной раздаче Циппи встала в общую очередь и никаких нарушений лагерных правил, как ей казалось, не допускала. Но тут ее внезапно опрокинули и вырубили ударом сапога в челюсть. Молниеносное затемнение{719}.

27 января 1945 года, ровно через девять дней после этапирования Циппи из Биркенау, в Аушвиц наконец вступила Красная армия. Этот исторический момент был ознаменован взрывом гранаты у чугунных ворот, после чего советские воины-освободители вошли на лагерную территорию и застыли в немом ужасе перед воистину адской картиной: гарь из ям с еще тлеющими остатками документов, обугленные остовы зданий и сооружений, повсюду человеческие кости… Завидев избавителей, последние узники ринулись к ним навстречу прямо через некогда электрические ограждения и – о, чудо! – выжили.

Около семи тысяч этих едва дышащих полутрупов дождались вызволения.

– Добро пожаловать, победители и освободители! – воскликнул кто-то из них по-русски.

– Вольно! Разойдись! – скомандовал им в ответ воин-освободитель. – Все свободны{720}.

Те из выживших, у кого хватало сил, разразились слезами радости. Увы, большинство предстало перед воинами-освободителями в облике уже совершенно потустороннем и лишенном чего бы то ни было человеческого. Сама искра жизни успела угаснуть в глазах этих узников. Ведь по большей части на территории лагеря были оставлены нацистами лишь те, кто был слишком болен или истощен, чтобы осилить марш-бросок к месту новой дислокации. Многие пребывали в беспамятстве, лица и тела их были искажены и грязны…

При этом там и сям среди бескрайней грязи валялись груды обуви и одежды. Нацистам просто не хватило ни сил, ни времени, чтобы вывезти с собой в Третий рейх все, что они успели здесь награбить, и они так и бросили там тюки заготовленных не столько под парики, сколько для технических нужд женских и мужских волос, рассортированных по всем мастям от золотистых и светло-рыжих до пепельно-серых и черно-вороных. Без малого семь тонн волос своих жертв нацисты успели отправить из Аушвица в Германию на переработку в качестве сырья для текстильной промышленности{721}. Но и за собой нацисты оставили подобных улик предостаточно. Помимо тюков невывезенных волос советское командование насчитало на заболоченной территории при лагерях не менее шести сотен не до конца сожженных в наспех разложенных нацистами кострах трупов{722}.

Командование Красной армии сразу заподозрило, что масштабы жертв этого лагерного комплекса были чудовищны. В действительности их было не менее 1,1 млн человек.

Медики прибыли почти немедленно – и сразу же зашли в тупик: как вообще возможно проводить освидетельствование и сортировку больных среди полной антисанитарии – от вшей до человеческих экскрементов – на фоне повального распространения среди заключенных дистрофии, диареи, туберкулеза и острого травматического психоза, да еще и в месте без водоснабжения, медикаментов, постельного белья, отопления, питания?

Советские военные выстроили чудом выживших детей и престарелых вокруг виселиц и принялись запечатлевать исторический момент их освобождения на кино- и фотопленку. Одному из самых младших было в ту пору всего пять лет, но глубокое потрясение от своего показательного освобождения перед съемочными бригадами документалистов у эшафота, где до этого только вешали, ему запомнилось на всю жизнь{723}.

От приглашения проследовать на «помывку» пациенты впадали кто в тихий ужас, кто в буйное помешательство, поскольку ни с чем иным, кроме газовых камер, это слово ни у кого в лагере давно не ассоциировалось. Такие же панические реакции вызывал у освобожденных и вид шприцев с лекарствами в руках у медсестер. Раздаваемый же им санитарками хлеб они привычными движениями прятали поглубже под матрасы, дабы никто не отнял, а также из страха, что это последний кусок в их жизни. Хотя, возможно, так срабатывал в них инстинкт самосохранения, поскольку один заключенный, жадно слопавший кусок сыра, подаренный ему кем-то из солдат, на следующий же день умер в корчах от прободения желудка, не выдержавшего столь непривычной нагрузки{724}.

Помогать раздавать пищу и оказывать первую медицинскую помощь освобожденным вызвалась группа добровольцев из местного населения. Некоторые затем давали приют бывшим узникам в своих домах, а кое-кто даже брал себе приемных детей из лагерных сирот. Впоследствии кое-кому из последних удастся воссоединиться со своей кровной родней, но очень не скоро, на поиски обычно будут уходить годы{725}.

Часть выживших, увы, так никогда и не выберется на истинную свободу. Они будут пожизненно хранить молчание о своем прошлом и мучиться неизбывным чувством вины за то, что выжили, – в отличие от большинства других, которые были ничем не хуже их самих. Вместо того чтобы начать новую жизнь с чистого листа, многие до конца своих дней так и проживут в горести из-за понесенных ими безвозвратных утрат.

Тем временем в Равенсбрюке, в 400 верстах от Освенцима[60], Циппи достаточно быстро оправилась от внезапного нокаута. Соседки по длинной очереди за пищей помогли ей подняться на ноги и отряхнуться. Голова раскалывалась от пульсирующей боли. Челюсть, похоже, была свернута. Ни бинтов, ни обезболивающих взять было неоткуда. Ждать и терпеть – вот и все, что оставалось Циппи. Хотя чего ждать и ради чего терпеть, ни ей, ни кому бы то ни было еще понятно не было{726}.

Следующие недели прошли как в тумане. Женщинам сказали, что в Равенсбрюке они не задержатся, а будут этапированы дальше, в какой-то лагерь-спутник. Вскоре их снова построили в походную колонну, затем опять погрузили в поезд без пищи и воды – и доставили в Мальхов, километрах в восьмидесяти к северо-западу от Равенсбрюка{727}.

Сублагерь Мальхов был переполнен узницами ничуть не меньше головного лагеря и был при этом наименьшим по площади из всех когда-либо ими виденных лагерей. Первое, что бросилось там в глаза Циппи, – отсутствие сторожевых вышек по периметру привычного ограждения из проволоки под током. Но вот организация там оказалась воистину нулевой. Узницы почитали за счастье получить за сутки три тонких ломтя черствого хлеба{728}. В целом же голод там царил настолько лютый, что многие ели траву{729}. Первым вновь прибывшим еще достались места на нарах или тюфяках на полу. Большинству же пришлось укладываться на голой земле.

Часть заключенных отправили трудиться на подземное производство патронов для вермахта{730}. Циппи отрядили на кухню при служебной столовой нацистов следить за котлами и мыть посуду.

Узницы же там иссыхали от голода рекордными темпами. Чем ближе к Мальхову была Красная армия, тем больше в лагере накапливалось трупов.

На глазах у Циппи сгинули сотни заключенных – и отнюдь не в результате побоев или казней. Основными причинами смертности были голод и обезвоживание из-за диареи вследствие чудовищной антисанитарии{731}.

Вскоре эсэсовцы из охраны, как подметила Циппи, по большей части исчезли, и на их место заступили обычные солдаты вермахта. Но и по ним видно было, что немецкая военная машина обрушивается. Солдаты в ужасе снимали униформу и дезертировали в надежде избежать расплаты за зверские расправы над советскими военнопленными, которая близилась вместе с Красной армией.

1 мая 1945 года Циппи стала свидетельницей прибытия в Мальхов колонны белых автобусов шведского Красного Креста. Операция по спасению заключенных нацистских лагерей так и называлась «Белые автобусы»{732}. В первую очередь вывозили больных. Циппи наметанным глазом заметила, что польки из числа Rapportschreiberin (писарей-учетчиц) включают в списки подлежащих первоочередной эвакуации полек. Венгерка столь же усердно отдавала предпочтение венгеркам. Словачек среди конторских здесь не было, так что у Циппи не было шансов сесть в один из этих белых автобусов{733}.

Поначалу заключенные отнеслись к шведскому Красному Кресту с опаской{734}. У себя в концентрационных лагерях узники успели привыкнуть к тому, что нацисты прикрывают «красным крестом» всякие гнусности, дабы ввести в заблуждение своих жертв. Скажем, приезжает карета скорой помощи с красными крестами на бортах, но только не за больными, а с очередной партией «Циклона Б» для газовых камер{735}.

Наконец отобранных для первоочередной эвакуации узниц Мальхова удалось убедить погрузиться в автобусы до шведского Лунда транзитом через Копенгаген. Оставшимся обещали вернуться и за ними, а пока что раздали продуктовые наборы, дабы узницы не погибли раньше, чем Красный Крест за ними вернется. Но и тут не обошлось без проблемы: помимо галет в состав пайков входили сардины, и многих из тех, кто на это жирное лакомство набросился, с отвычки от столь калорийного питания пробрал лютый понос{736}. Циппи и тут судьба миловала, так как оставленные шведами пайки были живо перераспределены в пользу полек и венгерок, и ей не то что сардин, а вовсе ничего не досталось{737}. Да это было уже и не важно: главным для нее было то, что она наконец отважилась уверовать в близость собственного освобождения{738}.

Тем временем по дороге за оградой Мальхова тянулись на запад нескончаемые вереницы беженцев. Все там смешались в общую понурую массу – этапируемые узники и их недавние конвоиры, военные и мирное население. Вдруг сквозь их приглушенный гомон прорезался характерный стрекот мотоциклетного мотора, а следом в поле зрения Циппи и ее подруг появился и пылящий по обочине в обгон колонны беженцев мотоцикл с коляской.

– Фюрер мертв! – во всю луженую глотку гаркнул людям солдат из коляски.

Колонна встала как вкопанная.

– Мы свободны! – раздалось в ответ.

Всеобщее ликование длилось считаные мгновения, после чего все продолжили изнурительный путь{739}.

Немногочисленные охранники, все еще остававшиеся в Мальхове, вывели заключенных на общее построение и объявили: мертв ли, жив ли фюрер, не их ума дело. Им дан приказ всех пересчитать, построить в колонну и отконвоировать в ближайший следующий город к западу отсюда{740}. И немцы тут же приступили к исполнению этого приказа, явно не горя желанием дожидаться вступления в Мальхов Красной армии.

Охранники вывели заключенных на ведущее мимо лагеря шоссе и влились в поток грузовых и легковых автомобилей, мотоциклов и конных повозок. Эсэсовцы теперь их конвоировали какие-то не такие, как обычно. Им явно недоставало навыков типичной лагерной охраны. А все дело было в том, что они были не из «черных», а из «войсковых» частей Waffen-SS, занятых до последних дней, скорее всего, уличным патрулированием. Но это не мешало некоторым из них лютовать похлеще лагерной охраны. Мальчонку, осмелившегося склониться над умирающим отцом, один такой новоявленный охранник убил на месте ударом приклада по голове{741}.

На этом фоне Циппи остро чувствовала свою ответственность за Сару, опекать которую пообещала Давиду в их общую бытность в Освенциме. Они держались и будут держаться вместе, что бы ни стряслось дальше. И Сара так и льнула к Циппи, даже не догадываясь, что для той Давид не просто друг, а путеводная звезда до самого их выхода из жуткого лабиринта испытаний.

Стройные колонны по пятеро в ряд давно рассыпались. Все брели вразнобой, а едва начало смеркаться, некоторые заключенные тут же начали предпринимать попытки улизнуть в придорожный лес. Там их легко отлавливали или отстреливали: слишком уж заметно они выделялись на фоне деревьев бритыми головами и полосатыми робами. Да и далеко ли могли уйти эти ходячие трупы – кожа да кости, язвы да вши?{742} Чем дальше они продвигались на запад, тем меньше смысла имело все происходящее: солдаты вермахта и эсэсовцы из конвоя с наступлением сумерек вдруг начали переодеваться в гражданское – и сбегать в лес при первой возможности{743}.

Циппи к тому времени уже достаточно давно высматривала подходящую прогалину – и вот она появилась. Она схватила Сару за руку. План их побега она продумала и все к нему подготовила еще в Аушвице: отличительные красные полосы на их одежде, издали выдававшие в них заключенных, были нанесены не водостойкой, как предписывалось СС, нитрокраской, а обычной водорастворимой гуашью. Теперь им не составило труда смыть эти полосы просто талым снегом с обочины, после чего они с Сарой и улизнули в лес незамеченными{744}. Попытавшейся, судя по словам обеих, примкнуть к их побегу незнакомке удача, видимо, не сопутствовала.

Затем Циппи и Сара брели под шквалами снега с дождем весь следующий день, стараясь затеряться в толпе. Откуда им было знать, кому можно доверять? На дорогах смешались в кучу все кому не лень – от освобожденных из плена французов до освободивших их советских солдат и содравших с себя эсэсовские шевроны бывших надзирателей. Все шагали по этой дороге на запад бок о бок, не задаваясь вопросом, кто есть кто.

Наконец они шмыгнули с дороги на проселок. В вечерних сумерках Циппи усмотрела поодаль среди полей заброшенный хутор. Самое время и место передохну́ть.

Они же теперь вольные люди!

Внезапная свобода после долгих лет в неволе, да еще и на фоне послештормия большой войны с миллионами бездомных беженцев воспринималась далеко не однозначно. Им просто не было дано времени на то, чтобы осознать прекращение построений и перекличек, исчезновение ограждений под напряжением и дымных труб крематориев. И потерю любимых.

Циппи и Сара, добравшись до присмотренного ими с дороги амбара, обнаружили, что не одни они такие глазастые и смекалистые. Это же место выбрала себе для привала и пара мужчин – то ли датчан, то ли голландцев, точно Циппи сказать не могла. В любом случае выглядели эти двое такими же потерянными, как и они сами. Все вместе они тут же принялись обсуждать[61] наилучший следующий ход. Как быть дальше: идти на запад, к американцам? Или остаться здесь и дождаться советских?

Русские, американцы, англичане – все едино, заявила Циппи. Единственное, что имеет значение, – сам факт их освобождения. И Варшава. Ей нужно во что бы то ни стало добраться до Варшавы. Она дала слово и обязана его сдержать.

Циппи и Сара решили заночевать в амбаре. Мужчины хотели было тронуться дальше, но Циппи их отговорила. Не стоит оно того; немцы могут запросто пристрелить. Циппи говорила настолько убедительно, что мужчины тут же согласились остаться. На самом же деле подружиться с мужчинами и оставить их при себе было с их стороны самой что ни на есть благоразумной предосторожностью: в хаосе свалившейся на массы людей свободы женщины без спутников оказались крайне уязвимыми мишенями перед лицом как опьяненных победой и не только союзников, так и распоясавшихся без командиров немецких солдат.

Они были свободны. Но свобода после долгих лет в рабстве давалась непросто. Они оказались посреди всепоглощающего хаоса – и по-прежнему в смертельной опасности.

Канонада, доносившаяся со стороны ближайшего леса, уснуть не позволяла, вот и вертелись в голове одни и те же неотвязные мысли. Вдруг Циппи услышала новые звуки и решила, что это, должно быть, знаменитые советские «катюши», славящиеся тем, что выпускаемые ими «с колес» реактивные снаряды как раз издают в полете такой вот воющий рев перед оглушительно-трескучими взрывами. Они пользовались огромной популярностью, особенно на передовой. Рев и взрывы так и сотрясали лес чуть ли не до четырех часов утра.

А перед рассветом вдруг воцарилась полная тишина{745}.

Глава 20

Белая звезда

Давид понял, что влип, едва его нога ступила на территорию концлагеря Дахау. Дело было во второй половине января 1945 года. До костей промерзшие в вагонах-скотовозах узники по прибытии устроили давку, буквально выпихивая тех, кто впереди, из вагонов и затаптывая мертвых и едва живых и потому неспособных держаться на ногах. Нацисты вели «селекцию», попросту добивая слабаков прикладами. Давиду также показалось, что нацисты вывели им навстречу на грязную и усеянную всяческой заразой полосу земли между лагерем и железнодорожными путями всех до единого узников старейшего баварского концлагеря.

Их доставили в Дахау в самый разгар эвакуации. Новый контингент завозили на место прежнего, а старожилов теми же эшелонами отправляли куда-то еще. Результатом такой ротации была полная неразбериха, в которой некоторым вновь прибывшим, к примеру, в обмен на изъятую одежду выдавали одеяла. И кутаться в эти одеяла даже без исподнего потом приходилось неделями, а ночевать где и как придется – притулившись к стенке где-нибудь в коридоре или свернувшись калачиком на холодном цементном полу или груде мусора во дворе{746}. Давиду повезло контрабандой провезти и пронести с собой на новое место толику провизии из Аушвица, вот только надолго ее не хватило{747}.

Узники Дахау были похожи на едва живые скелеты уже вовсе без всяких преувеличений. Глаза ввалились в глубь черепов настолько, что различить их на дне зияющих провалов глазниц было весьма затруднительно; иссохшие губы совершенно почернели. Они лишь стонали, не в силах даже шелохнуться. Давиду еще только предстояло приучаться не обращать внимание на смрад медленно разлагающихся на мокром снегу трупов – совершенно иной по характеру обонятельный ужас, нежели вездесущий дым с запахом горелого мяса, которым полнился воздух Аушвица{748}.

В Аушвице Давид переболел брюшным тифом, застал и другие эпидемии и голод, но ничто из виденного и пережитого там не шло ни в какое сравнение с беспросветным мраком Дахау. В подобных местах не выживают. Тут он напомнил себе, что и с востока, и с запада наступают советские и англо-американские союзники, а значит, ему остается лишь крепиться и постараться любой ценой не протянуть ноги до их прихода.

Никаких построений и перекличек внутренним распорядком Дахау предусмотрено не было, и Давид быстро потерял счет проведенным там дням. Но вероятно, где-то через неделю после прибытия на глаза Давиду попались расклеенные по всему лагерю листки с объявлением о вербовке немцами добровольцев на выездные работы в Южной Австрии. Требовались физически крепкие мужчины для доставки на горбу мешков с цементом весом полцентнера каждый к месту строительства подземного ангара для самолетов.

Тут Давиду подумалось, что на это у него силенок пока что хватит. Вот он, его счастливый билет на выход из Дахау{749}.

Прошедшую отбор сотню крепких добровольцев, включая Давида, загнали в закрытый вагон-скотовоз и для начала отправили в Мюльдорф-на-Инне к востоку от Мюнхена все в той же Баварии, где располагался лагерь-спутник Дахау. То есть их поезд двинулся навстречу наступавшей Красной армии.

При первом же сигнале воздушной тревоги нацисты выгнали всех из поезда и заставили стоять битый час над откосом вдоль путей, пока сирены не смолкли. Едва всех загнали обратно в вагоны и тронулись, как вой сирен возобновился, и все повторилось по новой. И так чем дальше, тем чаще: посадка-тревога-остановка-высадка-отбой-посадка… Немецкие войска отступали, а их соединения не упускали случая как-нибудь пристроиться к эшелонам с заключенными, будто ища там защиту от огня союзников. Но огонь от этого не прекращался, а с каждым часом лишь усиливался.

Снова и снова с воздуха их поезд атаковали самолеты союзников – черные, с двойными хвостами, – они проносились так низко над головой, что Давид сразу распознал в них советские бомбардировщики[62]. Раз за разом эти вестники свободы совершали очередной заход на их эшелон – и казалось, до них рукой подать, но не тут-то было. И раз за разом состав останавливался, и всех выгоняли из скотовозов на насыпь над кюветом. Немецкие солдаты пытались отстреливаться от проносящихся на бреющем полете вражеских самолетов. Один из заключенных получил ранение в руку шальной пулей, и соседям пришлось его рану перебинтовывать какими-то грязными тряпками. По окончании налета немцы перенаправляли винтовки и автоматы на подконвойных и загоняли их обратно в вагоны{750}.

– Лучше нам отсюда валить подобру-поздорову, – поделился Давид своей мыслью со знакомыми по Аушвицу, с которыми они теперь старались держаться вместе. – Иначе так и перестреляют по дороге{751}.

Земля содрогалась под ногами, от хвостовых вагонов их длинного состава стлался дым. Странным образом на каждой станции состав их караула сменялся на все более пожилых стражей. «Немцы, видно, нуждаются в пополнении, – догадался Давид, – вот и отправляют охранников помоложе на передовую, заменяя их небоеспособной старой гвардией».

На следующей же остановке Давид с группой товарищей решили этим воспользоваться и просто рванули через поле к стоящему за ним фермерскому хозяйству. Перемахнув через деревянный забор, залегли в саду.

Но горстка эсэсовцев с автоматами не поленилась за ними погнаться. Давид был вполне уверен, что его полоса удачи на этом закончилась.

Но настигшие их охранники то ли не хотели оставлять после себя очередную груду трупов, то ли имели строгий приказ беречь остродефицитную рабочую силу. В общем, по каким-то своим соображениям они просто отконвоировали беглецов обратно к вагону для скота – и даже пальцем не тронули. Давид онемел, он снова только что побывал на волосок от гибели. Но предчувствие скорой беды не отпускало. Их точно на этом пути пристрелят, думал он, либо немцы, либо осыпающие их с неба свинцовым градом самолеты.

Терять ему было нечего. На следующей же остановке он решил повторить попытку к бегству. На этот раз он сговорился еще всего с двумя заключенными. Они решили с ходу разбежаться веером. Если немцы кого и догонят, то лишь одного, а двое других от них уйдут, пусть даже и ценой жизни того, кому везение изменит.

Следующей остановки пришлось ждать почти час. На этот раз пассажиры сошли с поезда не на насыпи, а в лощине. Эсэсовские конвойные выстроились вдоль путей, но довольно разреженно – с интервалом метров тридцать друг от друга. Давиду сразу бросилось в глаза, что ближайший к нему в цепи охранник явно не в себе – лицо красное и все в поту. Так ведь нацист-то этот боится удара с воздуха куда больше, чем он сам, вдруг дошло до Давида.

Переминаясь на месте в нерешительности, Давид вдруг наступил на нечто, а именно на невесть кем оброненную саперную лопатку. «Или я его прикончу, или он меня», – мелькнула мысль. И, украдкой подняв с земли столь кстати подвернувшийся под ноги инструмент, Давид ухватил его за рукоять покрепче, бочком подкрался к солдату из оцепления сзади – и вложил все остававшиеся у него к тому времени силы в смачный удар по затылку. Немец осел на землю и застыл.

Давид бросил лопату и помчался{752}.

Гнался ли за ним кто-то после этого? Убил он того охранника или просто оглушил? На подобного рода вопросы у Давида там и тогда времени не было. Он просто улепетывал во тьму ночи, будучи преисполнен благодарности всему и вся за то, что солнце давно село и не скоро взойдет. Затем сообразил, что нужно двигаться на грохот канонады, чтобы попасть на ближайшую передовую. И наконец до его слуха донесся лязг трогающегося дальше железнодорожного состава, и тогда он еще вспомнил напоследок о двух других своих последних соучастниках: удалось ли им бежать или хотя бы выжить?

По его собственным прикидкам, Давид находился километрах в двадцати от Дахау. Поплутав среди полей, он набрел на пустой коровник. Дверь была открыта. Может, там внутри еще и угощение какое приготовлено, подумалось Давиду. Войдя внутрь, он, как только глаза свыклись с темнотой, усмотрел среди тюков сена лестницу на чердак и поднялся туда, подальше от всякой скотины, если та вдруг забредет в привычное стойло.

«Мне-то куда дальше отсюда двигаться?» – размышлял он, улегшись на сене поудобнее и стараясь не дать себе задремать.

Польша – не вариант. Его прежний мир в Варшаве пошел прахом, и ни малейшего желания возвращаться на его пепелище Давид не испытывал. Вероятно, когда он предложил Циппи назначить местом их послевоенного свидания Варшаву, это ему и казалось естественным – знакомый город, родные места. Но теперь, при замаячившей впереди реальности освобождения, перспектива возвращения на руины этого города стала для него воистину пугающей. Ему хотелось начать жизнь заново – и подальше от пережитых ужасов. Нужно было оставить позади трагедию прошлого всю и целиком.

И Давид воскресил в себе грезы о Соединенных Штатах, мечте своего детства. Главная мантра так и звучала у него в голове все это время, придавая ему силы пережить все, что он пережил: 750 Grand Concourse, Bronx, New York, 723 Gates Avenue, Brooklyn, New York.

Давид не осмеливался покидать свое убежище в амбаре до следующего вечера. Как только стемнело, он, почуяв ночную свежесть, выбрался наружу и побрел под луной на звуки канонады. Со времени бегства с поезда он пока не встретил ни единой души, и это его вполне устраивало. Пробирался он строго полями, подальше от дорог, включая проселочные. На случай встречи с кем бы то ни было у него была готова легенда, что он местный, немецкий рабочий из гражданских{753}.

На ранней утренней заре Давиду попался следующий на его пути заброшенный амбар. «Судьба у меня, выходит, такая, – подумалось ему, – скитаться до конца дней от амбара к амбару». На этот раз, переждав в амбаре весь день, он решил остаться там же и на ночлег.

Канонада утихла с восходом солнышка, расцеловавшего небо. Давид украдкой выглянул наружу. В мире воцарилась благоговейная тишина. Ужели война кончилась? В полукилометре от амбара высился поросший редкими деревцами холм. Давид пересек открытое пространство и начал подъем вверх по склону, дабы осмотреться на местности.

Зыбкую тишину прервал отдаленный лязг гусениц и рокот моторов танков. Давид, прищурившись, вгляделся вниз и в даль в направлении звука. Может, война и вправду закончилась? Верилось с трудом. Внизу пролегал сверкающий ровнехоньким дорожным полотном автобан, со стороны которого и доносился лязг гусениц приближающейся бронетанковой колонны из пятнадцатидвадцати машин.

Давид еще более напряг зрение, силясь различить кресты или свастики на бортах и убедиться, что танки – немецкие. Он просто не мог себе позволить надеяться на то, что они чьи-то еще и удача наконец повернулась к нему лицом. Вот если увидит на них нечто иное, нежели свастики или черные кресты, тогда другое дело.

Головной танк подтянулся поближе, и Давид наконец различил на его борту белую пятиконечную звезду.

Давид перевел дух. Должно быть, советские. «О боже, Вишня, ты выбрался!» – подумал он. И, потрясенный, ринулся вниз по склону.

Пока он бежал, вокруг снова воцарилась мертвая тишина. Колонна танков вперемешку с грузовиками и джипами вдруг резко остановилась. «Это они из-за меня, – осознал Давид. – Вот какая я важная персона: даже ход войны останавливается ради Вишни!» Собрав всю прыть, он скатился к самому подножию холма и, форсировав кювет, выкарабкался на обочину шоссе, тяжело переводя дух.

Люк на башне головной бронемашины с лязгом откинулся, оттуда выбрался командир танка, а то и всей колонны – и сразу же обратился к Давиду с каким-то вопросом.

Тут Давида ждал неожиданный конфуз. Давид прекрасно знал немецкий, польский и иврит, похуже – идиш, на базовом уровне – английский. Но речь этого танкиста он не понимал настолько, что даже не мог определить, на каком языке тот к нему обращается.

– Откедова сам? – строго переспросил командир{754}.

Давид еще раз перебрал в голове все школьные уроки языков и счел, что все-таки вопрос задан на английском, но ломаном и с каким-то жутким акцентом, – и сразу заподозрил неладное. Ему же рассказывали, что немцы теперь пытаются прикидываться американцами и даже раздобывают для этого где-то американскую военную форму.

– Я тут просто беглый мимо, – нашелся он.

Офицер наставил палец прямо в лоб Давиду:

– Беглый откедова?

– Поезд, – сказал Давид.

– Что за поезд? – спросил танкист. – СС?

– Так точно! – доложил Давид.

– Покажешь дорогу, – сказал танкист. – Погнали!

Давида он, однако, ничуть не убедил.

– Вы ведь русские, да? – спросил Давид. – Ты русский?

– Нет, американец.

– А вот и нет, звезды-то у вас на танках русские! – уличил его Давид. Он же видел точно такие же пятиконечные звезды на крыльях самолетов, атаковавших их эшелон по выезде из Дахау. А самолеты те были точно советские.

– Нет-нет-нет, наши, американские, белые, – заверил его танкист.

Кое-какие сомнения на этот счет у Давида остались, но спорить с танкистом и дальше не стал, видя, что тот совершенно убежден в собственной правоте.

Мало-помалу Давид начал понимать все больше из тягучей жвачки южнокаролинской речи командира бронетанкового соединения, а затем догадался спросить, нет ли у них в колонне кого-нибудь владеющего польским. Танкисты, посовещавшись, послали гонца в хвост колонны, и вскоре оттуда был доставлен на джипе неказистый солдатик по имени Фердинанд (Ферд) Вильчек, не до конца забывший язык своих родителей, и взаимопонимание Давида с принимающей стороной при его посредничестве несколько улучшилось.

Воодушевившись, Давид закинул удочку на предмет поиска кого-нибудь владеющего ивритом или, на худой конец, идишем, короче, хоть немного изъясняющегося по-еврейски. И снова откуда-то из хвоста колонны выкликнули нового толмача.

На этот раз джип доставил солдата, назвавшегося Гарри Вайнером. Вот только Вайнер этот, как выяснилось, иврита не знал вовсе, а на идише говорил еще хуже, чем Ферд на польском. Но Давиду выбирать не приходилось, и он решил этим двум довериться.

«Ну, Вишня, ты таки выбрался, – снова подумалось ему. И не только: – Ты выбрался к американцам!»{755}

И, как вскоре выяснилось, еще и не к абы каким американцам, а к самым что ни на есть американским американцам.

Ребята из 506-го пехотного полка 101-й воздушно-десантной дивизии армии США явно устали после долгой, мрачной и суровой зимы в Европе. К апрелю 1945 года они понесли колоссальные потери. И теперь, продвигаясь вперед по баварским и австрийским землям и освобождая от гитлеровцев город за городом, они с облегчением видели, что почва проступает из-под снега, а затем покрывается живой зеленью. Весна все-таки наступила.

Готовили их к высадке в Европе в лагере Токкоа в Джорджии начиная с 1942 года. До внезапного нападения Японии на Перл-Харбор 7 декабря 1941 года подавляющему большинству американцев и в голову не приходило, что их страна может ввязаться в казавшуюся им столь далекой «заокеанскую» войну. Но Перл-Харбор перевернул все. Через считаные дни после нападения японцев на Гавайи страна сплотилась: опрос Гэллапа показал, что 91 % граждан США выступает за объявление войны Германии и Японии. Двадцатиоднолетние призывники всей душой рвались в воздушно-десантные войска подобно калифорнийцу Луису Веччи, объяснявшему яростно противившейся такому выбору матери, что он хочет именно в десант, поскольку именно там собраны «лучшие во всей армии бойцы»{756}.

В лагере Токкоа новобранцев ждали испытания бегом на выносливость и по полосам с препятствиями, лазаньем по канатам и прочими изнурительными тренировками вкупе с бесконечной муштрой. Там же десантники начали оттачивать технику прыжков с парашютом – пока что с десятиметровой вышки. Отработкой настоящих прыжков с различной высоты (для начала с безопасной, не ниже 500 м) они займутся позже, но все еще на родине, на авиабазе Форт-Беннинг.

Именно там бойцам вручат серебряные «крылья», знак принадлежности к ВДВ, которые мужчины с гордостью прикрепят к своим комбинезонам. Летом 1943 года их погрузили на трансатлантические военно-транспортные корабли и отправили в Англию, где они оттачивали свое мастерство еще девять месяцев{757}. Там они отрабатывали выполнение боевых задач{758} и участвовали в показательных выступлениях перед британским командованием во главе с Уинстоном Черчиллем{759}.

В июне 1944 года после задержки из-за нелетной погоды генерал Дуайт Эйзенхауэр наконец дал добро на переброску массированного парашютного десанта за Ла-Манш. Тысячи и тысячи британских и американских парашютистов только и ждали этого приказа в полной боеготовности – и с воодушевлением, не нарушавшим стройности их рядов, стали грузиться в «Дугласы C-47», прозванные «альбатросами», для вылета в оккупированную Францию.

Большинство пилотов боевого опыта не имели. Однако, покружив в ночном небе, они слаженно выстроили своих двухмоторных птиц с тысячами десантников в плотный строй и под покровом ночи направились сквозь низкую густую облачность к берегам Нормандии{760}.

Первые парашютисты прыгнули за борт в час ночи. Тьма в небе стояла такая, что им даже куполов собственных парашютов видно не было, и о том, раскрылись ли они, можно было судить лишь по физическим перегрузкам. Луис Веччи, в ту пору капрал, приземлился на затопленном поле и оказался по пояс в ледяной воде, и ему, насквозь промокшему, пришлось выволакивать на себе из этого болота 50 кг боеприпасов, включая минометные, при собственном весе 62 кг{761}. Лейтенант Фред Бахлау полагал, что парашютировался с высоты около полукилометра, хотя судить об этом в темноте можно было лишь по времени до его приземления на берегу реки Дув. Главным для него было при ударе о землю не выпустить из рук автомат Томпсона, который только и придавал ему уверенности в себе{762}.

Так начался знаменитый «день Д» 6 июня 1944 года. Однако для немцев высадка десанта союзников в Нормандии неожиданностью не стала. Они ее давно ждали и готовились дать отпор.

На начальном этапе вторжения во Францию тяжелые потери понесла 101-я воздушно-десантная дивизия. Рота H 506-го полка вместо планировавшихся четырех-пяти дней провела в боях за удержание плацдармов в Нормандии целый месяц. Выжившие солдаты порой вынуждены были по-пластунски перебираться по мостам через реки, выходя из-под шквального минометного, артиллерийского и пулеметного обстрела. Кому-то везло, многим – нет. К тому времени пленных союзники не брали, а вели огонь на поражение по любым немцам, встававшим у них на пути. Они теперь были преисполнены лютой решимости покончить с врагом любой ценой. Слишком уж много своих они успели потерять, чтобы проявлять милосердие, да еще и ценой замедления своего продвижения вперед{763}.

Американские газеты трубили о высадке в Нормандии как о начале «решающей битвы», по радио радостно передавали последние оперативные сводки с этого нового театра военных действий. Но за первые же сутки, 6 июня, американские потери там составили свыше 6600 человек{764}, и при этом почти половина (41 %) американцев решительно не понимали, зачем США ввязались в войну в Европе{765}. Они что-то слышали о гонениях нацистов на евреев, но сами по-прежнему были против предоставления жертвам этих гонений убежища на американской земле. Многие искренне считали рассказы об ужасах концлагерей пропагандой в целях втягивания Америки в европейскую войну{766}. Ну не могут же подобные сказки-страшилки иметь место в реальности, правда?

Переживших июньскую высадку и месячные бои за занятые в Нормандии плацдармы ждало впереди новое испытание – освобождение Западной Европы. К тому времени все мыслимые ужасы войны у оставшихся в живых уже стояли перед глазами. Они видели, как их товарищи гибнут пачками под пулеметным огнем, тонут, подрываются на минах, разлетаются в клочья от разрывов артиллерийских снарядов; одним из павших была дарована мгновенная смерть, другим пришлось умирать в долгой мучительной агонии{767}. Выжившие чувствовали себя буквально выпотрошенными. Но все равно продолжали упорно идти вперед, зачищая от немцев город за городом и теперь уже без малейших колебаний открывая по ним огонь на поражение.

К августу 1944 года был освобожден Париж, но работа на этом не закончилась. Десантные части отозвали обратно в Англию за пополнением и для переподготовки. А уже в сентябре их снова забросили на континент, но на этот раз в Голландию. Туда их десантировали средь бела дня, так что у них была возможность как следует осмотреть с воздуха поле следующей битвы, которая растянулась в итоге на 72 дня. Лишь после этого им наконец предоставили давно заслуженный отпуск и дали отдохнуть в Париже.

В декабре 1944 года десантников роты H снова поставили под ружье и приказали пошевеливаться{768}. Переночевав на голой земле, на рассвете они выступили в поход{769}. Холод стоял такой, что ни о чем другом они думать не могли. Их специальная обувь для прыжков с парашютом была с тонкой подошвой и без всякого утепления, и ноги у десантников быстро задубели. Костры им на протяжении всего марш-броска разводить строжайше запретили, чтобы не выдать врагу свое местонахождение. Все, что им оставалось, тереть ладони одна об другую, массировать ими пальцы ног и обматывать ботинки одеялами{770}.

В ходе того, что впоследствии назовут «немецким наступлением в Арденнах», а тогда именовалось у них «битвой за Выступ», они были брошены в самое пекло сражения за бельгийский городок Бастонь. Немцы атаковали их с настоящим остервенением – утюжили танками, выкашивали огнем вездесущих снайперов. 101-я воздушно-десантная дивизия вышла оттуда с большими потерями живой силы, но морально несломленной. В конечном итоге они освободили не только Париж, но и всю Францию, Бельгию и Нидерланды. А затем двинулись через Германию к австрийской границе, освобождая на своем пути от нацистов город за городом{771}.

Десантники были превосходно подготовлены не только физически, но и психологически к ведению самых ужасных и кровавых боев. Но, вступив на территорию Кауферинга, комплекса концлагерей-спутников Дахау, они увидели валяющиеся повсюду, подобно мусору, человеческие скелеты и полуразложившиеся трупы. Попадались и едва живые узники, внешне практически неотличимые от мертвецов. Бойцы пришли в ужас. Им открылась картина массового убийства совсем иного рода, нежели можно оправдать военной целесообразностью. К подобному зрелищу они никак не готовились, да и едва ли психически здоровый человек способен быть готовым к нему{772}.

Именно на них и нарвался Давид – на бойцов роты H 506-го парашютного пехотного полка, приданного 101-й воздушно-десантной дивизии, чьи боевые заслуги в Европе в скором будущем сделают это подразделение воистину легендарным[63]. Но тогда Давид понятия не имел, кто перед ним. Он знал только, что он наконец в безопасности. А еще – что его нью-йоркские тетушки вдруг сделались досягаемее, чем когда-либо прежде.

Солдаты предложили Давиду проследовать в машину Красного Креста на медосмотр. Давид отказался категорически.

– Нет, нет, нет! – затряс он головой, добавив про себя: «Это же те самые душегубки, где травят людей выхлопными газами»{773}.

Насильно его никто туда гнать не стал. Тем более что заморышем Давид отнюдь не выглядел, благодаря своему привилегированному положению в Аушвице/Биркенау он там не только не исхудал, но и набрал вес, да такой, что и после передержки в Дахау пару лишних килограммов под кожей имел. Одет он был все в те же вполне цивильные, которые тайком вывез из лагеря, теплую куртку, брюки, рубашку и ботинки{774}. Но ведь американцы не могли не заметить таких вещей, как вытатуированный лагерный номер и не успевшие особо отрасти после стрижки под ноль волосы. Скорее всего, они понимали, что имеют в лице Давида дело с выжившим узником одного из нацистских лагерей. Лишних вопросов они невесть откуда появившемуся восемнадцатилетнему пацану задавать не стали, видя, что тот и так перепуган до смерти, даром что выглядит небывало упитанным для узника из концлагеря.

У десантников хватало своих дел. Прежде чем трогаться дальше, они скормили Давиду столько тушенки и шоколада, сколько он смог осилить. Хорошо, что рацион питания в Биркенау у Давида был вполне достаточным для того, чтобы внезапно обильная трапеза не нанесла сокрушительного удара по пищеварительному тракту.

В какой-то момент этого их привала американским солдатам – и Давиду тоже – нужно было решать, как быть дальше{775}. И они решили взять его с собой. Давид к тому времени стал для десантников чем-то вроде талисмана и даже успел почувствовать себя среди них настоящим сыном полка. Да и то правда: новые однополчане дали ему вторую жизнь, а потому и стали ему приемной семьей.

Давид запрыгнул в джип Гарри Вайнера. И с каждой минутой езды в компании новых американских друзей все дальше отходил в прошлое и растворялся в небытии Аушвиц, будто и не было у него той, прежней жизни, о которой он теперь страстно жаждал забыть раз и навсегда, оставив ее позади. И вместе с прочими призраками прошлого развеивался и таял призрачным дымом в его памяти и образ Циппи.

29 апреля 1945 года, то есть примерно в ту же пору, когда Давид стал приемным сыном 506-го полка 101-й воздушно-десантной дивизии, части 7-й армии США освободили 32 000 доживших до этого дня узников главного лагеря Дахау{776}. Со времени убытия оттуда Давида численность контингента сократилась почти на десять тысяч – и все эти люди были попросту заморены, а трупы их свалены штабелями.

Американские солдаты были, мягко говоря, шокированы, равно как и американская пресса, получившая и опубликовавшая наконец наглядные свидетельства преступных бесчинств нацистов в самом сердце «цивилизованной» Европы.

Корреспондент журнала Time описал вагоны для перевозки угля, загруженные человеческими костями на подъездных путях к лагерю. Внутри лагеря, позже вспоминал он, освобожденные узники «принялись нас целовать, и ничего нельзя было поделать с таким наплывом истеричных, небритых, изъеденных вшами, полупьяных, тифозных людей, жаждущих поцелуев. Ровным счетом ничего!»{777}.

Со всех концов США в Европу слетелись издатели и редакторы газет и журналов, дабы лично убедиться в подлинности сообщений своих корреспондентов о чудовищных масштабах ужасов. «Мы нашли их ничуть не преувеличенными, – заявил Джозеф Пулитцер III, владелец и главный редактор St. Louis Post-Dispatch. – На самом деле они оказались даже преуменьшены»{778}. Журналисты единодушно сошлись во мнении, что им нужно полнее и жестче ставить американскую общественность перед лицом суровых реалий творящегося в Европе, ибо лучше поздно, чем никогда. «Если некоторые народы вынуждены сносить эти зверства на себе, другие народы определенно могут и должны видеть это воочию», – сказал Уильям Л. Ченери, издатель журнала Collier’s. Дахау, по их всеобщему мнению, поставил их перед лицом самых жутких из когда-либо виденных ими реалий.

Так взорам рядовых американцев наконец открылось то, во что многие до последнего отказывались верить. Может, теперь, прозрев, они снова приоткроют калитку для иммигрантов из Европы? Давиду, во всяком случае, США казались теперь как никогда близкими. Он вслушивался в болтовню американских солдат между собой и пытался улавливать и впитывать как губка каждое слово их разговорного английского. Он был преисполнен решимости стать одним из них.

Но долго оставаться среди десантников ему было не суждено: их полк снова бросили в бой, приказав для начала передислоцироваться в Штарнберг, городок милях в тридцати к югу{779}. Американцы пообещали Давиду вернуться за ним по завершении операции, а на время отсутствия подыскать ему безопасный приют.

Гарри нашел вполне приличный и ничуть не пострадавший от войны дом с табличкой на двери, из которой следовало, что это резиденция некоего немецкого врача. Приведя туда Давида, Гарри велел ему оставаться там при докторе и его семье до тех пор, пока они за ним не вернутся.

Давид, не веря глазам своим, смотрел, как Гарри малюет на стене при входе в этот дом звезду Давида. «Смотри тут, чтобы мальчик никоим образом не пострадал, – сказал на прощание немецкому врачу Гарри, – иначе я тебя по возвращении пристрелю».

– Сто первая своих не бросает. Мы за тобой вернемся, – заверил Гарри Давида.

Америка казалась настолько близкой, что Давид снова размечтался о ней, – и тут его сдали на руки немцам. Оставалось лишь уповать на то, что сдержат слово и заберут.

Глава 21

«Так мы что, свободны?»

Женщинам в амбаре толком выспаться так и не удалось: под утро, когда прекратился безостановочный рев советских ракет, на смену ему пришло голодное урчание их собственных желудков. Едва начало светать, Циппи и Сара вышли в огород накопать себе замеченной там с вечера картошки. Мимо шел какой-то солдат. На голове у него Циппи заметила пилотку с красной звездой. Неужто русский?

– Кто вы? – окликнула она его по-русски.

Солдат не ответил.

– Вы русский? – поставила она вопрос по-иному.

– Да, – ответил солдат.

– И что, русские уже здесь?

– Да.

Циппи предложила ему угощение из своих запасов, но он отказался, отшутившись, что у них в Красной армии кормят настолько сладко, что приказали угощать освобождаемых конфетами.

– Так мы что, свободны? – спросила Циппи.

– Да, – коротко ответил солдат. И они с подтянувшимся напарником двинулись дальше обследовать местность на предмет затаившихся нацистов{780}.

Дело было 3 мая 1945 года, а это была и без того очень значимая для Циппи дата, день рождения ее брата Сэма. А тут еще и такой подарок: они наконец обрели настоящую свободу. Из-под надзора немцев она, правда, ускользнула почти за сутки до этого, но лишь теперь ее освобождение стало, можно сказать, официально признанным фактом.

Самое время, казалось бы, прыгать от радости, ликовать и веселиться. Но как им было радоваться? Ни пищи, ни сил у них практически не осталось. Ноги у них были стерты в кровь, на лице – следы побоев, хорошо если кости не сломаны. Большинство их родных и близких погибли или пропали без вести. Дома у них обеих не было. И вообще ничего не было. Им нужно было придумывать, куда двигаться дальше, где искать ночлег и пропитание, – и так день за днем.

Едва ушла вперед эта пара дозорных, как на главной дороге показалась из-за леса колонна танков, лошадей и пехоты. Проходя мимо амбара, советские солдаты и впрямь вручили Циппи и ее друзьям конфеты{781}. Оказалось, что бывших узников и узниц вдоль дороги пряталось предостаточно, и теперь все они выстроилось вдоль обочин, оборванные и худые как смерть. Советские солдаты, судя по всему, попросту изымали провизию из только что завоеванных ими немецких деревень и раздавали ее таким, как они. Некоторые набрасывались на угощения с опрометчивым безрассудством. Часть из них тут же скручивала жестокая рвота, и это было неизбежно: слишком много пищи сразу их организмы были принять не в состоянии.

Тут Циппи и сообщила Саре, что сегодня день рождения ее брата. «Как же так совпало, что их освободили именно на его день рождения?» – все дивилась она. Ей непременно нужно было его отыскать{782}. Если он где и объявится, рассуждала она, то только в родной Братиславе.

Но прежде им нужно отправиться в Варшаву.

Послевоенная неразбериха что в Германии, что в Польше царила неимоверная. Из окон продолжали свисать белые простыни, выкинутые жителями городов и деревень в знак безоговорочной сдачи советским воинам-освободителям{783}. Тьмы согнанных войной с насиженных мест беженцев и перемещенных лиц теперь рыскали повсюду в поисках родных и близких. Их не останавливали ни забитые битком, еле тащившиеся поезда, ни внезапно обрывающиеся пути, ни частые поломки истаскавшихся за войну паровозов{784},{785}.

Чтобы добраться до Варшавы, Циппи и Саре нужно было проделать путь километров семьсот на восток, оставив примерно на таком же удалении к югу от себя родную Братиславу. Этот безумный крюк помимо двойной траты времени был сопряжен и с колоссальным риском. Две женщины собрались в поход по трем странам с низвергнутыми правительствами, разрушенным до основания обществом и в целом лежащим в дымящихся послевоенных руинах. Циппи и Сара легко могли стать там мишенью для нападений со стороны как отчаявшихся беженцев, так и опьяненных победой солдат.

Но Циппи дала клятву добраться до Еврейского общинного центра в Варшаве – и была намерена во что бы то ни стало ее сдержать. А там они на пару с Сарой уж как-нибудь да и разыщут Давида.

Добираться решили попутками. Циппи остановила первую же движущуюся в восточном направлении машину и попросила советского солдата их подбросить. Тот отвез женщин до городка Варен все там же на севере Германии[64], где устроил их на ночлег и даже снабдил кое-какой пищей{786}.

Варен служил перевалочным пунктом для военнопленных и заключенных, которых по мере освобождения свозили сюда со всей Европы. Циппи подошла к группе мужчин в незнакомой ей форме полюбопытствовать, кто они такие. Оказалось, это были освобожденные советскими войсками американские военнопленные. Циппи в ответ отрекомендовалась еврейкой из Словакии, ровно за это самое и отсидевшей в лагерях три года. Один солдат, оживившись, сказал, что у него родители родом из Братиславы. Другой сообщил, что там до сих пор идут бои. И они начали обмен рассказами и полезными советами насчет того, где нынче относительно безопасно, а куда лучше близко не соваться. Циппи беседовала с беженцами и бывшими военнопленными, с легкостью переходя с одного языка на другой.

– Будь у меня карта местности, – сетовала она, – проще было бы ориентироваться в чужих краях.

И на следующее же утро ей откуда-то карту раздобыли и преподнесли{787}.

С картой на руках Циппи почувствовала себя полностью готовой продолжить путь на восток, к Варшаве. От Варена до польской столицы, правда, оставалось еще более 650 км. Но пешком они с Сарой идти не собирались, а попросили подбросить их до ближайшей узловой железнодорожной станции, а там погрузились в привычный скотовоз. Путь до Варшавы на перекладных занял не один день. Прямого железнодорожного сообщения в том направлении не было, а была повсюду лишь разруха, разруха и еще раз разруха{788}.

Добравшись наконец до родного ее Давиду города, Циппи обнаружила на месте сказочно красивой, по его рассказам, Варшавы сплошную выжженную пустошь. Немцы с присущим им педантизмом на протяжении всей войны стирали некогда блистательную столицу Польши с лица земли «улица за улицей, квартал за кварталом, дом за домом».

Разрушение города началось с его осады и захвата нацистами в 1939 году, продолжилось при подавлении восстания в Варшавском гетто в 1943 году и достигло кульминации при разгроме неудавшегося Варшавского восстания польского Сопротивления в августе – сентябре 1944 года. И вплоть до середины января 1945 года военные корреспонденты продолжали сообщать о регулярных массированных артиллерийских обстрелах и без того лежащей в руинах польской столицы по обе стороны Вислы. Собкор The New York Times, к примеру, в ту пору сообщал, что в городе не осталось не только ни единого целого здания, но и зримых признаков жизни{789}. Через считаные дни после публикации этого репортажа Красная армия наконец прорвалась через линии эшелонированной обороны вермахта и взяла разбомбленную столицу Польши{790}.

К прибытию туда Циппи и Сары руины Варшавы, однако, уже были наводнены тысячами евреев, освобожденных из близлежащих лагерей и стекшихся туда в поисках других выживших. Впрочем, бывшими узниками потоки еврейских беженцев отнюдь не ограничивались: многие провели годы оккупации и гонений в подполье; немало было и прошедших войну бойцами партизанских отрядов, и тех, кто нашел укрытие в домах сердобольных поляков, рисковавших жизнью ради их спасения. И все эти люди стеклись в Варшаву в надежде найти в живых хоть кого-то из родных и близких{791}. Американский еврейский объединенный распределительный комитет (в обиходе просто «Джойнт»[65]) устроил по всему городу полевые кухни для раздачи бесплатной горячей похлебки всем этим перемещенным, а теперь кружащим среди руин в поисках ближних сородичам.

Кое-где на улицах, заканчивающихся провалами в никуда, чудом устояли элегантные фонарные столбы. Под ними размещали кухни «Джойнта», вокруг которых люди и устраивали стихийные сходки среди развалин домов без крыш, окон и дверей, не говоря уже об интерьерах. В целости в городе не сохранилось ровным счетом ничего. Даже там, где стены выстояли под бомбежками и обстрелами, все было разграблено, а затем сожжено мародерами{792}.

Беженцы строили себе из обломков конуры или шалаши и пробавлялись натуральным обменом остатками пищи и одежды между собой. Каким-то невероятным образом среди варшавских руин сохранились и начали понемногу воскресать к жизни отдельные кафе. В одном даже рояль уцелел, и там было особенно людно. Вернувшиеся на пепелище беженцы собирались там и пели под него хором. Пение только и возрождало в их душах надежду{793}.

Циппи и Сара, пытаясь сориентироваться на улицах разрушенного до основания города, быстро поняли, что никакого Еврейского общинного центра там больше не существует. Вместо него, как выяснилось, местами сходок и обмена информацией стали бесплатные уличные столовые Объединенного еврейского комитета{794}.

Один еврей отыскал там свою жену, с которой успел было мысленно попрощаться, сочтя погибшей при Варшавском восстании{795}. Еще одна женщина нашла после многолетних тщетных поисков исчезнувшую в начале войны старшую сестру{796}. Многие, правда, побаивались туда соваться, дабы ненароком не узнать нечто такое, что, напротив, лишит их последней надежды. Ведь можно было не только по счастливой случайности встретить своих любимых, но и с легкостью получить известие о том, что они совершенно точно погибли. Обращение с расспросами к людям с лагерной татуировкой на предплечье могло сулить как воссоединение семьи, так и крушение всякой надежды на нее.

В конечном счете для обретения любимого заново требовались, во-первых, терпение и настойчивость, а во-вторых, удачное стечение множества обстоятельств, а проще говоря – чистое везение.

Терпения Циппи было точно не занимать.

И она ждала Давида. Ждала и ждала.

Ждала Давида изо дня в день.

Но Давид так и не пришел{797}.

Глава 22

«Маленький Дэйви»

Дочка доктора оказалась девочкой любопытной и все выспрашивала у Давида, кто он и откуда – и как его вообще угораздило оказаться среди американцев. Вот он и выложил ей и ее отцу всю правду о том, что ему довелось пережить, – полностью и без утайки.

У него и самого в жилах есть толика еврейской крови, доверительно сообщил Давиду немецкий врач. Среди его предков – далеко не в первом колене, конечно, – были и евреи. Проверить, правда ли это, Давид не мог. Может, все именно так и было, а может, хозяева дома решили так его приободрить или только что придумали это, чтобы не оправдываться за свою принадлежность к немецкому народу. Ясно было одно: вреда эти люди ему точно не причинят. Во-первых, городок взят американцами. А во-вторых, те же американцы собственноручно и начертали при входе в этот дом звезду Давида. И в кои-то веки этот символ сулил ему не скорую расправу, а напротив – надежную защиту.

Доктор предложил ему ужин, но Давид вежливо, но твердо отказался, поскольку до сих пор не оправился от рези в желудке после обильных угощений тушенкой и шоколадом у десантников. Так что вместо ужина хозяин выдал гостю зубную щетку и полотенце, и Давид впервые с незапамятных времен почистил зубы не пальцем и даже с настоящим порошком и принял не абы какой лагерный, а полноценный горячий душ.

Затем жена доктора проводила его в спаленку с чистой постелью. Семейный домик был скромным и очень чистым. И тихим-претихим. Давид устроился на кровати. Четыре года минуло с тех пор, как у него под головой в последний раз была мягкая подушка со свежей наволочкой. Он натянул на себя чистую белоснежную простыню и плотное, теплое одеяло.

Немного понежившись, он сладко уснул{798}.

В гостях у доктора Давид только и делал, что спал, ел – и снова спал. А через несколько дней за ним, как и обещал, приехал Гарри.

Вернувшись в лоно роты H, Давид наконец почувствовал себя полностью защищенным. В неполные девятнадцать лет он был там явно самым младшим по возрасту. Бойцы по этому случаю дали ему вполне милое прозвище «маленький Дэйви».

Отдельное внимание Давид уделял наблюдениям за особенностями английской речи и произношения своих однополчан. Его просто-таки умиляло, как капитан Уокер из Южной Каролины растягивает гласные, произнося название родного штата не иначе как Ка-роу-лаааи-наа; равно как и манера Ферда из Род-Айленда полностью сглатывать звук r после гласных в конце слогов и слов, оканчивающихся на «r», и то и дело озвучивать r там, где буквы «r» в написании нет и в помине[66]. Абсолютный музыкальный слух помогал Давиду не только на лету осваивать разговорный английский, но и отлавливать и безжалостно глушить в собственной речи всякие намеки на какой бы то ни было еврейский акцент. В созидании себя заново он был воистину скрупулезен.

Давид Вишня в американской военной форме после его «усыновления» 506-м парашютным пехотным полком 101-й воздушно-десантной дивизии, 1945 год

Через несколько дней после его воссоединения с ротой H Давиду выдали оливково-зеленую американскую военную форму. Считаные недели прошли с тех пор, как он скинул с себя лагерное отрепье Аушвица, – и вот он уже стоит в «эйзенхауэровской куртке» с манжетами поверх шерстяной поддевки и в лихо сдвинутой набекрень шапке бойца парашютно-десантного подразделения.

Однако сбрасывание змеиной кожи прежней жизни оказалось делом нелегким и не самым быстрым.

К тому времени, когда Давид был окончательно «усыновлен» 101-й дивизией, бои с использованием тяжелой артиллерии практически завершились. Война стремительно близилась к концу, и нацисты по большей части прекратили сопротивление.

Но солдатам по-прежнему было чем заняться. Ближе к концу апреля генерал Эйзенхауэр отдал им приказ выступать на Берхтесгаден, альпийский курорт на границе с Австрией. Прямо над ним на пике Кельштайн – «Орлиное гнездо» – на высоте под 1900 м над уровнем моря располагалась одноименная загородная резиденция Гитлера. Под ней в скальных породах был создан комплекс бункеров, призванных послужить последним оплотом верхушки НСДАП и Третьего рейха. Американское командование решило бросить тысячи десантников из различных подразделений на штурм этой последней цитадели нацизма в Альпах, не поскупившись на боеприпасы и усиленное питание{799}.

Отправилась туда в полном составе и 101-я дивизия, включая роту H и лично Давида.

Беглый немецкий Давида вкупе с быстро осваиваемым им американским английским сделали из него превосходного переводчика. И в скором времени он взялся добровольно и совершенно бескорыстно исполнять роль неофициального гражданского переводчика при американских командирах – и впервые за долгие годы почувствовал свою власть и силу. Отныне не нацисты его допрашивали, а лично он задавал им вопросы и требовал на них ответа. Вместо того чтобы униженно пресмыкаться перед эсэсовцами, он теперь возвышался над ними в полный рост и презрительно взирал на то, как они трепещут при виде всемогущих американцев. Ему припомнилось утро с отцом на гитлеровском параде победы в ознаменование взятия Варшавы. В ту давнюю пору Давид искренне не мог себе представить, что кто-либо и когда-либо разгромит нацистов. Теперь же, став живым свидетелем их сокрушительного поражения, он чувствовал, что живет на этом свете не зря.

Давид ехал на джипе в самом хвосте колонны, гаркал встречным немцам через громкоговоритель: «Wirf deine Waffen runter!»[67] – и криво ухмылялся при виде их униженной покорности. Страх быть пристреленным его полностью покинул, – само собой, не без помощи бойцов роты H, служивших ему лучшей защитой. Всякий раз, когда они спрыгивали из машин на землю и выступали на разведку боем, он чувствовал себя за спинами американских солдат как за каменной стеной, тем более что они бдительно следили за тем, чтобы сам он в их передние ряды не рыпался. В перерывах между боями Давид помогал Ферду исполнять обязанности походного каптенармуса и вместе с сержантом раскладывал и сортировал запасное обмундирование и припасы для личного состава. Давиду было поручено следить за чистотой и порядком на складе. А ночевал он рядышком с Фердом в казармах{800}.

К маю 1945 года они, оставив позади окрестности баварского Ландсберга-на-Лехе, двинулись на восток к австрийской границе по дорогам, заваленным искореженной техникой и брошенным оружием{801}. В полях высились десятиметровые груды немецких касок{802}. По всей Европе дороги были забиты почти двадцатью миллионами беженцев и скитальцев, включая разрозненные подразделения армий разных стран, военнопленных, дезертиров и выживших узников всевозможных лагерей{803}.

На подступах к «Орлиному гнезду» сержант выдал Давиду в знак признания его бойцом роты H настоящий автомат Томпсона. Оставалось узнать, как им пользоваться, чтобы постоять за себя. Сержант научил Давида разбирать-собирать-заряжать автомат и даже стрелять из него. После этого Давид уверенно обхватил пальцами орехового дерева приклад и ощутил прилив уверенности в себе от обладания этим десятифунтовым чудом из стали, алюминия и древесины.

«Теперь и я могу убивать», – подумалось Давиду. Тут вдруг вспомнились десять заповедей, некогда заученные им в еврейской школе. Так ведь то было в другие, давно ушедшие времена.

Теперь же, с «томпсоном» в руке, он жаждал одного – мести!{804}

К прибытию в Берхтесгаден роты H немцы в этом городе всякое сопротивление уже прекратили, а командование союзников занималось выработкой для них условий капитуляции. 6 мая американские войска получили приказ не открывать по врагу огонь кроме ответного. Немецким частям было приказано сложить оружие, а те из них, которые находились к западу от линии соприкосновения, к тому времени уже и так пребывали в статусе военнопленных и были заперты по школам и амбарам в ожидании своей дальнейшей судьбы.

Подразделения 101-й воздушно-десантной дивизии, включая роту H, были теперь заняты в Берхтесгадене в основном сбором трофеев, благо у нацистов было чем поживиться, – от ювелирных изделий до предметов искусства и от сигар до винтажных вин. Войска обнаруживали там полные кладовые бесценных произведений живописи и скульптуры, роскошных золотых канделябров и инкрустированных драгоценными камнями ваз. Один генерал пересел со своего видавшего виды джипа на четырехтонный бронированный личный Mercedes-Benz самого Гитлера. Американские солдаты всюду натыкались в прямом смысле на залежи сокровищ, вплоть до $4 млн наличными по курсу того времени в различных валютах, просто сложенных в какой-то хозяйственной пристройке. Формально все эти богатства были для них запретным плодом. Тем не менее десантники себе ни в чем не отказывали, разживаясь камерами, охотничьими ружьями, биноклями и прочими «сувенирами» на память о войне в Европе. Бойцы 101-й разбрелись по всему городку и прочесывали разбомбленные дома{805}. Давид даже не знал, где и с чего ему начать.

– Давай, Дэйви, не робей! Иди сюда, бери что хочешь! – крикнул ему один из солдат – и распахнул перед подошедшим Давидом дверь кладовой.

Зайдя внутрь, Давид обнаружил там целый арсенал всяческого оружия, включая, надо полагать, и такое, из которого нацисты некогда расстреляли его семью и лишь чудом не убили его самого. Первым делом он нашел там маленький «вальтер». Затем пленочную фотокамеру Baldur[68] – великолепнее он в жизни не видел! И наконец, ему достался еще и самозарядный пистолет поувесистее и калибром покрупнее. Давид так и просиял от радости. Это был один из лучших дней в его жизни.

Но главные трофеи – попрятавшиеся по окрестным селам главари нацистов – были, разумеется, еще впереди. Они укрывались в заброшенных амбарах, домах фермеров и бюргеров. Среди захваченных в плен в начале мая, то есть как раз тогда, когда Давид находился в Берхтесгадене, были и Герман Геринг, самый высокопоставленный из немецких военных чинов[69], и председатель Германского трудового фронта Роберт Лей, и главный казначей НСДАП Франц Ксавер Шварц{806}[70].

Наконец-то союзники получили шанс отпраздновать победу в полной мере. После долгой зимы и весны у них был выбор из самых роскошных отелей на берегу Кенигзее, одного из красивейших горных озер Германии, море спиртного и возможность жарить себе на костре стейки из свежего мяса собственноручно подстреленных коров, вкушая все то, что до недавних пор было доступно в этих краях одним эсэсовцам. И Давид не просто пил вино и шампанское за счет поверженных гонителей-нацистов, а делал это за компанию со своими новыми и самыми лучшими друзьями-американцами. Всякий раз, завидев в пределах досягаемости рояль или хотя бы пианино, Давид бросался к нему и принимался услаждать их слух музыкой и пением, – и никто ему не указывал, что именно исполнять! Все сугубо добровольно и по собственному усмотрению!

После нескольких дней беспробудной пьянки-гулянки с перерывами на сон в добротных постелях и щедрые трапезы 101-я рассредоточилась по окрестным городкам. Давид, по-прежнему держась вместе с ротой H, проследовал к следующему привалу в Целль-ам-Зее, милях в двадцати к югу и уже на территории Австрии.

Давид ехал в джипе, как обычно, с Фердом, и тут вдруг, не доезжая до этого самого Целль-ам-Зее, Ферд вдруг ударил по тормозам и выскочил из-за руля прямо на середину узкой горной дороги.

– А ну-ка вылезай, маленький Дэйви! – скомандовал он.

Давид вылез, не понимая, в чем дело.

Тут Ферд вдруг заключил Давида в объятия и расцеловал.

– Таки твоя взяла, пушкин ты сын! – воскликнул Ферд.

– Да что случилось-то? – недоуменно спросил Давид.

– Войне конец!

У них же до сих пор не было возможности как-то это осмыслить или понять. Они не успели этого переварить, невзирая на все выпитое ими шампанское и прочие вина. Лишь теперь, отгуляв и протрезвев, на них вдруг снизошло это озарение. Ферду нужно было произнести эти слова громко и четко, чтобы оба они поняли и признали наконец, что именно им довелось пережить.

Все было против Давида. Казалось бы, никаких шансов. А все-таки его взяла!

Краткий миг этот кончился столь же быстро, как и начался. Они сели обратно в джип и покатили дальше.

В Целль-ам-Зее роту H поджидал не менее очаровательный курорт на другом сказочно красивом озере. Некогда дорогущие гостиницы, правда, успели переоборудовать под битком забитые немецкие военные госпитали, но теперь там разместились на постой американские солдаты. На этот курорт 101-я, однако, прибыла не для отдыха, а с четко поставленной задачей зачистить это место от скрывающихся нацистов. Но решение этой задачи неплохо сочеталось с получением всех удовольствий от пребывания в городке и услужливости занятых там будь то бывших солдат поверженного вермахта или беженцев. Главное, что готовили вкусно и убирали исправно{807}.

Маленький Дэйви также при всякой возможности садился за рояль и пел. Но была у него и работа посерьезнее, а именно помогать американским солдатам выявлять тайные склады немецкого оружия и изымать их у местного населения. Он, как внештатный переводчик, вежливо стучался в двери и расспрашивал местных, не видели ли они скрывающихся нацистов, не оставляли ли те чего-нибудь поблизости и т. д. и т. п.

Как-то днем при очередном таком обходе из-за двери послышался ответ с явственно польским акцентом. Давид, уловив ноты некогда почти родной речи, тут же перешел с немецкого на польский и принялся задавать открывшему дверь мужчине стандартные вопросы уже на нем.

И тут – о, чудо! – ответы зажгли в душе Давида целый костер.

– Да вот прячется тут один нацик, – сказал поляк по-польски. – Начальником был в каком-то лагере. Лично узникам пытки устраивал.

И поляк указал на одну из хозяйственных пристроек.

Давид отправился туда один, никому ничего из своих друзей не сказав.

Главное, что «вальтер» был при нем.

Глава 23

«Как тебе выжить-то удалось?»

После многодневного ожидания Давида среди руин Циппи и Сара вынуждены были признать, что тратят время впустую. Раз он до сих пор не явился, значит, и не объявится. Погиб? А если жив, то почему не пришел? И где он теперь? Пустые вопросы без ответов.

Так они и оказались среди потоков перемещенных лиц (ПЛ), захлестнувших Варшаву, как и всю Центральную Европу. Была середина мая, Германия уже капитулировала. Ничего иного, как разъезжаться «по домам», то есть по родным местам, где у каждой из них когда-то был дом, Циппи и Саре не оставалось.

Циппи усмотрела флаг чешского Красного Креста на одном из редких уцелевших зданий. Там у нее обнаружилась знакомая, согласившаяся одолжить им денег на проезд до Братиславы. Впервые за долгие годы Циппи и Сара отправились в путь не в скотских условиях. Солома в волосах не путалась, вши не кусали, и даже мочой в вагоне не несло. Но во всем остальном прошлое продолжало тянуться за ними дымным шлейфом. Среди попутчиков было предостаточно безликих вшивых в лагерной форме с обритыми под ноль головами. Все они ехали налегке{808}.

Сама же Циппи прибыла в Братиславу в туфлях, приличной одежде, с картой Германии в руках и щемящей болью по очередной утерянной любви на сердце{809}. И в довершение всего, добравшись наконец до родного города, она обнаружила и его в руинах.

Месяцами ранее Братислава вообще была городом-призраком. Бывшие квартиры евреев давно были захвачены. По возвращении в родной город еврейки с ужасом видели, как бывшие соседки щеголяют по улицам в их шубах{810}. А одна женщина и вовсе увидела какую-то незнакомку в платье своей собственной покойной матери, которое та некогда сшила себе собственными руками{811}. Многих местных перспектива возвращения старых еврейских соседей ничуть не прельщала: им вовсе не хотелось возвращать доставшиеся жилье, мебель и прочее добро{812}.

Изо дня в день пережившие войну собирались на железнодорожном вокзале высматривать лица тех, кого потеряли и надеялись снова встретить. А с поездов им навстречу шли безликие скелеты. По прибытии освобожденным узникам и узницам полагалось встать в длинную очередь на регистрацию Еврейским бюро Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA). Там, после того как запишут их фамилии и имена, старались отыскать по картотекам родню и подобрать место для размещения{813}.

Незнакомые ранее мужчина с женщиной в этой долгой очереди завели весьма типичный разговор.

ОНА: Вы откуда?

ОН: Из Аушвица. А вы?

ОНА: И я оттуда же.

ОН: Хоть кого-то нашли по возвращении?

ОНА: Сестру.

ОН: Везет же некоторым…{814}

В этой очереди кое-кому из беженцев все-таки улыбалась удача встретить кого-то из родных или завести себе новых друзей, найти пристанище, а то и волшебным образом пару на всю оставшуюся жизнь…

Вероятно, именно в этой долгой очереди на регистрацию Циппи и узнала каким-то образом, что хоть кто-то из ее прежней жизни цел и невредим. А именно – Сэм. Сколько бы она его ни отслеживала по цепочкам знакомств, сколько бы ни списывалась, никакой уверенности, что ее братик жив, у нее до возвращения в Братиславу не было. Все-таки пароксизмы войны – штука непредсказуемая.

Но теперь ей посчастливилось узнать истинную правду: Сэм жив! Более того, Циппи его даже и искать-то особо не пришлось, судя по всему, поскольку он в ту пору как раз был занят в системе оказания помощи перемещенным лицам наподобие нее. Ни сестра, ни брат не оставили документальных свидетельств, как именно они друг друга нашли. Но после трех с лишним лет разлуки и шифрованной переписки с жуткими и долгими паузами, лишавшими их всякой уверенности, что они когда-либо еще встретятся, эта встреча все-таки случилась, и обоюдное облегчение они, надо полагать, испытали колоссальное. Ведь и он, и она давно остались круглыми сиротами. Но теперь хотя бы они нашли друг друга, а вдвоем даже и сиротствовать легче.

Сэм наконец смог во всех подробностях поведать Циппи обо всем том, о чем в почтовых открытках не расскажешь.

Его отпустили из братиславской тюрьмы досрочно за примерное поведение, но лучше бы он там бузил и отсидел до конца, ведь прямо на выходе его снова скрутила полиция, поскольку он из военнопленного теперь превратился в нечто худшее – в жида, – и нацисты сразу же пришли по его душу.

Сэма отправили в трудовой лагерь Середь при фабрике по производству гробов для вермахта, а заодно и всякого ширпотреба. Поначалу Сэма зачислили в лагерную пожарную бригаду. Затем перевели в морг, где Сэму пришлось мыть трупы в самый разгар эпидемии тифа. Естественно, он заразился и сам – и был отправлен на карантин, устроенный в расположенном по соседству с лагерем монастыре.

Пока он там потихоньку поправлялся, подполье как улей гудело планами оказания сопротивления глинковским националистам, и Сэм держал руку на пульсе всего этого{815}. В 1943 году словацкие силы, недовольные де-факто нацистским режимом Йозефа Тисо и жаждавшие его свержения, учредили Словацкую народную раду, развернувшую не только подпольную деятельность, но и настоящую партизанскую войну против режима. Чехословацкое правительство в изгнании и Словацкая народная рада боролись с общим врагом сообща. Что до словацкой стражи, то в лагере Середь охранники смотрели на мобилизацию и приготовление заключенных к восстанию если и не сочувственно, то сквозь пальцы. Сэму дали задание бежать из трудового лагеря и доложить о готовящемся восстании организаторам словацкого вооруженного сопротивления, после чего влиться в его ряды и сражаться против держав оси. Подполье выделило Сэму из общей кассы денег на железнодорожный билет и пропитание, все остальное было оставлено на его усмотрение.

На слух задача казалась невыполнимой, но никто из охраны палец о палец не ударил, чтобы пресечь даже не бегство, а открытый уход Сэма из монастыря. Он бодро вышел оттуда через главные ворота, только что не посвистывая. Как-никак на дворе стоял уже 1944 год, и половина охраны, похоже, была готова примкнуть к Сопротивлению, а другая – разбежаться по домам. Сэм, к собственному удивлению, без всякого труда проследовал на станцию, вскочил на поезд – и был таков. Встретившись с организаторами Сопротивления в условленном месте в городе Прьевидза на северо-западе Словакии, Сэм получил от них новые документы на чужое имя, причем отнюдь не липовые, а оформленные совершенно официально, включая прохождение процедуры идентификации с дактилоскопированием. Никакого Сэма Шпитцера больше не было; с июня вместо него появился Ян Масленка, ни разу не еврей, а чистокровный словак, – и это была весьма благоразумная мера предосторожности, поскольку антисемитов и в Сопротивлении хватало, даром что враг у словацких патриотов и евреев был общий. Дату и место рождения Сэм менять не стал, чтобы голова не распухла от путаницы; ему нужно было твердо помнить свою новую легенду.

Под именем Ян Масленка Сэм явился в казармы и присоединился к мятежным частям словацкий армии, перешедшим на сторону лондонского чехословацкого правительства в изгнании, того самого, на которое работал Тибор Юст, пока не попался на этом двумя годами ранее. Первой их остановкой стал военный аэродром «Три дуба», через который британцы и американцы осуществляли снабжение словацкого Сопротивления[71].

Вскоре после присоединения Сэма к мятежникам Германия оккупировала Словакию официально, введя туда войска «по просьбе» марионеточного президента Йозефа Тисо. На следующий же день, 29 августа 1944 года, вспыхнуло давно зревшее Словацкое народное восстание. Поднявшие его воинские части формально образовали 1-й Чехословацкий армейский корпус и были поддержаны силами как западных, так и восточных союзников, с которыми, как и с другими отрядами бойцов Сопротивления, координировали свои действия по каналам радиосвязи{816}.

«Мы были вооружены до зубов, – вспоминал позже Сэм. – И все это валилось нам в руки буквально с неба». Действительно, союзники поставляли повстанцам все – от амуниции до танков и снарядов.

Словацкое народное восстание в итоге было подавлено, поддержавшие его города и села сожжены дотла, а обе стороны понесли тяжелые потери[72]. При этом варварство там по временам творилось такое, что Сэм его по гроб жизни не забудет. Но по-настоящему до глубины души его потрясла случайная встреча там с семьей одного друга. Похоже, они подались в бега из Братиславы и пытались спрятаться в охваченных восстанием Татрах от немцев. Он не мог не признать отца своего друга. Тот сидел неподвижно с внуком на руках, прижав его к груди. Вся семья сгрудилась в кучу и жалась друг к другу. Все они замерзли насмерть.

Вскоре после этого немцы взяли Сэма и нескольких его словацких братьев по оружию в плен и заперли в гостевом домике. Ну вот и все, подумал Сэм, на рассвете казнят.

Немцы, однако, всю ночь пили, празднуя локальную победу, а Сэм тем временем усмотрел, что окно открывается, – и улизнул через него часа в четыре утра[73].

Добравшись до ближайшего городка, он выспросил у местных дорогу на железнодорожную станцию и благополучно отбыл оттуда первым же поездом на Братиславу. Там он неведомо как восстановил контакты с подпольем и на время снова затерялся в толпе все с теми же документами на имя Яна Масленки.

Между тем в самом сердце Чехословакии продолжалось и вооруженное сопротивление. И вскоре Сэм присоединился примерно к 20 000 словацких теперь уже партизан{817}. Там, в Нижних Татрах, он ежедневно выдвигался пешком из базового лагеря километров на пять к своей позиции вольного стрелка под руинами средневекового замка на горе. Несмотря на лютый холод, ему лежалось вполне уютно в заснеженной щели, так как уж больно хороша была сама точка: с вершины известняковой скалы открывался роскошный вид на Дунай, самую длинную реку в его родной Словакии.

Оттуда Сэм поливал колонны немецких солдат из пулемета, палил по вражеским танкам бронебойными, закидывал нацистов гранатами – и вообще использовал по прямому назначению все, что ему только удавалось заполучить и взволочь на эту высоту. Как-то раз нацисты расстреляли на берегу горного ручья в полукилометре от их лагеря группу пойманных ими французских партизан. Учинившие эту расправу нацисты оставили у ручья отчетливые следы своих сапог. Сэм с товарищами по этим следам убийц настигли и отплатили им по заслугам той же свинцовой монетой за смерть братьев-французов. В общем и целом Сэм неукоснительно придерживался правила: не возвращаться на базу под утро на короткую ночевку и за новым боекомплектом, не израсходовав по прямому назначению до последнего патрона боекомплект, полученный накануне.

С помощью советских войск словацкие партизаны 4 апреля 1945 года наконец выдавили немцев из Братиславы. К тому времени Красная армия благополучно освободила почти всю страну{818}. Сэм вернулся туда, где родился, в форме партизана-освободителя, с автоматом и преисполненный победного духа.

Сэм Шпитцер под именем Ян Масленка на выправленном ему фальшивом удостоверении личности (июнь 1944 г.). Подпольщики заботились о том, чтобы выдать евреев из числа своих за местных

Возвращение Сэма в Братиславу оказалось далеко не столь триумфальным, как он смел надеяться. Однако же некую пользу он там готов был приносить на любых условиях. Соответственно, он в числе первых и записался в добровольцы по раздаче одеял и прочей гуманитарной помощи по линии UNRRA.

В первые же дни работы он усмотрел там среди прочих старую знакомую по юным дням в движении Ха-шомер ха-цаир. Звали ее Маргаритой. С тех пор она успела расцвести и сделаться истинной красавицей.

– Боже мой, кого я вижу! Как тебе выжить-то удалось?! – услышал он от нее самый типичный в те дни изумленный вопрос.

– В тюрьме отсиделся, – ответил он.

– А что украл-то, если не секрет? – со смехом подколола она его.

Влюбились они друг в друга при этой новой встрече почти мгновенно. Ни у него, ни у нее никого из родных и близких в живых не осталось, ведь Сэм пока что понятия не имел, где Циппи и что с ней, и мог предполагать лишь самое худшее после того, как от нее перестали приходить письма.

Но по прошествии дней Сэм начал понемногу восстанавливать связи и с другими выжившими членами Ха-шомер ха-цаир. Через них он вышел на давно успевшего обосноваться в Палестине польского еврея, вернувшегося в Европу помогать бездомным евреям эмигрировать в Палестину, хотя это было по-прежнему делом нелегальным с учетом того, что Палестина в ту пору все еще оставалась подмандатной территорией под контролем Великобритании. Мало того, он же организовал еще и поставки оружия боевикам Пальмаха, сионистских сил самообороны, сражавшихся в Палестине против англичан за независимое еврейское государство{819}. Сэм решил ему в этом помочь, благо связями оброс неплохими, – и подключил к снабжению Пальмаха свою подпольную сеть{820}.

То, что Сэм нашел свою любовь и начал с ней жизнь заново, вероятно, стало для Циппи горьковатым откровением на фоне краха собственных надежд на встречу с Давидом в Варшаве. Но главное, ее братик был счастлив, и она предпочла сфокусироваться на этом, а не на собственной горести.

Циппи Шпитцер вскоре после своего освобождения, 1945 год

Также Циппи нужно было сосредоточиться на поиске нового смысла жизни. В юности они с Сэмом лично провожали глазами потоки евреев, следовавших транзитом через их родную Братиславу в Палестину. Теперь же, хотя война и кончилась, несметному множеству перемещенных лиц еврейской национальности было просто некуда деваться, кроме как разве что туда же. И, подобно брату, Циппи хотелось им в этом помочь.

Границы в послевоенной Европе перекроили. Германию союзники разделили на четыре оккупационные зоны – британскую, французскую, советскую и американскую. Во всех четырех поспешно устроили на местах лагеря для перемещенных лиц под контролем военных, причем по большей части прямо на базе бывших нацистских концлагерей. Хаос и паника охватили еврейский народ, поскольку ПЛ снова попали в капкан: к примеру, польских евреев на родине ждала весьма негостеприимная встреча со стороны властей, и оставаться в Польше им было отнюдь не безопасно, но и пути через границы зон оккупации им, как и всем прочим, были теперь закрыты и жестко охранялись военными{821}.

Многим беженцам вырваться из европейской ловушки помогало подпольное движение «Бриха́» («Побег»), организованное пережившими войну и Холокост сионистами{822}. Они тайно переправляли желающих из числа ПЛ как в Палестину, так и куда подальше на Запад от Европы, где большинство выживших еврейских семей оставаться не желало. Ведь земля этого проклятого континента была вся покрыта несмываемыми пятнами крови их родных и близких. Ничего годного для живых на ней не осталось.

«Бриха» располагала и неформальными связями в правительственных структурах и органах местного самоуправления, и щедрой финансовой поддержкой со стороны Всеамериканского еврейского распределительного комитета («Джойнта»), с которым Циппи успела познакомиться в Варшаве. «Бриха» снабжала беженцев удостоверениями личности и деньгами на дорогу, которая часто затягивалась на долгие недели, а также проводниками через межгосударственные границы, которые обычно пересекались группами беженцев нелегально и чаще всего под покровом ночи{823}. Приходилось выезжать и поездами, и в таких случаях беженцам главное было не выдать свою принадлежность к еврейскому народу при проверке документов пограничниками и властями стран, через которые они следовали. Некоторые партии беженцев вывозили грузовиками с членами «Брихи» за рулем. Но, на чем и куда бы эти группы беженцев ни следовали, большинство из них использовало Братиславу в качестве перевалочного пункта.

Правительство Чехословакии не только не препятствовало транзиту евреев, но даже и помогало им продовольствием и транспортом. Щедрость чехословацких властей была, однако, весьма условной и никоим образом не подразумевала гостеприимства, а, напротив, дополнялась двумя весьма жесткими условиями: во-первых, евреи не имели права оставаться в Чехословакии на ПМЖ, а во-вторых, все расходы чехословацкого правительства на обеспечение их транзита подлежали возмещению. Антисемитизм по всей Европе не только не утихал, но и разыгрывался с новой и ранее невиданной силой даже после того, как всплыла наконец на поверхность вся страшная правда о Холокосте{824}.

Циппи обрела новый смысл жизни в сопровождении через границы Чехословакии ПЛ, следующих через страну транзитом по линии «Брихи». Обычно они следовали через Братиславу на запад до Вены и далее до Мюнхена, а оттуда – прямиком в Фельдафинг, первый в Европе специальный лагерь для ПЛ еврейского происхождения. Лагерь этот был хорош уже тем, что ранее был не концентрационным, а летней базой гитлерюгенда, да и располагался он на живописном берегу баварского озера Штарнбергер, и к тому же там было сделано все для того, чтобы евреи чувствовали себя вольготно и были ограждены от проявлений антисемитизма со стороны местного населения, замаранного сопричастностью к пыткам и убийствам. Во время одной из своих первых поездок в ипостаси проводницы Циппи переправляла через чехословацко-австрийскую и австрийско-германскую границы семью польских евреев с документами на имена греков и якобы подданных Греции. Самым сложным было втолковать им, чтобы они по дороге молчали как рыбы, дабы не выдать себя случайно австрийским властям{825}. Не исключено, что и к подделке документов для сопровождаемых Циппи руку прикладывала, хотя сама в этом ни разу не признавалась.

Вскоре после огорчительного визита на свою малую родину проследовала проторенной дорогой на запад и Сара. Еще до их прибытия в Братиславу Циппи составила Саре компанию при посещении той родного местечка Сохачев, того самого, где та росла и пела вместе с Давидом. Вероятно, Циппи втайне надеялась, что и Давид появится на улочках родного городка. Впрочем, равновероятно и то, что она решила наведаться на родину полюбившегося ей в Аушвице мальчика, чтобы мысленно с ним проститься, не веря, что он до сих пор жив. Сара же откровенно надеялась увидеть свой старый родной дом, некогда принадлежавший ее семье. Но эти ее надежды сразу пошли прахом, когда ее с улицы на порог не пустила их бывшая уборщица{826}.

– Как тебе только выжить-то удалось?! – спросила эта полька Сару со столь откровенной неприязнью, что Сара дар речи потеряла. И они тут же ринулись прочь из Польши, а Сара зареклась когда-либо впредь ступать ногой на польскую землю. У нее, правда, скорее всего, оставалась в живых сестра, они с ней через некоторое время и так встретились – в Фельдафинге{827}.

Самой Циппи оставаться в этом Фельдафинге не особо хотелось. Вероятно, какой-то частью своей души она все еще надеялась, что Давид вдруг объявится в Братиславе и найдет там ее. Или даже, думалось ей, они вообще друг друга неверно поняли насчет места встречи в Варшаве. А вдруг он все это время ждал и искал ее в Братиславе? Разве не могло быть такого, что один из них неправильно понял другого?

В конце сентября 1945 года Сэм женился на Маргарет. Циппи еще несколько месяцев оставалась в Братиславе и в основном работала на «Бриху». Но в конечном итоге она решила, что пора ей двигаться дальше. Ее брат с новоявленной женой решили зажить собственной семейной жизнью, и Циппи не хотела быть им обузой. Кроме того, совсем она уже там заждалась неведомо чего. Она успела помочь десяткам ПЛ начать жизнь с чистого листа; пора было и ей самой подумать о том же – и начать прокладывать себе собственную дорогу по жизни.

Во время одной из поездок в Фельдафинг Циппи возобновила контакты со знакомыми по Биркенау, многим из которых некогда оказывала протекцию. Они ей сказали, что ее организаторских талантов и навыков остро недостает в их быстро растущем лагере для ПЛ, куда ежедневно сотнями прибывают все новые и новые выжившие. К тому же она там познакомилась с французским врачом по имени Анри Айтан, отвечавшим по линии UNRRA за организацию оказания медицинской помощи лагерному контингенту. Он ей сказал, что она вполне могла бы ему пригодиться для раздачи еды беременным, младенцам и хроническим больным{828}.

К тому времени Циппи успела совершить несколько поездок туда-обратно. Пора уже было ей расставаться с ролью провожатой. К тому же в Фельдафинге начинали новую жизнь множество выходцев из Аушвица и Биркенау. Мало ли кого ей там доведется встретить?

Глава 24

«Пример всему миру»

Сняв пистолет с предохранителя, Давид направился к сараю, приоткрыл дверь и тенью проскользнул внутрь.

Внутри одиноко стоял мужчина. При виде Давида – решительного, вооруженного восьмидесятикилограммового{829}, судя по форме, американского солдата, он попятился.

– Где твой мундир? – спросил Давид по-немецки. Ему хотелось доказательства, хотя он и так знал, что это не иначе как эсэсовец.

Поначалу нацист прикидывался, сделав вид, что не понимает, о чем вообще речь. Но затем быстро сменил тактику.

– Я просто делал свою работу, – сказал он Давиду. – Это все правительство. А я простой служивый. Исполнял свой долг согласно уставу. Сам никакого отношения к этому не имею.

Это точно, подумал Давид.

Глаза его привыкли к темноте, и он рассмотрел в глубине сарая эсэсовский мотоцикл, а в углу – эсэсовскую же форму. Сомнений не оставалось: это не простой немецкий солдат из регулярных частей, а самый что ни на есть эсэсовец.

А тот между тем явно примеривался, как бы ему сбежать. Давид погладил свой «вальтер». Специально для вермахта разработан{830}. Сувенир на память о Берхтесгадене. Оставалось лишь нажать курок.

«Будет тебе сейчас награда за "исполнение долга"», – подумал Давид.

И выстрелил немцу в грудь. Затем еще раз.

Быстро и ловко.

Впоследствии Давид сам себя успокаивал мыслью, что, возможно, он того мужчину и не убил вовсе. Конечно, два выстрела он в него произвел, да еще и почти в упор. Но мало ли что…

Однако ему никак было не оправдаться перед собой вот за что: он впервые стрелял в человека с намерением убить лично его. Потому что если тот нацист каким-то чудом и выжил, то случилось это вопреки намерению Давида его убить.

Давид почувствовал тошноту. Ему хотелось поскорее убраться оттуда. Но, прежде чем убраться, он выкатил из сарая эсэсовский мотоцикл и отправился вдогонку за своим взводом на нем, однако по неопытности не вписался в первый же крутой поворот.

Очнулся он в стогу сена, куда его, по счастью, выбросило из седла.

Все тело онемело, и Давид подумал даже, не преставился ли он часом. Но, быстро собравшись, выбрался из стога, отряхнулся от сена и отыскал глазами мотоцикл. Тот валялся неподалеку, и даже колеса его по инерции еще крутились.

Подняв машину, Давид попробовал ее завести. Мотор взревел как ни в чем не бывало. Мотоцикл был в порядке, и сам он был в порядке.

Никому из своих Давид ничего об этом приключении рассказывать не стал, а просто присоединился к друзьям как ни в чем не бывало. И никто даже не поинтересовался, откуда у него мотоцикл. Все давно привыкли к поживе бесхозными сокровищами.

Давид постарался и сам от себя упрятать воспоминания о том инциденте куда-нибудь подальше и поглубже, дабы не тошнило от содеянного. Вины или стыда он при этом точно не испытывал, но что-то у него в желудке екало, стоило ему вспомнить сцену в сарае. В общем, он бы рад был и вовсе никогда в жизни больше о ней не вспоминать{831}.

Восемнадцатилетнему пока еще Давиду остро хотелось наверстать упущенное за без малого три года в лагере. Пока части 101-й парашютной десантной дивизии стояли в австрийском курортном городке Целль-ам-Зее, они чувствовали себя там победителями. Но затем пришел приказ грузиться по машинам и перебазироваться в Париж.

Совсем недавно столица Франции являла собой лишь бледную тень былого Парижа: магазины и пекарни закрыты, огни кабаре и театров погашены; разве что метро подавало признаки жизни{832}. Но ко времени прибытия туда в июне 1945 года Давида с его полком город уже снова искрился огнями и на глазах оживал.

Американским войскам сообщили, что после короткой увольнительной их перебросят на Тихий океан воевать дальше, теперь уже против японцев{833}. Давид намеревался носить американскую форму и дальше, пока не отнимут, хотя официально его, как иностранца, в роту H зачислить не имели права. Дорога в Польшу ему теперь была заказана. Циппи осталась лишь тенью из прошлого, которое он жаждал поскорее забыть. И он не имел ни малейшего желания покидать роту, ставшую ему чем-то сродни приемной семье. Речь его по звучанию теперь была точь-в-точь как у истинного янки. И об ином будущем, кроме как в Соединенных Штатах, он даже не помышлял.

Давиду нужно было только как-то связаться со своими тетушками в Нью-Йорке, а там уж, он был уверен, они изыщут способ ему посодействовать с переездом. Пока же он продолжал щеголять в форме 101-й дивизии и вполне вписывался в общий строй со своими друзьями-десантниками. Эта форма сама по себе придавала Давиду сил. Ему бы, ясное дело, хотелось увешать ее впечатляющими знаками отличия, как у его друзей, но пока что он и без воинского звания чувствовал себя одним из них – по крайней мере до тех пор, пока их не перебросят на Тихий океан, вероятно без него.

Но тут 6 августа 1945 года на Хиросиму сбросили атомную бомбу – и все разом переменилось.

Выяснилось, что роте H на Тихом океане при новом раскладе делать нечего и ее участие в боевых действиях фактически завершено.

Американским солдатам раздали загодя отпечатанные на родине военным ведомством «Карманные путеводители по Парижу и городам Северной Франции» с по-армейски четкими и по-американски практичными и в то же время не без юмора наставлениями наподобие: «В свободное от исполнения воинского долга время постарайтесь увидеть как можно больше всего. У вас сейчас есть для этого великолепный шанс, ведь основные расходы уже оплачены, а после войны все это будет стоить вам больших денег из своего кармана. Так что используйте этот свой шанс»{834}.

И они его использовали сполна. При этом более всего в освободителях города разгулялся дух гедонизма. «С раннего вечера до утренней зари американские солдаты в Париже обычно стекаются в славящийся своими кабаре район Монмартр и веселятся там с прелестными молоденькими француженками», – бодро рапортовала армейская газета «Звезды и полосы». К услугам же офицеров англо-американских союзников открылся элитный ночной клуб почти на самом верху Эйфелевой башни, где гостей при парадной форме ждали изысканные удовольствия, и при этом каждый из них мог провести с собой еще и одного приглашенного в гражданской одежде{835}.

Именно там и тогда Давид впервые в жизни напился. В ту ночь они с друзьями-однополчанами выбрались в Folies Bergère, знаменитое кабаре с голыми танцовщицами. Ему так понравился подававшийся там бенедиктин, французский травный ликер, что он его перебрал, пресекая все попытки приятелей хоть как-то его обуздать. А напившись, Давид взялся сводить своих американских друзей с француженками, вспомнив ради этого полученные в школе познания по части французского языка и возомнив себя чуть ли не уполномоченным «поставщиком» девиц для всей их роты{836}.

Американские солдаты быстро впитали в себя дух парижской культуры. В середине июля 1945 года они устроили на улицах города такую гулянку с танцами на День взятия Бастилии, какой в Париже не видели с довоенных времен. Кафе и рестораны по этому случаю не закрывались до следующего утра, и музыка гремела на каждом углу{837}. В перерывах между песнями-танцами американские войска, однако же, первыми озаботились возвращением в Лувр вывезенных оттуда перед самым началом войны в тайные хранилища шедевров наподобие «Моны Лизы», «Венеры Милосской» и некоего «Завязывающего сандалию» юноши, невесть кем и когда окрещенного «Гермесом»{838}.

Раз за разом Давид сталкивался с другими выжившими евреями, убеждавшими его в том, что лучше бы ему отправляться, как и они, в Палестину{839}. Но Давид чувствовал себя теперь частью американской армии – и пытался как-то им это объяснить. Он теперь американец по духу. У него своя, новая жизнь.

Жизнь в Париже в ту пору играми и забавами не ограничивалась. Давид еще работал в загородном Версале на сказочно богатом всяким добром складе американского «военторга», куда поступали исключительно для американских солдат и по бросовым по тем временам ценам напитки, закуски, сигареты и даже одежда прямо из США.

К этому времени Давид все-таки был поставлен на денежное довольствие. В придачу к нему у него появилась возможность разжиться кое-каким капитальцем на бурно расцветшем послевоенном черном рынке. Попросту говоря, он получал немыслимые ранее по его собственным представлениям барыши за то, что покупал, к примеру для себя, некурящего, пачку сигарет в американском «военторге» за 50 местных франков и сбывал ее первому встречному местному курильщику за тысячу{840}.

Черный рынок, понятное дело, куревом не ограничивался. В Париже после войны остро недоставало всего – от жилья до угля для его отопления и от пищи до одежды. Теневые поставки и мутная торговля всем и вся из-под полы стали новой чумой, обрушившейся на всю Европу и изменившей чуть ли не все грани жизни. Рыночные цены на продукты питания взлетели до неподъемных для рядовых граждан высот, хотя те уже и так привыкли полагаться лишь на гарантированные государством скудные нормы отпуска по фиксированным ценам хлеба, спиртного, сахара и мяса{841}.

И в Соединенных Штатах в ту же пору остро встала проблема дефицита и контрабанды всего и вся. Сигареты превратились практически в самую твердую валюту. Торговцами на черном рынке выступали все, кому не лень, – от демобилизованных одиночек до изощренных преступных групп. И Генпрокуратура, и ФБР предупреждали барышников, что они плохо кончат. Но это не останавливало Давида и многие тысячи ему подобных спекулянтов от того, чтобы использовать всякую возможность прикарманить побольше денег после стольких лет лишений{842}.

Даже на фоне испытываемой им радости от невероятной новой жизни в голове у Давида продолжал призывным набатом звучать адрес его американских тетушек: 750 Grand Concourse, Bronx, New York, 723 Gates Avenue, Brooklyn, New York. Теперь он нуждался в них, как никогда прежде.

Эмигрировать в США было делом далеко не простым, будь ты хоть трижды беженец в форме американского солдата. По всей Америке бушевали жаркие споры о том, как быть и что делать с перемещенными лицами в Европе. К сентябрю 1945 года репатриировали на их историческую родину около шести миллионов ПЛ, но еще порядка миллиона так и оставались в подвешенном состоянии только в американской и британской зонах. Что до еврейского народа, он за годы войны в Европе потерял шесть миллионов убитыми, а теперь свыше полумиллиона евреев все еще оставались без крова{843}. И вот эти-то сотни тысяч переживших все ужасы войны евреев теперь только и уповали на то, что из лагерей для ПЛ их рано или поздно ждет исход либо на запад, либо в Палестину.

Даже насмотревшись жутких фотографий из Европы и наслушавшись из первых уст рассказов о зверствах нацистов, большинство американцев были настроены резко против приема беженцев{844}. К 1945 году национальная экономика США скатилась в воронку рецессии. По возвращении с войны солдаты массово пополняли ряды безработных и бездомных. И к тому же никуда не делся широко распространенный среди американцев обиходный антисемитизм.

Но президент Гарри Трумэн рискнул пренебречь общественным мнением и декабрьским указом 1945 года, не имея права в обход Конгресса повысить квоты приема беженцев, распорядился о первоочередной выдаче иммиграционных виз жертвам нацизма, а среди них – детям-сиротам.

Указ был призван упростить процедуру приема иммигрантов прежде всего из числа перемещенных лиц в американской оккупационной зоне в Европе. «Это возможность для Америки показать пример всему миру по части сотрудничества во имя облегчения человеческих страданий», – заявил Трумэн в обращении к народу по этому случаю{845}.

Сиротой Давид был, вот только по прибытии в Аушвиц он себе приписал два года, – и теперь ему по документам был 21 год, хотя в реальности ему 31 августа исполнилось всего лишь 19 лет. Но даже и девятнадцатилетним он бы в глазах иммиграционной службы за ребенка-сироту никак не сошел. Ему нужно было обращаться к нью-йоркским тетушкам за спонсорской поддержкой, чтобы они выступили гарантами того, что по прибытии он, Давид, не сядет на шею американскому народу и не обременит своим существованием национальный бюджет.

И, когда один из его друзей-десантников сообщил, что отбывает домой, в Нью-Йорк, Давид продиктовал ему заветный адрес своей тети Хелен – 750 Grand Concourse, Bronx, New York, – каждая буква и цифра которого успели стать для него талисманом за множество долгих ночей в Аушвице.

Давид был близок с обеими сестрами матери, но все же тетя Хелен была ему роднее тети Розы; ведь как-никак именно она помогала его маме растить его и его братьев. Она же была их кормилицей, и воспоминания о ее дивном курином супе – наряду с мантрой ее нью-йоркского адреса – также помогали ему претерпевать долгие и тяжкие лагерные ночи. Уж она-то вытащит Давида в Америку, он точно это знал.

Он попросил отъезжающего в родной Нью-Йорк приятеля просто передать тете Хелен на словах, что Давид жив-здоров и несет службу в Версале, восстав из пепла в образе американского солдата.

Тетя Давида, судя по всему, успела стать истинной американкой – если и не во всех отношениях, то в отношении к иммигрантам из Европы точно. Во всяком случае, даме, проживающей в Бронксе по адресу 750 Grand Concourse, никакой племянник-беженец из Европы был и даром не нужен.

Его друг тщетно обивал порог ее дома. Она твердо стояла на своем и повторяла, что знать не знает никакого Давида Вишню.

Приятель, возмутившись, попробовал было эту тетку вразумить от себя лично: дескать, как можно отрекаться от племянника, лишившегося всей семьи?! Не помогло. Друг Давида четыре месяца (!) пытался до нее достучаться. Все тщетно. Она только и твердила, что понятия не имеет, кто такой этот Давид.

Яснее посланий не бывает. Послали так послали.

«Они там тебя знать не желают, малыш, – отписал он Давиду. – Действуй сам».

Давид все никак не мог в это поверить. Как такое возможно? После всех тех ночей с адресом 750 Grand Concourse, Bronx, New York на устах – как тетя Хелен вообще могла от него отречься? А если вдуматься, то ведь она, надо полагать, по-прежнему дружна с тетей Розой. А это что же значит – что они от него отвернулись сообща? Он был подавлен. Куда ему теперь деваться-то? К тому времени до него успела дойти весть о том, что его старший брат Моше также погиб. То есть у него в Европе из родни не осталось никого.

Давид написал письмо со сведениями о себе в издаваемую в Нью-Йорке на идише газету «Вперед», в ту пору напрямую связанную с радиостанцией WEVD, на волне которой по пятницам зачитывали поименные списки переживших войну и ищущих родных. Он надеялся, что тетушки это радио слушают и, услышав его имя в эфире, одумаются. Не мытьем, так катаньем, но в Соединенные Штаты он-таки выберется, убеждал Давид сам себя.

Тем временем обязанности Давида в армейской системе снабжения расширились, и он теперь был задействован также в поставках припасов в лагеря временного размещения беженцев. Вся эта разветвленная система лагерей для ПЛ работала под управлением UNRRA, а за логистику по большей части отвечали американские военные. Американцы как взяли на себя обязательства помогать обездоленным жертвам войны, так их и несли. И, хотя часть солдат относилась к ПЛ с брезгливым пренебрежением, большинство им все-таки сочувствовали и стремились хоть как-то помочь европейским сородичам{846}. Излишне говорить, что солдаты еврейского происхождения были в первых рядах таких помощников. Доходило даже до усыновления/удочерения сирот с последующим вывозом их в США{847}. И в роли почетных родителей на бар-мицвах и свадьбах в лагерях для ПЛ американские евреи-военнослужащие выступали регулярно.

Армия следила за тем, чтобы лагеря были хорошо организованы, имели достаточно запасов и были в безопасности, действуя при этом скоординированно с еврейскими организациями, особенно с JDC и Еврейским обществом помощи иммигрантам (HIAS), выделявшим финансирование и помогавшим с логистикой. Но всякий раз, когда бюрократия тормозила работу этих социальных учреждений, военные брали инициативу на себя и обеспечивали реагирование на самые острые и насущные проблемы{848}. И выполнение практических задач из этого ряда часто поручалось Давиду как гражданскому помощнику американских военных.

И одной из основных его работ на этом поприще вскоре стали десятичасовые ездки за рулем армейского джипа с гуманитарной помощью в лагерь для ДП под Мюнхеном, а именно – в Фельдафинг.

Впервые она увидела его в сауне. Одного взгляда им хватило. Долгие месяцы они выжидали. Терпения им обоим было не занимать. Записки, короткие реплики вполголоса на ходу – и ничего больше. Наконец в своем гнездышке они слились в объятиях вопреки всему.

Но он был рожден солистом. И она, по-своему, также привыкла солировать.

Они все ждали и ждали, – и ожидание действовало возбуждающе в ту пору…

Часть V

Каденция

Глава 25

«Одиночество выживания»

Циппи испытывала гордость за то, что лично обеспечивала пропитанием множество младенцев, ежедневно рождавшихся в лагере для перемещенных. Целые дни она проводила за раздачей пищи беременным. Всплеск рождаемости – не верный ли это признак скорого наступления мирной и благополучной жизни, нового начала? Да и обстановка располагала. «…Красивейшая холмистая местность, озерца, взгорки, – восхищалась увиденным в Фельдафинге и окрестностях Кэти Лаучхайм из американской дипмиссии, помогавшая организовывать работу UNRRA. – Американские солдаты кричат из кузова грузовика: “Айда играть!” – и размахивают бейсбольными битами, а затем затягивают песню»{849}.

Для Циппи с ее друзьями красоты, конечно, лежали за пределами лагеря. Главной достопримечательностью, естественно, было идиллическое озеро Штарнберг, на берегу которого в 1886 году обнаружился труп таинственным образом захлебнувшегося при купании короля Баварии Людвига II.

И вдруг через шестьдесят лет после того прискорбного случая Циппи – по ее словам, чуть ли не на том же самом месте – спасла жизнь Эрвину Тихауэру{850}.

Жаркое благоухание летней природы так и манило перемещенных в прохладную, кристально чистую воду. Но тут Циппи вдруг заметила посреди этого оазиса тишины и покоя барахтающуюся в воде фигуру утопающего. Ее былая слава лучшей пловчихи на всем Дунае давно канула в Лету, но исправно держаться на плаву она не разучилась – и, шустро нырнув в воду, выудила из нее загорелого и мускулистого курчавого брюнета с карими глазами{851}. Она тогда понятия не имела, какие последствия повлечет на собой эта ее спасательная операция.

Эрвин же был наслышан о Циппи задолго до прибытия в Фельдафинг. Еще в Аушвице ему рассказывали о весьма «своеобразной» и «капризной» оформительнице из числа заключенных соседнего женского лагеря Биркенау. Женщина эта, как он слышал, была крайне скрупулезна в своей работе и не терпела малейших огрехов. На самом деле он в какой-то момент едва не сделался ее начальником на заводе боеприпасов. Эту идею ему подбросил Франц Гесслер, командовавший женским лагерем на пару с Марией Мандель. Дошло до того, что Гесслер уведомил гражданских инженеров завода о том, что со дня на день в их распоряжение поступит новая искусная чертежница, и определил ее под начало Эрвина. Но Циппи удалось от перевода отвертеться, убедив Катю и Марго Дрексель ни за что ее туда не отпускать, аргументируя это тем, что она по профессии художник-оформитель, а не чертежница. И в правилах составления технических чертежей она не смыслила ровным счетом ничего, что было истинной правдой{852}.

Сама же Циппи впервые узнала о существовании Эрвина только в Фельдафинге, где он был весьма известной личностью, являясь шефом лагерной полиции и одновременно офицером службы безопасности UNRRA, отвечавшим за обеспечение правопорядка во всем регионе. Он же поддерживал связь и с американскими военными на предмет обеспечения лагеря всем необходимым{853}.

Эрвин был берлинцем до мозга костей{854}. А в негласной и сложившейся как бы сама собой классовой иерархии ПЛ берлинцы стояли на высшей ступени пирамиды: в целом евреи родом из Германии считались куда культурнее говорящих на идише «местечковых» выходцев из Литвы или Польши.

Какими путями Эрвин попал в Фельдафинг, также остается во многом загадкой, как и то, чем он в действительности занимался в Аушвице. В Берлине он рос, копаясь в часовых механизмах, разбирая и собирая их, чтобы понять, как они устроены{855}. Будучи сыном уважаемого профессора права{856}, сам он оканчивал среднюю школу в Берлине уже в условиях повсеместного упора на военную подготовку как неотъемлемый и чуть ли не главный предмет школьной программы{857}. Свободное от учебы и муштры время Эрвин любил проводить в расположенном рядом со школой зоопарке за детальным изучением повадок и пластики движения животных, резко контрастировавшей с тяжелой поступью ломовых лошадей, волочивших тяжелые подводы с бочками пива по улицам города. Частенько заглядывал он и в Берлинский этнологический музей, развлекаясь изучением быта и доисторических каменных орудий эпохи палеолита. Перед окончанием школы Эрвин все никак не мог определиться с выбором призвания – изучать ему естественные науки, инженерное дело или хирургию? Перед самой войной он даже успел окончить бакалавриат, а затем и аспирантуру Кенигсбергского университета, где впоследствии намеревался преподавать, и получить докторскую степень[74].

Когда нацисты раскрутили на всю катушку маховик войны, Эрвину, понятно, стало не до академических изысков. Вместо преподавания его принудили работать на немецкой картонажной фабрике наладчиком станков, под которыми ему приходилось валяться голым в липкой грязи, занимаясь очисткой и смазыванием острых режущих кромок. «Вот так будущего хирурга самого и отправили в буквальном смысле “под нож”», – мрачно вспоминал впоследствии один из друзей Эрвина. При этом редкие перерывы в работе Эрвин предпочитал коротать не в курилке с другими рабочими, а сам по себе – за чтением всяких полезных книг. Ведь по вечерам он проводил собрания подпольной группы запрещенной сионистской организации «Гехалу́ц» («Первопроходец»), на которых готовил еврейскую молодежь к сельхозработам, которые им предстоят на обетованных землях Палестины. Наконец, прежде чем покинуть опостылевшую ему картонажную фабрику навсегда, Эрвин заложил под нее самодельную бомбу столь мощную, что после ее взрыва восстанавливать там что-либо было бессмысленно, если верить его другу{858}. И, что характерно, он и в тот раз, как обычно, исчез бесследно. Эрвин вообще ни разу в жизни ни на чем не был пойман с поличным{859}.

Но затем Эрвина все-таки арестовали в ходе того, что впоследствии назвали Fabrikaktion («фабричной акцией», не путать с фабрикацией), в ходе которой в начале марта 1942 года были отловлены и отправлены в Аушвиц последние 11 000 берлинских евреев{860}. Гестаповцы хватали евреев дома, на работе, на улицах, запихивали в грузовики и далее в эшелоны до места назначения{861}. Однако его заход в особо охраняемую зону этого печально знаменитого лагерного комплекса был ближе к подвигу бойца польского Сопротивления Витольда Пилецкого, чем к печальному опыту Циппи, Давида и прочих, заключенных туда поневоле. По слухам, исходившим от людей весьма осведомленных, Эрвин был членом Иностранного легиона, группы польских и французских бойцов Сопротивления. Легион этот, как говорили, и внедрил его в Аушвиц в качестве крота{862}.

В лагере Эрвин щеголял красным треугольником «политического», хотя загремел туда просто как еврей. Поначалу его отправили в лагерь-спутник Явишовиц на угольные копи, что почиталось в Аушвице за самую изнурительную и неблагодарную из всех работ{863}. Но достаточно скоро его перевели в команду работников завода боеприпасов Union. Там он, как впоследствии сам утверждал, помогал планировать мятеж зондеркоманды, но при этом сам, как водится, под раздачу при подавлении восстания не попал. И в саботаже уличен не был, хотя предположительно «переналадил» заводское оборудование на выпуск некондиционных боеприпасов.

Из Аушвица Эрвина, как и тысячи других узников, включая Давида, отправили в «марш смерти» на Дахау{864}. Как и Давид, он вызвался добровольцем на бетонные работы в Мюльдорф-на-Инне. И как-то так совпало, что Эрвин, как и Давид, оказался в числе тех, кому удался побег из эшелона до этого филиала Дахау. Не слишком ли много совпадений? Может, они и побег планировали сообща? Даже если и так, Циппи об этом либо не знала, либо ни разу ни словом не обмолвилась.

Дальнейшие подробности еще более туманны. Некоторые уверяли, что Эрвин был агентом MI5, британской контрразведки{865}. Если так, то он, вероятно, и был тем самым «заключенным Т.», работавшим на заводе Union под Аушвицем и по заданию англичан учинявшим там промышленный саботаж{866}. Другие выжившие, однако, заверяют, что он изначально был не английским, а американским агентом и всю дорогу работал на CIS, контрразведку армии США{867}.

Вторая версия выглядит правдоподобной хотя бы по той причине, что Эрвин сразу же по окончании войны без проблем наладил связь с американским командованием. Судя по послевоенным документам, Эрвин, как и Давид, после побега примкнул к первому встречному американскому воинскому подразделению{868}. В его составе Эрвин, по словам Циппи, лично участвовал в захвате американцами ключевого моста Людендорф через Рейн в Ремагене[75]. Эта на первый взгляд локальная победа в действительности оказалась переломной, сняла последние вопросы об исходе и решительно приблизила конец войны{869}. Эрвин же, как утверждала впоследствии Циппи, именно в ходе той операции познакомился и подружился лично с генералом Джорджем Паттоном по прозвищу Eisenbrecher (Ледокол)[76], которое тот как раз к тому времени успел себе снискать{870}. И наконец, летом 1945 года Эрвин был переведен из 20-го корпуса 3-й армии США под командованием генерала Паттона на пост главы военной комендатуры лагеря для перемещенных лиц в Фельдафинге{871}.

Примерно в то же время, в августе 1945 года, Эрл Г. Гаррисон, представлявший США в Межправительственном комитете по делам беженцев (ICR), учрежденном еще в 1938 году для оказания помощи хлынувшим из Германии и Австрии после аншлюса потокам политических беженцев{872}, подготовил и опубликовал по запросу президента Трумэна специальный доклад. В этом документе, так называемом «докладе Гаррисона», его автор правдиво и во всех подробностях описал, как беженцы в лагерях для ПЛ содержатся «под стражей за колючей проволокой… в крайне скученных, зачастую антисанитарных и в целом прескверных условиях, в вынужденном полном бездействии и без всякой возможности легально связаться с внешним миром, в ожидании и надежде услышать извне хоть слово поддержки и намек на какие-то действия в их интересах»{873}. Более того, после долгих лет бесчеловечного обращения пережившим войну нужно было заново адаптироваться к социальной среде, а это было не так-то просто. В лагере для ПЛ остро недоставало порядка и дисциплины.

Эрвин, как и Циппи, обладал врожденными организаторскими способностями. Вкупе с военной выучкой это делало его идеальным кандидатом на роль человека, способного упорядочить жизнь и работу лагеря{874}. Эрвину поручили создать внутреннюю полицию и для охраны правопорядка на территории лагеря и недопущения бегства контингента за его периметр[77]. Работал он над этим в тесной координации с главой американской военной полиции.

Также в круг задач Эрвина входила борьба с жутко популярным в лагере черным рынком и сопутствующими ему валютообменными махинациями, доканывавшими и без того погруженную в хаос местную финансовую систему. Его люди изо дня в день проводили облавы и устраивали показательные суды чести как над рядовыми нарушителями режима, так и над злостными, вплоть до евреев – пособников нацистов, на которых в роли судей и адвокатов выступали профессиональные юристы из числа тех же ПЛ, а в роли прокурора – лично Эрвин Тихауэр{875}. Слушания проводились под открытым небом на свежем горном воздухе и пользовались неизменным успехом у скучающей лагерной публики, лишенной каких-либо иных зрелищ{876}.

Фельдафинг, писала все та же американская дипломат Кэти Лаучхайм, являл собой «унылое скопление расположенных в недосягаемости лазаретов и деревянных бараков, нещадно пострадавших от бомбежек»{877}. Выжившим хотелось одного: забыть о своем печальном прошлом и получить надежду на новое, светлое будущее{878}. И Эрвин своей кампанией за законность и достоинство надежду на это им также придавал.

Встречаться Циппи с Эрвином начали почти сразу же после того, как она его спасла от утопления. Характерами они однозначно сошлись: оба ценили порядок и дисциплину, оба были любознательны, оба были полиглотами. Эрвин, так тот и вообще шпарил на всех языках – венгерском, испанском, английском, немецком – не хуже, чем на родном языке матерей их обоих. Объединяло их и то, что оба лишились всех родных и близких. В общем, в Фельдафинге и Эрвин, и Циппи испытывали нечто сродни радостному облегчению после долгих лет в окружении смерти и мило проводили свободное время на берегу озера Штарнберг то вдвоем, то в компании их новых друзей.

Циппи в Тутцинге, в курятнике, где они с Эрвином жили (весна 1946 г.). Куры там, по ее словам, к тому времени давно перевелись

В сентябре 1945 года в лагерь – Эрвину на голову – нагрянули с инспекцией сразу оба высших чина – генералы Эйзенхауэр и Паттон. Этот дуэт прибыл туда как раз для проверки вопиющих фактов из «доклада Гаррисона» президенту Трумэну, который тут же потребовал проверить, должным ли образом содержатся перемещенные лица в лагерях под американской юрисдикцией. В ходе экскурсии по Фельдафингу Эрвин во всех подробностях рассказал высоким гостям, чем его лагерь для ПЛ отличается от нацистских концлагерей, приводя в качестве беспроигрышной базы сравнения жуть, творившуюся в не понаслышке знакомом ему Освенциме. Затем генерал Эйзенхауэр обратился к обитателям лагеря в Фельдафинге с прочувствованной речью{879}.

Эрвин и Циппи отдыхают на берегу озера Штарнберг (июнь 1946 г.)

Была в числе слушателей и Циппи. По завершении официальной части довелось ей присутствовать и при частном разговоре Эрвина с генералом Паттоном. Они были знакомы между собой еще с марта, когда брали железнодорожный мост Людендорф в Ремагене. По словам Циппи, генерал Паттон почитал Эрвина за героя войны, с тех пор они крепко подружились, вот генерал и отозвал Эрвина в сторонку поболтать о том о сем в неформальной атмосфере, а она краешком уха подслушала их мужской разговор.

– Ну что, поговорим? – начал генерал Паттон. – Девушку-то себе нашел?

– Да, – ответил Эрвин.

– И откуда родом? – поинтересовался генерал.

– Из Словакии, – доложил Эрвин.

– Ей лучше шоколад или сигареты преподнести?

– Она никаких подарков не принимает, – ответил Эрвин.

– Так хватайся за нее и держись! – живо откликнулся генерал Паттон, как бы намекая Эрвину, что честные женщины к тому времени сделались редкостью{880}.

Эрвин, впрочем, и без совета старших по возрасту и званию ровно на это и нацелился.

Эрвин Тихауэр сопровождает генерала Дуайта Эйзенхауэра на обзорной экскурсии по лагерю для ПЛ в Фельдафинге (сентябрь 1945 г.)

Новый парень Циппи пресытился самоуверенными женщинами, тупо продающимися за чулки и шоколадки. К тому же оба они понимали, как и большинство выживших в их окружении, что главная роскошь, которую им теперь никак нельзя разбазаривать, – это не одежда и не еда и выпивка, а время. Циппи было 27 лет, и по понятиям того времени она была «старой девой»; Эрвин был ее ровесником. Большинство же в их лагере для «выживших» составляли лица лет на десять их моложе, поскольку нацисты целенаправленно истребляли всех недостаточно молодых и здоровых еще на стадии селекции непригодных для воспроизводства{881}.

Короче говоря, при всем ее карьеризме безмужней Циппи оставаться не собиралась, а возраст поджимал. Да, был в ее жизни Тибор Юст, боец Сопротивления, казненный, как позже выяснилось, на гильотине. Был, конечно же, Давид, ее юный любовник, тайные встречи с которым помогали на время забыться и ускользнуть из мира ужасов Аушвица. Давид, обманувший ее ожидания. Давид, подло бросивший ее.

Давид, разбивший ей сердце!

Давид, добавим к этому от себя, регулярно подвозивший в Фельдафинг припасы в бытность Циппи в этом лагере для перемещенных. Уму непостижимо, как их пути там ни разу не пересеклись.

Впрочем, за пару месяцев до этого Циппи совершенно случайно узнала от кого-то из знакомых, что на самом деле ее Давид жив-здоров и прибился к американцам{882}. Тогда ее, надо полагать, охватило смешанное чувство облегчения и недоумения. Давид жив, и это хорошо. Но по каким таким причинам он не явился на назначенное между ними свидание? Может, у него были на то какие-то веские причины?

Нет-нет, заверили ее. Давид пьет-гуляет-веселится в Париже за компанию с друзьями из американских военных уже который месяц, ни в чем себе не отказывает, и все с ним в полном порядке.

Циппи эту новость проглотила, но переварила далеко не сразу. Значит, пока она ждала и ждала Давида на руинах его родной Варшавы, тот веселился в Париже. Пока она заботилась о его старой подруге Саре, дабы та не протянула ноги без ее участия, кормила и одевала эту польку, Давид забыл про них обеих.

Наконец все ей стало кристально ясно: Давид – отрезанный ломоть. И она вычеркнула его из своей жизни.

Однако оставаться в одиночестве в ее намерения не входило.

Эрвин же за Циппи не просто ухаживал, но и всячески о ней заботился. И к тому же он был человеком ярким, доблестным и не лишенным лидерских качеств. Ну и красавцем, разумеется. Все девушки в лагерном штате, как из военных, так и гражданские, были от него без ума и завидовали Циппи. И все, как одна, отговаривали его от опрометчивой женитьбы на ней, перемещенной. Вот только язык у них оказался короток.

В феврале 1946 года Циппи с Эрвином сыграли свадьбу в Тутцинге, расположенном неподалеку от лагеря прелестном курортном городке с живописнейшими видами на Баварские Альпы. В XIX веке именно красоты Тутцинга вдохновили Иоганнеса Брамса на сочинение знаменитых струнных квартетов до минор и ля минор (Op. 51) и Вариаций на тему Гайдна. Самое подходящее место для женитьбы на музыкантше и художнице чуть ли не от рождения.

От Фельдафинга до Тутцинга было рукой подать – километра четыре к югу, – и молодоженам разрешили поселиться на этом курорте, где они и обосновались на одной из вилл из числа реквизированных американскими военными для своих и людей из UNRRA. Тихауэрам придали немецкую семейную пару в качестве обслуги и выделили джип с шофером для ежедневной доставки на работу в лагерь и обратно. Зарплату Эрвин получал в долларах США, на которые они с Циппи отоваривались в мюнхенском военторге, куда их также исправно привозили на джипе. И питались молодожены, ясное дело, не в столовой для ПЛ, а в роскошной столовой для американцев.

Так Циппи снова оказалась в относительно привилегированном положении – и снова принялась, как умела, передавать добро по кругу, помогая ближним. Она продолжала распределять питание среди беременных, позиционируя себя теперь как «причастную к высшему руководству» лагеря. Через много лет она припомнила, что одним из первых новорожденных под ее опекой оказалось дитя грека и венгерки, которые «ни слова не понимали на языке друг друга, но как-то сошлись в острейшей нужде избавления от одиночества ради выживания».

И ведь действительно: браки и рождаемость среди этнических евреев в послевоенной Германии били все рекорды!{883}

Летом 1946 года в Фельдафинге вдруг объявился латышский еврей с магнитофоном и двумя сотнями бобин с лентой. Дэвид Бодер, профессиональный психолог, собирал для своего исследования свидетельства переживших войну и Холокост по всей Европе. Соответственно, он поочередно побеседовал под запись сначала с Эрвином, а затем и с Циппи.

Она подписалась на участие в этой затее с готовностью и даже с энтузиазмом. Их с Болером беседа на немецком продлилась почти два часа. Она успела в подробностях рассказать ему и о своей депортации из Братиславы в Аушвиц, и обо всей подноготной лагерного быта, включая тайные входы и выходы, и о своем освобождении. Излагала она все это весьма напористо – и никоим образом не плаксиво. Ее целью было не разжалобить слушателя, а донести до него все подробности увиденного там предельно сжато и при этом во всех деталях, особенно с учетом того, что ей был открыт двоякий взгляд на все, что происходило в лагерях, – не только со стороны узников, но и со стороны нацистов.

Это интервью впоследствии сделает ее общепризнанным «экскурсоводом» историков по путаным лабиринтам системы лагерей Аушвица/Биркенау.

И Циппи, к ее чести, ничуть не пыталась выгораживать себя и честно признавала свою связь с лагерной администрацией. Прошлое оставило несмываемое клеймо не только на ее предплечье в виде вытатуированного номера. Она страдала от хронической боли в результате так и не залеченной челюстно-лицевой травмы от полученного в Равенсбрюке жестокого удара сапогом. Она эту боль попросту игнорировала до тех пор, пока однажды в самый разгар зимы не потеряла от нее сознание и не была срочно госпитализирована. При падении она, как оказалось, сломала еще и малую берцовую кость, но, наверное, это было и к лучшему. На лечение в госпиталь UNRRA в Фельдафинге Циппи поступила 30 декабря 1946 года и пролежала там весь январь и даже первые числа февраля. Помимо гипса и вытяжки сломанной ноги Циппи там наконец устранили последствия челюстно-лицевой травмы, удалив осколки костей{884}.

К середине 1947 года Циппи с Эрвином решили, что пора им трогаться куда подальше из Германии. Засиделись они в этом чистилище. Да и все прочие беженцы вокруг них к тому времени засобирались кто куда – в США, Канаду, Австралию и в Палестину.

Возвращаться в Берлин у Эрвина не было ни малейшей охоты. Зато у него была пара дядюшек, сбежавших оттуда перед войной и благополучно осевших в Чили. Сама Циппи до встречи с Эрвином подумывала, не вернуться ли ей на родину, в Братиславу, поближе к своему славному брату. Но теперь всякая прелесть подобной перспективы померкла на фоне восхитительного предвкушения отправиться в неведомые края, освоить новый для себя язык, познакомиться с доселе невиданными людьми, впитать их культуру. И в Чили у них будут какие-никакие, а все-таки успевшие перебраться туда раньше них родственники, которые, если что, помогут и связями, и деньгами. Попасть в заветную страну Чили можно было только по воздуху, транзитом через Аргентину или Бразилию, а власти обеих стран даже транзитных пассажиров отказывались пропускать без действующих международных паспортов. Над решением вопроса к тому времени уже работали всяческие комиссии по делам беженцев, но Эрвину с Циппи от этого было не легче. Они оказались поставленными в общую очередь{885}.

Циппи радуется вопреки послевоенной разрухе

Глава 26

«Да нет, это же какой-то солдат американский…»

Знакомые американские солдаты один за другим отбывали на родину, и Давиду оставалось лишь гадать, что ему самому уготовано на будущее. Рано или поздно придется подавать на визу невесть куда, возвращаться в Польшу или сдаваться в лагерь для перемещенных. Все три варианта его решительно не устраивали. Оставалось лишь изыскивать способ выбраться в США. Больше ему и деваться-то было некуда.

В те дни Давид работал по большей части на складе военторга при американской базе в Бар-де-Люке на востоке Франции. Оттуда он также эпизодически доставлял припасы в Фельдафинг, – но так ни разу и не столкнулся там с Циппи, – а увольнительные по-прежнему предпочитал проводить в Париже.

Как-то раз его оторвали от работы на складе приказом немедленно явиться в кабинет командира части в чине капитана.

«Чего я такого натворил-то?» – недоумевал Давид, идучи на ковер.

– Вишня? Тут тебе телеграмма из Соединенных Штатов с переводом на двадцать пять долларов пришла, – развеял его опасения капитан.

Все ясно, тут же смекнул Давид. Сработала-таки его затея с письмецом на идише в газетенку «Вперед». Они там зачитали его имя по нью-йоркскому радио, тетушки его услышали и одумались. Конечно, ну конечно же, не могли они вот так просто взять и бросить его. Давид трепетал от радости – и облегчения. Что-то таки заставило их передумать. Да и не важно, что именно. Главное, что они наконец-таки откликнулись.

Но вот с денежным переводом получилось неудобно. Ему к тому времени этот их оторванный от сердца четвертак был даром не нужен. Он за день больше зарабатывал на торговле сигаретами на черном рынке и денег скопил столько, что в подачках не нуждался.

По возвращении на склад Давид поделился новостью о полученном телеграфном переводе с приятелем.

– По-моему, мне лучше отослать эти деньги обратно, – сказал он.

– Не вздумай! – ответил приятель. – Обидишь их до смерти.

– Но мне-то они не нужны, – сказал Давид. – Им они, наверное, всяко нужнее.

К тому же для Давида куда важнее денег была перспектива воссоединения с родней. Он затеял переписку с тетей Хелен, которая сразу же сообщила ему, что уже занялась оформлением опекунства и в скором времени он сможет законно въехать в США. У него же всегда было предчувствие, что рано или поздно этот светлый день наступит. А теперь-то уж точно, дивился Давид, недолго ему осталось ждать своего часа, когда он ступит на американскую почву на правах истинного американца{886}.

В феврале 1946 года Давид Вишня взошел в Бордо на палубу американского судна со сказочным названием «Монарх морей» и с облегчением помахал Европе рукой на прощание. Отбыл он из нее в весьма пестрой компании из 23 пассажиров, где были представлены граждане Франции, Испании и Австрии из числа в основном студентов, а также механик, шофер и домохозяйка. Давид среди них был одним из самых молодых и единственным в американской военной форме{887}.

Двухнедельное трансатлантическое плавание показалось Давиду нескончаемым из-за затянувшегося острого предвкушения встречи с новой родиной. Наконец настало выдавшееся весьма морозным долгожданное утро прибытия на землю, о которой он мечтал всегда, сколько себя помнил.

Его американская семья встречала его прямо у морвокзала в Хобокене, Нью-Джерси.

– Давидка! – окликнула его, издали узнав, тетя Хелен. Из двух сестер только она и видела его живьем, до самого отъезда продолжая кормить по пятницам своим дивным куриным супчиком. Вот и узнала почти мгновенно.

– Да нет, это же солдат какой-то, – уверенно возразила ей старшая сестра Роза, уехавшая из Польши в Америку еще до рождения Давида и видевшая его до сего дня только на фотографиях{888}. – И к тому же американский.

– Говорю тебе, он это! – стояла на своем тетя Хелен.

Парень уверенно направился к двум теткам – и сразил обеих наповал. Сомнений не оставалось: это и есть их Давид собственной персоной. Они изумленно взирали на единственного выжившего в Европе бедного родственника. О том, что в Старом Свете он один только и выжил из всей семьи, они узнали из объявления по радио, и теперь он был избавлен от мучительной необходимости сообщать скверную весть о том, что остался круглым сиротой. Обе тети поочередно обняли и расцеловали своего мальчика, да еще и доблестного воина.

Нет, ну правда, разве они могли его отвергнуть?

А они его, как вскоре выяснилось, вовсе и не отвергали.

За несколько месяцев до этого одна из тетушек услышала по радио WEVD, тому самому, что при газете «Вперед», в пятницу вечером письмо Давида. Так она от потрясения даже рыбу, которую готовила к субботней трапезе, уронила. Да что там рыба, у нее все из рук посыпалось от известия, что их Давидик жив!

Диковинный изгиб судьбы: годами твердя, как мантру, американский адрес тети Хелен, Давид его, оказывается, неверно запомнил. И своего демобилизовавшегося приятеля отправил к совершенно незнакомой женщине по фамилии Боренстайн. Понятное дело, что та не только знать не знала никакого Давида Вишню, но и замучилась отваживать месяцами достававшего ее неведомого парня, навязывавшего ей этого Давида в племянники. Позже Давид, конечно, сам над собой смеялся по поводу этой нелепой ошибки: это же каким чудом он при идеальном слухе сподобился затвердить не просто неверный адрес, а реально существующий неверный адрес!

Короче, когда настоящая тетя Хелен узнала о том, что Давид жив и находится в расположении американской военной базы в Бар-де-Люке, Франция, она ему тут же и отправила телеграфный перевод на 25 долларов. Но ее племянник реально в них не нуждался. На берег в Нью-Джерси Давид сошел с накопленными в Европе пятью тысячами долларов или около того в кармане{889}.

После эмоционального воссоединения в порту Хобокена он нуждался не в деньгах, а в цивильной одежде, поскольку кроме военной формы ему и надеть-то было нечего. А потому сами тетушки оттуда отправились домой, а Давид в сопровождении дяди Изи, мужа тети Розы, – на метро через Гудзон на Манхэттен.

Давид ушам своим не поверил, услышав чудовищный акцент из уст прожившего в Америке не одно десятилетие дяди Изи. Он что, по-английски за это время говорить не мог научиться? Зато дядя Изя был явно впечатлен богатством словарного запаса и безупречным американским произношением Давида. Добравшись до Шестой авеню, они зашли в огромный универмаг, который племянника, вопреки дядиным ожиданиям, ничуть не впечатлил.

– Дядя Изя, я только что из Парижа, где полно универмагов, – сказал Давид. – Да и родом я не из захудалого местечка, а из самой Варшавы, знаете ли. Тоже какая-никакая, а столица.

Засим Давид счел, что достаточно сбил с дядюшки спесь, и принялся примериваться не столько даже к цивильным костюмам, сколько к перспективе на всю жизнь закрепиться в этом городе Нью-Йорке. Но для начала, конечно, он справил себе костюм. Тетя Роза настаивала на том, чтобы он пока остановился у них с Изей на Гранд-Конкурсе в Бронксе. У дяди Изи имелось целых две собственных мастерских по пошиву дамских шляп, и финансово они были вполне обеспечены. У тети Хелен с дядей Сэмом ничего такого не было, а были две малолетние внучки дома на попечении, одна из которых и вовсе была новорожденной. Так что Давид и их своим присутствием долго напрягать не собирался. Просто тетя Хелен ему была как-то роднее, все-таки именно она его кормила и воспитывала в детстве. Вот он и решил недолго пожить у нее в Бронксе, ночуя на диванчике.

Но план дальнейших действий у него к первой же ночевке на американской земле был вполне готов: он решил, отдохнув с дороги, отправиться на ознакомительную выпивку в этот во всех отношениях Новый для себя город Йорк. Тете с дядей он просто сказал, что сходит посмотреть на недавно открывшийся на Бродвее бальный зал «Палладий». Это клубное заведение к тому времени успело сделаться манхэттенской меккой для истинных ценителей латиноамериканской музыки. Тетушка пыталась протестовать, ссылаясь на то, что нельзя ему вот так сразу с корабля на бал в буквальном смысле, но Давид заверил ее, что за пару часов вполне отдохнул, а знание английского не даст ему потеряться. Короче, не теряя времени даром, Давид рванул с места в карьер.

В итоге первую свою ночь на американской земле Давид начал с танцев под мамбу в «Палладии». Натанцевавшись, продолжил кофе с пирожными в кафетерии Гектора на углу 50-й улицы и Бродвея. Он воистину почувствовал себя дома. Расслабившись, он зачем-то выложил на барную стойку прихваченный с собой трофей из Берхтесгадена – камеру Baldur – и тут же ее лишился, на мгновение утратив бдительность.

Поначалу Давид безумно расстроился, но затем, как обычно, взял себя в руки, сказав себе, что эта пропажа и к лучшему: не нужно ему лишних напоминаний о прошлом. Хватит несводимой татуировки на предплечье. Аушвиц и все, что там и не только там, а вообще в Европе с ним приключилось, – и да останется навеки позади него!

Жизнь в Америке оказалась ровно такой, как он и надеялся. Сперва Дэ́вид[78] устроился на работу в продуктовую лавочку в Бронксе, где работал и муж тети Хелен дядя Сэм. Они там вполне нормально управлялись на пару, пока по соседству не открылся универсам Safeway и не пустил их лавочку по ветру. Дэвид, если честно, не особо расстроился; он совсем не видел своего будущего в мелкорозничной торговле. О карьере оперного певца ему, конечно, пришлось к тому времени забыть, но хотя бы учителем музыки и, главное, вокала он вполне мог бы стать. Да и зарабатывать чуть больше ему бы не помешало.

Дэвид принялся просматривать объявления на предмет поиска вакансий для особо одаренных вроде него – и наткнулся на вполне годное место: издательству детской энциклопедии «Знания – страна чудес», которое прямо так и называлось Wonderland of Knowledge Corporation, требовались продавцы этой их книжной продукции.

И Дэвид на эту работу вполне сгодился. Он же был и харизматичен, и дружелюбен, и амбициозен. Он себе быстро снискал в этой компании добрую репутацию, пошел на повышение – и принялся пробивать путь к воплощению в жизнь своей американской мечты.

Через год после прибытия в США Дэвид на какой-то свадьбе на Манхэттене познакомился со своей троюродной сестрой Хоуп. Дэвида эта кареглазая с каштановыми волосами и искрящейся улыбкой девушка просто потрясла; и Хоуп почувствовала влечение к уверенному в себе молодому человеку с ямочками на щеках и плавными движениями танцора. Весь тот вечер они так и провели вместе за разговорами и танцами.

На следующем свидании Дэвид и Хоуп снова много танцевали – на этот раз мамбу. Дэвид себя почитал за знатного танцора; недаром же друзья его прозвали «Дэйвом-мамбой». В общем, Хоуп в красавца-живчика из Европы втюрилась по уши. Сама она родилась и выросла в Бруклине и теперь училась в Бруклинском колледже и там же, в Бруклине, преподавала в старших классах. А вот Дэвид о своем прошлом предпочитал особо не распространяться.

Каждый уик-энд Дэвид прикатывал на своем черном «шевроле» из Куинса в Бруклин, к Хоуп{890}. Через несколько месяцев они поженились.

«Реально, если бы меня спросили, почему я за него вышла, то это потому, что он хорошо целуется, хорошо одевается и хорошо танцует», – призналась Хоуп впоследствии{891}. Через год после свадьбы у них родился первенец по имени Эрик.

В 1952 году Вишни перебрались в Левиттаун, штат Пенсильвания, где Дэвид возглавил местный филиал Wonderland of Knowledge Corporation, все того же издательства одной-единственной детской энциклопедии, заняв пост вице-президента по продажам. Поселилась их семья в этом изначально еврейском городке в добротном двухэтажном доме. Вскоре после этого некоммерческая организация под названием «Конференция по взысканию с Германии материальной компенсации причиненного евреям ущерба» начала заниматься ровно тем, что было заявлено в ее названии, а именно требовать с Германии репарации за незаконно изъятое у еврейского народа имущество плюс компенсации морального ущерба от страданий и потери близких от рук нацистов. На эти деньги Дэвид купил себе «ягуар»{892}.

Теперь у Дэвида были растущая семья, красивый собственный дом с лужайкой и шикарное собственное авто на его собственном участке благословенной американской земли. То есть он теперь вкусил все до единого кусочка из того, что понимается под американской мечтой.

Каждый понедельник с утра пораньше Дэвид садился в самолет и всю неделю работал не покладая рук, сбывая по всей стране очередные тиражи энциклопедии. Как некогда и его собственный отец, домой он возвращался лишь к выходным. Дополнительным плюсом его сбывшейся американской мечты стало добровольно возложенное Дэвидом на себя исполнение обязанностей кантора местной синагоги, где он прекрасно справлялся и с ролью запевалы при молитвах, и с сольным пением литургических стихов. Теперь у него была регулярная отдушина для выплеска на публику с детства присущей ему страстной любви как к пению, так и к молитве, и сам он называл жанр этих своих выступлений «еврейской соул-музыкой»{893}. Поэтому Дэвид всегда старался возвращаться в Левиттаун по пятницам не слишком поздно, чтобы успеть к пятничной вечерней службе в местной синагоге, а не только к субботней. Хоуп тем временем растила четверых их детей – двух мальчиков и двух девочек – по большей части одна, поскольку Дэвид оставался главой семьи скорее в фигуральном, нежели в практическом смысле. Дети находили его отцом счастливым и благожелательным, но слишком уж часто недосягаемым физически.

По переезде в США Дэвид стал известен там исключительно как европейский вундеркинд, чудом переживший войну, и красавец-полиглот с прекрасным певческим голосом. Никто ни разу не поинтересовался его прошлым и подробностями пережитого им в Европе. И это его лично вполне устраивало. В жаркую погоду, когда он вынужденно носил рубашки без рукавов, у него иногда интересовались, что за цифры вытатуированы на левом предплечье. Дэвид чувствовал, что правдивый ответ заставит любопытствующих горько пожалеть, что они задали ему этот вопрос. Поэтому у него всегда был наготове дежурный ответ. «Это мой номер телефона», – отшучивался он. Хотя, если честно, сам Дэвид давно устал и от татуировки, и от расспросов про нее, и от собственной дурацкой шутки, поскольку все это шло вразрез с его настойчивым желанием оставить прошлую жизнь позади. Более всего Дэвиду хотелось слиться с новым миром, куда он так стремился, а не выделяться в нем предательским тату.

В 1951 году Дэвид Вишня наконец натурализовался и стал полноправным гражданином США{894}. По этому случаю, решил он, самое время вытравить клеймо 83526 с руки и вместе с ним всякую память об Аушвице из головы – раз и навсегда. Дэвид обратился к хирургу на бульваре Рузвельта в Филадельфии и попросил удалить татуировку с цифрами. Сказано – сделано. Хирург взял скальпель, срезал лоскут кожи с номером, стянул края раны и наложил швы. Дэвид и представить не мог, какой адской, жгучей боли ему эта процедура будет стоить. Но такова оказалась цена забвения.

Целый год после той операции у Дэвида были проблемы со сном. Шов был воспален и раздут – и пытку ему устраивал непереносимую.

Да, и в придачу к тому еще и хвостик от шестерки на руке у него так и остался.

Тем временем в июне 1950 года прибыла в США и Сара Радомски – также на пароходе, битком набитом пережившими войну страдальцами из Европы. Приехала она вместе с мужем, с которым познакомилась через общих друзей в Фельдафинге. Свадьбу они сыграли в Мюнхене тихую и грустную, почти без гостей и вовсе без родни и каких-либо излишеств.

Сару, как и Дэвида, к тому времени замучили расспросами о татуировке на предплечье, и она теперь неизменно ходила с перевязанной рукой. Проще было делать вид, что у нее незаживающая рана на предплечье, чем день за днем бередить душевную рану.

Через раскидистую сеть общих знакомых из числа переживших войну Сара узнала, что и Давид жив-здоров и женат – и живет теперь в Левиттауне, штат Пенсильвания. Туда она ему и позвонила. В детстве они пели дуэтом в Сохачеве, а в последний раз виделись на выходе из Аушвица. Теперь у каждого из них была своя собственная новая жизнь, но как же им было не поделиться друг с другом сокровенными кусочками прошлого?

Кстати, и Циппи тоже жива, вскользь заметила Сара. И рассказала, как они вдвоем сразу после войны ездили его искать в Варшаву и прождали там его довольно долго, прежде чем поняли, что он там так и не объявится{895}.

Если Давид и почувствовал укол совести, то виду не подал. Но дальнейшей судьбой своей бывшей любовницы поинтересовался. Сара рассказала, что знала; жизненные пути двух женщин разошлись, но спорадические контакты между ними продолжались. Циппи теперь замужем за каким-то талантливым ученым, сказала Сара Давиду, муж ее вроде бы работает на ООН. Последнее, что она о них слышала, – что они теперь живут где-то в Южной Америке. То есть все они уехали куда подальше из Европы и от своего мрачного прошлого. И, хотя им мучительно хотелось это прошлое забыть, они, подобно большинству выживших, старались поддерживать контакты друг с другом. Ведь их связывали неразрывные узы совместно пережитого ужаса, оставившего в их душах такие травмы, которых никому, кроме тех, кто пережил подобное, не понять.

Напоследок Сара сообщила Давиду контактные данные Циппи.

После этого их разговора Давид еще какое-то время думал о Циппи. Был один вопрос, не дававший ему подспудно покоя все эти последние годы. И теперь он наконец отважился им задаться: как так вышло, что он протянул в Аушвице столько лет, в то время как большинство там погибали за считаные недели?

Нет, понятно, что он умел петь. Понятно, что он своим пением развлекал нацистов, это да. Но, оглядываясь назад, казалось, будто его там все время оберегал какой-то ангел-хранитель. Всякий раз, когда он вляпывался в неприятности, ему каким-то образом удавалось из них выбраться живым.

Он знал твердо, что по его просьбе именно Циппи спасла жизнь Саре, причем не раз. Вот он и подумал: а не благодаря ли Циппи выжил там и он сам?

И Давид отважился на звонок своей бывшей девушке.

Глава 27

«Самое то!»

Когда Давид Вишня позвонил Циппи в первый раз, она даже растерялась, не зная, что сказать. Она же столько лет не слышала его голоса. Да и в ту пору, когда они еще встречались, – там, в «Канаде», – это же были тайные свидания, и они по большей части перешептывались. Теперь же голос его звучал громко и уверенно. Вроде бы и его голос, но такой весомый. Взрослый.

Дело было вскоре после войны, но отнюдь не сразу, а где-то в конце 1949-го или в начале 1950 года[79]. К тому времени и Давид был женат, и Циппи замужем. На старости лет она даже не сможет припомнить, куда именно он ей тогда позвонил.

Их разговор из соседней комнаты по параллельному аппарату прослушивал Эрвин. А почему бы и нет? – подумалось ей. – Разве им есть что скрывать друг от друга?

Давид просил о встрече, но Циппи эта мысль претила. Не он ли обманул ее ожидания в Варшаве? Причем сознательно, чтобы не сказать злонамеренно! Порушил все их планы! Бросил ее! Да и нарушенных клятв она еще в жизни никому не прощала. Ну и, наконец, у обоих теперь собственная новая семейная жизнь, выстроенная на руинах их отношений. Зачем им теперь «воссоединяться», да и просто встречаться?!

Давид походя рассказал Циппи о том, как у него теперь обстоят дела, ведя разговор так, будто случайно набрал номер старой знакомой. Рассказывал все больше о своих впечатлениях об Америке, о том, как ему подфартило туда эмигрировать, о жене, о доме, о работе, о том, как сбылись все его мечты о лучшей жизни.

Ни единожды не спросил у Циппи, как она сама!

Ни разу не извинился за то, что не встретился с ней в Варшаве!

У него что, совсем совести нет?!

Циппи пыталась как-то отряхнуться от всего этого. Все теперь только о себе и думают, время такое, увещевала она сама себя. Ничего личного. Но все-таки, неужто он почитает ее просто за старую знакомую, с которой у него случилась интрижка? Для нее-то все тогда выглядело куда серьезнее.

А потому, когда Давид спросил, нельзя ли ему ее проведать, она ответила «нет», причем настолько резко и категорически, что дальше им и разговаривать-то было не о чем. Дала ему в полной мере понять, что он ей больше неинтересен{896}.

На этом и побросали трубки. К обоюдному разочарованию.

Циппи тогда решила вообще больше с ним ни в какие контакты не вступать.

Так будет лучше, думалось ей. У них с мужем теперь новая и совсем другая жизнь.

Циппи с Эрвином прибыли в Чили тремя годами ранее, в 1947 году. К тому времени Эрвин успел вернуться на инженерные работы и быстро продвинуться по карьерной лестнице в различных промышленных компаниях{897}. Он был и умен, и харизматичен – из разряда тех людей, что завораживают любую аудиторию, едва появившись на пороге. К тому же и рыночную конъюнктуру он знал досконально, и репутация состоявшегося инженера доходила до тех мест, где он объявлялся, раньше его самого.

Циппи, впрочем, в дела своего мужа особо не лезла, тем более что ничего в них не смыслила, а просто принимала за данность, что он в своей профессии столь же одарен, как она в своей. Она, как и он, обожала сугубо прикладную работу в поле и знала, что и ее практические навыки им пригодятся. Она, конечно, продолжит и дальше заниматься по мере возможности графическим дизайном, решила она, но основное внимание будет все-таки уделять тому, чтобы помочь мужу выстрелить, как из катапульты, и взлететь вверх по ступеням карьерной лестницы. Они будут одной командой, и Циппи обеспечит Эрвину успех, став ему не просто женой, но и партнером, и соработником{898}.

Поначалу Эрвин работал на производстве спецтехники в Чили. Там он изыскивал пути усовершенствования орудий повседневного ручного труда и физической реабилитации лиц, вынужденных им заниматься{899}. Присущие Циппи любознательность и навыки художника-дизайнера служили идеальным дополнением к инженерно-технологическим познаниям Эрвина. Совместными усилиями супруги проводили исследования и писали статьи. Циппи изучала эргономику и рисовала диаграммы к научным публикациям мужа. Эрвин делал себе имя в качестве специалиста по производственной биомеханике и эргономике, а Циппи ходила у него в тайных соавторах. Она участвовала практически во всех его исследованиях, внося в них свой вклад не только графиками, но и свежими идеями. При виде собственноручно исполненных иллюстраций и диаграмм на страницах серьезных журналов она всякий раз приходила в полный восторг. Официально ее вклад нигде отражения не находил, хотя Эрвин охотно признавался друзьям и коллегам, что оформлением его работ занимается именно она.

Всю свою жизнь Циппи только так и работала: не нужно ей было признательности за оказываемую ею помощь ни от братиславского подполья, ни от бойцов Сопротивления в Аушвице, ни даже от «Брихи». Меньше всего ей хотелось говорить о своей личной роли в чем бы то ни было. Все, что ей было нужно, – это постоянно делать нечто такое, что приносит реальную пользу ближним.

Отказываясь пока что излагать на бумаге историю своей жизни, Циппи настоятельно побуждала супруга поделиться его собственной. Вероятно, ее душевные раны были еще слишком свежи; или же она полагала, что биография Эрвина принесет больше пользы историкам, нежели ее автобиография. Циппи мало-помалу выспрашивала у супруга всяческие подробности о его жизни, пока он наконец не разговорился. И тогда она убедила его позволить ей все это записать с его слов. Но согласился он на это лишь при условии, что имена реальных людей он будет по собственному усмотрению заменять на вымышленные, а некоторые фактические подробности – утаивать или искажать.

Она согласилась – и понеслось: Эрвин диктовал, а Циппи печатала.

В 1950 году Эрвину и Циппи предложили перебраться на ПМЖ в Австралию, страну, принявшую у себя больше переживших Холокост, нежели любая другая, в процентном соотношении прибывших туда евреев с местным народонаселением{900}. Компания – производитель сельхозтехники из Брисбена пригласила Эрвина на должность инженера-конструктора и по совместительству заведующего производством{901}. Кроме того, он принял приглашение читать лекции в Университете Квинсленда.

Перед переездом в Австралию, однако, Циппи вынуждена была слетать в Мюнхен и лечь там еще на одну хирургическую операцию, поскольку в последние месяцы ее буквально извели головные боли вследствие полученных в Аушвице и Равенсбрюке черепно-лицевых травм.

В ходе той поездки в Мюнхен Циппи случайно заприметила на почте смутно знакомую пару. Поначалу она решила было, что это кто-то из ее многочисленных старых друзей. Ощущение дежавю было весьма острым, но где и когда именно она с ними виделась раньше, Циппи припомнить все никак не удавалось.

А затем ее вдруг осенило внезапное озарение. Тут же, судя по их виду, и парочка ее признала.

Это были бывшие эсэсовцы, знакомые ей по Аушвицу. У нее аж ноги налились свинцом или будто увязли в зыбучем песке. Прежде чем она успела придумать, как ей на это их появление отреагировать, пара успела улизнуть с почты, видимо через черный ход. Пускаться за ними в погоню Циппи не отважилась, поскольку напугали они ее одним своим видом до смерти.

Воспоминание об этом инциденте будет неотвязно преследовать ее годами{902}.

Однако случались в Европе и приятные сюрпризы. Через сеть выживших Циппи удалось выяснить, что по-прежнему значится в списках живых ее любимый дядя Лео – тот самый, который приютил Циппи после смерти ее матери, заменив ей, по сути, бросившего ее отца. Именно он, взяв племянницу под свое крыло, познакомил Циппи и с мандолиной, и с Ха-шомер ха-цаир. Именно он сделал музыку сердцевиной ее жизни. Ее до глубины души потрясло известие о том, что он не только благополучно пережил войну, но и жив-здоров, женился и обитает теперь в Праге{903}.

Циппи списалась с дядей Лео при первой же возможности. Выяснилось, что через годы после его бегства в 1933 году в Палестину он с началом войны вернулся в Европу и примкнул во Франции к правительству Чехословакии в изгнании. Он хотел сражаться за любимую родину, уничтожаемую экстремистами. В свободное от вооруженной борьбы время Лео, как и Циппи, играл на мандолине в оркестре, только не лагерном, а при чехословацком правительстве в изгнании.

Вскоре Циппи и дядя Лео встретились в Праге и лично. И их пражские встречи с прогулками под ручку по городу так и продолжались из года в год. Дядя Лео и Сэм теперь оставались двумя последними ниточками, связывавшими Циппи с ее прошлым. И она тешила себя этими напоминаниями о том, кто она есть и откуда родом.

Обосновавшись наконец в Австралии, Циппи и Эрвин нашли свою новую родину красивой, чистой и современной, а главное – самым обособленным из всех мыслимых миров от Европы, где мрачное прошлое подкарауливает тебя за каждым углом. Это было вполне годное место, чтобы начать новую жизнь. В Брисбене счастливо сошлись все три вещи, за которые Циппи некогда так любила Братиславу: многонациональное население, красивейшая набережная и – самое главное – Сэм! Брат с женой и дочерью эмигрировали в Австралию годом ранее – и обосновались как раз-таки в Брисбене.

Покинуть Братиславу в 1949 году Сэма с его семьей вынудила новая серия погромов, после которой они окончательно поняли, что в Европе им безопасного житья как не было, так и не будет. Пресытившись бесконечными гонениями, Сэм решил убраться из Европы как можно дальше. Вот Сэму и подумалось, что Австралия в этом плане – «самое то!». По прибытии в Брисбен он первое время перебивался там случайными заработками, устраиваясь то посудомойщиком, то разнорабочим на завод каучуковых изделий, а попутно учил английский. Сэм предпочитал почасовую оплату и трудился в поте лица, нещадно перерабатывая, дабы сколотить стартовый капитал для открытия собственного дела{904}. В результате брат с сестрой в Брисбене встречались, конечно, но крайне редко; оба были слишком заняты строительством новой жизни на новом месте.

Циппи и Эрвин не покладая рук трудились над тем, чтобы заложить железобетонный фундамент в основание карьеры Эрвина. Он ездил по всему миру на международные конференции и даже изредка брал Циппи с собой. В итоге Эрвина призвала под свои знамена Международная организация труда (МОТ) при ООН, озабоченная улучшением положения дел с охраной труда в развивающихся странах. Несколько месяцев он провел в Лиме, столице Перу, выступая в роли помощника технического эксперта МОТ по повышению производительности труда в промышленности{905}. Затем Эрвин продолжил карьеру консультанта по вопросам организации, производительности и охраны труда и профессионально-технической подготовки – и был в этой своей ипостаси востребован всяческими правительственными, межправительственными и неправительственными организациями, равно как и университетами, и бизнес-структурами, заинтересованными в грамотной организации профессионального обучения кадров. Помимо технических консультаций он занимался и выработкой практических рекомендаций непосредственно для наемных работников. Затем из перуанской столицы Тихауэры перебрались в Ла-Пас, столицу соседней Боливии, куда Эрвина пригласили на должность советника министра труда. Циппи же, пока ее муж занимался вопросами организации труда рабочих в этом далеко не самом благополучном регионе, продолжала делать то, к чему привыкла, то есть помогать местным женщинам хоть как-то выживать на фоне крайней нужды. К примеру, обнаружив там сообщество нищенствующих и при этом кормящих грудью матерей, обменивающихся сцеженным молоком, дабы их чада выжили, Циппи лично разработала баночки, в которых молоко может храниться, не скисая, чуть дольше{906}.

Эрвин продолжал писать статьи, а Циппи – их оформлять. В его области иллюстрации и графики были воистину незаменимы. В 1960 году Эрвина пригласили на должность доцента кафедры промышленной инженерии и эргономики Сиднейского университета. Пара тут же собрала вещи – и отправилась за десять часов езды на юг вдоль восточного побережья из Брисбена в Сидней. Вскоре туда же перебрался и Сэм со своей семьей. К тому времени Сэм, кстати, успел основать вполне успешную риелторскую компанию. Так что на некоторое время сестра с братом оказались вполне преуспевающими соседями и могли позволить более частые встречи. Но в скором времени Эрвина и Циппи ждал новый переезд.

В 1963 году Техасский технологический университет пригласил Эрвина читать курс лекций по биомеханике поначалу факультативно, но с перспективой стать штатным профессором{907}. Помимо престижа это сулило Эрвину еще и возможность расширить базу своих научных исследований за счет мощностей одного из ведущих американских университетов, – и пара перебралась в США и обосновалась в Лаббоке, штат Техас. Не прошло и года, как Эрвин Тихауэр стал штатным профессором кафедры промышленной инженерии.

Но Циппи это счастья не принесло. Лаббок оказался городом, где расизм в отношении «ниггеров» и «латиносов» бушевал вовсю. Даром что «жидов» там почти не было. А так Циппи вполне почувствовала себя «почти как дома». Она поверить не могла, что нечто подобное по степени языческого варварства и невежества может существовать и здесь, за океаном. Она в Европе всякой дискриминации натерпелась, но никак не думала, что в Америке дела обстоят ничуть не лучше…

Когда же это до нее дошло, ей остро захотелось не то чтобы пуститься в бега, а хотя бы просто отъехать ненадолго куда-нибудь подальше, дабы развеяться.

И тут – на этот раз как нельзя кстати или некстати – ей снова дозвонилась Сара и сообщила, что Давид по-прежнему ждет и надеется на встречу с ней. А тут все так срослось, что и они с Эрвином как раз собирались в Нью-Йорк на очередную конференцию по охране труда…

Циппи немного замялась. Но перспектива увидеть Давида звучала столь заманчиво. Ведь не менее десяти лет минуло с его предыдущего звонка. Может, и вправду достаточно времени прошло, чтобы на этот раз разговор между ними сложился по-иному?

– Согласна, – ответила она Саре, и они оговорили время и место ее встречи с Давидом на Манхэттене.

Глава 28

«Спрашивай о чем хочешь»

Дэвид вырулил на шоссе и погнал на север. От Левиттауна до Манхэттена, да на его-то «ягуаре» езды было всего ничего – часа полтора. В машине он был один; ехал, как всегда в хорошую погоду, с открытым верхом; ветер трепал еще только начинавшие чуть-чуть редеть волосы. Дело было в середине 1950-х годов, Дэвиду было около тридцати, и с Циппи они не виделись к тому времени лет десять.

Вероятно, он нервничал. Волновался. Они же иначе как в рабстве, узниками в робах, друг друга не видели и не знали. Да и к тому же он тогда был еще совсем наивным пацаном. С тех пор он столько всего узнал о жизни. Она же его тем мужчиной, каким он стал, не видела ни разу. Вот что она теперь о нем подумает при встрече?

Миновав Гудзон, Дэвид вынырнул из туннеля Линкольна и уткнулся в неизбежную манхэттенскую пробку, но все равно до места встречи оставались считаные минуты. Интересно, он впился в руль от напряжения? Или, напротив, расслабленно мурлыкал какой-нибудь старый мотивчик?

Вот, наконец, и Центральный парк, а вот и отель, выбранный ими для воссоединения. Вероятно, он принарядился по такому случаю: слаксы, свежевыглаженная рубашка, блейзер. Возможно даже, лично Хоуп его и прихорашивала перед дорогой.

Дэвид уселся в вестибюле отеля напротив Центрального парка. И застыл в ожидании.

Бизнесмены, семьи, пары… Туристы со всего мира все тянулись и тянулись мимо него. Дэвид выжидающе вглядывался в лица дам средних лет. А то вдруг он ее с первого взгляда не узнает? Насколько сильно могла измениться Циппи за целое десятилетие? Не запаниковал ли он в какой-то момент?

Он все всматривался и всматривался в лица. И ждал. А часы все тикали и тикали.

А Циппи в итоге так и не пришла.

Это Дэвиду хотелось после войны очиститься добела от своего прошлого и начать новую жизнь с чистого листа, – а у Циппи все обстояло иначе, ибо она была человеком совсем иного склада, нежели он сам. Она служила Дэвиду утехой, когда ему было немыслимо одиноко, лишившись родителей, ощущать себя рабом в лагерном аду. Более того, она затем оказалась овеяна для него ореолом тайны, все более жгучей и не дававшей покоя его уму: как он выжил-то там, когда все вокруг мерли как мухи? Сколько он ни гнал от себя этот вопрос, избавиться от него ему не удавалось. Как так случилось, что он жив, когда столь многие сгинули? Он был уверен, что Циппи знает ответ.

Вскоре после той несостоявшейся встречи с ней Дэвид вернулся в Аушвиц. Дело было в 1957 году, через десять лет после открытия мемориала и музея на месте бывшего главного лагеря. С тех пор как доступ в лагерь открыли, он все хотел туда наведаться и все откладывал. И теперь, после стольких лет уверток от этого, все-таки не выдержал – и поехал взглянуть.

– Просто захотелось увидеть, – пожмет он впоследствии плечами в ответ на вопрос «зачем». – Жизнь сама тебя тянет в прошлое.

Да он и сам себе не мог объяснить этой странной тяги. Приехав туда, Дэвид продрался через поле переросшей нескошенной травы на территории главного лагеря. Оказалось, что Биркенау, в отличие от Аушвица, еще толком даже и не начали восстанавливать от учиненного там нацистами напоследок форменного погрома. Более того, за пару лет до его приезда крыша сауны обрушилась, едва не погребя под собой группу экскурсантов. Блоки главного лагеря сохранились куда лучше, – в них и развернули музейную экспозицию{908}.

Дэвид зашел в блок № 15. Некогда забитый битком и душный, теперь он стоял пустым и пах сырой плесенью. Дэвид забрался на средний ярус трехэтажных нар и растянулся на досках. Нацарапал, вероятно ключом, свое имя рублеными белыми буквами на сером камне. Вот. Теперь он тут точно оставил свой след. Он впервые вернулся сюда свободным человеком, но теперь уже точно не в последний раз.

Дома, в кругу своей новой семьи, он не мог себе позволить разговоров о прошлом. Примерно в ту пору семи- или восьмилетний Эрик, старший сын Дэвида, вдруг спросил, почему у него нет дедушки с бабушкой по отцовской линии. Они умерли, ответили ему родители, и на этом разговор был окончен. Иногда Дэвид рассказывал Эрику вместо всей правды о своем прошлом лишь о том, что успел повоевать в составе американской армии.

И только в 1962 году, на бар-мицву Эрика, исполнив написанную им в Аушвице песню, Дэвид рассказал сыну, что сам он родом не из Америки, а из Польши, где его родителей и прародителей перебили нацисты. Эрик был потрясен. Ведь у его отца было идеальное американское произношение. Ему и в голову не приходило, что он не был уроженцем Соединенных Штатов.

Пройдет еще четыре года, прежде чем Дэвид поведает сыну хоть какие-то подробности. Когда раввин Эрика понял, что тот вовсе ничего не знает о прошлом своего отца, он решил устроить между ними разговор начистоту. В итоге летним днем 1966 года рабби Гендель лично привез шестнадцатилетнего Эрика в кафе Пита Лоренцо у вокзала в Трентоне. Там они и встретились с Дэвидом – и посидели втроем за ланчем в отдельном кабинетике. Дэвид изливал душу целых два часа. При этом рассказ свой он вел, глядя в лицо только рабби, будучи не в силах встретиться взглядом со своим сыном.

Эрик не проронил ни слова. Он был ошеломлен. Ни Дэвид, ни Хоуп никогда ничего обо всем этом не рассказывали своим детям. Эрик даже понятия не имел, многое ли из того, что он услышал теперь от отца, известно его матери.

И все равно, пройдут еще долгие годы, прежде чем Дэвид обретет способность свободно говорить о своем прошлом. В 1974 году они с двадцатичетырехлетним к тому времени уже рабби Эриком начали обсуждать Холокост достаточно бестрепетно. Затем Дэвид стал регулярно наведываться в Варшаву и выступать там перед членами еврейской общины города с рассказами о своем прошлом, снова почувствовав вкус к вниманию публики, которым так наслаждался в детстве. Вот только до войны евреев в Польше обитало около трех миллионов, а выжило из них всего около 300 000{909}.

В ходе этих поездок он обычно посещал и Аушвиц. Чтобы увидеть, чтобы попробовать понять.

К тому времени карьерная стезя Дэвида резко сменила направление. Он десятилетиями был добровольным кантором-любителем, а деньги, причем немалые, зарабатывал на книготорговле. Но затем интерес у детей к «Знаниям – стране чудес» пропал, тиражи энциклопедии упали, и Дэвид остался без работы. Он попытался открыть собственную книжную торговлю, но не срослось. Ему нужно было срочно искать источник дохода. И он успешно прошел прослушивание на кантора в Нью-Йорке и был официально взят таковым в одну из синагог. Вскоре оказалось, что кантор он отменный, и заработком он на этом поприще себя вполне обеспечил. Прихожане Дэвида обожали и только что в очереди не выстраивались, чтобы пригласить его спеть на мицвах и свадьбах.

К тому времени мир был уже куда лучше готов и к признанию правды о Холокосте. До этого десятилетиями сама тема была по всему миру, по сути, табуирована. Большинство выживших ее всячески обходили, одни из чувства вины за то, что выжили, другие – из-за постыдности признания себя беспомощными жертвами. Зачастую они просто хотели двигаться дальше, стерев из памяти горестные детали своего прошлого, дабы поберечь психику своих близких от обременения ее рассказами о собственных травмах. Но в 1970-х годах, примерно тогда же, когда и Дэвид, многие выжившие жертвы Холокоста стали охотнее рассказывать по всему миру о том, что им довелось испытать. Со временем они начали публиковать и мемуары, которые зачастую пользовались немалым успехом у читающей публики. Самым известным, пожалуй, стал уроженец Трансильвании Эли Визель, чья книга воспоминаний об Аушвице «Ночь», вышедшая в английском переводе в 1960 году, принесла ему Нобелевскую премию мира за 1986 год.

Вот и Дэвид долгое время стыдился своего прошлого и предпочитал о нем помалкивать. Но затем, почувствовав не просто живой интерес и любопытство, а где-то как-то даже и восхищение со стороны студентов и прихожан, раскрепостился и стал делиться с ними историей своей жизни и судьбы все охотнее. Позже Эрик шутил, что после того, как его отец осознал, что его рассказы о своем прошлом людям по-настоящему интересны, его понесло, и он только о нем и говорил безостановочно. Вполне вероятно, что этот фонтан забил из него как раз в результате их посиделок втроем с рабби в привокзальном кафе в Нью-Джерси. Дэвид стал раздавать интервью налево и направо местным газетам, музеям и просто всем желающим его послушать хоть даже и за кухонным столом – и даже снял документальный фильм о себе на спонсорские деньги местной компании – продавца кондиционеров из Левиттауна. В общем, он внезапно осознал ценность своей истории и принялся ею активнейшим образом делиться.

Но по большей части Дэвид все-таки пел. Один из его внуков, Ави, едва выучившись на пианиста, стал его аккомпаниатором. Так на пару они и гастролировали по синагогам и библиотекам. А после выступлений Дэвид, как прирожденный артист разговорного, а не только певческого жанра, непременно делился с публикой какими-нибудь историями из своего прошлого.

Также рассказывал он кое-что о себе и в синагоге Эрика. Прихожане были его рассказами настолько потрясены, что одна из них, Робин Блэк, подала Дэвиду идею написать мемуары. Дэвид отказался наотрез, заявив прямо, что он не писатель, а только кантор. Но Робин проявила настойчивость и пообещала всю литературную обработку взять на себя, выступив в качестве «теневого» соавтора. Короче, уломала. После этого Робин и Дэвид месяцы провели в совместных раскопках его прошлого – и даже слетали в Варшаву и бывший Аушвиц, где он показал ей и свой бывший барак, включая место на нарах, и сауну, и «Канаду».

Позволив себе наконец окунуться в прошлое, Дэвид ненароком оживил в себе острые вспышки всего того, что не давало ему покоя в его бытность в Аушвице. Слишком уж часто стали ему теперь вспоминаться во всяких подробностях его покойные родители. Как-то за ужином всплыло перед глазами пальто его матери среди груды трупов: цвет – глухо-коричневый, и фактура ткани вся, как есть. Свой ужин он в тот вечер так и не доел.

Раньше он никому в семье о Циппи практически ничего не рассказывал. Но, открываясь Робин, он начал понемногу становиться откровеннее и в семейном кругу. До этого он, насколько помнит, лишь раз вскользь упомянул о Циппи в разговоре с Хоуп в 1955 году или около того, когда собирался на так и не состоявшееся свидание в холле гостиницы на Манхэттене. Теперь же он рассказал семье не всю их историю, а просто поведал, что была у него в Аушвице такая вот могущественная покровительница.

В итоге Дэвид даже включил Циппи в книгу своих мемуаров под вымышленным именем Роза. Образ Розы в этой книге овеян ореолом тайны, и предстает она женщиной нежной и хитроумной одновременно. По каким-то своим причинам она выбрала именно его, и он до сих пор дивится своему везению. Вот только появляется имя Розы лишь на паре из двухсот с лишним страниц этой книги. И к тому же Дэвид утверждает, что связь между ними была скорее чисто плотской, нежели душевно-эмоциональной.

«Мы оказались в нужное время в нужном месте и в самый подходящий для встречи друг с другом момент, – вот и все», – записала с его слов Робин{910}.

Все, да не все, и к тому же опять мимо главного.

Все более перерастающие в уверенность подозрения Дэвида, что именно Циппи он обязан тем, что дожил-таки до расформирования Аушвица, одолевали его все сильнее. Его семья теперь была заинтригована. Им хотелось помочь ему отыскать эту таинственную женщину, без которой, как они начали подозревать, не было бы у них никакой совместной жизни.

К восторгу Циппи, в Лаббоке они надолго не задержались. В 1967 году они с Эрвином переехали на Манхэттен. Нью-Йорк – это вам не Техас. В Лаббоке Циппи было тесно до клаустрофобии, на Манхэттене она сразу же почувствовала себя почти как дома. Разнообразие и культура большого города помогали ощутить свою принадлежность к нему. У Эрвина в Нью-Йоркском университете появились ресурсы и время на продолжение своих биомеханических разработок. Они с Циппи частенько приглашали студентов и преподавателей к себе в гости в Кипс-Бей на востоке 33-й улицы между Первой и Второй авеню, где развлекались за ужином высокоинтеллектуальными разговорами, которые Циппи обожала с раннего детства. В мировых СМИ регулярно публиковались статьи об Эрвине и его исследованиях. В 1969 году, в возрасте 49 лет, Эрвин стал штатным профессором Нью-Йоркского университета. В том же году журнал Time выдал о нем статью на целый двухстраничный разворот с иллюстрациями, судя по стилистике, работы Циппи. Она чувствовала себя в своей стихии.

Так пара и наслаждалась всеми прелестями академической жизни, пока в 1980-х годах у Эрвина не развилась болезнь Паркинсона. Причем прогрессировал этот недуг настолько быстро, что вскоре супруги практически перестали выходить из дома.

Джоан Рингельхайм, видный историк Холокоста и его влияния на женские судьбы, как раз в ту тяжелую пору и разыскала Циппи – и напросилась к ней в гости. Джоан тогда заведовала архивами устной истории Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне. Прежде чем пригласить Джоан к себе в квартиру, Циппи нужно было ее подготовить. Ее муж страдает болезнью Паркинсона, сказала она. Ему трудно говорить и двигаться. Но она не может себе позволить оставить его в стороне от их беседы, предупредила Циппи Джоан. Если ее, как историка, такие условия не устраивают, она ее у себя не примет.

Также Циппи хотелось удостовериться, что у Джоан верные представления о Холокосте и достаточные познания специфики Аушвица. Циппи было не привыкать выставлять за порог историков за их легкомысленность или некомпетентность. Она это делала и будет делать снова и снова.

Джоан была слегка ошарашена. Она успела опросить десятки бывших узниц, но никто еще с ней в таком тоне не разговаривал, чуть ли не запугивая. Но она согласилась со всеми условиями, и Циппи ее впустила в свою квартиру. В конце их беседы Джоан с облегчением вздохнула, поняв, что прошла проверку у столь строгого экзаменатора, как Циппи.

После этого Джоан будет десятилетиями брать у Циппи многочасовые интервью, как очные, так и по телефону. Первые из них неизменно происходили исключительно на дому у Тихауэров и с участием обоих супругов. Как-то раз Эрвин придвинулся поближе к Джоан, пока Циппи ненадолго отлучилась из комнаты.

– Хотите услышать, что случилось со мной? – спросил он.

Джоан была крайне удивлена. Хотя он все еще был способен ходить и участвовать в их беседах, здоровье Эрвина ухудшалось столь быстро, что каждое слово ему теперь давалось с явным трудом. Но тут, даже не дожидаясь ответа Джоан, Эрвин продолжил.

– Я был засланным шпионом, – пробубнил он ей с легким немецким акцентом.

Джоан была в шоке и не знала, как отреагировать на это заявление. Через считаные секунды вернулась Циппи, готовая продолжить интервью. Джоан сразу же спросила у нее, как понимать только что услышанное ею от Эрвина признание. Циппи пожала плечами. Удивилась ли она тому, что Эрвин вдруг выложил подобное Джоан? Если и удивилась, то виду не показала, да и в любом случае тут же перевела разговор обратно на ту тему, о которой перед этим рассказывала сама. Она готова была делиться своим, и только своим личным опытом.

«Может быть, ему просто нужно было хоть кому-то об этом сказать», – терялась позже в догадках Джоан. Вероятно, Эрвин настолько привык видеть ее у них в гостях, что счел вполне удобным поведать об этом именно ей.

Правда это была или выдумка, история умалчивает. Но Циппи изобразила полное недоумение вполне убедительно{911}.

«Было в ней нечто из разряда близок локоть, да не укусишь», – признавалась Джоан, записавшая на магнитофон десятки часов своих бесед с Циппи. Со временем они стали подругами и созванивались по два-три раза в неделю. И всякий раз Циппи неизменно увиливала от любых прямых разговоров об Аушвице. При этом она собрала целую коллекцию самых разнообразных книг о Холокосте, многие из которых так и резали глаз как фактическими ошибками, так и неверными интерпретациями. Ей остро хотелось все эти ляпы и недочеты исправить, вплоть до самых мелких. Как-то раз, обнаружив ошибку в подписи под фотографией в очередной книге про Аушвиц, она не поленилась где-то раздобыть домашний телефон автора и позвонить ему по этому поводу. Автор, Петер Гельман, безропотно выслушал по телефону выговор от бывшей узницы за допущенную им по недосмотру неточность и пообещал ее исправить к следующему же тиражу. Со временем же они с Циппи станут по-настоящему близкими друзьями{912}. Так что и через много лет после отбытия своего срока в лагерях Аушвица Циппи продолжала неутомимо искать новых знакомств и налаживать дружеские связи со всей присущей ей прямотой и безграничной преданностью.

К концу 1980-х годов Эрвин слег окончательно, утратив способность даже есть или одеваться самостоятельно. В 1988 году он уволился из Нью-Йоркского университета со слабым утешением в виде звания «почетного профессора», а Циппи возложила на себя последнюю в их совместной жизни обязанность сиделки при постели угасающего мужа. Друзья вспоминают, как она его приподнимала в положение полулежа на больничной койке, стоявшей теперь прямо посреди их гостиной, переодевала и кормила своего Эрвина с ложечки. Циппи отказывалась кого бы то ни было подпускать к его одру[80].

Циппи и сама таяла на глазах. Квартиру их она теперь практически не покидала. Побои и травмы времен войны на старости лет стали сказываться на ее здоровье все хуже. Она стремительно теряла зрение и слух{913}. Но, вопреки всему, продолжала поглощать все новые книги о Холокосте и пополнять личные архивы все новыми документами и даже систематизировать их. Она помогла десяткам историков с фактическими материалами для их книг и статей об Аушвице. Она мечтала когда-нибудь заново воссоздать хоть часть из диаграмм со статистикой всех тех ужасов, с которых некогда снимала копии, которые так до сих пор и не отыскались. Ей хотелось, чтобы до ученых дошло наконец наглядным образом все то, что ей самой довелось увидеть воочию. Ведь никто, как ей казалось, не способен был осознать до конца всей полноты ужаса того, что открылось ей самой в лагерном комплексе Аушвиц/Биркенау.

По прошествии лет Циппи вышла на связь с парой близняшек-внучек дяди Лео. Обе жили в Праге и носили фамилию Нихтбургерова. Летом 2001 года девятнадцатилетняя Петра приехала к Циппи в гости в Нью-Йорк. Девушка почти ничего о Холокосте не знала; в семье у них как-то вовсе не принято было говорить о подобных вещах. Но все-таки Петру как-то успели предупредить, что лучше ей старенькую двоюродную тетушку Циппи о ее прошлом лишний раз не расспрашивать.

«В Европе ощущение такое, будто евреев как таковых там вовсе не осталось, – сказала Петра через много лет после этого. – Мне подростком казалось негожим вовсе упоминать в разговорах с людьми о том, что я еврейка, пусть и наполовину. Это вообще была не тема для разговоров».

Зато через считаные минуты по прибытии в гости к двоюродной тетушке на Манхэттен все, насколько она помнит, разом переменилось.

– Спрашивай о чем хочешь, – властно приказала ей Циппи, едва лишь Петра уселась на диван, и затем часами рассказывала внучатой племяннице о своем прошлом{914}.

Затем по телефону тот же ход она проделала и в отношении Ханы. Та благодаря Циппи и вовсе стала исследовательницей Холокоста{915}.

Еще будучи в гостях, Петра заразилась от тети Циппи страстью к погружению в бумаги и книги с целью упорядочить и систематизировать все должным образом. Ведь та при всей ее подслеповатости продолжала ежедневно часами просматривать через лупу различные бумаги, пока позволяло освещение, и все что-то в них вычитывать и помечать. Петре оставалось неясным лишь одно: почему бы тете Циппи не сесть и не зафиксировать на бумаге историю собственной жизни? Чуть подумав, она предположила, что та не берется за это исключительно по причине присущего ей избыточного перфекционизма.

«Она бывала реально жестка с людьми, – вспоминала Петра. – Но еще жестче она относилась к себе самой».

Вскоре после кончины Эрвина в 1996 году слегла на его освободившуюся больничную койку, у которой столько лет просидела, и сама Циппи. Ей было 78 лет, и хронические боли ее тело просто измучили. Циппи старалась лежать неподвижно и даже по нужде выдвигалась с постели лишь на костылях. Но это не мешало ей и дальше работать над упорядочиванием плодов работы всей жизни Эрвина – гор исследований, журнальных статей и научных докладов. У них была собрана собственная обширная библиотека с массой книг по всяческим предметам – от истории еврейской живописи в Чехословакии до всего и вся, что только было написано об Аушвице. Отдельной стопкой были собраны в ее квартире бумаги, которые она раз за разом пересматривала через увеличительное стекло. Она была решительно настроена на то, чтобы опубликовать записанную ею со слов Эрвина историю его злоключений, – и она со временем этого добьется: лично Юрген Маттеус, глава отдела исследований Мемориального музея Холокоста США и по совместительству ее верный друг и покровитель, поможет Циппи найти ей в 2000 году издателя для начала на немецком (а следом и в переводе на английский) книги вроде бы как воспоминаний ее мужа под названием «Totenkopf und Zebrakleid: Ein Berliner Jude in Auschwitz»[81]. Во всяком случае, автором книги значился лично Эрвин.

К тому времени когорта уважаемых ею историков, с которыми она теперь общалась еженедельно, по сути, заменила ей семью. Конрад Квиет из Сиднейского еврейского музея, успевший близко познакомиться с ее братом Сэмом, стал ей сродни приемному сыну и не забывал звонить каждую пятницу. Майкл Берковиц, профессор еврейской истории в Университетском колледже Лондона, стал Циппи другим суррогатным сыном и получил от нее в подарок старенькую фотокамеру Эрвина и все так и оставшиеся нераспечатанными и ненадеванными комплекты его нижнего белья. («С какой стати мне их выбрасывать или отдавать невесть кому, если они новехонькие с иголочки?» – сказала она Майклу.) Также Циппи помогала Венди Лоуэр писать докторскую диссертацию по истории Фельдафинга. Так у нее в придачу к двум приемным сыновьям появилась еще и суррогатная дочь – и тоже из видных историков Холокоста. Венди лично помогала Циппи восстанавливать невесть где и когда утерянное ею свидетельство о браке и запасаться любимыми маринованными сардинами («Там таких не делают!») перед их совместной поездкой в Германию.

В 2009 году Циппи наконец соизволила санкционировать авторскому коллективу историков во главе с Юргеном Маттеусом издание книги о пережитом лично ею в Аушвице. Книга эта, получившая витиеватое название «На подступах к выжившей в Аушвице: свидетельство о Холокосте и его трансформации», предлагает особый взгляд на происходившие там вещи в уникальном преломлении через призму восприятия лично и только Циппи. Пятеро ученых написали по одному эссе по результатам множества бесед с Циппи на протяжении долгих лет. При этом каждый из пяти очерков был сфокусирован на своем, отличном от четырех других аспекте ее личного опыта и переживаний в годы войны.

И ни в одном из своих интервью Циппи ни разу ни словом не обмолвилась ни о Давиде, ни об их связи.

Дэвид Вишня наткнулся на этот сборник рассказов Циппи в 2011 году – и снова попробовал с ней связаться.

И снова Циппи к телефону подошла. И снова внимательно его выслушала. Дэвид же хотел выяснить лишь одно: можно ли ему ее навестить?

На этот раз Циппи ничего против не имела. Столько времени прошло, – вот она и полагала, что он давно пошел своим путем и как-то да устроил свою жизнь. Или, даже скорее, дело было в том, что теперь, после смерти Эрвина, она перестала опасаться выказать встречей с Дэвидом неуважение к мужу.

Дэвид Вишня на склоне лет у себя дома в Левиттауне, штат Пенсильвания

Однако она по-прежнему не спешила соглашаться. Может, она хотела его еще разок как следует проучить. Или же тянула время из чувства самосохранения. Как бы там ни было, Циппи ответила Дэвиду, что, если ему реально так хочется с ней увидеться, то пусть наберется терпения и подождет еще{916}.

Глава 29

«Странная все-таки штука жизнь, да?»

Через пять лет солнечным августовским днем 2016 года Дэвид с двумя из шести внуков снова пустился в двухчасовой заезд по маршруту Левиттаун – Манхэттен. На этот раз он за рулем чувствовал себя вполне спокойно, хотя понятия не имел, что его ждет. Сама по себе ситуация отдавала сюрреализмом: он ехал на свидание с бывшей подругой, с которой не виделся более семидесяти лет и за все это время лишь дважды перекинулся парой слов по телефону.

По прибытии трех Вишен мужского пола поразил прежде всего сумрак, царивший в квартирке, битком забитой полками с книгами и папками, надо понимать, с какими-то документами. Хрупкая седая старушка лежала на больничного образца койке, а при ней дежурила санитарка. Циппи к тому времени была почти полностью обездвижена. Она, похоже, даже не понимала, кто перед ней. Внуки даже испугались за дедушку Дэвида, настолько смятенным он выглядел. А что, если Циппи его вовсе не узнает? Ей ведь как-никак вот-вот стукнет 98 лет. Не слишком ли они припозднились с этой встречей?

Прямо при внуках, стоящих при нем навытяжку, затаив дыхание, Дэвид на цыпочках подступил к крохотному, тихому тельцу старушки, склонился над ней – и внятно произнес:

– Давид Вишня.

Циппи просияла.

Молния контакта сверкнула мгновенно. Она точно знала, кто перед ней.

Хлынули потоки слов на благоприобретенном обоими английском.

– Я так долго ждала тебя тогда в твоей Варшаве. И даже потом все ждала, и ждала, и ждала, – твердила она.

– А я ведь потом столько раз ездил в Фельдафинг, но знать не знал, что ты там, – оправдывался Дэвид. – Я же был просто американским солдатом.

– Странная все-таки штука жизнь, да? – подивилась она.

– А я все ездил и ездил туда-обратно в Фельдафинг, – сказал он. – И мне и в голову не приходило, что ты там.

– А я все ждала-и-ждала-и-ждала, – добавила она. – И откуда мне было знать, жив ты или нет?

Раз за разом Циппи повторяла, что ждала его в условленном месте. Неужто он забыл данную им друг другу клятву?

И раз за разом Дэвид пытался объяснить, что он к тому времени был уже простым солдатом, хотя, конечно, и не совсем простым, а почти что американским. Ему же было всего восемнадцать, и родная Польша для него отождествлялась тогда лишь с гибелью родителей и сокрушением всего мира его детства. А потому, едва лишь забрезжил шанс на новую жизнь – здесь, в Америке, – а затем еще и материализовался, то он, ясное дело, за него ухватился мертвой хваткой. Ему нужно было начать новую жизнь с чистого нотного листа вдали от Польши, иначе ему было бы не выжить. Ей ли этого не понять?!

Дэвид напомнил Циппи, как пытался с ней увидеться в Нью-Йорке много-много лет назад. Он ее там прождал битый час, а она так и не объявилась…

– Это было смело с моей стороны – не прийти к тебе, – ответила Циппи.

Нарушать обещания было не в ее характере, но тогда все перевесило ее уважение к мужу. Именно с ним она связала свою жизнь – и сочла, что он заслуживает безоговорочной верности. Или таки боялась, что снова подпадет под чары Давида?

Циппи рассказала Дэвиду все о своем Эрвине, о том, как тот героически сражался до последнего со своей болезнью… Паркинсона или как там его?.. Что-то она стала слаба памятью после того тяжелейшего для них с мужем периода жизни. Да и вообще, совсем стара она уже – и все напрочь забывает, посетовала она.

– Ну а ты, я смотрю, все еще молодцом, рок-звезда ты моя, – заключила Циппи.

– Так и ты, моя цыпа, еще хоть куда, говорю тебе я, – со смехом и привычно в такт отозвался Дэвид.

На краткий миг они почувствовали себя счастливыми там, в Аушвице, в памятные минуты их тайных побегов-свиданий.

– Помнишь наши встречи? – спросил Дэвид.

– А то нет! – сказала Циппи. – Мы там через дырку залезали в комнатку. Помню это оконце; замаешься к нему карабкаться, чтобы залезть. А потом целовались.

Дэвид только поцокал языком, памятуя о том, что при нем внуки.

Они мигом наверстали упущенное за семь десятилетий. Циппи рассказала Дэвиду кое-что о своих поездках по миру с мужем. Дэвид Циппи – о своих детях и внуках, его радости и гордости. И преподнес ей букет желтых цинний.

Точнее сказать, преподнес Циппи цветы не сам Дэвид, а его внук Ави, выступив по дедушкиной команде с заднего плана на передний.

Циппи даже успела вдохнуть в себя восхитительный аромат, источаемый этим букетом, прежде чем сиделка его забрала, чтобы поставить в воду. Столько всего еще нужно было наверстать. Дэвид показал Циппи прихваченную с собой старую фотографию: вот он какой – с автоматом, в американской военной форме!

И Циппи силилась остатками зрения что-то на этой фотографии рассмотреть…

– Ты хоть помнишь, какой я была в Биркенау? Как я смотрелась? – спросила она вдруг с интонацией бодрой молодой женщины, более всего обеспокоенной своей внешностью и все делающей ради приведения ее в порядок посредством марафета. Ведь именно эти качества и умения спасли тогда, в лагере, жизнь ей самой и помогли затем спасти жизнь многим другим.

Дэвид даже замялся, снова ощутив себя неловким юнцом на ее фоне.

– Ты обалденно хорошо смотрелась! – сказал он наконец со смехом.

И Циппи улыбнулась ему в ответ с подушки.

Дэвид больше не мог сдерживаться. Ему надо было непременно задать вопрос, который преследовал его все эти долгие годы.

Как он вообще выбрался из Аушвица? Не она ли проследила за тем, чтобы он выжил в этом проклятом Биркенау?

Циппи подняла ладонь с пятью хрупкими веточками пальцев.

– Пять раз, – сказала она. – Ровно пять раз я тебя там спасла.

У Дэвида даже дыхание перехватило.

Полной уверенности у него до этого, конечно, не было, но глубинное понимание чего-то подобного имелось всегда.

Он оглянулся на внуков: они-то хоть поняли, что эта женщина сделала для него и для них?

– При каждом отборе заключенных я следила, чтобы ты не попал в отсев, – сказала она.

– Ты меня избавила от большой беды, – только и сказал Дэвид.

– Да, избавила, – сказала она. – Сама не знаю почему, но да, спасла. И не тебя одного, а многих. Там так много людей нуждалось в помощи.

– Ты и Сару спасла, – сказал Дэвид. – Она бы без тебя не выжила.

На эту реплику Циппи не откликнулась, а поинтересовалась вместо этого здоровьем дочери Сары; как-то так вышло, что они с ней давно не на связи. Да и он тоже давным-давно ничего ни от Сары, ни о Саре, ни о ее дочери не слышал, ответил Дэвид.

Затем он прямо спросил, что ему всегда было интересно, как он вообще выжил в этом их лагере.

– Большинство людей, попавших в Биркенау, погибли, – сказал он. – Когда я проспал подъем и попал в штрафную команду, не ты ли меня оттуда вытащила? – Вопрос этот навернулся ему на язык как бы сам собой.

– Откуда узнал-то? – изумилась она.

– Нюх у меня был тогда на подобное, – сказал он.

– Ну да, – ответила она ему здесь и сейчас. – Моих рук дело.

И как отблагодарить человека, не раз и не два спасшего тебе жизнь десятилетиями ранее?..

– Я ведь тебя любила, – полушепотом призналась Циппи.

– И я тебя тоже, – прошептал Дэвид ей в тон.

За время этого его посещения Циппи не раз и не два достаточно настойчиво пыталась добиться от Дэвида внятного объяснения причин, по которым он не только не явился на встречу в Варшаве, но и после этого не предпринял ничего для того, чтобы отыскать ее после войны. Он что, имени-фамилии ее не знал? Или ему лень было поинтересоваться, где ее искать, у множества выживших общих знакомых? Короче, она даже и теперь вела себя так, будто он у нее на крючке, и уж теперь эта рыба с него точно не соскочит, а ляжет вишней поверх торта ее жизни.

На расспросы Циппи о причинах его неявки на их свидание в Варшаве Дэвид даже устал отвечать. Сколько можно объясняться-то? Да, в лагере он был совершенно потерянным мальчишкой, сиротой. Что, не видно было? Вероятно, видно. По крайней мере теперь до нее это, судя по всему, дошло, и всякие выяснения отношений с ее стороны наконец прекратились.

Вместо этого Циппи спросила, чем она могла бы еще порадовать на прощание Дэвида и его внуков.

– Ничем, – отрезал Дэвид.

Он просто хотел показаться на глаза Циппи вместе с внуками, которых не было бы на свете без ее участия, как и его самого.

Перед самым его уходом Циппи попросила Дэвида спеть что-нибудь лично для нее. Под пристальным взглядом двух внуков он выбрал и исполнил венгерский напев, которому его когда-то научила она сама. Под него он в последний раз коснулся ее руки перед их расставанием с бренным миром и воссоединением рука об руку в мире вечного покоя:

Ночью под луной

О чем мечтает дева?

О том, как к ней приходит принц,

Белоснежный парипан.

Ну да, не вышло у него тогда явиться к ней в Варшаву. Но и забыть ее не вышло{917}.

Эпилог

Как вообще можно пережить травму от вида всей своей семьи в горе́ трупов? А от составления списков номеров еще живых людей, отправляемых на убой? А от ежедневного прозябания в пыточных и рабских условиях без малейшего намека на конец этим мучениям в обозримом будущем?

Как может хоть кто-то отойти от всего этого? Жить нормальной жизнью как ни в чем не бывало? Да хотя бы и просто продолжать функционировать?

Все, кто, подобно Дэвиду и Циппи, исхитрились выжить, изыскали, однако, для этого какие-то свои особые пути.

Дэвид к концу жизни вполне сжился с ролью публичного рассказчика о пережитом и даже отточил исполнение своего повествования до сценического совершенства. Циппи же, напротив, всю жизнь провела в копаниях в самой себе с целью доискаться до смысла своего прошлого во всех деталях. И под старость стала «историком историков», пытавшихся осмыслить, что именно творилось в Аушвице, – хотя и сама этого понять до конца так и не сумела{918}.

При всем страстном хотении их обоих забыть о страшном прошлом ни Дэвид, ни Циппи в этом не преуспели, – и оно так и продолжало их преследовать страшным проклятием до гробовой доски. Но ни ему, ни ей это не помешало все-таки прожить по яркой жизни в послевоенные годы.

Эрик Вишня, сын Дэвида, как-то раз охарактеризовал отца как человека, вступившего в пору эмоциональной зрелости в тринадцатилетнем возрасте досрочно и при настолько жестоких обстоятельствах, разом прервавших его юность, что с тех пор на том уровне и застыл. Ему нравился гедонистический образ жизни, отчасти еще и потому, что именно через это он и спасся, полагаясь на получение благ за то, что голосист, харизматичен и просто очарователен. Однако за показной жизнерадостностью Дэвида крылась глубина характера, немало поражавшая тех, кому доводилось с ним познакомиться поближе.

Через несколько лет после долгожданного переезда в США Дэвид отыскал там Ферда Вильчека, того самого рядового 101-й дивизии ВДВ, который ему там поначалу помог зацепиться. Жена и дочка Ферда были немало удивлены появлению на пороге их дома в Род-Айленде его бывшего однополчанина, которого видели первый раз в жизни. Да и сам Ферд, похоже, был не особо рад внезапному визиту Дэвида, хотя тот и принес в подарок по экземпляру всех имевшихся у него томов детской энциклопедии.

Дело в том, что Ферд в жизни не рассказывал семье о своем военном прошлом. И дочь его о том, что ее папа когда-то где-то служил, узнала лишь случайно, наткнувшись на спрятанную глубоко в шкафу форму десантника. Он ее, понятно, хранил, как и регалии, но ни на встречи однополчан не ходил, ни дома о тех временах не распространялся ни разу{919}.

Впоследствии Дэвид пригласил Ферда на бар-мицву своего сына, и вообще они между собой так и продолжали общаться до самой смерти Ферда в 2013 году{920}.

Все военное навевало Ферду и Дэвиду совершенно разные воспоминания о пережитом. Для Ферда армия означала кровавые бойни и гибель друзей у него на глазах. Для Дэвида – спасительное прибежище среди принявших его как родного новых братьев по оружию. С 2008 года Дэвид начал регулярно посещать ежегодные встречи ветеранов 101-й воздушно-десантной, проходившие во Флориде под диковинной для тропиков вывеской «Слеты снегирей». Там он, вдоволь пообщавшись с бывшими соратниками и их родными, неизменно вызывался на роль запевалы гимна их прославленной дивизии на вечере закрытия слета. Дэвид не уставал повторять, что ощущает себя «американцем на 110 %». И в палисаднике при входе в его дом в Левиттауне все прожитые им там без малого семь десятилетий гордо реяли звездно-полосатый флаг его истинной родины и «Клекочущий орел», боевой стяг заменившей ему семью 101-й дивизии.

Несмотря на принесенную им присягу верности США и брезгливое неприятие послевоенной Польши как таковой, Дэвида до конца жизни тянуло назад, к варшавскому гламуру, среди которого некогда начала было свой восход к зениту славы его певческая звезда. И с годами он стал все чаще наведываться и в польскую столицу, упиваясь там вниманием восторженной публики к своей персоне, рассказам и вокалу. Ночной жизнью Варшавы Дэвид продолжал наслаждаться до восьмидесяти с лишним лет. В 2015 году тамошняя реформистская синагога пригласила его поучить ее канторов-любителей той настоящей музыке, которой его самого научили в далеких 1930-х годах в Большой синагоге Варшавы. Аккомпанировал Давиду на фортепьяно, как водится, внук Ави{921}. В ходе все той же поездки 2015 года посетил Дэвид и торжества по случаю семидесятилетия освобождения Освенцима.

Еще через пять лет, в 2020 году, Дэвид вернулся в Освенцим последний раз. Самому ему к тому времени было 94 года, и он оставался одним из всего лишь двух тысяч бывших узников концлагерного комплекса Аушвица/Биркенау, дотянувших до 75-й годовщины освобождения. На этот раз Дэвид прихватил с собой в Польшу своих детей и внуков, чтобы показать им все – и место, на котором некогда стоял родной дом его детства в Сохачеве, и последнее пристанище их семьи в Варшаве, и каптерку в Биркенау, где его принуждали ночи напролет развлекать пением пьяную охрану. В Освенциме же Дэвид исполнил молитву об ушедших на церемонии, посвященной 75-летию освобождения лагеря. Здоровье его к тому времени давно и серьезно пошатнулось, но он настоял на этой последней поездке в лагерь. Давиду нужно было – и удалось наконец – спеть именно там, в бывшем Аушвице, в кругу семьи – и по собственной воле!

Циппи так до самой смерти и продолжала регулярно общаться с избранным кругом историков, ставших для нее семьей. Беседовала она с ними с установленной у нее на дому больничной койки с помощью и под присмотром двух круглосуточно дежуривших подле нее венгерских сиделок. Видеть она больше ничего могла, кроме как при помощи проектора с мощным увеличением, и расслышать хоть что-то ей удавалось лишь через слуховые аппараты. Телефон, вспоминала Атина Гроссман, стал единственной линией связи Циппи с внешним миром, помогавшей ей хоть как-то держаться на плаву жизни{922}.

«Не нужны мне ни известность, ни слава», – говорила Циппи. Однако она испытывала жгучую личную ответственность за то, чтобы высказать и зафиксировать всю известную ей правду об Аушвице, ужаснейшем из ужасных лагерей смерти.

Циппи было мучительно больно из-за того, что ученые, сколько ни искали, так и не сумели обнаружить тайник с тщательно собранными копиями документов, который она с таким риском для себя там устроила перед эвакуацией. Столь же великое огорчение на грани отчаяния вызывала у Циппи и бесследная пропажа собственноручно построенного ею трехмерного макета лагерного комплекса. До самой смерти она была одержима идеей во что бы то ни стало разыскать этот плод ее трудов. Что до документов, историки полагают, что их обнаружили либо русские при освобождении лагеря – и вывезли в свои закрытые архивы, – либо нацисты перед освобождением – и сожгли вместе с прочими уликами против себя{923}.

Также озадачивало и раздражало Циппи еще и то, что ее ни разу не вызвали в суд в качестве свидетельницы обвинения на процессах против нацистских преступников. Лишь единожды, в 1971 году, она дала показания на этапе досудебного расследования, да и то лишь относительно технических деталей функционирования последнего на ее жизненном пути нацистского лагеря – филиала Равенсбрюка в Мальхове. Будучи во всем педантичной, Циппи досконально описала все особенности того лагеря, включая планировку и точные размеры всех сооружений. В своем свидетельстве она заявила, что не может лично подтвердить фактов расстрела узниц при их этапировании из Мальхова дальше, поскольку при первой же возможности сама совершила побег, а прямо на глазах у нее перед этим никого не расстреливали. Более того, она заявила, что и в Биркенау лишь единожды стала свидетельницей убийства прямо у нее на глазах. Это несколько озадачивает с учетом проведенных ею там лет. Возможно, ей всякий раз удавалось отводить глаза, дабы не видеть ежедневных убийств и казней, как при повешении Розы Роботы или страшном фарсе, которым обернулась казнь Малы Циметбаум. Либо же это была защитная реакция ее психики, стершей из памяти Циппи все моменты подобного рода, кроме единственного. Не исключен, наконец, и такой вариант, что скрупулезная до мельчайших деталей Циппи просто подловила следователя на расплывчатости смысла заданного ей вопроса: конечно, тела погибших она там видела во множестве, но не сами акты убийства, ибо всячески оберегала себя от подобных зрелищ.

Циппи отказывалась признавать свою принадлежность к движению Сопротивления, но и это выглядит скорее семантическим недоразумением. Какая разница, признала ли она это формально, если Циппи при всякой возможности участвовала в сопротивлении нацистам – от передачи подпольщикам снятых ею копий документов до подмены номеров заключенных в списках? В конечном итоге остается неясным, не через нее ли Роза Робота в регулярно преподносимых ей передниках по крупицам снабжала порохом готовящую восстание зондеркоманду. Не исключено, что это были просто невинные подарки, но слишком уж маловероятной видится такая версия. Да и помимо возможной передачи пороха Циппи помогала Розе направлять нужных людей на нужные работы. В конце-то концов, жизнь Циппи тогда тоже была поставлена на кон.

Циппи никогда не давала интервью журналистам и наотрез отказывалась от публичных заявлений или выступлений. Ее роль, настаивала она, всегда сводилась лишь к тому, чтобы в документах все было отражено правильно. Ученые и историки, по ее словам, вольно и невольно способствовали распространению массы заблуждений об Аушвице. У нее же была самая выигрышная позиция для того, чтобы видеть все, что творилось в тех лагерях, и поведать миру правду об этом: она пережила там и наихудшие из условий содержания, но затем успела приподняться до уровня прямых контактов с высшими эсэсовскими чинами в лагерной администрации. Самое же главное, она пробыла там с первых дней после основания лагеря вплоть до его ликвидации. Многие выжившие путались в своих воспоминаниях или неверно трактовали происходящее, утверждала Циппи. Она настаивала, что уж ей-то по-всякому было виднее и лучше знать, что там творилось в действительности. И ее, и Сэма более всего волновало, как бы им не попасть за правду под раздачу обвинений в антисемитизме и отрицании Холокоста. Собственно, именно из-за этого она, с одной стороны, опасалась лишний раз давать показания сама, а с другой – яростно боролась против недостоверных свидетельств.

И нередко в этом преуспевала. Не раз и не два она указывала своим друзьям-историкам на явно сфабрикованные рассказы «выживших» и успевала тем самым предотвратить их публикацию.

Учитывая столь жесткую позицию Циппи по части отделения фактов от домыслов, остается только поражаться, как прошли ее строгую цензуру «мемуары» ее собственного мужа Эрвина. Эта гибридного жанра книга на грани беллетристики повествует о герое по имени Герберт Штайн, прототипом которого явно послужил себе сам автор. В 1943 году Герберт оказывается заключенным трудового лагеря при Аушвице. Там Герберт быстро выдвигается на роль заведующего производством на заводе боеприпасов Union и примыкает к заговору по краже оттуда пороха для минирования и взрыва крематориев. Расплывчатость грани между вымыслом и документалистикой в данном случае можно в равной мере отнести как на желание Эрвина до конца сохранить ореол тайны вокруг своего прошлого, так и на его стремление художественно приукрасить те события без оглядки на необходимость строго придерживаться исторических фактов.

Об Эрвине и его жизни в СМИ сохранилось множество документальных свидетельств, но лишь строго вне временны́х рамок Второй мировой войны. В 1973 году издаваемый Британским советом по охране труда (BSC) журнал Safety & Rescue поражался: «У профессора Эрвина Тихауэра квалификации, преданности делу и энергии хватило бы на двоих-троих, а то и на четверых»{924}. И в спецархиве Нью-Йоркского университета до сих пор хранится папка под маркировкой «Erwin Tichauer», где, помимо анкетных данных, во множестве собраны всевозможные новости, преимущественно международные, о его исследованиях и достижениях. Из газетных и журнальных вырезок, равно как и из пресс-релизов самого Нью-Йоркского университета, следует, что за годы работы там он собрал завидную коллекцию премий и наград. И не единожды при их вручении Эрвин ни словом не обмолвился о пережитом им за годы войны. Вероятно, травма была слишком тяжелой и для него тоже. После войны Эрвин два года потратил на попытки отыскать родителей и младшую сестру. Наконец в сентябре 1947 года ему пришел официальный ответ от Центрального розыскного бюро UNRRA, из которого следовало, что его сестра погибла все там же, в Аушвице, где столько времени провел и он сам, но, в отличие от нее, сподобился выжить. Родители же их, судя по всему, исчезли бесследно, видимо не пройдя пресловутого «отбора».

Разговорами же о Холокосте в семье Тихауэр занималась по большей части жена Эрвина. Сам он лишь изредка позволял себе оторваться от работы, громко поправляя ее всякий раз, когда Циппи допускала фактическую, хронологическую или статистическую неточность в разговоре с кем-нибудь из их гостей-историков, или же, напротив, давая подтверждение тому, что она только что изложила. Единственное его собственное свидетельство, записанное на магнитофон в 1946 году Дэвидом Бодером, исчезло столь же бесследно, как и родители Эрвина, причем вместе с бобиной и практически сразу же после записи. Таким образом, на момент написания этих строк это его интервью остается столь же невосстановимым артефактом, как и подборка копий документов из тайника Циппи.

Но у Эрвина, по крайней мере, и дальше оставалась при себе верная помощница в лице Циппи, стенографистки, советчицы и иллюстратора его работ, равно как и радушной хозяйки их дома, пока оба они были еще хоть куда и регулярно принимали у себя как студентов, так и профессуру. Знавшие эту пару хорошо в один голос утверждали, что именно Циппи была теневым творцом всех свершений Эрвина на его профессиональном поприще и помогла ему снискать лавры признания.

Сэм Шпитцер умер от рака в сиднейском хосписе в 2009 году. Перед его смертью они с Циппи в последний раз спелись по телефону, – и голоса их звонко разнеслись над бескрайними просторами Тихого океана от Сиднея до Манхэттена. По словам внучки Сэма, ее дедушку роднили с его сестрой множество качеств – от одержимости деталями и точностью до жажды внимания к себе и страстного желания помогать нуждающимся{925}.

С годами Сэм все больше сил и времени посвящал борьбе за возмещение словацким евреям стоимости некогда изъятого у них имущества. «Не Словакия ли поставила самые первые партии еврейских заключенных в Аушвиц?!» – вопрошал Сэм в эмоциональном послании к Всемирному еврейскому конгрессу в Нью-Йорке. Но все его воззвания и требования взыскать с продажных словаков ущерб оказались тщетными.

За год до смерти Сэм вложился в создание памятных «врат Розы Роботы» при Доме престарелых им. Монтефиоре в Сиднее{926}. Врата были воздвигнуты в честь еврейской женщины, о подвиге которой рассказала ему за много лет до этого его сестра и которой они оба не уставали восхищаться.

Возобновились в послевоенные годы и контакты между Циппи и Катей, которая тихо обосновалась все там же, в Праге, где в последний раз и приняла у себя в гостях подругу в 1975 году. Катя, между прочим, все это время предпочитала о своих переживаниях военных лет не распространяться, а сразу переадресовывать всех интересующихся к Циппи. Лишь единственный раз Катя вынуждена была дать официальные показания против доктора Карла Клауберга, реального гинеколога-изувера, затеявшего ставить в Аушвице опыты по массовой химической стерилизации женщин. Именно в его ведении находился пресловутый блок № 10, где поначалу оказалась так и не выбравшаяся в итоге из лагеря Альма Розе, а сотни безымянных пациенток были подвергнуты бесчеловечным «медицинским вмешательствам». Как раз Катя и описала рост контингента «блока Клауберга» с десятка подопытных до массовой «обработки» ничего не подозревающих жертв, а выживших после его экспериментов толпами отправляли на уничтожение в газовые камеры. По ее оценкам, общее число жертв этого садиста-оптимизатора детородной функции составило не менее тысячи подопытных.

В 1991 году Циппи убедила Катю посидеть и поговорить с ее хорошей подругой. Катя тогда впервые поделилась под запись своим лагерным опытом с Сюзан Черняк-Шпатц, другой выжившей узницей Аушвица/Биркенау. Это интервью, опубликованное впоследствии в журнале Jewish Currents, так и осталось единственным данным Катей за всю ее жизнь.

«После освобождения Зингер возобновила гражданскую жизнь и успешно похоронила свое прошлое, – говорится в послесловии к публикации. – Она вышла замуж за христианина, обзавелась детьми и работала куратором чешской государственной художественной галереи. Никто из имевших с ней дело в последние пятьдесят лет ее жизни даже не догадывался о ее былых делах»{927}.

Умерла Катя в 1995 году от почечной недостаточности{928}.

Сколько именно жизней удалось спасти Кате в ее бытность Rapportschreiberin, как и Циппи в бытность художником-оформителем при администрации женского лагеря Биркенау, не ведомо никому. Но хорошо знавшие их по Аушвицу узницы заверяют, что не менее 1600!{929}

Циппи пыталась всячески облегчать там участь ближних и спасала, кого могла и когда могла.

Делала она все, что в ее силах, и для спасения своих любимых мужчин.

Эрвина она, для начала, спасла от утопления.

Давида же она и вовсе спасала целых пять раз.

И лишь Тибора, свою первую любовь, Циппи спасти никоим образом не могла.

6 июля 2018 года Циппи скончалась на сотом году жизни в нью-йоркской больнице под присмотром одной лишь сиделки. Детей Циппи и Эрвин не нажили, и организацией ее скромных похорон занималась внучка ее брата Сэма. Циппи пережила почти всех своих друзей. Сердечную надгробную речь произнес Петер Гельман, тот самый журналист, в чьей книге об Аушвице Циппи некогда обнаружила ошибку и помогла ее на будущее исправить.

Дэвид Вишня скончался почти тремя годами позже, 15 июня 2021 года, на руках у всей семьи. Вскоре по возвращении из последней поездки в Аушвиц он, дабы не обременять своих родных, перебрался в дом престарелых. А разразившаяся через считаные недели после этого глобальная пандемия на целый год закрыла двери этого заведения для членов семей стариков, – но к смертному одру Дэвида его семью допустили.

Затем его родные устроили публичные поминки по Дэвиду со многими десятками приглашенных. Стены при входе в зал, где ему отдавали последние почести, были увешаны вырезками из газет и фотографиями Дэвида в американской военной форме. Родные, близкие и друзья обменивались воистину сказочными историями из точно уж недаром, а достойно и красиво прожитой жизни усопшего, – а затем пришел их черед спеть для него – отходные молитвы.

За семьдесят лет до их воссоединения на Манхэттене мальчик увидел девушку.

Та самая первая их встреча взглядами изначально была чревата. Они были в сауне, где воздух полон ядовитых паров. Да и снаружи порывы ветра несли густые клубы дыма от костров неописуемо ужасных.

Мальчик был помладше; девушка постарше. Он был неопытен и наивен; она уверена в себе и мудра. Оба не могли свести друг с друга глаз, и она выбрала его. В мире смерти и разрухи они по самодельной лестнице вскарабкались повыше и нашли заветное окно. Туда, где на пару друг с другом они переставали быть просто номерами, где оба более не были одиноки.

Дело было зимой, в Биркенау, крупнейшем и самом гибельном из сублагерей Аушвица.

Так, вместе, они и выжили.

Благодарности

Считаю своим долгом выразить глубочайшую благодарность покойному Дэвиду Вишне, который пригласил меня к себе домой и рассказал столь много историй из своей жизни. Присущие Дэвиду чувство собственного достоинства и умение относиться к жизни с юмором и находить в ней красоту стали для меня настоящими уроками непоколебимого оптимизма. Почитаю за честь поделиться его историей с читателями.

Я крайне благодарна родным Дэвида, особенно Ави Вишне и рабби Эрику Вишне, за помощь с организацией и личное участие в наших интервью, а также за фотографии отца их семейства. Спасибо Саре Такслер, посоветовавшей мне связаться с Ави, когда я еще только исследовала перспективы написания книги о беженцах времен Второй мировой войны.

В процессе исследования жизни Циппи я познакомилась с кругом ее верных друзей, поддерживавших с ней тесную связь в последние годы ее жизни. Они – лучшее доказательство тому, что Циппи до самого конца оставалась настоящей искусницей по части окружения себя блестящими и щедрыми конфидентами.

Я благодарна Юргену Маттеусу, редактору книги «На подступах к выжившей в Аушвице», не жалевшему времени на то, чтобы делиться со мной своими обширными знаниями на всех этапах этого проекта, и Конраду Квиету, с готовностью отвечавшему у себя в Сиднее на мои утренние звонки и делившемуся со мной своей мудростью и непоколебимым энтузиазмом относительно этого проекта. Глубокие познания Юргена и Конрада по части как биографии Циппи, так и более широкого контекста Холокоста были для меня бесценны.

Огромная, увы, посмертная благодарность Джоан Рингельхайм, на протяжении двух десятилетий записывавшей бессчетные часы интервью с Циппи. И наблюдения Джоан относительно характера отношений Циппи с ее мужем Эрвином, и наши оживленные обсуждения вопросов философии, и ее глубокие академические познания относительно женщин и Холокоста наложили заметный отпечаток на изложенное на страницах этой книги. Спасибо Майклу Берковицу за уделенное время, предоставленные обширные сведения о послевоенной Германии и фотографии, включая обнаруженные в газетах и на микропленках, в том числе и бесценные ранние снимки Циппи и Тибора.

Спасибо легендарному журналисту Петеру Гельману, поделившемуся записями интервью, множеством занятных историй и прекрасным текстом своей надгробной речи о Циппи. И Венди Лоуэр, рассказавшей о своих впечатлениях от общения с Циппи и поделившейся текстами и видеозаписями интервью с ней. И Атине Гроссман, чьи рассказы о жизни Циппи после войны в контексте истории Фельдафинга и послевоенной Германии были крайне познавательны. Отдельное спасибо Йозефу Тольцу, пролившему свет на музыкальное образование Циппи и особенности мира еврейской музыки, а также поделившемуся со мной своим неопубликованным интервью с ней.

Спасибо Робин Блэк, которая помогла Дэвиду Вишне с написанием книги мемуаров «Один голос, две жизни», а годами позже связалась со мной и великодушно поделилась аудиозаписями интервью с ним, которые легли в ее основу. Что касается неожиданных бесценных сокровищ, то я сказочно благодарна Анабель Алиага-Бухенау из Университета Северной Каролины в Шарлотте, нашедшей считавшуюся утерянной рукопись мемуаров Циппи. Спасибо и за прекрасный перевод книги Эрвина Тихауэра. Спасибо Сюзан Черняк-Шпатц и ее дочери Джеки Фишман за то, что помогла нам связаться, и Илане Абрамович за то, что вывела меня на Джеки.

Я глубоко благодарна Хане и Петре Нихтбургеровым, Эдварду Нихтбургеру и Лизе Якобсон, поделившимся своими воспоминаниями о Циппи, Сэме и их дяде Лео. Спасибо Алисе Тиролер, братиславской подруге детства Циппи, за то, что нашла время ответить на мои вопросы о ее столь давнем прошлом.

Я в долгу перед сотрудниками целого ряда библиотек и архивов, чья помощь была для меня неоценимой. Это Стивен Витто, Эллиот Рен и Джеймс Гилмор из Мемориального музея Холокоста (USSHM), Вашингтон, США; Кристин Шмидт и Барбара Уорнок из Библиотеки материалов о Холокосте им. Винера; Криспин Брукс, Дженна Левенталь и Зах Ларкин из Фонда Шоа; Сима Велкович из «Яд ва-Шем»; Джанет Бунд из Специальных коллекций Нью-Йоркского университета; Институт Пилецкого; Архивы Арользена; Библиотека Батлера Колумбийского университета; Стивен Нарон из Фортунатовского видеоархива свидетельств о Холокосте Йельского университета; Имперский военный музей; Петр Сеткевич из Государственного музея Аушвиц-Биркенау; Адам Стром и Минди Пью из проекта «Голоса Холокоста» Иллинойского технологического института; Холли Ривет из Национального архива США; Нэнси Тофф из издательства Оксфордского университета; и Джейсон Доузи из Института исследования войны и демократии при Национальном музее Второй мировой войны. Отдельная благодарность Брэду Зарлину за безвозмездно переданные им USSHM записи многочасовых интервью с Дэвидом Вишней и Сарой Левин-Радомски.

Я в неоплатном долгу перед множеством авторов устных и письменных свидетельств о немыслимых ужасах, творившихся в нацистских концлагерях. В частности, речь идет о книгах: Магда Хеллингер и Майя Ли «Нацисты знали мое имя»; Сюзан Черняк-Шпатц «Превентивное заключение: узница № 34042»; Рудольф Врба и Алан Бестич «Я бежал из Аушвица»; Витольд Пилецкий «Доброволец в Аушвице»; Анита Ласкер-Уоллфиш «Наследие истины: 1939–1945».

Спасибо всем, кто так или иначе помогал мне в работе над этой книгой и способствовал ее выходу в свет: Люси Карсвелл и Беатрис Хоган – за доскональную проверку фактов, что спасло меня от превеликого множества ляпов; Люси Ким – за великолепную обложку; и, конечно же, Биллу Фергюсону из New York Times за блестящие наставления по части журналистики и писательства на протяжении всей моей работы над книгой и, само собой, за его конгениальную подсказку, как эту книгу озаглавить.

Я бесконечно благодарна своим сыновьям Рафаэлю и Джонатану, чьи улыбки по утрам возвращали меня к жизни из пещерного мрака недавней истории, который я живописала ночи напролет. Дети, вы – мой свет!

И Джонатану, моему партнеру и адвокату, спасибо. Путешествуем ли мы по миру или отгораживаемся от него, лучшего спутника жизни мне не найти!

Обе моих бабушки и оба дедушки лишились в Холокост всего в Восточной Европе, но в итоге сумели выбраться оттуда в Бразилию. Эта книга недаром посвящена памяти двух моих любимых бабушек Хелены и Ципоры, – их живые образы так и встают у меня перед глазами в обличье Хелен Ципоры (Циппи) Тихауэр. Но она также и в память о моем деде Элиэзере, журналисте и пианисте, харизматичном романтике и борце за свои убеждения.

И до сих пор жив мой дедушка Дов, пережив на своем веку адские трагедии, отбился, оправился и сохраняет неизбывный оптимизм и всепобеждающее жизнелюбие. История его судьбы воистину воодушевляет, и мы с ним как раз готовимся справить его 98-летие перед самым выходом этой книги.

Об источниках

Циппи Тихауэр вовсе не желала упоминать о своих отношениях с Давидом Вишней. Это неизбежное заключение следует из множества пробелов и несостыковок в оставшихся после нее записях и свидетельствах. Воспоминаний после себя она оставила на целый многотомник, но ни в едином официальном послевоенном интервью историкам или иным ученым, равно как и в своих неопубликованных мемуарах ни разу даже не упомянула о Давиде.

При этом она честно призналась в том, что состояла с ним в интимной связи, как минимум двум историкам из числа тех, кто с ней работал и кого мне довелось об этом расспросить. Но в обоих случаях она особо подчеркивала, что это признание она делает сугубо неформально и, что называется, не для протокола. В частности, она обмолвилась об этом своем романе в разговоре с Юргеном Маттеусом, но без подробностей и внешне безэмоционально, а чисто для примера, что среди приподнявшихся до уровня особо привилегированных заключенных подобное было делом обычным. Признала она и то, что не раз спасала Давиду жизнь, но и этому внешне не только не придавала особого значения, а, напротив, подчеркивала, что вообще спасала всех, кого только могла, и кто угодно на ее месте вел бы себя в точности так же. Глубже и подробнее в детали этого среза своей личной истории вдаваться не желала в принципе.

Мне лично, увы, встретиться с Циппи не довелось, так что во всем, что касается подтверждения самого факта их отношений, не говоря уже об их подробностях, мне приходилось всецело полагаться на показания Дэвида. В 2018 году он впервые рассказал мне, что в лагере у него была подруга. Я тогда брала серию интервью у беженцев из Европы, прибывших в США на фоне и сразу после Второй мировой войны при весьма необычных обстоятельствах. Вот мне и рассказали, что есть такой кантор, переживший Аушвиц и присоединившийся к 101-й дивизии ВДВ США. Дэвид к тому времени был уже далеко не робким и стеснительным мальчиком; он успел и книгу мемуаров издать, и рассказать массу всего о своем боевом пути в составе 101-й BuzzFeed и прочим СМИ.

Лично же мы с ним познакомились у него дома в Левиттауне, где затем и проводили долгие часы за беседами в его личном кабинете, увешанном семейными фотографиями, среди которых, впрочем, попадались и фотографии его учеников по части пения, и даже огромный, под стеклом и в массивной раме групповой фотопортрет 101-й дивизии с автографами десятков ветеранов. Там он и восседал в черном начальственном кресле во главе стола красного дерева, усыпанного благодарственными письмами от учеников, бумагами и папками, – и через серьезного вида очки вглядывался в экран монитора своего десктопа. Он мне рассказал все, что помнил, о своем детстве в Европе, о том, что ждало его семью в гетто, о том, как выжил только пением в Аушвице, о том, как попал на службу в 101-ю дивизию. При этом он то и дело прерывал свой рассказ на ответы то на градом сыпавшиеся ему по электронной почте сообщения, а то вовсе на звонки на мобильник, болтавшийся у него на шее на шнурке типа удавки…

Но до своего ухода я все-таки взяла интервью у Дэвида и его внука Ави, и дали они мне его вместе, за столом в их гостиной, на котором у нас были разложены еще и все фотографии. Я было встала откланяться и уйти, но тут Дэвид произнес нечто такое, что разом меня остановило: «Да, была у меня в лагере девушка». Я осела.

Дэвид сказал, что гордится своими отношениями с Циппи. То же самое он подтверждал и в своих устных свидетельствах, и в мемуарах. Сцену их воссоединения в Нью-Йорке я также реконструировала не на ровном месте, а по результатам множества бесед и с ним, и с Ави, дополненных к тому же и фотографиями, и аудиозаписями. Но вот во всем, что касалось событий непосредственно в Аушвице, мне приходилось полагаться лишь на память Дэвида.

Мне посчастливилось застать Дэвида в живых и не раз обстоятельно побеседовать с ним перед его кончиной в 2021 году. Когда мы познакомились, ему было 92 года, и со времени его заключения в Аушвиц прошло уже три четверти века. Будучи от природы хорошим рассказчиком, Дэвид с дивной легкостью поделился со мною историей всей своей жизни. Да, Циппи, конечно, была ему памятна и мила. Но по-настоящему искры в его глазах вспыхивали лишь при воспоминаниях о «ребятах из 101-й».

Человеческая память штука тонкая. Может, Дэвиду что-то не так запомнилось? Скорее всего, так и есть. В концевых сносках я указала на ряд расхождений между тем, что запомнилось Дэвиду, и тем, что происходило там же и тогда же, если верить другим источникам. К примеру, Дэвид полагал, что впервые увидел Сару в Биркенау сразу же при вводе туда колонны, с которой ее туда доставили; сама же Сара считала, что он ее заприметил среди узниц далеко не сразу. Также он не мог доподлинно припомнить и обстоятельства их первого контакта с Циппи, поскольку в памяти у него отложилось лишь то, что это случилось еще в период его пребывания в старой сауне и до всякого появления в его поле зрения Сары. Наконец, неясными остаются и дата, и место встречи Дэвида с усыновившим его 506-м парашютно-десантным пехотным полком. И никаких данных о его местонахождении в период после 8 мая 1945 года не отыскивается.

При написании этой книги я, как могла, старалась заполнять пустоты сведениями, почерпнутыми мной из множества бесед, архивных документов, записей и устных свидетельств. Достоверность эпизодов без свидетелей, таких как самосуд, учиненный Дэвидом над скрывающимся в сарае нацистом, проверке не поддается. Впрочем, то же самое относится и к большинству его рассказов о весенне-летних месяцах 1945 года в составе 506-го полка, поскольку никого из его ближайших друзей по роте H в живых не осталось. Никаких документальных свидетельств его там пребывания в ежеутренних сводках и оперативных приказах в период с 1 февраля по 15 июня 1945 года мне обнаружить не удалось. Впрочем, по этим обрывочным документам практически невозможно реконструировать не только ротацию личного состава, но даже и географические перемещения части. Однако обе дочери Ферда Вильчека с готовностью подтвердили, что их отец рассказывал им о прибившемся к их части «маленьком Дэйви», с которым подружился на исходе войны. Более того, Холли Ривет из Национального архива США сообщила, что практика принимать в свои ряды «сыновей полка» из числа беженцев-сирот была в ту пору широко распространена среди американских военных в Европе. Наконец, тот факт, что Дэвид затем работал на американском армейском складе снабжения в Версале, подтверждается указанием именно этого места последней работы в списке пассажиров «Монарха морей», на борту которого он прибыл в США.

Хотя лично с Циппи мне познакомиться не довелось, я прослушала десятки часов аудиозаписей взятых у нее интервью и озвученных ею свидетельских показаний. Исследуя ее жизнь, я пыталась связаться хоть с кем-нибудь из знавших ее лично, а также перерыла горы научной литературы и всяческих мемуаров и свидетельств об Аушвице. Так мне и посчастливилось отыскать редчайшую книжку воспоминаний Сюзан Черняк-Шпатц «Превентивно заключенная № 34042» (Protective Custody Prisoner 34042), в которой упоминается и о Циппи. Та же Сюзан в соавторстве с Джоэлем Шацким опубликовала в журнале Jewish Currents статью «Ведение учета у нацистов – и спасение жизней» с единственным за всю ее жизнь интервью, данном Катей Зингер. В обеих этих работах Сюзан, скончавшаяся в 2019 году, ссылалась на неопубликованную рукопись Циппи Тихауэр, с которой сама Сюзан имела возможность ознакомиться в октябре 1991 года. При этом никто из историков из ближайшего круга общения Циппи ничего об этой рукописи не слышал.

В июне 2022 года, после года с лишним тщетных поисков этой призрачной рукописи, я вдруг получила по электронной почте письмо, в котором Анабель Алиага-Бухенау, заместительница завкафедрой языков и культуры Университета Северной Каролины в Шарлотте, сообщала, что только что обнаружила, судя по всему, искомую рукопись в одной из коробок, отсканировала ее и высылает копию мне.

Текст, озаглавленный «Женский лагерь в Аушвице/Биркенау: методичность в безумии» (The Women’s Camp at Auschwitz-Birkenau: Method within Madness), предположительно написан Циппи и отредактирован все теми же Сюзан Черняк-Шпатц и Джоэлем Шацким и подтверждает многие устные рассказы и свидетельства Циппи. Но при этом он богат и множеством дополнительных деталей, имен и ранее неизвестных инсайдерских фактов о происходившем в тех лагерях. Хорошо знавшие Циппи историки, включая Венди Лоуэр, Майкла Берковица и Конрада Квиета, единодушно соглашаются, что текст этот читается как написанный Циппи или записанный с ее слов и что он помог им понять многие нюансы, ускользавшие от них при живых беседах с ней, и проливает свет на многие мутные дела, творившиеся в Аушвице. Но это не снимает вопроса: как и почему этот неопубликованный документ оказался погребен в картонной коробке в столь странном месте, как кафедра языков и культуры провинциального университета?

Циппи была перфекционисткой. По словам Юргена Маттеуса, она крайне скептически относилась к перспективе написания книги о пережитом ею в Аушвице кем-либо, кроме нее самой. Мы не знаем, насколько сильной редактуре подвергся этот текст. Возможно, правки в него вносились без ее ведома и согласия. Не зная же степени искажения слов Циппи в этой рукописи, я предпочла не использовать закавыченных цитат оттуда в качестве якобы ее прямой речи.

При написании настоящей книги я сознавала всю меру ответственности изображения личности, с которой в жизни не встречалась. Тем более что сама Циппи была жестким критиком с высочайшей планкой требований к аутентичности. Она бы, вероятно, отнеслась к этой книге скептически. Но я считаю, что повесть о ней и о ее силе духа и самопожертвовании заслуживает того, чтобы быть рассказанной. И вдобавок к тому история ее романа с Давидом в Аушвице служит искрой надежды в мире тьмы, – а богатство жизни их обоих по освобождении из Освенцима так и вовсе вдохновляет.

Архивы

AJDCA: American Jewish Joint Distribution Committee Archives, New York / Архивы Всеамериканского еврейского распределительного комитета («Джойнт»), Нью-Йорк, США

IWMA: Imperial War Museum Archives, London / Архивы Имперского военного музея, Лондон, Великобритания

LBI: Leo Baeck Institute, New York / Институт изучения истории и культуры германского еврейства им. Лео Бека, Нью-Йорк, США

UNRRAA: United Nations Relief and Rehabilitation Administration Archives, New York / Архивы Администрации помощи и восстановления Объединенных Наций (ЮНРРАА), Нью-Йорк, США

USHMM: United States Holocaust Memorial Museum, Washington, D. C. / Мемориальный музей Холокоста, Вашингтон, США

VHA/USC-Shoah: Visual History Archive, USC Shoah Foundation / Архив Института визуальной истории Холокоста, Университет Южной Калифорнии, Лос-Анджелес, США

Wiener-HL: The Wiener Holocaust Library Archives / Библиотека материалов о Холокосте им. Винера, Лондон, Великобритания

Список цитируемых работ

Bauer, Yehuda. Flight and Rescue: Brichah, the original escape of the Jewish survivors of Eastern Europe, 1944–1948. New York: Random House, 1970

Bec, Gad, and Heibert, Frank. An Underground Life: Memoirs of a Gay Jew in Nazi Berlin. Wisconsin: University of Wisconsin Press, 1999

Berkowitz, Michael. The Crime of My Very Existence. Berkeley / Los Angeles / London: University of California Press, 2007

Cornwall, Mark, and Newman, John Paul, (eds.). Sacrifice and Rebirth: The Legacy of the Last Habsburg War. New York: Berghahn Books, 2016

Cernyak-Spatz, Susan. Protective Custody Prisoner 34042. New York: N and S Publishers, 2005

Czech, Danuta. Auschwitz Chronicle, 1939–1945: From the Archives of the Auschwitz Memorial and the Gorman Federal Archives. New York: Henry Holt & Co, 1990

Dwork, Deborah, and Van Pelt, Robert Jan, Auschwitz: 1270 to Present. New York / London: WW Norton & Company, 1997

Eischeid, Susan, The Truth about Fania Fénelon and the Women’s Orchestra of Auschwitz-Birkenau. London / New York: Palgrave MacMillan, 2016

Garliński, Józef. Fighting Auschwitz: The Resistance Movement in the Concentration Camp. Los Angeles: Aquila Polonica, 2018

Gradowski, Zalmen. From the Heart of Hell: Manuscripts of a Sonderkommando Prisoner, Found in Auschwitz, trans. by Barry Smerin and Janina Wurbs. Oświęcim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2017

Greif, Gideon. We Wept Without Tears: Testimonies of the Jewish Sonderkommando from Auschwitz. New Haven: Yale University Press, 2014

Grossmann, Atina. Jews, Germans, and Allies: Close Encounters in Occupied Germany. Princeton University Press, 2007

Grynberg, Michal (ed.), and Boehm, Philip (trans.). Words to Outlive Us: Eyewitness Accounts from the Warsaw Ghetto. New York: Henry Holt and Company, 2002

Gutman, Israel. The Jews of Warsaw, 1939–1943: Ghetto, Underground, Revolt. Harvester Press/Indiana University Press. 1982

Heilman, Anna. Never Far Away: The Auschwitz Chronicles of Anna Heilman. Canada: University of Calgary Press, 2001.

Hellinger, Magda, and Lee, Maya, with David Brewster, The Nazis Knew My Name: A Remarkable Story of Survival and Courage in Auschwitz. New York: Atria Books, 2022

Helm, Sarah. Ravensbruck: Life and Death in Hitler’s Concentration Camp for Women. New York: Anchor Books, 2016

Höss, Rudolph. Death Dealer: The Memoirs of the SS Kommandant at Auschwitz, ed. by Steven Paskuly, trans. by Andrew Pollinger. Buffalo, N. Y.: Prometheus Books, 1992

Klemperer, Victor. “I Will Bear Witness”, trans. Martin Chalmers, A Diary of the Nazi Years: 1933–1941, Vol. 1. New York: The Modern Library, 1999

Langbein, Hermann. People in Auschwitz, trans. Harry Zohn. Chapel Hill / London: The University of North Carolina Press / USHMM, 2004

Lasker-Wallfisch, Anita. Inherit the Truth 1939–1945: The Documented Experiences of a Surivivor of Auschwitz and Belsen. Paris: Giles de la Mare, 1996.

Lowe, Keith. Savage Continent: Europe in the Aftermath of World War II. New York: St. Martin’s Press, 2012

Macadam, Heather Dune. 999: The Extraordinary Young Women of the First Official Jewish Transport to Auschwitz. New York: Citadel, 2019

Matthäus, Jürgen (ed.). Approaching an Auschwitz Survivor: Holocaust Testimony and Its Transformations. Oxford: University Press, 2010

Mensfelt, Jarek (ed.). The Tragedy of the Jews of Slovakia. Oświęcim / Banska Bystrica: Auschwitz-Birkenau State Museum/Museum of the Slovak National Uprising, 2002

Müller, Filip. Eyewitness Auschwitz: Three Years in the Gas Chambers. New York: Stein and Day, 1991

Newman, Richard, and Kirtley, Kara. Alma Rosé: Vienna to Auschwitz. Pompton Plains, Cambridge: Amadeus Press, 2003

Pilecki, Witold. The Auschwitz Volunteer: Beyond Bravery, trans. by Jarek Garlinski. Los Angeles: Aquila Polonica Ltd., 2014

Piper, Franciszek, and Swiebocka, Teresa, (eds.). Auschwitz: Nazi Death Camp, trans. by Douglas Selvage. Auschwitz-Birkenau State Museum in Oswiecim, 2009

Rabinowicz, Aharon Moshe. “The Jewish Minority”, The Jews of Czechoslovakia, Volume I. New York: The Jewish Publication Society of Philadelphia, Society for the History of Czechoslovak Jews, 1968

Rapport, Leonard, and Northwood, Arnold, Jr., Rendezvous with Destiny: A History of the 101st Airborne Division. Pickle Partners Publishing, 2015

Ringelblum, Emanuel, and Sloan, Jacob (ed. and trans.). Notes from the Warsaw Ghetto, Ibooks, Inc., 2006 (reprint of the original 1974 edition)

Shelley, Lore (ed.). Secretaries of Death: Accounts by Former Prisoners Who Worked in the Gestapo of Auschwitz. New York: Shengold Publishers, Inc., 1986

Shelley, Lore (ed.) The Union Kommando in Auschwitz. Lanham: University Press of America, Inc., 1996

Shirer, William L. The Rise and Fall of the Third Reich: A History of Nazi Germany. New York: Simon & Schuster, 2011

Swiebocka, Teresa (ed.). The Architecture of Crime: The “Central Camp Sauna” in KL Auschwitz II – Birkenau. Oświęcim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2001

Tec, Nechama. Resistance: Jews and Christians Who Defied the Nazi Terror. Oxford University Press, 2013

Tichauer, Erwin R. Skull in Zebra Suits: A Berlin Jew in Auschwitz, ed. by Jürgen Matthaus, trans. by Anabel Aliaga-Buchenau. Berlin: Metropol, 2000

van Duin, Pieter C., Central European Crossroads: Social Democracy and National Revolution in Bratislava (Pressburg), 1867–1921. New York/Oxford: Berghahan Books, 2009

Vrba, Rudolf. I Escaped from Auschwitz: The Shocking True Story of the World War II Hero Who Escaped the Nazis and Helped Save Over 200,000 Jews. New York: Racehorse Publishing, 2020

Wisnia, David S., Cantor. One Voice, Two Lives: From Auschwitz Prisoner to 101st Airborne Trooper. A Holocaust Memoir. Margate, NJ: ComteQ Publishing, 2015

Примечания

1

Пресбург (нем. Preßburg от словац. Prešporok) – название Братиславы в 1526–1919 гг. – Здесь и далее прим. пер.

2

Домашнее музицирование (нем.).

3

По злой иронии судьбы автором идеи и первым президентом Чехословацкой республики (в 1918–1935 гг.) был сын словака и немки, уроженец чешской Моравии, евангельский христианин по вероисповеданию и ярый сторонник англо-американской модели либеральной демократии по убеждениям Томаш Гарриг Масарик (чеш. Tomáš Garrigue Masaryk, 1850–1937), где Гарриг – девичья фамилия супруги идеолога «чехословакизма» Шарлотты Гарриг-Масариковой (чеш. Charlotta Garrigue Masaryková, 1850–1923), дочери Рудольфа Пьера Гаррига, нью-йоркского книготорговца и книгопечатника смешанных немецко-гугенотских кровей родом из Копенгагена.

4

Несносный ребенок (фр.).

5

Страстный любитель (ит.).

6

«Сияли в небе звезды» (ит.).

7

Йоэль (Юлий Дмитриевич) Энгель (1868–1927) – уроженец Бердянска, выпускник Московской консерватории (1897), музыковед-фольклорист, композитор и популяризатор еврейских народных песен, основатель Санкт-Петербургского общества еврейской народной музыки (1908), транзитом через Берлин (1922–1924) добравшийся до Тель-Авива, где столкнулся, по его собственным словам, с трудностями адаптации в силу того, что «был избалован в Москве и Берлине», а в подмандатной Палестине никто понятия не имел, «что это за композитор такой – Энгель – и что он написал и пишет теперь», зато открыл для себя мир йеменских народных мелодий, успев приживить целый ряд из них на почве подмандатной Палестины в рамках поставленной им задачи создать новый, «коренной стиль» еврейской народной музыки. «Как можно петь песни диаспоры на Земле обетованной?» – вопрошал он.

8

То есть в пятницу с заходом солнца, знаменующим наступление Шабата (субботы), седьмого дня Творения и недели, в который Тора предписывает евреям воздержание от работы (Исх. 16: 23).

9

Здесь и далее концевые сноски на источники не требующих или не поддающихся верификации фактов и цифр опущены.

10

Все прочие источники, кроме редакционной колонки на первой странице The New York Times с молниями от берлинского спецкора Отто Д. Толишуса (Otto D. Tolischus, 1890–1967), на которую ссылается автор, относят начало обращения Гитлера к войскам Третьего рейха на 05:40 утра по среднеевропейскому («берлинскому») времени. Так или иначе, прецедент вооруженного вторжения регулярных войск на территорию сопредельного государства без официального объявления войны был создан именно под утро 1 сентября 1939 г.

11

* Следует понимать, что Ян Сы́ровы (чеш. Jan Syrový, 1888–1970) однозначно был человеком, привычным к переменам судьбы и сторон: будучи уроженцем Моравии, он после срочной службы в армии Австро-Венгрии перебрался в 1911 г. в Варшаву, где окончил техническое училище и даже успел поработать инженером-строителем, прежде чем записаться с началом войны под именем Иван Иванович Сыровой добровольцем в Русскую императорскую армию, где в составе Чешской дружины особо отличился в Зборовском сражении летом 1917 г. против бывших соотечественников по Австро-Венгрии, после чего, дослужившись до генерала, возглавил в мае 1918 г. сначала восстание Чехословацкого корпуса против большевиков, а затем и весь корпус, взял с ним к зиме 1919/20 г. под контроль центральный участок Транссиба, захватил и сдал верховного правителя России адмирала А. В. Колчака в обмен на выезд его корпуса через Владивосток на родину, где и продолжил свою головокружительную генеральскую карьеру.

12

Где в июле 1940 г. и учредили Национальный комитет освобождения Чехословакии («правительство в изгнании») во главе с подтянувшимся в Лондон из оккупированного Парижа бессменным Э. Бенешем.

13

Опять же, следует оговориться, что Андрей Глинка (словац. Andrej Hlinka, 1864–1938) последовательно выступал за широкую автономию Словакии и сохранение словацкого языка и культуры, но при этом лично (наряду с Масариком) стоял у истоков единой Чехословакии (ради обособления словаков от Венгрии) и ни о «разводе» с Прагой не помышлял, ни нацистских и антисемитских идей открыто не проповедовал, однако его умеренно идеалистическое народничество явственно отставало от духа времени, и в 1930-х гг. партия вознесла его в «живые символы» (на грани «свадебного генерала»), а сама приняла резко вправо и уверенно пошла по пути национал-шовинизма под чутким присмотром куда более прагматичного выходца из римско-католического духовенства Йозефа Тисо́ (см. ниже), который менее чем через два месяца после смерти Глинки (16.08.1938) и сформировал при «Глинковской» по названию еще с 1925 г. СНП (словац. Hlinkova slovenská ľudová strana, сокр. HSLS) гвардию боевиков его же имени с эмблемой в виде весьма характерного орла с распростертыми крыльями, головой в профиль и пучком прутьев в когтистых лапах, незамедлительно принявшуюся за общее для всех структур с подобными титульными символами дело. Показательным можно считать и тот факт, что символика ГСНП (от креста, красовавшегося на флаге партии и груди орла ее гвардии, до гимна «Гей, славяне!») под запрет вместе с партией 8 мая 1945 г. не попала.

14

Йо́зеф Гашпар Тисо́ (словац. Jozef Gašpar Tiso, 1887–1947) – бывший министр здравоохранения и физкультуры Чехословакии (1927–1929), возглавлял Словакию с 13.03.1939 по 04.04.1945, сначала как премьер, с 26.10.1939 как президент, а с 1943 г. просто как «вождь» (словац. Vodca в подражание нем. Führer), в среде как евреев, так и антифашистов в целом считался меньшим злом, нежели его премьер Войтех Лазарь Бела Тука (словац. Vojtech Lazár Béla Tuka, 1880–1946), но после ареста союзниками и выдачи их новым властям третьей Чехословацкой республики оба были приговорены к казни через повешение.

15

Штефан Осуски (словац. Štefan Osuský, 1889–1973), даже будучи лютеранином, проведшим большую часть сознательной жизни в США, оставался словацким националистом по убеждениям и после изгнания его Бенешем ровно на этом основании из состава правительства Чехословакии в изгнании в марте 1942 г. в большую политику не возвращался, а занялся чтением лекций по истории дипломатии и политологии сначала в Оксфорде, а с 1945 г. – в Колгейтском университете в Гамильтоне, штат Нью-Йорк.

16

«Защита нации» (чеш.).

17

Окенче (польск. Okęcie) – район на юго-западе Варшавы с обширным полем, использовавшимся в качестве летного с 1910 г., и краткое название крупнейшего аэропорта страны при нем в 1934–1939 и 1969–2001 гг. (современный Международный аэропорт им. Фредерика Шопена, WAW).

18

Штульвайсенбург (нем. Stuhlweißenburg, досл. «Стольный белый град») – использовавшееся в Австро-Венгрии и до 1945 г. в Германии калькированное название города Се́кешфехервар (венг. Székesfehérvár), столицы Венгерского королевства до нашествия османов.

19

Освенцим (польск.).

20

Имеется в виду граница между оккупированными, но не аннексированными нацистской Германией землями так называемого Генерал-губернаторства (нем. Generalgouvernement, польск. Generalne Gubernatorstwo, см. https://upload. wikimedia. org/wikipedia/commons/0/00/Gengub_admin. jpg) на юго-востоке Польши, включая Варшаву и Сохачев, и расположенными далее к западу и к северу, за Вислой, землями, жители которых признавались гражданами Третьего рейха в силу включения в октябре 1939 г. в его состав.

21

По не уловленной автором иронии судьбы именно там располагался построенный польскими властями перед самой войной в дополнение к Окенче второй варшавский аэродром, естественным образом ставший сначала второй по значению авиабазой люфтваффе, а со временем (к ЧЕ-2012 по футболу) и вторым международным столичным аэропортом Варшава-Модлин (WMI), названным так в честь расположенной рядом, при впадении Нарева в Вислу, крепости Модлин (польск. Twierdza Modlin), возведенной в 1806–1812 гг. по приказу Наполеона Бонапарта в ходе подготовки к войне с Россией, в составе которой она, став Новогеоргиевской (1834), обросла мощнейшей в истории системой фортификационных сооружений, но пала 7 (20) августа 1915 г. под массированными бомбардировками уже на одиннадцатый день осады немцами, которым в 1939 г. побить собственный рекорд скорости взятия этой цитадели не удалось: защитники Модлина капитулировали лишь на шестнадцатый день осады, а именно 28 сентября, до кучи с варшавским гарнизоном.

22

Живо, живо выходи строиться! (нем.)

23

Быстро! Еще быстрее! (нем.)

24

Первое упоминание «замка Освенцим» в летописях датировано 1179 г., когда он в процессе феодального дробления земель де-факто стал столицей удельного княжества, хотя официально статус города Освенцим получил лишь в 1291 г., а Освенцимское княжество (польск. Księstwo Oświęcimskie) на карте Силезии и вовсе появилось лишь в 1315 г. и просуществовало до его покупки в 1457 г. королевством Польским.

25

Транспортом нацисты называли товарные эшелоны с заключенными. – Прим ред.

26

Исходная версия пестицида «Циклон», которой впоследствии присвоили литеру «А» (нем. Zyklon A), была успешно «апробирована» в качестве боевого отравляющего вещества еще в ходе Первой мировой войны, а по ее завершении запрещена, однако немецкие химики «усовершенствовали» рецепт, заменив диатомит гипсом в качестве адсорбирующей основы, – и в 1922 г. путем переименования пользующегося спросом продукта в «Циклон Б» (Zyklon B) обошли запрет и возобновили его выпуск. «Апробирование» его на людях в блоке № 11 Аушвица I состоялось 03.09.1941 и унесло жизни около 850 заключенных.

27

«Свидетели Иеговы» – религиозная организация, признанная экстремистской и запрещенная в РФ.

28

Лазарет находился в отдельном аппендиксе за высокой кирпичной стеной с железными воротами в расположенном по левую руку двухэтажном блоке № 10 с глухими ставнями напротив стоящего по правую руку блока № 11 (штрафного изолятора), в подвале которого прошло первое испытание «Циклона Б», и расстрельной стенкой в глубине двора точно по центру (см.: https://kezling. ru/wp-media/poland_10_022. jpg и https://poznamka. ru/wp-content/uploads/2013/07/osw63. jpg; NB! Ссылки на сторонние адреса размещения фото этих объектов – следствие блокировки доступа из РФ к официальному сайту польского Государственного музея Аушвиц-Биркенау: https://www. auschwitz. org/).

29

«Ты уродина жидовская» (нем.).

30

Евреи, живо на выход! Быстрее, быстрее! (нем.)

31

В протоколе № 8J 35/43 от 22.02.1943 о приведении в исполнение смертного приговора, вынесенного Гансу Шоллю (нем. Hans Fritz Scholl, 1918–1943) из подпольного кружка студентов Мюнхенского университета «Белая роза», занимавшегося антинацистской агитацией и пропагандой вплоть до провала на волне эйфории от разгрома вермахта под Сталинградом, на который ссылается автор, педантизм протоколиста подчеркивает пугающую рациональность организации и исполнения:

«…Затем палач Райххарт произвел спуск лезвия, которое тут же отсекло голову осужденного от туловища. Тюремный врач констатировал факт смерти.

Осужденный был спокоен и собран. Последними его словами были: “Да здравствует свобода”.

Время от передачи палачу до спуска лезвия: 7 сек.

Весь процесс с момента вывода из камеры прошел без иных инцидентов и занял 0 мин. 52 сек.

После снятия с гильотины туловище и голова осужденного были помещены в готовый гроб и доставлены в штаб-квартиру полиции в Мюнхене для транспортировки на кладбище Перлахер…»

32

Выметайтесь, свиньи жидовские! (нем.)

33

Сам этот факт свидетельствует о том, что Давида осматривал офицер либо солдат вермахта, а не СС, поскольку отличительной особенностью эсэсовского обмундирования была ременная пряжка с другим девизом: «Meine Ehre heißt Treue!» («Моя честь – верность!»)

34

«Здесь!» (нем.)

35

«Шайнмец, за дело» (нем.).

36

Фокстрот «Joseph! Joseph!» (Nellie Casman / Saul Chaplin / Sammy Cahn / Samuel Steinberg), снискавший в 1938 г. мировую популярность в исполнении американского трио сестер Эндрюс, в отечественной культуре получил известность лишь в 1970-х гг. благодаря перепевке «Ах, Йозеф, Йозеф» (она же «С добрым утром, тетя Хая») в исполнении Аркадия Северного (1939–1980).

37

Поскольку у автора с подачи стенографов, снимавших показания заключенных и ведших протоколы послевоенных трибуналов, фамилии надзирательниц в их написании латиницей регулярно искажаются, в настоящем переводе после сверки с документами эпохи недоразумения устранены и использованы пусть и не идеальные с точки зрения фонем, зато исключающие разночтения кириллические написания имен и фамилий упоминаемых в настоящей книге офицерш СС, принятые в советской исторической литературе послевоенных лет, а именно: Марго Дрексель (нем. Margot Drechsel, 1908–1945), Йоханна Лангефельд (нем. Johanna Langefeld, 1900–1974) и Мария Мандель (нем. Maria Mandl [польск. «Mandel» в материалах и приговоре Верховного национального трибунала ПНР], 1912–1948).

38

В этой связи следует отметить, что к «высокопоставленным» Герхарда Палича (нем. Gerhard Palitzsch, 1913–1944) можно было с натяжкой отнести лишь по занимаемой в Аушвице должности рапортфюрера, поскольку в иерархии СС выше старшего унтер-офицерского чина гауптшарфюрера он выслужиться не сумел, хотя и был, согласно характеристике, данной ему Рудольфом Гёссом в автобиографии, «самым коварным и хитрым существом» из когда-либо встреченных им за долгую службу и «в буквальном смысле шагал по трупам ради удовлетворения жажды власти» (Rudolf Höß. Kommandant in Auschwitz. Autobiographische Aufzeichnungen. München: DTV, 1998, 137).

39

Черная стена (нем.).

40

Утверждается также, что 11 ноября 1941 г. Палич лично испробовал у «Черной стены» инновационный метод казни заключенных одиночными выстрелами в шею у основания свода черепа из мелкокалиберной винтовки и счел его весьма эффективным и полезным в плане экономии патронов (Auschwitz in den Augen der SS. Oświęcim: Staatliches Museum Auschwitz-Birkenau, 1998, 240).

41

«Неопознанные трупы» (нем.).

42

Сокр. от нем. Card (карта) и Index (каталог).

43

Сам факт, что внедрением в практику оперативного управления лагерным хозяйством азов делопроизводства наподобие табельного учета и картотеки кадровых ресурсов занимались на уровне «изобретения велосипеда» и по сугубо личной инициативе счетовод и оформительница из заключенных, свидетельствует о том, что традиционно приписываемые нацистам и их «элите» из СС фанатичная приверженность порядку и гипертрофированный педантизм сильно преувеличены.

44

Написание фамилии начальника лагерной охраны комплекса Аушвиц/Биркенау оберштурмфюрера СС Франца Гесслера (нем. Franz Hößler, 1906–1945) дано в соответствии с единой линией употребления «Г».

45

Циппи из канцелярии (нем.).

46

В баню (нем.).

47

Расплывчатость формулировки «через подполье» (англ. through the underground в оригинале) позволяет трактовать ее и в буквальном смысле: «через подкопы» или «через подземные ходы/коммуникации».

48

Да здравствует свободная Польша! (польск.)

49

Бригада для работ вне лагеря (нем. лаг. арго).

50

Арнольд Йозеф Розенблюм (нем. Arnold Iosef Rosenblum, 1863–1946), сын каретных дел мастера из г. Яссы, служил ярчайшим примером исправной работы социальных лифтов в столице Австро-Венгрии и по совместительству «музыкальной Европы» и прославился под унаследованной его дочерью сценической фамилией Розовый (Rosé) прежде всего в качестве бессменной первой скрипки и импресарио лучшего, по всеобщему признанию, струнного квартета Европы Rosé Quartet, который просуществовал 55 лет (1882–1938) и часто являлся первым коллективом, исполнявшим специально под него написанные произведения Иоганна Брамса, Густава Малера, Арнольда Шенберга и др. Весной и летом 1938 г. последовали аншлюс, смерть жены и эмиграция с детьми в Лондон, где мэтр и скончался, отказавшись возвращаться на родину и не в силах простить себе «недосмотр» за дочерью Альмой, отправившейся в 1940 г. в самовольные гастроли в Нидерланды и Францию – и попавшей там под немецкую оккупацию с фатальным исходом.

51

«Хрустальная ночь» (нем.).

52

Исполняемый женским голосом с мужской подпевкой шлягер авторства полузабытого будапештского пианиста и дирижера, композитора и либреттиста Михая Айземана (венг. Mihály Eisemann, 1898–1966).

Кто такой «парипан», переводчику доподлинно выяснить не удалось, однако тот факт, что автор песни был уроженцем австро-венгерского местечка Парипаш (венг. Paripás), находящегося теперь на территории сербской Воеводины и давно переименованного в Ратково, наводит на мысль, что М. Айземан не без юмора подразумевал под белым и пушистым привередливым «принцем» лично себя.

53

Не физически, а переводом в штат руководства Центрального управления концентрационных лагерей (сектор «D» Главного административно-хозяйственного управления СС, до марта 1942 г. – Инспекция концентрационных лагерей).

54

Точнее, украинскую (без еврейских кровей) пианистку, вокалистку и помощницу покойной Альмы Розе по составлению партитур Соню Виноградову (см.: http://holocaustrevisionism. blogspot. com/2012/12/blog-post_21. html).

55

«Да здравствует Польша!» (польск.)

56

В интересах исторической правды и хронологической достоверности: в блок № 11 (внутреннюю тюрьму) Аушвица, где он нашел общий язык с поляками-подпольщиками, Герхард Палич был заключен в сентябре 1943 г. по обвинениям в хищениях и «осквернении расы», которое было вменено ему в вину из-за связи отнюдь не с Катей Зингер, а с заключенной цыганского подлагеря; из блока № 11 «раскаявшегося» Палича 1 октября 1943 г. перевели на должность коменданта филиала Аушвица III в Брюнне (современный г. Брно в Чехии), где месяц спустя снова арестовали в свете рецидива как хищений, так и беспорядочных половых связей с «нечистокровными» и поместили в штрафной лагерь СС Данциг-Мацкау, откуда в июне 1944 г. изгнанный из рядов СС осужденный Палич был отправлен отбывать наказание в штрафбат на Восточный фронт, где вполне официально и погиб 07.12.1944 в боях за Будапешт (Langbein, 457–458; Ernst Klee. Das Personenlexikon zum Dritten Reich. Wer war was vor und nach 1945. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 2007, 448).

57

Свобода! (польск.)

58

Не сдавайся! Война вот-вот закончится (нем.).

59

«Проиграем мы эту войну!» (нем.)

60

Логика исторического правдоподобия диктует необходимость возвращения от немецких топонимов Аушвиц и Биркенау к польским Освенцим и Бжезинка именно на стадии деоккупации города и окрестностей, когда им в первые же дни официально вернули исконно славянские названия.

61

Язык совместного обсуждения между словацкой и польской еврейками и двумя «то ли датчанами, то ли голландцами» автором не указан, но ситуация явно предрасполагала к нахождению взаимопонимания, пусть даже и невербального, поверх любых языковых барьеров.

62

Пе-2, основной советский фронтовой бомбардировщик, ближе к концу войны использовавшийся для массированных ударов по коммуникациям (см.: https://youtu. be/pYfmHFBhc3A?si=Is8ALN6cSJ4g2_o3).

63

Вопрос, как прославленное подразделение ВДВ оказалось в составе моторизованной и по большей части бронетанковой колонны, автор оставляет открытым. Не исключено, конечно, что при переброске к границе Австрии 506-й парашютно-пехотный полк посадили в грузовики, влившиеся в общий поток.

64

Варен расположен в 20 км к востоку от Мальхова, откуда узницы перед побегом целый день следовали пешком в противоположном, западном направлении.

65

«Джойнт» (англ. American Jewish Joint Distribution Committee, сокр. JDC) – основанная в 1914 г. крупнейшая еврейская благотворительная организация со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

66

Пример: «Your mama is at risk» («твоя мама в опасности») на описываемом «новоанглийском» диалекте прозвучит как «Е-мама-р-из-эт-риск».

67

«Оружие на землю!» (нем.)

68

Автор ошибочно называет ее «35-миллиметровой» (см.: http://camera-wiki. org/wiki/Baldur).

69

В реальности Геринг был 23.04.1945 смещен со всех постов и до 05.05.1945 содержался в замке Маутерндорф под Зальцбургом под домашним арестом по обвинению в госизмене, а после бегства охранявших его там эсэсовцев проследовал в Берхтесгаден и 08.05.1945 сдался в плен американцам добровольно, что не избавило его от смертного приговора Нюрнбергского трибунала, который Геринг предпочел привести в исполнение самолично, раскусив ампулу с цианистым калием в ночь перед казнью.

70

Характерно, что Шварц 16 мая «сдал» 101-й дивизии успевшего прикинуться местным врачом Лея из застарелой личной неприязни.

71

В действительности основные объемы поставок оружия и боеприпасов словацким партизанам в период подготовки Словацкого народного восстания 1944 г. через аэродром «Три дуба» (словац. Tri Duby), где в 1947–2020 гг. также действовал гражданский аэропорт Силач (словац. Sliač, SLD), осуществлялись советской Авиацией дальнего действия (АДД).

72

* Восстание в целом было подавлено в конце октября, после чего остатки повстанцев ушли партизанить в горы, а немцы и сохранившие им верность части словацкой армии по этому случаю провели 30.10.1944 во взятом ими г. Банска-Быстрица, главном оплоте повстанцев, парад, который принимали лично Й. Тисо и глава оккупационной администрации обергруппенфюрер и генерал войск СС Герман Хефле.

73

О дальнейшей судьбе попавших вместе с Сэмом в плен словаков-повстанцев автор не обмолвливается ни словом, видимо, по причине отсутствия каких-либо сведений о них в используемых ею источниках, посвященных сугубо Холокосту, а не антифашистскому Сопротивлению как таковому.

74

В действительности Эрвин Рудольф Тихауэр (нем. Erwin Rudolph Tichauer, 1918–1996) в 1938 г. окончил Высшую техническую школу в Данциге (ныне Гданьский политехнический университет), где получил диплом инженера, а в 1940 г. защитил докторскую диссертацию в Кенигсбергском университете, после чего исчез с академического горизонта, хотя после войны и описываемых событий читал по всему миру свой авторский курс «Биомеханические основы эргономики: анатомия применительно к планированию ситуаций на производстве» (см.: https://prabook. com/web/erwin_rudolph. tichauer/462116), но «преподавать» в разбомбленной в августе 1944 г. британцами alma mater ему, естественно, было не суждено.

75

Из этого следует, что Эрвин Тихауэр после побега примкнул к 9-й бронетанковой дивизии армии США, захватившей этот последний уцелевший железнодорожный мост через Рейн 7 марта 1945 г., после чего американцы успели перебросить по нему достаточно сил и ресурсов для создания мощного плацдарма на восточном берегу Рейна, предрешившего окончательный разгром вермахта на Западном фронте, прежде чем 17 марта немцам удалось обрушить главный пролет моста Людендорф, увековеченного на аверсе медали «За службу в оккупационной армии», учрежденной годом позже Военным министерством США.

76

В действительности «Eisenbrecher» является гибридной производной от «ледокола» (нем. Eisbrecher) и «взломщика» (нем. Einbrecher) и в немецком понимании подразумевает прущего напролом «громилу», а в американском английском служит скорее прозрачным намеком на известную склонность генерала Джорджа Паттона (англ. George Smith Patton, 1885–1945) к рукоприкладству в отношении нерадивых подчиненных и частые конфликты на этой почве с Верховным главнокомандующим войсками союзников в Европе генералом Дуайтом Эйзенхауэром (англ. Dwight David Eisenhower, 1890–1969).

77

Надо полагать, выбор Эрвина Тихауэра на эту роль как раз и был обусловлен его хорошим знакомством с организацией работы администрации и охраны лагерного комплекса Аушвиц/Биркенау, что избавляло от необходимости «изобретать велосипед заново».

78

Учитывая идеально усвоенный героем со слуха американский английский, логично далее передавать его имя в американизированном написании.

79

Если в предыдущей главе ничего не напутано с отнесением на лето 1950 г. прибытия в США Сары Левин-Радомски, которая лишь после этого созвонилась с Давидом Вишней и сообщила ему телефон Хелен Тихауэр (Циппи), то налицо хронологическая несостыковка как минимум на полгода, которую, скорее всего, можно отнести на слабость далеко уже не девичьей памяти Циппи к моменту взятия у нее в 2011 г. цитируемого здесь интервью.

80

Здесь уместно загодя упомянуть о том, что скончался Эрвин Р. Тихауэр лишь в мае 1996 г., на 79-м году жизни и после восьми лет, проведенных прикованным к постели.

81

«Череп и зебра: берлинский еврей в Аушвице» (нем.).

Комментарии

1

Cornwell and Newman, 100.

2

Ibid., 73.

3

Rabinowicz, 226.

4

В разных документах имя мужа Розы указано по-разному: «Войтех» (Vojtech) в словацких; «Адальберт» (Adalbert) и «Войцех» (Wojciech) в документах Международной службы розыска (ITS); однако Сэм и Хелен оба называли своего отца исключительно Альбертом. Имя их матери Розы также фигурирует в разных документах в двух разных написаниях – Rosa и Roza.

5

Семейные предания здесь и далее, если не указано иное, приводятся со слов Ханы Нихтбургеровой, двоюродной правнучатой племянницы Хелен Тихауэр (в девичестве Шпитцер).

6

Van Duin, 202.

7

“Pressburg Rioters Shot Down”, New York Times, February 17, 1919.

8

Van Duin, 283.

9

Из рассказа Хелен Тихауэр Конраду Квиету, 15.09.2005.

10

Из рассказа Ханы Нихтбургеровой автору.

11

Из рассказа Хелен Тихауэр Конраду Квиету, 15.09.2005.

12

Из интервью Йозефа Тольца с Хелен Тихауэр 2009 и 2010. Цитируется по его докторской диссертации, защищенной в 2011 г., с разрешения правообладателей – доктора Тольца, научного руководителя Сиднейской консерватории и адъюнкт-исследователя факультета иврита и библейско-еврейских наук Сиднейского университета, и наследников Хелен Тихауэр.

13

Из рассказа Лизы Якобсон (правнучки Хелен Тихауэр) автору, октябрь 2020 г.

14

Из рассказа Йозефа Тольца автору, 23.06.2020.

15

Хелен Тихауэр, устное свидетельство, IWMA, 2003.

16

Из рассказа Йозефа Тольца автору, 23.06.2020.

17

Из неопубликованного видеоматериала Венди Лоуэр о Хелен Тихауэр, ноябрь 2013 г.

18

Из рассказа Йозефа Тольца автору, 08.07.2020.

19

Большая синагога 1863 г. постройки по адресу Замковая, 34 (https://goo. gl/maps/23wZrrT6LHKT26aKA), была полуразрушена в годы Второй мировой войны и окончательно снесена в 1961 г., и все, что от нее сохранилось, – план посадочных мест в собрании расположенного за углом Музея еврейской культуры (http://www. synagogue. sk/collection/sitzbuch).

20

Сэмюэль Шпитцер, видеозапись свидетельских показаний от 07.03.1996, VHA/USC-Shoah.

21

Mensfelt (ed.), 41.

22

Helen Tichauer. The Women’s Camp at Auschwitz-Birkenau: Method within Madness, ed. Susan Cernyak-Spatz & Joel Shatzky (неопубликованная рукопись; далее – «Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары»).

23

Из рассказа Хелен Тихауэр Йозефу Тольцу, 10.12.2010.

24

Cornwell and Newman, 53.

25

Shirer, 65.

26

Из рассказа Хелен Тихауэр Конраду Квиету, 09.08.2006.

27

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары.

28

Из рассказа Майкла Берковица автору, 19.02.2021.

29

Устные свидетельства из собрания USHMM.

30

Helen Tichauer, “Ladies First”, Voice of the Woman Survivor, Vol. 6, no. 2, 1989.

31

Mensfelt (ed.), 33.

32

Konrad Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 30.

33

Nechama Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus, Jürgen (ed.), 29.

34

Из рассказа Ханы Нихтбургеровой автору, 2021.

35

Видеоинтервью Сэмюэля Шпитцера, USC Shoah Foundation.

36

Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 29.

37

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары.

38

Klemperer, 8.

39

Ibid., 11.

40

Jewish Telegraphic Agency, “Violence in Germany Again in the Ascendant; Attacks in Berlin, Frankfurt, Munich”, Jewish Daily Bulletin, May 20, 1933.

41

World News Service, “Jews Flee Germany as Hitler Menace Grows: Terror and Panic Follow”, The American Israelite, March 16, 1933.

42

Ferdinand M Isserman, “Rabbi Isserman Sees Doom Of German Jewry Brought Nearer”, The American Israelite, September 27, 1934.

43

Adam Hudek, Between Czechs and Hungarians: Constructing the Slovak National Identity from 19th Century to the Present, History Compass vol. 9, issue 4 (April 3, 2011): 263.

44

Yeshayahu Jelinek, “Nationalism in Slovakia and the Communists, 1918–1929”, Slavic Review Vol. 34, No. 1 (March 1975): 70.

45

Matej Hanula, “The Pittsburgh Agreement and its Role in the Political Life of Interwar Slovakia”, Kosmas: Czechoslovak and Central European journal Vol. 2, č. 1 (2019): 120.

46

Akiva Nir, “The Zionist Organizations, Youth Movements, and Emigration to Palestine in 1918–1945”, in Mensfelt (ed.), 37.

47

Miloslav Szabó, „Golemiáda“: odkaz protižidovských demonštrácií v Bratislave z apríla 1936, Denník N, March 19, 2016, https://dennikn. sk/464870/golemiada-odkaz-protizidovskych-demonstracii-bratislave-aprila-1936/.

48

Miloslav Szabó, “From Protests to the Ban: Demonstrations against the ‘Jewish’ Films in Interwar Vienna and Bratislava”, Journal of Contemporary History 54, no: 1 (2017): 5–29.

49

Сэмюэль Шпитцер в интервью Д. И. Ритчу (D. I. Ritch), VHA/USC-Shoah, 07.03.1996.

50

Из рассказа Конрада Квиета автору, 2020.

51

Samuel Spitzer, VHA/USC-Shoah, 1996.

52

Yehoshua Robert Buchler and Gila Fatran, “A Brief History of Slovakian Jewry”, JewishGen, Inc., https://www. jewishgen. org/yizkor/pinkas_slovakia/Slo0XI. html.

53

Тибор Юст в итоге попался и был приговорен к смертной казни (обвинительный приговор: Der Oberreichsanwalt beim Volksgerichtshof, Anklageschrift, Berlin, März 4, 1942).

54

“Warsaw Opens New Boulevard”, The New York Times, October 18, 1935.

55

“Warsaw Regains Title ‘Paris of the North”, The New York Times, November 27, 1927.

56

“Direct from Old Warsaw”, The New York Times, March 15, 1931.

57

см. фотоподборку “Vintage: Poland during Interwar period (1918–1939)”, Monovisions Black and White Photography Magazine, https://monovisions. com/vintage-polandduring-interwar-period-1920s-1930s/.

58

H. Howard Taubman, “The Opera in Paris and Warsaw”, The New York Times, September 29, 1935.

59

«Элиаху» (Eliahu) называл отца сам Давид Вишня. В документах встречаются также упоминания его под именем Элиас (Elias) и альтернативные написания фамилии Вишня: Wiśnia, Visnia.

60

Если не указан иной источник, сведения почерпнуты из двух обстоятельных бесед автора с Давидом Вишней, состоявшихся у него на дому в Левиттауне, Пенсильвания, 19.01.2018 и 24.06.2019.

61

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 2, 32:00, 35:09).

62

Песня «Два письма» написана Йоэлем Энгелем (1868–1927) на слова первого поэта-лауреата Израиля, уроженца Венгрии Авигдора Хамейри (1890–1970) (см.: http://sandiegojewishworld. com/2009-SDJW-Quarter3/2009–08–04-Tuesday166/20090804-cantor-sheldon-merel. html).

63

Стенограмма интервью, взятого у Давида Вишни Йозефом Тольцем 07.04.2011, USHMM (https://collections. ushmm. org/oh_findingaids/RG-50.030.0619_trs_en. pdf).

64

«Декларация о неприменении силы между Германией и Польшей» была подписана 26.01.1934 в Берлине министром иностранных дел Германии бароном фон Нейратом и польским послом в Берлине Юзефом Липским (см.: https://avalon. law. yale. edu/wwii/blbk01. asp).

65

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 5:00).

66

См.: https://sztetl. org. pl/en/towns/s/607-sochaczew/102-education-and-culture/27268-sochaczew-yeshiva.

67

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 4, 45:20).

68

Давид Вишня в интервью Робину Блэку, аудиозапись, 13.08.2007.

69

“Warsaw students strike”, The New York Times, November 25, 1936.

70

“War Games Darken Warsaw”, The New York Times, October 3, 1935.

71

Вскоре после Первой мировой войны на этой улочке некоторое время прожил будущий лауреат Нобелевской премии по литературе (1978) Исаак Башевис-Зингер (1902–1991), десятилетиями позже увековечивший ее в своих книгах.

72

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

73

см.: https://www. bh. org. il/nozyk-synagogue-warsaw-poland/.

74

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

75

Milken Archive, “Moshe Koussevitzky” (https://www. milkenarchive. org/artists/view/moshe-koussevitzky).

76

Frank Newport, “Historical Review: Americans’ Views on Refugees Coming to U. S.”, Gallup (https://news. gallup. com/opinion/polling-matters/186716/historical-review-americans-views-refugees-coming. aspx).

77

11 мая 1939 г. в ходе сенатских слушаний по вопросам иммиграции сенатор Рейнольдс представил так называемый «Билль Рейнольдса – Старнса» и заявил, среди прочего: «Я горжусь тем, что в Северной Каролине меньше пришлых инородцев, чем в любом другом штате всего Союза, – менее половины процента, – и я надеюсь сохранить такое положение навсегда» (https://www. govinfo. gov/content/pkg/GPO-CRECB-1939-pt5-v84/pdf/GPO-CRECB-1939-pt5-v84–13–1. pdf).

78

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

79

The New York Times, August 31, 1939.

80

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 16:37).

81

Associated Press: “Bulletins on Europe’s Conflict”, The New York Times, September 1, 1939.

82

“Foreigners are warned”, The New York Times, September 1, 1939.

83

Jerry Szapiro, “Warsaw Reports German Offensive Moving on Three Objectives”, The New York Times, September 1, 1939.

84

Katarzyna Utracka, “Warsaw – the City that is No More”, The Warsaw Institute, January 2, 2019, https://warsawinstitute. org/warsaw-city-no/#:~: text=While%20the%20population%20of%20Warsaw, ahead%20of%20Rome%20or%20Madrid.

85

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus, Jürgen (ed.), 30.

86

Shirer, Kindle.

87

“Czechoslovakia”, Fortune Magazine, August 1, 1938.

88

“Order of Battle Handbook Czechoslovak Army”, Headquarters, U. S. Army, Europe Office of A/C of S, G2, 1 August 1958 (https://www. cia. gov/readingroom/docs/CIA-RDP81–01043R002800140007–5. pdf).

89

“Anti-semitism Has Free Rein in Slovakia; 500 Jews Expelled from Bratislava U”, Jewish Telegraphic Agency, November 10, 1938 (http://www. jta. org/1938/11/10/archive/anti-semitism-has-free-rein-in-slovakia-500-jews-expelled-from-bratislava-u).

90

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus, Jürgen (ed.), 29–30.

91

Slovák, 23.09.1939 (цит. по: “U. S. Protests Curb Slovak Violence”, The New York Times, December 8, 1938).

92

Yeshayahu Jelinek, “Storm-Troopers in Slovakia: The Rodobrana and the Hlinka Guard”, Journal of Contemporary History Vol. 6, No. 3 (1971), 97–119.

93

Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.).

94

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus, Jürgen (ed.), 30.

95

“Czechoslovakia during the War: I – The Policy of the Government in London”, Bulletin of International News, The Royal Institute of International Affairs, Oct. 28, 1944, Vol. 21, No. 22, 897–906.

96

Документы на восстановление Сэмюэля Шпитцера в имущественных правах (Samuel Spitzer Restitution papers. Annex: Commentary without Prejudice, note 2).

97

Raanan Rein and Inbal Ofer, “Becoming Brigadistas: Jewish Volunteers from Palestine in the Spanish Civil War, Palestine in the Spanish Civil War”, European History Quarterly, 46(1), 92–112.

98

Samuel Spitzer, VHA/USC-Shoah, 1996.

99

Из обвинительного приговора, Der Oberreichsanwalt, 1942.

100

Hana Kubátová, “Jewish Resistance in Slovakia”, Jewish Studies at the Central European University, Vol. VII (2013).

101

“Ruins Mark Line of Nazi Advance”, The New York Times, September 14, 1939.

102

Gutman, 4.

103

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

104

См. видеохронику: Julien Bryan, “Siege” 1939 (https://www. youtube. com/watch?v=SV4_-R-dZMw).

105

built barracades: Gutman, 5.

106

“Saw Warsaw Bombed Hourly for Four Days”, The New York Times, September 11, 1939.

107

Gutman, 6.

108

Показания Болеслава Бродецкого от 19.09.1989, USHMM (https://collections. ushmm. org/oh_findingaids/RG-50.030.0040_trs_en. pdf).

109

Julien Bryan “Siege.”

110

Давид Вишня в интервью Робину Блэку, а также Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 18:40).

111

Gutman, 25.

112

“20-Day Siege Ends”, The New York Times, September 28, 1939.

113

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

114

Grynberg (ed.), Kindle.

115

Gutman, 55.

116

Показания Станислава Сосжинского от 06.10.1989, USHMM (https://collections. ushmm. org/oh_findingaids/RG-50.030.0217_trs_en. pdf).

117

Ringelblum, 89.

118

Ibid., 104.

119

Ibid., 60, 91.

120

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

121

“The History of the Great Synagogue”, Jewish Historical Institute, https://www. jhi. pl/en/articles/the-history-of-the-great-synagogue, 113.

122

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

123

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

124

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 21:50).

125

Shelley (ed.), 1986, 24.

126

Shirer, Kindle.

127

Adrian Weale, Army of Evil: A History of the SS (New York: Penguin Group, 2012), 43, 196.

128

Ibid., 65, 119.

129

Gutman, 94.

130

Ibid., 14.

131

Ringelblum, 35.

132

Grynberg (ed.), Kindle.

133

Ringelblum, 126.

134

Ibid., 120–121.

135

Ibid., 123.

136

Ibid., 129.

137

Gutman, 29.

138

Ringelblum, 50.

139

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 18:40).

140

Gutman, 62.

141

Grynberg (ed.), Kindle.

142

Gutman, 68.

143

Ibid., 64.

144

Grynberg (ed.), Kindle.

145

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

146

Из обвинительного приговора, Der Oberreichsanwalt, 1942.

147

Hana Kubátová, “Jewish Resistance in Slovakia”, Jewish Studies at the Central European University, Vol. VII (2013), 509.

148

Документы на восстановление Сэмюэля Шпитцера в имущественных правах (Samuel Spitzer Restitution papers. (Annex: Commentary without Prejudice, note 2).

149

Ордер на арест, выданный Главным управлением госбезопасности (Ústredňa štátnej bezpečnosti), 24.01.1942.

150

Samuel Spitzer, VHA/USC-Shoah, 1996.

151

Mensfelt (ed.), 116.

152

Samuel Spitzer, VHA/USC-Shoah, 1996.

153

Dwork and Van Pelt, 300.

154

Хелен Тихауэр, устное свидетельство, IWMA, 2003.

155

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру (https://iit. aviaryplatform. com/collections/231/collection_resources/17690).

156

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

157

John S. Conway, “The Churches, the Slovak State and the Jews 1939–1945”, The Slavonic and East European Review, Vol. 52, No. 126 (Jan., 1974), p. 85–112.

158

“German Priests in Slovakia Baptize Jews to Save Them from Deportation”, Jewish Telegraphic Agency, April 17, 1942.

159

См.: https://encyclopedia. ushmm. org/content/en/article/the-nuremberg-race-laws.

160

John S. Conway, “The Churches, the Slovak State and the Jews 1939–1945”.

161

Хелен Тихауэр, устное свидетельство, IWMA, 2003.

162

Yad Vashem, https://www. yadvashem. org/yv/en/exhibitions/communities/bratislava/deportations. asp.

163

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 7.

164

Yehoshua R. Buchler, “First in the Vale of Affliction: Slovakian Jewish Women in Auschwitz, 1942”, Holocaust and Genocide Studies Vol. 10, Issue 3 (1996), 299–325.

165

Shelley (ed.), 1986, 23.

166

Ibid.; Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus (ed.)., 31.

167

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары.

168

Helen Tichauer, “Ladies First”, Voice of the Woman Survivor, Vol. 6, no. 2, 1989.

169

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 7.

170

Shelley (ed.), 1986, 23, 81, 205.

171

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

172

В разных документах фигурируют различные варианты написания имени (Katya, Katja, Katka, Katia) и фамилии (Singer, Singerova) будущей «подельницы» Циппи по спасению жизней заключенных через регистрацию их умершими. Интервью с Катей Зингер см.: Susan Cernyak-Spatz and Joel Shatzky, “Record-Keeping for the Nazis – and Saving Lives”, Jewish Currents, 01.05.11, https://jewishcurrents. org/record-keeping-for-the-nazis-and-saving-lives.

173

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

174

Почтовая открытка Сэму Шпитцеру от Хелен Тихауэр, 1942.

175

Из рассказа Конрада Квиета автору.

176

Janka Nagel, USHMM, 13.08.85.

177

Czech, 150.

178

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 7.

179

Ibid.

180

Janka Nagel, USHMM.

181

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

182

Хелен Тихауэр в интервью Давиду Бодеру, 23.09.46.

183

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

184

См. подборку фото USHMM: https://encyclopedia. ushmm. org/content/en/photo/poverty-in-the-warsaw-ghetto.

185

Ibid., см.: https://encyclopedia. ushmm. org/content/en/photo/entrance-to-the-warsaw-ghetto.

186

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 25:20).

187

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

188

“250,000 in Poland Reported Killed”, The New York Times, July 27, 1942.

189

“Nazis to Germanize Area of Poland”, The New York Times, August 18, 1942.

190

См., напр.: “Icek Brzezowski”, Museum of Tolerance (http://www. museumoftolerance. com/education/teacher-resources/holocaust-resources/children-of-the-holocaust/icek-brzezowski. html).

191

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 25:00).

192

Ibid. (30:50).

193

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

194

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

195

Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, Vol. II, Part A (USHMM / Indiana University Press, 2012), 5, 12.

196

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 32:20).

197

Czech, 285.

198

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

199

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

200

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 42:01).

201

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

202

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

203

Tichauer, Women’s Camp, 7.

204

Dwork and Van Pelt, 301.

205

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

206

Dwork and Van Pelt, 169.

207

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

208

“About the Castle”, Muzeum Zamek w Oświęcimiu (https://muzeum-zamek. pl/strona/about-castle-museum).

209

Shirer, 936.

210

Piper and Swiebocka (eds.), 21–23.

211

Dwork and Van Pelt, 173–174.

212

“I. G. Farben”, Memorial & Museum Auschwitz-Birkenau (http://auschwitz. org/en/history/auschwitz-iii/ig-farben).

213

Shirer, 937.

214

Höss, 81, 97, 118.

215

Czech, 9–13.

216

Болеслав Бич (Bolesław Bicz), показания от 11.07.1946, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3711/edition/3692/content).

217

Czech, 17–33.

218

Dwork and Van Pelt, 254.

219

Höss, 27. Никаких иных свидетельств об этом тайном совещании двух единомышленников-подельников не сохранилось. Состоялось оно, если верить Гёссу, 29.07.1941, хотя суть распоряжений, якобы отданных Гиммлером, ставит такую датировку под сомнение, тем более что путаница в хронологии в целом была характерна для Гёсса как в его показаниях, так и в мемуарах (см.: Dwork and Van Pelt).

220

Katrin Bennhold, “80 Years Ago the Nazis Planned the Final Solution. It took 90 Minutes”, The New York Times, January 20, 2022.

221

Höss, 28, 153.

222

Dwork and Van Pelt, 255, 271–273.

223

Höss, 28–29.

224

Piper and Swiebocka (eds.), 27.

225

Höss, 32.

226

Dwork and van Pelt, 220.

227

Höss, 30.

228

Czech, 85.

229

Piper and Swiebocka (eds.), 167; Czech, 146; Dwork and van Pelt, 302.

230

Helm, 181.

231

Czech, 148.

232

Helm, 24.

233

Höss, 145.

234

Macadam, 80–82.

235

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

236

Магда Блау в интервью Линде Кузмак, 11.06.90, USHMM (https://collections. ushmm. org/oh_findingaids/RG-50.030.0030_trs_en. pdf).

237

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

238

Магда Блау в интервью Линде Кузмак.

239

Helm, Ravensbruck, xvii.

240

Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 14.

241

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

242

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

243

Czech, 148.

244

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

245

Магда Блау в интервью Линде Кузмак.

246

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

247

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

248

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

249

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

250

Магда Блау в интервью Линде Кузмак.

251

Piper and Swiebocka (eds.), 72.

252

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

253

Höss, 148.

254

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

255

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 103.

256

Höss, 147.

257

Гейл Шварц в интервью Мари Шварцман, 23.08.94, USHMM.

258

Рут Краутвирт Мейеровиц в интервью Линде Кузмак, 20.02.90, USHMM.

259

Shelley (ed.), 1986, 14.

260

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

261

Магда Блау в интервью Линде Кузмак.

262

Shelley (ed.), 1986, 25.

263

Хелен Тихауэр в интервью Конраду Квиету, 04.06.2007.

264

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 37.

265

Хелен Тихауэр в интервью Конраду Квиету, 04.06.2007.

266

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

267

Магда Блау в интервью Линде Кузмак.

268

Shelley (ed.), 1986, 13.

269

Dwork and van Pelt, 191.

270

Shelley (ed.), 1986, 25.

271

Piper and Swiebocka (eds.), 107.

272

Wilma Steindling, “A Miracle Saved Me From the Gas at Auschwitz”, Wiener-HL, February 1958, Index Number: P. III. g. (France) No. 791.

273

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 12.

274

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

275

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 12.

276

Свидетельские показания Катерины Зингер по уголовному делу покойного проф. Карла Клауберга (Carl Clauberg), Weiner Library Archives, Index Number: P. III. h (Auschwitz) No. 881, June 4, 1957.

277

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

278

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

279

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

280

Höss, 149; Helm, Ravensbruck, 180–181.

281

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

282

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

283

Czech, 161.

284

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм.

285

Tichauer, Erwin R., 70.

286

Czech,151.

287

Dwork and Van Pelt, 272.

288

Garliński, Fighting Auschwitz.

289

Dwork and Jan Van Pelt, 272.

290

Магда Блау в интервью Линде Кузмак.

291

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

292

Ibid.

293

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 108.

294

Ibid., 19.

295

Ibid., 13.

296

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

297

Хелен Тихауэр в неопубликованном интервью Петеру Гельману (Peter Hellman), 11.11.2019.

298

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

299

Хелен Тихауэр в интервью Петеру Гельману, 2010.

300

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

301

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 15.

302

Хелен Тихауэр в интервью Петеру Гельману, 2010.

303

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 15, 21.

304

Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 17.

305

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

306

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

307

Czech, 191.

308

Михаэль Фогель в интервью Линде Кузмак, 14.07.89, USHMM.

309

Джилл Марго в интервью Тесии Гринберг, 06.06.1991 (аудиозапись 2, 36:36), USHMM.

310

http://auschwitz. org/en/museum/news/the-death-of-silent-witnesses-to-history,466. html.

311

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

312

По официальным документам, в Аушвиц в период с 20.05.1940 по 31.01.1942 поступило в общей сложности 32 285 польских и советских военнопленных. Из них пятеро бежали, 76 были освобождены, 1755 погибли (без расшифровки причин) и 10 184 были переведены в другие лагеря. Судьба еще 20 565 узников из числа военнопленных и поныне остается покрытой мраком тайны, хотя едва ли многие из этих «неучтенных» выжили. См. Czech, “Origins of Camp”, in Piper and Swiebocka (eds.), 31.

313

Piper and Swiebocka (eds.), 168.

314

Ibid.

315

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 21.

316

Материалы 1-го Франкфуртского процесса против администрации четырех концлагерей комплекса Аушвиц/Биркенау (4 Ks 2/63 Frankfurt am Main Bezirksgericht, 15.10.1964, p. 11).

317

Станислава Рацхвал (Stanisława Rachwał), показания от 25.07.1945, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3713/edition/3694/content).

318

Станислава Рацхвал (Stanisława Rachwał), показания от 25.07.1945, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3713/edition/3694/content).

319

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000, и Петеру Гельману, 08.03.2021.

320

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары.

321

Ibid.

322

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 40.

323

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

324

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

325

Piper and Swiebocka (eds.), 81.

326

Czech, 229.

327

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

328

Shelley (ed.), 1986, 12.

329

Czech, 191–225.

330

Ibid., 230–237.

331

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 41.

332

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

333

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 41.

334

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 20.

335

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

336

Czech, 233.

337

Смертный приговор: Der Oberreichsanwalt beim Volksgerichtshof, Anklageschrift, Berlin, März 4, 1942.

338

См. Протокол приведения в исполнение смертного приговора несколькими месяцами позже в той же тюрьме Гансу Шоллю: https://whiterosehistory. com/1943/02/22/hans-scholls-execution/.

339

Czech, 285.

340

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 4, 45:20).

341

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

342

Czech, 288.

343

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

344

Pilecki, kindle.

345

Tichauer, Erwin R., 30.

346

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

347

Yad Vashem, https://www. yadvashem. org/odot_pdf/microsoft%20word%20-%206031. pdf.

348

Piper and Swiebocka (eds.), 167.

349

Генрик Мандельбаум (Henryk Mandelbaum), показания от 25.09.1946, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/4024/edition/4001/content).

350

Gradowski, 125.

351

Шлама Драгон (Szlama Dragon), показания от 10–11.05.45, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3782/edition/3763/content).

352

Якуб Вольман (Jakub Wolman), показания от 13–14.04.1945, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3757/edition/3738/content).

353

Piper and Swiebocka (eds.), 169.

354

Gradowski, 9.

355

Шлама Драгон (Szlama Dragon), показания от 10–11.05.1945, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3782/edition/3763/content).

356

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 4, 40:52).

357

Ibid/ (аудиозапись 2, 44:18).

358

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

359

“The Terrors of the Evacuation of Auschwitz in January 1945”, Wiener-HL, Index Number: P. III. h. No. 653 (анонимные показания).

360

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

361

Swiebocka (ed.), 13.

362

Piper and Swiebocka (eds.), 59.

363

Swiebocka (ed.), 14.

364

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

365

Jean-Claude Pressac, Auschwitz: Technique and Operation of the Gas Chambers, trans. Peter Moss (New York: Beate Klarsfeld Foundation, 1989), 27.

366

Swiebocka (ed.), 14.

367

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM. Доктор Петр Сеткевич, глава исследовательского отдела Мемориального музея Аушвиц, полагает, что речь идет все-таки не о «костюме от портного», а об относительно чистом и исправном комплекте униформы.

368

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 9:25).

369

Йешаяху Кальфус в интервью Петеру Ворцману, USHMM, 28.02.1975. В разных документах имя старшего товарища Давида по команде в сауне фигурирует в различных вариантах написания: «Исайя Кальфус», «Йешаяху Кальфус» и «Шая Кальфус». Заключенные, судя по всему, предпочитали последний, краткий вариант.

370

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 4, 38:20).

371

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

372

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

373

Хелен Тихауэр и Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 16–17.08.1996.

374

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

375

Czech, 247.

376

Реконструировано по интервью Хелен Тихауэр Дэвиду Бодеру и Джоан Рингельхайм.

377

Хелен Тихауэр и Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

378

Czech, 247.

379

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 24.

380

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

381

Newman and Kirtley, 287.

382

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 40.

383

Czech, 251.

384

Ссылки на свидетельства по пунктам здесь опущены (прим. пер.).

385

Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor, показания Ванды Тарасевич (Wanda Tarasiewicz) от 26.09.1947 (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3643/edition/3624/content) и Пола Блюм (Pola Blum) от 04.04.1947 (https://zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3388/edition/3369/content).

386

Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor, показания Геновефы Улан (Genowefa Ułan) от 03.06.1947 (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3389/edition/3370/content).

387

Показания Анны П[аларчик], USHMM, с. 44.

388

О структуре лагерной администрации и распределении функций см.: “Prisoner Functionaries—Positions”, Wollheim Memorial (http://www. wollheim-memorial. de/en/funktionshaeftlinge_en).

389

Susan Cernyak-Spatz, Protective Custody Prisoner 34042, 86.

390

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

391

Langbein, 427.

392

Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor, показания Карела Спербера (Karel Sperber) от 16.05.1946 (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3871/edition/3852/content) и Тадеуша Балута (Tadeusz Bałut), от 18.08.1945 (https://zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3792/edition/3773/content).

393

Höss, 309.

394

Czech, 264.

395

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

396

Czech, 242.

397

Piper and Swiebocka (eds.), 169.

398

consumed the town: Czech, 242.

399

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 25–26, 115.

400

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

401

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 75.

402

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

403

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, 2000.

404

Hellinger and Lee, 103.

405

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

406

Berkowitz, 101.

407

Czech, 249.

408

Höss, 145.

409

Berkowitz, 99.

410

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

411

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”; Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, 06.08.2005, USHMM.

412

Это утверждение проходит красной нитью через множество интервью, данных Циппи (в частности, Дж. Рингельхайм и К. Квиету). Однако ее подруга из солагерниц Сюзан Шпац отзывалась о плодах работы Циппи на административном поприще весьма скептически (Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”).

413

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 33.

414

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

415

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

416

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

417

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

418

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 28, 46.

419

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

420

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

421

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

422

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 29.

423

Tec, “Recapturing the Past”.

424

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 29.

425

Ibid., 47–48.

426

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

427

Ibid.

428

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 44.

429

Piotr Setkiewicz, The Private Lives of the Auschwitz SS, trans. William Brand (Oświecim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2014).

430

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 94.

431

см.: https://www. majdanek. eu/en/history/general_information/1.

432

Документы на восстановление Сэмюэля Шпитцера в имущественных правах.

433

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

434

Хелен Тихауэр в интервью Петеру Гельману, 19.11.2010.

435

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000 и 06.08.2005.

436

Хелен Тихауэр в интервью Майклу Берковицу, 2001.

437

Почтовая открытка от Хелен (Циппи) Сэму Шпитцеру, июнь 1943 г.

438

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

439

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 34, 41–42.

440

Tec, Resilience and Courage, 127.

441

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 2, 39:00).

442

Давид точно не помнит, в каких числах произошло их первое знакомство, но по хронологической логике событий оно состоялось до его перевода в ШИЗО в начале марта 1943 г.

443

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

444

Modern War Institute at Westpoint, “Urban Warfare Project Case Studies Series” (by John Spencer and Jayson Geroux), https://mwi. usma. edu/urban-warfare-project-case-study-1-battle-of-stalingrad/.

445

Ibid. и Shirer, 1306.

446

Shirer, 1310.

447

Czech, 321.

448

“The Secretary of State to President Roosevelt”, Department of State Office of the Historian, 548. G1/201 (https://history. state. gov/historicaldocuments/frus1943v01/d141).

449

“Historical Statistics of the United States, 1789–1945”, United States Census Bureau, https://www2. census. gov/library/publications/1949/compendia/hist_stats_1789–1945/hist_stats_1789–1945-chB. pdf.

450

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 2, 15:16).

451

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

452

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

453

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 2 19:36).

454

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

455

Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor, показания Йозефа Крета (Józef Kret) от 20.08.1947 (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3443/edition/3424/content).

456

Piper and Swiebocka (eds.), 148.

457

См. https://www. auschwitz. org/en/history/punishments-andexecutions/the-penal-company/.

458

Piper and Swiebocka (eds.), 149–150.

459

Pilecki, 65.

460

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

461

Анна Паларчик и Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

462

Susan Cernyak-Spatz, Protective Custody Prisoner 34042.

463

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

464

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 42.

465

Анна Паларчик и Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

466

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

467

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

468

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 127.

469

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

470

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 35.

471

Анита Ласкер-Уоллфиш, свидетельские показания от 10.03.1991, USHMM.

472

Карола Штайнхардт в интервью Джоан Рингельхайм, 03.06.1996, USHMM.

473

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

474

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

475

Из анонимных свидетельских показаний “Mala Zimetbaum: An Appreciation of a Historic Resistance Fighter”, Wiener Library, 1957.

476

Станислава Рацхвал, показания от 25.07.1945, Chronicles of Terror.

477

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

478

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

479

Ibid.

480

Gutman, 178–179.

481

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

482

Pilecki, kindle.

483

Garliński, Fighting Auschwitz.

484

Ibid.

485

См.: https://www. auschwitz. org/en/history/life-in-the-camp/releases-from-the-camp/.

486

Jack Fairweather, The Volunteer: One Man, an Underground Army, and the Secret Mission to Destroy Auschwitz (Custom House, 2019), 188.

487

Ibid., 199.

488

Pilecki, kindle.

489

Garlinski, Fighting Auschwitz.

490

Розали (Крис) Лакс Лерман в интервью с Джоан Рингельхайм, 01.12.1998 и 13.01.1999, USHMM.

491

Свидетельства Хенрика Поребского (Henryk Porebski), Chronicles of Terror.

492

Анна Паларчик и Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

493

Vrba, Kindle.

494

Hellinger and Lee, 104.

495

Vrba, Kindle.

496

Pilecki, 282.

497

Vrba, Kindle.

498

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 45.

499

Анна Паларчик и Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

500

Piper and Swiebocka (eds.), 169–170.

501

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 39.

502

Открытка Хелен Тихауэр Сэму Шпитцеру, датированная июнем 1943 г.

503

Видеоинтервью Сэмюэля Шпитцера, USC Shoah Foundation.

504

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 140.

505

“Joseph Mengele”, USHMM Encyclopedia, https://encyclopedia. ushmm. org/content/en/article/josef-mengele.

506

От переводчика: здесь и далее до конца главы описания «опытов» и повадок Менгеле даются автором в пересказе со слов заключенных, явно не имевших отношения к самим «опытам» и дававших показания через десятилетия после событий, а потому ссылки на них опущены.

507

Хелен Тихауэр в интервью Петеру Гельману, 19.11.2010.

508

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 3, 28:15).

509

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 116.

510

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 3, 28:15).

511

Ibid. (аудиозапись 2, 34:00).

512

Müller, 87.

513

“The Jewish Dancer Undressed Slowly. Then She Shot an SS Soldier to Death”, Haaretz, August 27, 2019. См. также: Czech, 513.

514

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 3, 33:00).

515

Vrba, 179.

516

Указанный номер подтверждается сохранившейся в архиве Института изучения тоталитаризма (ITS) записи о регистрации Сары Радомски (Sara Radomski, KZ Auschwitz Registration record, ITS Archives). Вот только Давид при первой встрече его видеть не мог, если верить его утверждению, что он усмотрел Сару сразу по ее прибытии в Биркенау, поскольку татуировку с номером в таком случае нанести на руку Саре еще не успели бы. К тому же доставили Сару в Аушвиц/Биркенау в июне, то есть до начала приватных встреч Давида с Циппи. И в таком случае он бы, вероятно, сообщил ей об этом в тайной записке, а не лично. Таким образом, скорее всего, Давид все-таки приметил Сару в колонне ее рабочей команды ближе к осени.

517

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 4, 29:00).

518

Sara Radomski, KZ Auschwitz Registration record, ITS Archives.

519

Czech, 428.

520

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 1, 44:48).

521

Pressac, Auschwitz: Technique and Operation of the Gas Chambers.

522

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 2, 30:44).

523

Ibid. (40:00).

524

Хелен Тихауэр в неопубликованном интервью Юргену Маттеусу, 2011.

525

Czech, 44.

526

James A. Grymes, Violins of Hope: Violins of the Holocaust-Instruments of Hope and Liberation in Mankind’s Darkest Hour (New York: Harper Perennial, 2014).

527

См.: http://www. auschwitz. org/en/museum/news/the-baton-of-franciszek-nierychlo-the-first-conductor-of-the-auschwitz-camp-orchestra-now-in-the-collections-of-the-memorial,1335. html.

528

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 131.

529

Eischeid, eBook.

530

Mozart and movements by Beethoven: Newman and Kirtley, 262.

531

Хелен Тихауэр в интервью Ричарду Ньюману (аудиозапись 1, 9:56).

532

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 131.

533

Архивное интервью с Хелен Циппи Шпитцер-Тихауэр и непоименованной бывшей участницей женского оркестра Аушвица/Биркенау, USHMM (аудиозапись 1, 22:00).

534

Хелен Тихауэр в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

535

Хелен Тихауэр в интервью Ричарду Ньюману, USHMM (аудиозапись 1, 27:00).

536

Ibid. (аудиозапись 1, 25:00).

537

Ibid. (аудиозапись 1, 29:00).

538

Eischeid, eBook.

539

Newman and Kirtley, 231, 234.

540

Хелен Тихауэр в интервью Ричарду Ньюману, USHMM (аудиозапись 1, 45:00).

541

Newman and Kirtley, 233.

542

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 135.

543

Показания узниц (Judith Antelman, Sandra Bendayan, Jake Birnberg, Zuzana Goldstein), зафиксированные Рене Л. Дюринг (Renee L. Duering), USHMM, 1992.

544

Irena Strzelecka, Voices of Memory 2: Medical Experiments in Auschwitz, trans. William Brand (Oswiecim: Auschwitz-Birkenau State Museum, 2019).

545

Показания Катерины Веленской (Зингер) по уголовному делу против покойного (Попав в 1945 г. в советский плен, Клауберг был приговорен в 1948 г. к 23 годам лишения свободы, однако в 1955 г. по договору об обмене военнопленными был передан ФРГ, где под нажимом злопамятной общественности был вскоре снова арестован и на этот раз до суда не дожил, скоропостижно скончавшись в тюрьме родного г. Киль 09.08.1957 от инсульта.) доктора Карла Клауберга от 04.06.1957, Wiener-HL.

546

Показания узниц, зафиксированные Рене Л. Дюринг, USHMM.

547

Тихауэр в интервью Ричарду Ньюману, USHMM (аудиозапись 1, 39:00).

548

Подробнее об Арнольде Йозефе Розе см.: https://mahlerfoundation. org/gt-member/arnold-josef-rose/.

549

Хелен Тихауэр, устное свидетельство, IWMA, 2003.

550

Newman and Kirtley, 218.

551

Langbein, 406.

552

Алиса Якубович в интервью Джоан Рингельхайм, 27.08.02, USHMM.

553

Магда Блау в интервью Линде Кузмак, USHMM.

554

Newman and Kirtley, 223.

555

Ibid., 224.

556

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 135.

557

Eischeid, eBook.

558

Newman and Kirtley, 275, 278.

559

Czech, 295.

560

Армандо и Ребекка Аарон в интервью Яше Альмули, 13.11.96, USHMM.

561

IWMA, 2003.

562

Lasker-Wallfisch, Kindle.

563

Анита Ласкер-Уоллфиш, видеозапись свидетельских показаний, USC Shoah Foundation.

564

Newman and Kirtley, 262.

565

Кэрол Штерн-Штайнхардт в интервью Джоан Рингельхайм, 03.06.1996, USHMM.

566

Анита Ласкер-Уоллфиш, видеозапись свидетельских показаний, USC Shoah Foundation.

567

Newman and Kirtley, 263.

568

Langbein, 146.

569

Edith Eva Egar, The Choice: Embrace the Possible (New York: Scribner, 2017), Kindle.

570

Эдит Ева Эгер в интервью Марси Дженкинс, 14.08.92, USHMM.

571

Станислава Рацхвал, показания от 25.07.1945, Chronicles of Terror.

572

Newman and Kirtley, 269.

573

«Хрустальная ночь» (она же «Ночь битых стекол») представляла собой массовую волну еврейских погромов, прокатившуюся 9 ноября 1938 г. по всей Германии, Судетам и Австрии, в результате чего были разорены многие тысячи еврейских лавок и домов и погибло не менее 91 еврея. В последующие же дни были арестованы и отправлены в концентрационные лагеря первые партии евреев численностью не менее 25 000 мужчин.

574

Анита Ласкер-Уоллфиш, свидетельские показания от 19.03.1991, USHMM (аудиозапись 1, 55:00).

575

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

576

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

577

Ibid.

578

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus, Jürgen (ed.), 46.

579

“Roza Robota”, Yad Vashem (https://www. yadvashem. org/odot_pdf/Microsoft%20Word%20-%205831. pdf).

580

Tec, “Recapturing the Past”, in Matthäus, Jürgen (ed.), in Matthäus, Jürgen (ed.), 45–46.

581

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 49–50.

582

Ibid., 56–58. По словам Циппи, эта спасенная – Саломея Ринек – после войны перебралась в Англию и дожила там почти до 90 с лишним лет, занимаясь благотворительностью и состоя в переписке с Катей до конца своих дней.

583

Ibid., 50–52.

584

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM, 82–83.

585

Langbein, 233.

586

Christopher Buckley, “My Visit to Hell”, The Daily Beast, 30.01.09 (https://www. thedailybeast. com/my-visit-to-hell).

587

Pilecki, kindle.

588

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

589

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

590

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

591

Pilecki, kindle.

592

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

593

Harrison E. Salisbury, The 900 Days: The Siege of Leningrad (Cambridge: Da Capo Press, 1969), 92, 94.

594

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 93.

595

Barbara Rogers, “British Intelligence and the Holocaust: Auschwitz and the Allies Re-examined”, The Journal of Holocaust Education 8, No.1 (Summer 1999), 89–106.

596

Richard Breitman, Official Secrets: What the Nazis Planned, What the British and Americans Knew (New York: Hill and Wang 1999), 161.

597

Newman and Kirtley, 246.

598

Показания садовника Станислава Дюбеля (Stanisław Dubiel) от 07.08.46, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3797/edition/3778/content).

599

Newman and Kirtley, 296.

600

Об исходном «образцово-показательном трудовом лагере» и кампании по его «приукрашиванию» см.: Encyclopedia of Camps and Ghettos, 1933–1945, Vol. II, Part A (USHMM / Indiana University Press, 2012), 180.

601

Дина Готлибова-Баббит, видеозапись свидетельских показаний, USC Shoah Foundation.

602

Michal Aharony, “Meet Fredy Hirsch, the Unknown Holocaust Hero Who Saved Children at Auschwitz”, Haaretz, April, 2018, accessed April 10, 2023, https://www. haaretz. com/jewish/holocaust-remembrance-day/2021–02–11/ty-article-magazine/. premium/fredy-hirsch-athlete-jewish-wwii-holocaust-auschwitz/0000017f-dfab-d3a5-af7f-ffaf47840000?v=1681693469306.

603

Czech, 595.

604

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 98.

605

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

606

Newman and Kirtley, 291.

607

Ibid., 304.

608

Ibid., 308.

609

Хелен Тихауэр, устное свидетельство, IWMA, 2003.

610

Czech, 562.

611

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 129.

612

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

613

Pawel Sawicki, “They Simply Fell in Love”, Oś – Oświęcim, People, History, Culture magazine, no. 9, September 2009, Auschwitz-Birkenau State Museum.

614

Ibid.

615

Czech, 651.

616

Дора Фрайлих в интервью Хелен Грассман, 24.10.1984, USHMM.

617

Czech, 651.

618

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

619

Хеня Фридман в интервью Дэвиду Бодеру, 07.08.1946, “Voices of the Holocaust”, Illinois Institute of Technology (https://iit. aviaryplatform. com/collections/231/collection_resources/17612/transcript).

620

Роза Шивич-Уорнер в интервью Рэнди М. Голдману, 12.09.1994, USHMM.

621

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

622

Фридман в интервью Бодеру, IIT.

623

Шивич-Уорнер в интервью Голдману, USHMM.

624

Czech, 710.

625

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

626

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

627

Ibid.

628

Александр Горецкий, показания от 22.03.1947, Chronicles of Terror, Witold Pilecki Institute of Solidarity and Valor (https://www. zapisyterroru. pl/dlibra/publication/3913/edition/3893/content).

629

Станислава Рацхвал, показания от 25.07.1945, Chronicles of Terror.

630

См. воистину невероятный документальный фильм об этой паре с интервью как с Хеленой Цитрон, так и с Францем Вунцшем: «Это была не любовь» (Ahava Zot Lo Hayta), снятый Майей Сарфати (Израиль, 2020, https://www. imdb. com/title/tt13032926/).

631

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

632

Höss, 309.

633

Горецкий, Chronicles of Terror.

634

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

635

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 40.

636

Анна Паларчик и Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

637

Newman and Kirtley, 308.

638

“Warsaw Debacle Laid to ‘Politics’”, The New York Times, August 30, 1944.

639

Czech, 564.

640

Czech, 702.

641

Greif, 18.

642

Piper and Swiebocka (eds.), 169, 172.

643

Ibid., 701–702.

644

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

645

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 125.

646

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

647

Ральф Хакман в интервью автору, осень 2019 г.

648

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

649

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

650

Heilman, 101.

651

Greif, Kindle.

652

Heilman, 101, 128.

653

Shelley (ed.), 1996, 167, 294.

654

Tec, Kindle.

655

Shelley (ed.), 1996, 294.

656

Ibid., 27, 33.

657

Активист Сопротивления Эрих Кулька располагал сведениями, что заключенный T. был завербован мощной подпольной ячейкой примерно из 1200 британских военнопленных, размещенных в сублагере Моновиц и занятых на химзаводе IG Farben (Dwork and Pelt, Auschwitz, 233). Сам T. из конспирации не раскрывал своей фамилии Кульке и другим лидерам польско-еврейского подполья, но сопоставление фактов о нем и его роли в данной истории с показаниями выживших очевидцев тех событий однозначно указывает, что таинственным «заключенным Т.» был не кто иной, как будущий супруг Циппи Эрвин Тихауэр (см. показания Эрны Элерат от 18.03.1993, USHMM, видеозапись 5, 40:00; видеозапись 7, 35:00).

658

Shelley (ed.), 1996, 100, 305. См. также: Tichauer, Erwin R., Chapters 13–14.

659

Czech, 725; Greif, Kindle, loc. 651; Shelley (ed.), 1996, 295.

660

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

661

Greif, Kindle, loc. 691.

662

Czech, 725–726.

663

Tec, Kindle.

664

Demanded an investigation: Ibid.

665

Czech, 775.

666

Показания Руфи Барр-Швэй (Ruth Barr-Shway), VHA/USC-Shoah, 1997.

667

«А ведь я, похоже, была ходячей бомбой, – призналась она как-то Нехаме Теку. – Вполне вероятно, что фартуки она мне приносила начиненными порохом. Теперь уже не проверишь, но вполне ведь могло быть» (Tec, Kindle). То же самое заявлено и в ее воспоминаниях (Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 124).

668

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, 06.08.05, USHMM.

669

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 63.

670

Macadam, 101.

671

Хелен Тихауэр, неопубликованные мемуары, 64.

672

Czech, 565.

673

Филип Гольдштейн в интервью Шэрон Тэш, 02.06.1992, USHMM.

674

Эрих Кулька в интервью Линде Кузмак, USHMM, 1990.

675

Piper and Swiebocka (eds.), 272.

676

Müller, 165.

677

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

678

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 3, 1:00).

679

См.: https://collections. ushmm. org/search/catalog/irn500168.

680

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

681

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

682

Müller, 165.

683

Эрих Кулька в интервью Линде Кузмак, USHMM, 1990.

684

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

685

Müller, 165.

686

“The Terrors of the Evacuation of Auschwitz in January 1945”, Wiener-HL, Index Number: P. III. h. No. 653 (анонимные показания).

687

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM, 65.

688

Александр Эрман в интервью Сиднею М. Болкоски, 13.05.1983, USHMM.

689

“The Terrors of the Evacuation of Auschwitz in January 1945”, Wiener-HL, Index Number: P. III. h. No. 653 (анонимные показания).

690

Czech, 780.

691

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

692

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру; Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 22.

693

Стенограмма показаний Хелен Тихауэр, данных 01.02.1971 в Генеральном консульстве ФРГ в Нью-Йорке.

694

Kwiet, “Designing Survival”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 23.

695

Piper and Swiebocka (eds.), 272.

696

Ibid.

697

Показания Малы Канн Шулессер (без даты), USHMM, https://collections. ushmm. org/oh_findingaids/RG-50.477.1446_trs_en. pdf.

698

Czech, 785.

699

Strzekecka, Auschwitz (фотоподборка).

700

Хелен Тихауэр, свидетельские показания от 01.02.1971.

701

Показания Ивонны Разон, 18.03.1993, USHMM.

702

Йолана Холландер в интервью Барбаре Барер, Эвелин Филден и Анне Г. Салдингер, 29.07.1993, USHMM.

703

Хадасса Маркус в интервью Дэвиду П. Болеру, 13.09.1946, “Voices of the Holocaust”, Illinois Institute of Technology.

704

Холландер, 29.07.1993, USHMM.

705

Piper and Swiebocka (eds.), 272.

706

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

707

Шулессер, USHMM.

708

Разон, 18.03.1993, USHMM.

709

Piper and Swiebocka (eds.), 276.

710

Алиса Якубович в интервью Джоан Рингельхайм, 27.08.2002, USHMM.

711

Хелен Тихауэр, свидетельские показания от 01.02.1971.

712

Алиса Якубович в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

713

Хадасса Маркус в интервью Дэвиду Болеру.

714

Susan Cernyak-Spatz, Protective Custody Prisoner 34042.

715

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

716

Нелли Бонди в интервью Дэвиду Бодеру, 22.08.1946, “Voices of the Holocaust”, Illinois Institute of Technology.

717

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

718

Susan Cernyak-Spatz, Protective Custody Prisoner 34042.

719

Хелен Тихауэр в интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003 (аудиозапись 1, сторона B, 36:00).

720

Piper and Swiebocka (eds.), 280.

721

См. https://encyclopedia. ushmm. org/content/en/gallery/liberation-of-auschwitz-film-footage.

722

См. https://www. rferl. org/a/ukraine-world-war-two-auschwitz-soviet-army/26816158. html.

723

Рихард Горовиц, показания от 12.05.1983, USHMM.

724

“The Jewish Veteran” (газетная вырезка без даты из личного архива Хелен Тихауэр).

725

Piper and Swiebocka (eds.), 285.

726

Хелен Тихауэр в интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003 (аудиозапись 1, сторона B, 36:00).

727

Анна Паларчик в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

728

Нелли Бонди в интервью Дэвиду Бодеру.

729

Тесия Гринберг в интервью Джилл Марго, 06.06.1991, USHMM.

730

Shelley (ed.), 1996, 101.

731

Хелен Тихауэр, стенограмма свидетельских показаний от 01.02.1971.

732

Sarah Helm, “The Swedish Schindler: How Count Bernadotte saved thousands of Jews from death”, Newsweek, May 14, 2015.

733

Хелен Тихауэр, стенограмма свидетельских показаний от 01.02.1971.

734

Итка Зигмунтович в интервью Рэнди М. Голдман, 30.05.1996, USHMM.

735

Susan Cernyak-Spatz, Protective Custody Prisoner 34042.

736

Рут Краутвирт Мейеровиц в интервью Линде Кузмак, 20.02.1990, USHMM.

737

Хелен Тихауэр, стенограмма свидетельских показаний от 01.02.1971.

738

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

739

Susan Cernyak-Spatz, Protective Custody Prisoner 34042.

740

Дора Фрайлих в интервью Хелен Грассман, 24.10.1984, USHMM.

741

Yehuda Bauer, “The Death Marches January – May 1944”, Modern Judaism – A Journal of Jewish Ideas and Experience, Volume 3, Issue 1, February 1983, 1–21.

742

Дора Фрайлих в интервью Хелен Грассман, 24.10.1984, USHMM.

743

Габриэла Трули, показания от 27.05.1990, USHMM.

744

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

745

Ibid.

746

Джон Комски в интервью Сандре Брэдли, 30.01.1992, USHMM.

747

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

748

Paul Schneiderman, “Departing Dachau: A Holocaust Survivor’s Liberation Story”, Newsweek, January 27, 2015.

749

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

750

Ibid.

751

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

752

Ibid.

753

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 5, 40:00).

754

Реплики американца здесь и далее в этом эпизоде приводятся в передаче Давида Вишни в том виде, в каком они ему запомнились на слух и воспроизводились им в различных интервью. [Соответственно, в переводе в первом приближении воспроизведена типичная тягучая каша нарочито безграмотного говора «простого» американца-южанина. – Прим. пер.]

755

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 5, 40:00).

756

См.: https://www. youtube. com/watch?v=dJZEFXSHX-0.

757

Rapport and Northwood, Jr., Kindle.

758

Mark Bando, 101st Airborne, The Screaming Eagles in World War II (Minnesota: Zenith Press, 2007), Kindle.

759

Fred A. Bahlau Collection (AFC/2001/001/74212), Veterans History Project, American Folklife Center, Library of Congress (https://www. loc. gov/item/afc2001001.74212/).

760

Bahlau, Veterans History Project.

761

“Louis Vecchi, Paratrooper, US Army 101st Airborne” (https://www. youtube. com/watch?v=dJZEFXSHX-0).

762

Bahlau, Veterans History Project.

763

Bando, 101st Airborne.

764

Последние официальные сводные данные о потерях см.: https://obamawhitehouse. archives. gov/the-press-office/2014/06/06/fact-sheet-normandy-landings.

765

RJ Reinhart, “Gallup Vault: Americans’ Sentiments Toward D-Day”, Gallup (https://news. gallup. com/vault/258068/gallup-vault-americans-surprising-sentiments-toward-day. aspx).

766

Steven Ambrose, Band of Brothers: E Company, 506th Regiment, 101st Airborne from Normandy to Hitler’s Eagle’s Nest (New York: Simon & Schuster, 2001), 250.

767

Bahlau, Veterans History Project.

768

Louis Vecchi, Paratrooper.

769

Bando, 101st Airborne.

770

Bahlau, Veterans History Project.

771

Ibid.

772

Джейсон Доузи (Jason Dawsey, Ph. D.), историк-исследователь Института изучения войны и демократии при Национальном музее Второй мировой войны, в интервью автору.

773

Давид Вишня в интервью Йозефу Тольцу, USHMM.

774

Давид Вишня в интервью Робину Блэку, 28.06.07.

775

Так и неясно, где и когда именно пересеклись пути Давида и роты H. Поступив в Дахау 28 января 1945 г., Давид отбыл в расположенный в ста километрах оттуда Мюльдорф 21 февраля. Из военных архивов явствует, что к Штарнбергу десантников 101-й дивизии выдвинули лишь ближе к концу апреля. Вероятно, это случилось как раз на той неделе, которую Давид провел у приютившей его немецкой семьи [см. заключительные абзацы этой главы. – Прим. пер. ] Ежеутренние военные сводки (Military Morning Reports), где отображались все изменения в кадровом составе, местонахождении частей и другие значимые события, я изучила досконально, и никаких записей о появлении Давида в расположении роты H и его зачислении туда мне обнаружить не удалось (а проверила их с запасом за период 1 февраля по 15 июня 1945 г.). Однако 6 апреля 2023 г. я получила от Холли Ривет, ведущего специалиста Национального архива США, по электронной почте доскональное разъяснение, из которого следует, что по действовавшим тогда правилам военное командование не было обязано отчитываться о поступлении на службу добровольцев из местного населения, что вполне объясняет отсутствие каких-либо упоминаний в «Ежеутренних сводках». Она же сообщила, что практика «усыновления» гражданских хотя и не имела широкого распространения, «чем-то неслыханным ее назвать нельзя, поскольку подобное случалось, и это подтверждено».

776

“Dachau Captured by Americans Who Kill Guards, Liberate 32,000”, The Associated Press, May 1, 1945.

777

Sidney A. Olson, “Dachau”, TIME Magazine, May 7, 1945.

778

“US Editors Back, Urge Harsh Peace”, The New York Times, May 9, 1945.

779

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

780

Хелен Тихауэр в интервью Петеру Гельману, 03.05.2004.

781

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

782

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 3, 1:55).

783

Charles Lindbergh, The Wartime Journals of Charles A. Lindbergh (New York, Harcourt, 1970), 947–948.

784

Bauer, 5.

785

Grossmann, 49.

786

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 3).

787

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

788

Хелен Тихауэр в неопубликованном интервью Юргену Маттеусу, March 5, 2011.

789

W. H. Lawrence, “Lublin Poles Hold Front at Warsaw”, The New York Times, January 15, 1945.

790

“WWII: Warsaw Liberated – 1945 | Today In History |17 Jan 18”, Associated Press Archives, accessed February 14, 2023, https://www. youtube. com/watch?v=qabP8-px-zE.

791

“Jews in Poland Ask for Aid from United States and Palestine, Many Hope to Emigrate”, Jewish Telegraphic Agency, May 23, 1945, https://www. jta. org/1945/05/23/archive/jews-in-poland-ask-for-aid-from-united-states-and-palestine-many-hope-to-emigrate.

792

Линда Леви, директор архивов JDC, в электронном письме автору от 03.02.2021.

793

Генрик Лагодский в интервью Патриции Букальской, 06.05.2010, USHMM.

794

Линда Леви, директор архивов JDC, в электронном письме автору от 03.02.2021.

795

Романа Коплевич в интервью Гейл Шварц, 08.10.1993, USHMM.

796

Дорис Гринберг в интервью Мелиссе Блок, 22.11.1988, USHMM.

797

В конце концов Хелен Тихауэр с Давидом Вишней все-таки встретились еще раз, но «воссоединение» это произошло в 2016 г. (см.: https://www. nytimes. com/2019/12/08/nyregion/auschwitz-love-story. html).

798

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

799

Rapport and Northwood, Jr., Kindle.

800

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

801

Rapport and Northwood, Jr., Kindle.

802

Bahlau, Veterans History Project.

803

Grossmann, 131.

804

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

805

Rapport and Northwood, Jr., Kindle.

806

“Goering Yields to Seventh Army”, The New York Times, May 5, 1945.

807

Ibid.

808

Хелен Тихауэр в неопубликованном интервью Юргену Маттеусу, 05.03.2011.

809

Хелен Тихауэр в интервью Дэвиду Бодеру.

810

Victor Ungar, VHA/USC-Shoah, 1995.

811

Edith Lowy, VHA/USC-Shoah, 1996.

812

Lowe, 197.

813

Edith Lowy, VHA/USC-Shoah, 1996.

814

Линда Бредер, устное свидетельство от 17.08.1990, USHMM.

815

Здесь и далее в этой главе история Сэмюэля Шпитцера реконструирована по видеозаписи его показаний, VHA/USC-Shoah, 1996.

816

Stanislav J. Kirschbaum, “Federalism in Slovak Communist Parties”, Canadian Slavonic Papers / Revue Canadienne des Slavistes, December 1977, Vol. 19, No. 4, 444–467.

817

“Slovak National Uprising 1944”, Museum of Slovak National Uprising, Ministry of Foreign and European Affairs of the Slovak Republic.

818

Ibid.

819

“Synopsis of Palmach history”, Palmach Museum (https://palmach. org. il/en/history/about/).

820

На этом заканчивается пересказ показаний Сэма (VHA/USC-Shoah, 1996).

821

Lowe, 206.

822

Bauer, 107.

823

Grossmann, 121.

824

Bauer, 183.

825

Хелен Тихауэр в неопубликованном интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003 (аудиозапись 1, сторона B, 25:00).

826

Хелен Тихауэр в интервью Юргену Маттеусу, 26.02.2011.

827

Сара Левин-Радомски в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM.

828

Хелен Тихауэр в интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003 (аудиозапись 1, сторона B, 32:20).

829

Антропометрические данные Давида Вишни взяты из черновика его «Регистрационной карты участника Второй мировой войны».

830

См. https://americanhistory. si. edu/collections/search/object/nmah_415180.

831

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

832

“The DP Summer by Katie Louchheim”, The Virginia Quarterly Review, Vol. 61, No. 4 (1985), p. 691–707.

833

Rapport and Northwood, Jr., Kindle.

834

“Pocket Guide to Paris and the Cities of Northern France”, United States Army Service Forces Information and Education Division, 1944.

835

“European Vacationland”, Stars and Stripes, July 22, 1945.

836

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

837

“Paris to dance in streets again on Bastille Day”, The New York Times, June 26, 1945.

838

“Reunion at the Louvre”, The New York Times, July 29, 1945.

839

Давид Вишня в интервью Робину Блэку.

840

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину.

841

David A. Gordon, “Hunger in the Spring Air”, Stars and Stripes, June 23, 1945.

842

“Clark Pledges to Search Out War Profiteers”, Stars and Stripes, July 9, 1945.

843

Grossmann, 131–132.

844

В августе 1946 г. опрос Гэллапа показал, что 72 % граждан США выступают однозначно против плана президента Трумэна обратиться к Конгрессу с просьбой расширить квоты приема на ПМЖ еврейских и прочих беженцев из Европы.

845

Harry S. Truman, “Statement and Directive by the President on Immigration to the United States of Certain Displaced Persons and Refugees in Europe” (https://www. presidency. ucsb. edu/documents/statement-and-directive-the-president-immigration-the-united-states-certain-displaced).

846

Grossman, Jews, Germans, and Allies, 142.

847

Keren Blankfeld, “Bela: The Forgotten War Orphan”, The New York Times, December 7, 2017.

848

Grossman, Jews, Germans, and Allies, 144.

849

The DP Summer by Katie Louchheim”, The Virginia Quarterly Review, Vol. 61, No. 4 (1985), p. 691–707

850

Из рассказа Юргена Маттеуса автору, 12.03.2020.

851

Bec and Heibert, 50.

852

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

853

Атина Гроссман в интервью автору.

854

Данные о происхождении Эрвина Тихауэра противоречивы. В одних документах на его имя указан 1918 год рождения, а других – 1920. В регистрационной картотеке Аушвица и ряде немецких документов местом его рождения значится Будапешт. Однако при регистрации в лагере для ПЛ и в переписных листах указано, что он родился в Берлине. Во избежание путаницы я приняла за данность дату и место рождения, фигурирующие в его собственноручно составленном резюме, поданном при поступлении на работу в Нью-Йоркский университет. От переводчика: Дата рождения 27 апреля 1918 г. косвенно подтверждается хотя бы тем, что, родившись в 1920 г., Эрвин Тихауэр не успел бы к 1940 г. стать доктором наук.

855

Issachar Gilad, “Editorial: Professor Erwin R. Tichauer 1918–1996”, International Journal of Industrial Ergonomics 23, 251–253.

856

Berkowitz, 216.

857

Из рассказа Майкла Берковица автору, 19.02.2021.

858

“Building a Better Mousetrap”, TIME Magazine, May 2, 1969, 46, 50–51, 65.

859

Bek and Heibert, 51.

860

Из «Эпилога» Юргена Маттеуса к посмертному изданию мемуаров Э. Тихауэра.

861

“The Factory Action [Fabrik-Aktion] and the the Rosenstraße protest”, USHMM (https://encyclopedia. ushmm. org/content/en/article/the-rosenstrasse-demonstration-1943).

862

Показания Эрны Элерат (Erna Elerat), USHMM (аудиозапись 5, 40:00, аудиозапись 7, 35:00).

863

Из «Эпилога» Юргена Маттеуса к посмертному изданию мемуаров Э. Тихауэра.

864

Архив Международной службы отслеживания (папка «Мюнхен, 23 июня 1954 г.»).

865

Из рассказа Конрада Квиета автору.

866

Shelley (ed.), 1996, 305.

867

Элерат, USHMM.

868

“Erwin Tichauer”, Intergovernmental Committee on Refugees, Reference no. 863.

869

О 9-й бронетанковой дивизии см.: https://history. army. mil/html/forcestruc/cbtchron/cc/009ad. htm.

870

Berkowitz, 217.

871

Архив Международной организации труда, личное дело № 7884.

872

См.: https://history. state. gov/historicaldocuments/frus1938v01/comp7.

873

Earl G. Harrison, “The Harrison Report”, July 1945.

874

Эрвин Тихауэр в неопубликованном интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003.

875

На фото № 10130A из собрания USHMM (https://collections. ushmm. org/search/catalog/pa1103185): «суд чести» над евреем из числа ПЛ по обвинению в продаже им удостоверения личности скрывающемуся от союзников нацисту; за столом – судебная коллегия из числа ПЛ; справа в торце стола – обвиняемый; слева на переднем плане в роли обвинителя – военный комендант Эрвин Тихауэр (Фельдафинг, 1945).

876

Berkowitz, 216–217.

877

“The DP Summer by Katie Louchheim”, The Virginia Quarterly Review, Vol. 61, No. 4 (1985), p. 691–707.

878

Bernard Dichek, “Why a year after the Holocaust, my parents are happy in DP camp photos”, Times of Israel (https://www. timesofisrael. com/why-a-year-after-the-holocaust-my-parents-are-happy-in-dp-camp-photos/).

879

Berkowitz, 88.

880

Ibid., 217. NB! Кроме рассказа Циппи, никаких иных подтверждений не только этого разговора, но и самого факта близкого знакомства двух этих людей мне обнаружить не удалось.

881

Хелен Тихауэр в интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003.

882

Хелен Тихауэр в личном разговоре с Юргеном Маттеусом, 2011.

883

Grossmann, “Living On”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 78, 85–87, 184.

884

Данные из и/б, Krankheitsgeschichte, ITS.

885

Хелен Тихауэр в интервью Майклу Берковицу, 03.08.2003.

886

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 6, 20:07).

887

Списки иностранных пассажиров, прибывших в США в 1946 г. (по данным Минтруда США).

888

См. https://www. ancestrylibrary. com/family-tree/person/tree/181116685/person/212350010873/story (доступ строго по регистрации и заблокирован с российских IP-адресов).

889

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (аудиозапись 6, 26:36).

890

Ibid. (аудиозапись 7, 9:00).

891

Ann Schmidt, ”’I lived by the minute, not even by the week’: The incredible story of an Auschwitz survivor who lived thanks to his singing talent – which he still proudly shows off 75 years later”, The Daily Mail, October 18, 2017.

892

Давид Вишня в интервью Брэду Зарлину, USHMM (Tape 6, 20:00).

893

Debra Rubin, “Cantor’s journey from Auschwitz to bima”, New Jersey Jewish News, June 3, 2013.

894

Свидетельство о натурализации Давида Вишни датировано 26 апреля 1951 г. При этом на учет в качестве военнообязанного он встал в апреле 1946 г. По словам Холли Ривет из Национального архива США, это в ту пору являлось общепринятой практикой для мужчин его возраста.

895

Сара Левин-Радомски в интервью Брэду Зарлину, USHMM.

896

Хелен Тихауэр в интервью Юргену Маттеусу, 26.02.2011.

897

По данным из архивов МОТ (P-File no.: 7884, Pension File no.: 71025).

898

Реконструировано по совокупности фрагментарных сведений, почерпнутых из взятых у Хелен Тихауэр в разные годы интервью.

899

Резюме Эрвина Тихауэра из архива Нью-Йоркского университета.

900

Из рассказа Конрада Квиета автору.

901

О продукции Pope, Mayne & Southern см.: https://trove. nla. gov. au/newspaper/article/49673416.

902

Венди Лоуэр в интервью автору, 09.06.2020.

903

Хана Нихтбургерова в электронном письме автору, 25.06.2020.

904

Видеосвидетельство Сэмуэля Шпитцера, VHA/USC-Shoah, 1996.

905

Личное дело Эрвина Тихауэра из архива МОТ.

906

Grossmann, “Living on”, in Matthäus, Jürgen (ed.), 93.

907

Issachar Gilad, “Editorial: Professor Erwin R. Tichauer 1918–1996”, International Journal of Industrial Ergonomics 23, 251–253.

908

О финансово-организационных проблемах и посещаемости Мемориального музейного комплекса Аушвиц/Биркенау в ранние годы см.: https://www. auschwitz. org/en/museum/history-of-the-memorial/the-first-years-of-the-memorial/visitor-numbers/.

909

“The JUST Act Report: Poland”, US Department of State, https://www. state. gov/reports/just-act-report-to-congress/poland/.

910

От переводчика: автор, судя по всему, осталась настолько возмущена пренебрежимо малым вниманием, уделенным Циппи в вышедшей в 2015 г. книге «Один голос, две жизни: из узников Аушвица в бойцы 101-й воздушно-десантной» за подписью «Кантор Дэвид С. Вишня», как значится на обложке, что изменяет себе и вовсе не дает ни единой ссылки на эти мемуары. Однако исторической справедливости и наукообразия ради они включены в «Список цитируемых работ», раз уж автор эти мемуары цитирует. Что до Робин Блэк, то после этой и еще одной книги 2019 г. в роли и на правах «писателя-призрака», как называют в Америке «литературных негров», в 2022 г. писательница, вопреки фамилии Черная, перекочевала-таки из тени в свет официального попадания в соавторы записанных ею со слов героев воспоминаний о Холокосте (см.: https://www. amazon. com/stores/author/B0BJT2CHJT/about).

911

Реконструировано по архивам интервью Хелен Тихауэр, данных Джоан Рингельхайм, USHMM.

912

Петер Гельман в ряде бесед с автором, 2020–2022.

913

Венди Лоуэр в интервью автору, 09.06.2020.

914

Петра Нихтбургерова в интервью автору, 16.07.2020.

915

Хана Нихтбургерова в интервью автору, 26.06.2020.

916

Хелен Тихауэр в интервью Юргену Маттеусу, 05.03.2011.

917

Давид Вишня и Ави Вишня в интервью автору, 2019.

918

Атина Гроссман в интервью автору, 2019.

919

Вероника Маккей (Veronica McKay), дочь Фердинанда Вильчека, в интервью автору, 03.07.2019.

920

Некролог см.: https://lincolnfuneralhome. org/obituaries/obit_view. php?id=522.

921

“The Concerns of David Wisnia, Jewish Renewal in Poland, https://www. jewishrenewalinpoland. com/the-concerns-of-david-wisnia/.

922

Атина Гроссман в интервью автору, 2019.

923

Венди Лоуэр в интервью автору, 2020.

924

“Erwin Tichauer”, Safety & Rescue, British Safety Council, August 1973, 1.

925

Из рассказа Лизы Якобсон автору, 05.10.2020.

926

См.: https://www. abc. net. au/radionational/programs/archived/ark/rosa-robota-gate/3189334.

927

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

928

Хелен Тихауэр в интервью Джоан Рингельхайм, USHMM, 2000.

929

Cernyak-Spatz and Shatzky, “Record-Keeping”.

Content

Керен Бланкфельд
Освенцим. Любовь, прошедшая сквозь ад. Реальная история

От автора

Пролог

Часть I Увертюра

Глава 1 «Пустяковины»

Глава 2 Конец эпохи

Глава 3 «Блефует?»

Глава 4 «Их никому не побить!»

Глава 5 «Еврейский кодекс»

Глава 6 «Вот и ступай»

Часть II Ария

Глава 7 В порядке вещей

Глава 8 «С нами Бог»

Глава 9 Книга чисел

Часть III Дуэт

Глава 10 Казнь через повешение

Глава 11 Взаимопонимание

Глава 12 «Ты моя свояченица!»

Глава 13 Оркестрантки

Глава 14 «Ночью под луной»

Глава 15 «Нам еще играть и играть!»

Глава 16 «Да здравствует Польша!»

Глава 17 «Не сдавайся!»

Глава 18 «Строго вперед!»

Часть IV Интерлюдия

Глава 19 «Вольно! Разойдись!»

Глава 20 Белая звезда

Глава 21 «Так мы что, свободны?»

Глава 22 «Маленький Дэйви»

Глава 23 «Как тебе выжить-то удалось?»

Глава 24 «Пример всему миру»

Часть V Каденция

Глава 25 «Одиночество выживания»

Глава 26 «Да нет, это же какой-то солдат американский…»

Глава 27 «Самое то!»

Глава 28 «Спрашивай о чем хочешь»

Глава 29 «Странная все-таки штука жизнь, да?»

Эпилог

Благодарности

Об источниках

Примечания