Павел Селуков

Отъявленные благодетели

© Селуков П. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Игорю Аверкиеву и Эдгару Степаняну

Глава 1. Завязка. Пермь

Жил-жил, а потом беззастенчиво умер. Не я. Я пока держусь. Сосед мой Бориска умер, печень не выдержала. Я давно на его жену заглядываюсь, кстати. Когда она сказала, что он умер, я сначала потер ручки (они у меня маленькие, почти женские, но цепкие), а потом уже изобразил мину. Я к чужой смерти привык. Свою вот, наверное, не переживу, а чужую – запросто. Все умрут, а я останусь, думаю я в такие минуты.

Я сам тоже алкоголик. Уколоться могу. Могу дать прохожему в бубен за высокомерие. Сто граммов, буквально внутрь, и такой прямо темперамент, такая Испания, а трезвый – ну просто финн. Но это надводная часть айсберга. В подводную лучше не заглядывать. Там осьминоги пляшут с анакондами под дружные хлопки ядовитых скатов. Ну, или как бы рефлексия, эмпатия и инклюзия снимаются в фильме Паоло Пазолини «Сто двадцать дней Содома» в главных ролях. Помню, была у меня такая концепция: человек развивается от примитивного к сложному, от сложного – к очень сложному и от очень сложного – к простому. Я недоразвился. Застрял на сложном. Генетика, видимо, потому что детерминизм социальной среды я взрезал. Не знаю, как взрезал. Бессознательно взрезал. Взрезался и всё. Осталась одна генетика.

А генетику хрен взрежешь. Тут фокус нужен. Или чудо. Это как трусы сдернуть с самого себя через верх, минуя ноги, легким движением, сохранив материю в целости. Фокусники так умеют. Хоп! И вот они, труселя, в руке реют. Я раз попробовал. По пьяни. С Ниной накирялись на Первомай. Разделись до трусов в присутствии кровати. Тут я фокус и вспомнил. Стой, говорю, Нинель. Садись на кровать, щас будет номер. Села. Я настроился. Собрал брови в кулак. Взял семейники спереди, за резинку. Ну, думаю, Господь, давай вместе перешагнем через генетику! Рванул. Ой, думаю, Господь, сука такая! Повалился на пол. Нинель недоумевала, конечно. Чуть жопу себе не порвал, до того в себя верил. Я в юности вообще много во что верил. В прошлое, в будущее – хотя ни там, ни там жизни, в общем-то, нет. Когда она есть – отдельный вопрос. Вроде она есть сейчас, а что такое это «сейчас», когда оно заканчивается и когда начинается – никто не знает.

В общем, фабула такова: два дня назад умер Бориска, и сегодня мы будем его хоронить на Северном кладбище, а я сижу на кухне, оседлав табуреточку, и курю злую красную сигарету «Винстон». Мне тридцать пять, пять из которых я был счастлив, двадцать пять верил во всякую хрень, а пять – пью. Я – маргинал Олег Званцев из Перми. Рост – 178 см, вес – 80 кг, зубов – 34, не знаю, как это получилось, волос мало (на голове), в кости широк, по характеру – циник-идеалист. Циник-идеалист – это такой человек, который хочет сделать идеально, по-доброму, правильно и красиво, а когда у него не получается, он включает цинизм. Вся моя биография состоит из таких попыток. Например, в пятнадцать лет я полюбил идеальную девушку, а она меня не полюбила. Но уже через каких-то восемь лет я вполне уверился в ее тупости и ветрености. Или вот с Леной сошелся. Она показалась мне большой женщиной. Я тогда завидовал Сартру. Не тому, что он смышленый, а тому, что у него была Симона, которая де Бовуар. Даже так – тому, что он существовал в ее присутствии. Я тоже хотел посуществовать в присутствии большой женщины. Встретил Лену. Она училась в «кульке» на актерском. Внешность меня не сильно интересовала, но она была красивой.

В те годы я был заражен одним образом и одним словом. Образ – качающийся маятник, слово – метамодернизм. Я хотел жить, как бы раскачиваясь, перетекая от одного к другому, в каком-то смысле совершая над собой постоянный эксперимент. С метамодернизмом сложнее. Если в модерне добро и зло закреплены за конкретными героями, а в постмодерне постоянно меняются местами и не существуют как таковые, то в метамодерне добро и зло блуждают. Они есть, но есть, где пожелают, не только уживаясь в одном человеке, но и уживаясь, не вступая в борьбу, а пребывая параллельно, когда один и тот же человек может спасти ребенка и убить ребенка. Потому что и желание спасти ребенка, и желание убить ребенка в нем естественны и во многом зависят от обстоятельств. Метамодерн не говорит, что один человек добр, а другой зол, не говорит он и того, что добра и зла не существует. Он просто говорит, что и то, и другое совершенно в духе каждого человека. Без исключений.

Лена оказалась маленькой. Я так хотел верить в ее огромность, что понял это только спустя два года, а потом долго думал, как ей об этом сказать. Как сказать девушке, что она изначально была проектом, а не спонтанным раздражителем моей чувственности? Как сказать, что она прошла селекционный отбор, который поначалу казался селекционеру верным, а потом он осознал свою ошибку? Как сказать, что сто последних Лениных оргазмов произошли по недоразумению? Я не нашел слов. Запил по-черному. Трахнул шалаву. Поступил, как трус. Лена повела полными плечами и уехала в Москву. Нет, она много плакала, говорила необязательное, заламывала руки. А я сидел на табуреточке, как сижу сейчас, курил, кивал и думал, что пить, видимо, придется больше, иначе не подействует. Когда Лена исчезла, я остался один и возликовал: заводик коптел, водка пилась, марались текстики, сношались телочки. Водка пилась особенно хорошо. Собственно, на этой почве я и сошелся с Бориской. Бориска прожил говенную жизнь. Рос с мамашей-тираном. Умел превосходно вырезать по дереву, но умение это пропил. Точнее, пропил желание его использовать. Отслужил морпехом во Владивостоке. Я-то вообще двенадцать лет на острове Русском отбарабанил.

Я живу на восьмом этаже панельного убожества, Бориска жил на девятом. Он привлекал меня сильными руками и какой-то хтонической неправдоподобной примитивностью. Он был фантастически туп. Я исследовал Бориску как редкого жука – под микроскопом великих сомнений. Он изменял жене и не чувствовал угрызений совести. Бил мать, когда ему казалось, что она кругом неправа. Жену Бориски зовут Ангелина. Она приехала в Пермь из какого-то маленького городка. Статная, с грудью и молочными плечами, на которых охота сжать зубы. Она тоже не Спиноза, но привлекательна своей жертвенностью. От жизни с алкоголиком ее черты подернулись чем-то библейским. Мне хочется трахнуть Ангелину, как Иуде, наверное, хотелось трахнуть Деву Марию. Ну, или Марию Магдалину, чтобы не травмировать вас святотатством. Бориска, хоть и пьяница, работал плотником на заводе. Ангелина торговала мясом в гастрономе. С тридцати до тридцати пяти, то есть пять лет, я частенько кирял с Бориской. Было время, когда я забавлялся идеей цивилизовать его алкоголизм, но быстро понял – цивилизовать некультурного человека можно только запретительными мерами, а окультуривать Бориску я и не пытался. Я уже был недостаточно для этого глуп.

Два года назад Бориску увезли из дома на скорой. В больнице, кроме панкреатита, у него обнаружили цирроз. Вместо бесполезного лечения Бориска стал поддавать еще больше. В своем самоубийственном пьянстве он был даже красив и как-то более сдержан в смысле глупых эксцессов, видимо, от осознания финала. А мне надоели шалавы. Я хотел прижать Ангелину к стенке и зацеловать ее лик горячими губами. Мне хотелось стать для нее чувственным счастьем. Я был уверен – Бориска никогда не лизал свою жену. Когда мы ехали с Ангелиной в лифте три дня назад, я чуть не встал перед ней на колени, но сдержался, хотя внутри у меня все дрожало. Именно она сказала мне о смерти Бориски. Бориска пошел срать и умер. Простите. Ангелина сказала – «в туалет». «Борис ушел в туалет и там умер». Я потер ручки и состроил мину. Мне было плевать на Бориску, кроме одной его просьбы. Незадолго до смерти он пришел ко мне трезвый и попросил его кремировать, а прах развеять над Камой с Коммунального моста. В Перми нет крематория, потому что сильно кладбищенское лобби. Зато крематорий есть в Екатеринбурге. Отвези меня туда, сказал Бориска, и я впервые посмотрел на него не с научной, а с человеческой точки зрения. Почему, говорю, ты хочешь быть кремирован? Ответ Бориски меня потряс. Я, говорит, прожил говенную жизнь, а тут хотя бы после смерти приму в красивом участие. Я прослезился. Примешь! Обязательно, говорю, примешь. Разумеется, о последнем желании Бориски я рассказал Ангелине. Вначале она согласилась ехать в Ёбург, а потом отказалась, потому что Борискина мать и другая кондовая родня не захотели крематория, а захотели классической могилы. Воскресение Бориски накануне Страшного суда представлялось им сомнительным после крематория. Ангелина, привыкшая поддаваться (виктимная моя прелесть), поддалась и на этот раз.

Докурив третью красную сигарету и додумав всю эту херню, я оделся и пришел в Борискину квартиру. На табуретках стоял гроб. Бориска был желтым, худым и сморщенным, как китайская жопа. Я и еще трое работяг с завода спустили гроб к подъезду. Шел дождь. Бабьим летом сентябрь не баловал. Заплаканная Ангелина в темном платке была удивительно хороша. К подъезду подъехал катафалк. Не пазик, а самый настоящий катафалк, из американского фильма. Закапал дождь. Мать и кондовая родня Бориски сгрудились под козырьком. Заметив катафалк, мать встрепенулась:

– Это что за иномарка? А пазик где?

Я отреагировал:

– Я катафалк заказал, чтоб Бориска отдельно ехал, барином. А мы все в пазике рванем. Давайте, мужики, грузим Бориску в катафалк.

Загрузили. Когда похороны, все не в своей тарелке. Русское отношение к смерти напоминает отношение к зиме – лучше не замечать, перетерпеть, не высовываться. Я подошел к Ангелине.

– Садись в катафалк. Поедем уже в храм. Остальные подтянутся.

– Да я со всеми, в пазике.

– Нет. Жена не должна от мужа отлучаться. Не по-христиански. Чего тут стоять, толкаться?

Ангелина покорилась и села в катафалк рядом с гробом. Я сел на переднее сиденье. Водителем был мой приятель по училищу, совершенно отвязный наркоман Павлик. Он знал, куда ехать. Ангелина поняла, что происходит что-то не то, уже на выезде из Перми.

– Куда мы едем, Олег?

– В Ёбург. Кремировать Бориску. Сейчас тебе позвонит его мать. Вот листочек. Зачитаешь с него.

На листочке было написано, что жена имеет право хоронить или кремировать мужа на свое усмотрение, а мать со своим мнением тут нужна, как заноза в пальце. Ангелина приняла зигзаг сценария стоически. Во всяком случае, скандалить не стала, а мать отбрила чуть ли не опасной бритвой. Мать, подозреваю, впала в помутнение. А я всю дорогу ехал и думал – вот бы трахнуть Ангелину прямо в катафалке!

До Ёбурга мы доехали за пять часов. Кремировали Бориску на раз-два (я договорился заранее). Выбрали урну. Серая такая, на Париж похожа. Ночью вернулись в Пермь. Вылезли из катафалка на Окулова. Дошли до середины Коммунального моста. Ангелина сняла крышку и посмотрела на меня вопросительно. Я кивнул. Звезды. Катер какой-то огоньками мигает. Темная вода. Прощай, говорю, Бориска! Участвуй в красивом, хитрая ты жопа! Развеяли. Поцеловал. Ждал пощечину, дождался языка. Маятник Фуко. Говно в проруби. Метамодернизм. Зашибись. На самом деле мы не весь прах развеяли. Треть только сыпанули, когда я Ангелину за руку перехватил. Бориска, говорю, хотел побывать в Москве, в Питере и на Черном море. Пусть побывает, а? Давай, говорю, развеем его над Красной площадью, над Невой и в Гагре? Это, говорю, будет наше прахо-медовое путешествие. Хочешь, спрашиваю, в прахо-медовое путешествие? Ангелина захлопала глазами. Это такое выражение. Писатели так неточно говорят, потому что в действительности люди хлопают веками. Хотел бы я посмотреть на ушлепка, который хлопает глазами. Технически говоря, мы вообще только ладонями можем хлопать. Некоторые, правда, хлопают ушами. Не знаю, откуда родилась эта метафора. Слоны, наверное, виноваты. Люди всегда завидовали слонам. Ну, тому, что у них нет врагов в живой природе. Типа – мы тут все такие слоны, похлопать вот ушами можем! Я не склонен обольщаться по поводу врагов. Ангелина похлопала и говорит:

– Поехали. Называй меня Ангел.

– Чего это?

– Ангелиной меня Борис называл.

– Это как-то слишком тонко для тебя. Ты ведь глупенькая.

– Я книжки читала. Но глупенькая, да. Зато ты умный и крутой.

Я потупился: что есть, то есть. Жалко у меня герба нет – вывел бы на нем готической вязью эти слова. Если вдуматься, у меня много чего нет. Хорошо хоть деньги на путешествие есть. Технически они принадлежат Сбербанку. Но у Сбербанка их много, поэтому эмпирически они принадлежат мне. Сто пятьдесят тысяч рублей на кредитной карте, которую я даже в страшном сне не собираюсь погашать.

Молчание затягивалось. На мосту было прохладно. Молчание тоже делалось прохладным. Чтобы что-то сказать, я сказал:

– В сериале «Баффи – истребительница вампиров» главного вампира звали Ангел. Я его смотрел в юности. Мечтал уехать в Калифорнию и охотиться на кровососов вместе с Баффи.

– Хотел ее?

– Спал с ней. Дистанционно. Вручную.

– Хорошо время проводил. Поспишь со мной?

– Конечно. Я для этого тебя и поцеловал.

– А я думала, из жалости.

– Мне тебя не жалко.

– Спасибо.

Я взял Ангела за руку, и мы вернулись в катафалк. Павлик чесался за рулем. Павлик не чешется просто так, потому что эпителий надо поскрести. Павлик чешется исключительно по героиновой указке. Пришлось взять такси. Чешись, говорю, Павлик дальше, а ключи я у тебя заберу. А то ты опять детей передавишь и будешь потом три дня сам не свой. На такси и уехали. Прямиком ко мне в спаленку. В спаленке у меня чего только нет. Там все создано для женщины, даже наручники, дилдо и плетка из колючей проволоки. Плетка Ангела немного смутила. Она потрогала колючку белым пальцем. У нее длинные пальцы, но не худые, а как бы спелые, налитые типа светом, но, может, я гоню, потому что она попросила называть себя Ангелом, а из этого имечка только такие метафоры и вытекают. Через полчаса я стал лакомым блюдом на столе ее голода. Бориска, в силу бессилия, редко трахал жену. У Бориски не стоял. У меня стоит постоянно. В армии думали, что я эротоман. Армии, конечно, видней, но мне кажется, я просто шалава мужского рода. В юности меня не любили девушки, которых я любил. Меня не любили: Моника Беллуччи, Ева Грин, Анджелина Джоли, Памела Андерсон, Сальма Хайек, принцесса Лея и Натали Портман. Теперь я трахаю все, что движется, с единственной целью – доказать самому себе и Господу Богу, как эти суки глубоко ошибались. В каком-то смысле секс в моем исполнении – это не половой акт, а теургический. Иногда я даже жалею, что девушки об этом не догадываются.

Ангел на меня набросилась. Сквозь библейский лик жены алкоголика проступило что-то обезьянье. Я как бы превратился в прелесть из «Властелина колец». Неприятно, на самом деле. Пыл Ангела был направлен не на меня как на личность, а на меня как на воплощенную в мясе свободу от Бориски. Исступление. Подсунь я Ангелу вместо своего члена член какого-нибудь таджика, она сосала бы его с тем же рвением. То есть вообще не уловила бы изменений. Это было рубежом к новой Ангеловой жизни, немецким дзотом, который надо взять прямо сейчас. Вот о такой херне я думал, совершая ритмичные движения внутри Ангела, прикованной к бронзовому изголовью кровати. Я ведь сделал изголовье бронзовым, похожим на могильную оградку, чтобы и во время секса помнить о смерти. Вообще ритмичные движения здорово способствуют размышлениям. Не зря восточные мудрецы любят щелкать четками. Хотя я не очень доверяю восточным мудрецам. Вы видели Индию? Там же говно кругом. Как-то трудно верить мудрецам, живущим в говне. Что это за мудрость такая, если она с ним спокойно мирится? Вы не видите, а Ангел встала раком и поскуливает, как псинка. Десять лет она копила свой темперамент. Боюсь и предвкушаю наше прахо-медовое путешествие. Боюсь и предвкушаю. Самые главные чувства на земле, на мой взгляд. Когда боишься и предвкушаешь – похер дым вообще. Боясь и предвкушая, можно на конвейере работать без особых последствий для психики. Уснула Ангелина резко. Повалилась после пятого оргазма, забормотала, зашлепала искусанными губками и отрубилась. Между прочим, поперек кровати. Ладно уж, думаю, не буду кантовать. В гостиную ушел, на диван. К Ильичу, может, Бориску подсыпать? В Мавзолее будет лежать, как важная птица. В обнимку с вождем.

Утро наступило внезапно, потому что оказалось солнечным. Солнечное утро в Перми чуть менее диковинно, чем, например, «U2», играющие в переходе возле Центрального рынка. Я хожу по квартире голым, чтоб вы знали. Ходить голым, смотреть на себя голого в зеркало, ощущать яйцами лед табуретки – очень важно в философии метамодернизма. Своей голостью я как бы выпадаю из цивилизованного мира в легкое варварство, но не варварство Верцингеторикса, а варварство Диониса. Из этого варварства дохрена чего видать в смысле современности. Например, я четко вижу, как слабенько я цивилизован. И что цивилизация вообще не бином Ньютона, а просто трусы и рубашка поверх члена и кожи. Если б я мог, я бы даже кожу снимал, чтобы вообще без иллюзий. Снял кожу, постоял перед зеркалом, надел назад – и мир никогда не будет прежним. И ты не будешь. Маятник, фигли.

Проснувшись, я пошел на кухню мимо спальни. Я не хотел заходить к Ангелу. Если б я зашел к Ангелу, мне бы пришлось сесть на кровать, взять ее за руку и сказать какую-нибудь чушь. Я стащил слово «чушь» у Брет Эшли из «Фиесты». Когда я учился делать куннилингус, то представлял себя чуваком-импотентом, раненным штыком в пах на Первой мировой. Дело не в брезгливости. Я в первые же секунды по запаху понимаю, та ли щелка передо мной. Просто когда я представляю себя чуваком-импотентом, раненным в пах на Первой мировой, то я и в роли девушки представляю Брет Эшли. А лизать Брет Эшли – это не то же самое, что лизать какую-нибудь Ксюху из ларька. Лизание приобретает французский флер, а я люблю Францию. Не современную Францию, полуафриканскую, а ту, в которую всякие Джойсы понаехали, чтобы советоваться с Гертрудой Стайн.

Несмотря на то что я болтаюсь, как говно в проруби, у меня есть традиция. Каждое утро я сижу голым на табуретке, курю и смотрю в окно. Эти минуты я отвожу недуманью. Недуманье меня давно занимает, и я очень много о нем думаю. В этот раз я не успел ни подумать, ни не подумать. В кухню вошла Ангел. Она завернулась в простыню и пришла босиком. Я не люблю человеческие ступни. Я бы даже свои отрубил топором, не будь в них практической пользы. Понятно, что это эстетический закидон, но есть в нем и логика. Человеческие ступни срединны. Они недостаточно красивы, чтобы быть эстетичными, и недостаточно ужасны, чтобы быть теми же самыми. Меня повергает в гнусь их утилитарность. Их очень сложно мифологизировать, сделать своими в полном смысле, присвоить и тем самым оживотворить. По поводу глаз, носа, губ, ушей, коленей, рук, жопы, причиндал можно без труда сочинять поэмы, сыпать метафорами, вертеть на языке. Человеческие ступни не такие. На них просто передвигают туловище, раскорячив когти пальцев. Когда я смотрю на ступни, меня прямо накрывает их утилитарностью. На ступни Ангела я уставился неотвратимо, хотя успел себе крикнуть: «Бога ради, Олежек, не смотри!» Стоит мне крикнуть себе: «Не смотри! Не делай! Беги!» – я автоматически смотрю, делаю и стою на месте. Это, видимо, часть установки на эксперимент. Я однажды съел на улице собачью какашку, потому что мне показалось это решительно невозможным. Ужасное и прекрасное, мерзкое и милое всегда пересекаются, как католический священник с подростком. Кто бы, как говорится, мог подумать. Ступни Ангела оказались… Как бы вам сказать… Похожими на руки. Тоже белые и как бы налитые светом. Я видел такие ступни на картинах, изображавших римских матрон. Это открытие заставило меня по-новому взглянуть на Ангела. Я почувствовал, что уже она превращается в мою прелесть. Во мне поднялась волна нежности. Таким волнам я обычно сопротивляюсь, потому что очень быстро превращаюсь в Голлума, живущего в пещере с холодной рыбой во рту. А тут я подумал – да и хрен с ним, давно сырой рыбы не жрал, будь что будет. Вообще фразочку «будь что будет» люди произносят накануне лютых перемен. Я люблю лютые перемены. Здесь и боязнь, и предвкушение, и мурашки завоевывают яйца. Короче, утро начиналось исключительно многообещающе.

Войдя на кухню, Ангел поводила глазами и села на табуретку рядом со мной. Нашарила сигарету. Прикурила. Откинула со лба густую русую прядь. Я не нарушал молчания. Мы не поздоровались. С ее стороны происходила какая-то игра. Мой игривый виктимный Ангелочек. Зря она думает, что меня можно перемолчать. Я ходил в караул и имею односуточный опыт глухого молчания. Если б мне платили за молчание, я бы поднял экономику Пермского края до небывалых высот. Чтобы не скучать, я стал думать, о чем думает Ангел. У нее в голове всяко вертится какая-нибудь хрень типа: кто он такой? зачем я согласилась ехать в Москву? простые формовщики так себя не ведут, какие отношения нас связывают сейчас? Эти мысли показались мне жутко правдоподобными, и я решил их озвучить, потому что мне, видимо, нравится быть проницательным. Стряхнув пепел, я нагнал на морду сонное выражение Радищева, беседующего с крестьянами, и уронил:

– Кто он такой? Зачем я согласилась ехать в Москву? Простые формовщики так себя не ведут. Какие отношения нас связывают?

Ангел посмотрела на меня удивленно.

– Нет. Почему он не отхлестал меня плеткой. Почему он не применил дилдо. Когда мы уже повезем прах Бориса в Москву?

Я подавился дымом.

– Ты продавщица из гастронома! Ты перекладываешь трупы животных, чтоб они выигрышно смотрелись в искусственном свете. Ты не можешь рассуждать в таких категориях!

– Ты – формовщик с завода. Ты вообще должен говорить «бе-ме» и просить водки. Твой язык…

– Да?

– Он очень длинный и гибкий. Не прикуси его.

Я упал на колени и взял ножку Ангела в руки.

– Смотри, какие у тебя пальчики красивые, неношеные…

– Как у всех ангелов…

Ангел положила ступню мне на лицо. Краем глаза я заметил колечко дыма, уползающее в потолок. Ступня пахла пылью и кремом. Запах был сладковатым. Лавандовым, наверное. Я в этом не сильно разбираюсь. Обычно людские пятки желтые и твердые. Мне кажется, природа так специально задумала. Если человечество регрессирует и вернется к первобытности, по крайней мере молоток у нас останется. Оголил пятку – бац-бац – дом построил. А гвозди можно из патриотов делать. Это, кстати, очень правильно. У всего должно быть практическое применение, даже у этой придури. У Ангела пятка была розоватой и мягкой, как кожица на ладони. Не на моей ладони. На моей ладони известно, какая кожица. Мне об нее в детдоме трудовик окурки тушил. Он как батя нам был. Мы так думали – нам сравнивать было не с кем. Я в пятнадцать лет избил его табуреткой. Кому-то это может показаться драматическим, но я бы не стал драматизировать пиздюлину. Чем вообще хороша пиздюлина? Она как слово, то есть ее надо отделять от говорящего. Пиздюлина, если вдуматься, сертифицирует жизнь и наличие яиц хотя бы у одной из сторон. Трудовик охерел, а я стал самостоятельным. И то, и другое очень хорошо. Трудовик уже сто лет не охеревал, а тут охерел и как бы заново взглянул на реальность. А я заново родился, типа перерезал пуповину, точнее, перешиб ее табуреткой. Доделал работу акушера, можно сказать. На вопрос: «Что первым появилось – курица или яйцо?» – я обычно отвечаю – пиздюлина. И, знаете, люди кивают, потому что Большой взрыв – это всего лишь кровавый хлопок божественными ладонями.

Пока я всю эту хрень внутри себя думал, мой язык буквально взлизал ступню Ангела и добрался до пальчиков. Я осторожно брал их в рот, облизывал и скользил туда-сюда. Сначала Ангел реагировала равнодушно. Просто курила и смотрела в окно. Потом ее руки перебрали остатки моих волос. Ноготки скребнули шею. Поползла на пол бессмысленная простыня. Ангел откинулась спиной на стол. Отставила правую ногу вбок, не убирая левой с моего лица. Я пополз губами в путешествие. Ступня была Красной площадью. Лодыжка – изящным Петербургом. Наконец я добрался до Гагры. Там было жарко и влажно. Интересный город. Ангел обхватила меня за затылок и вжала в Гагру. Чтобы, видимо, я ее рассмотрел. Чтобы, видимо, я распробовал ее на вкус. Гагра текла по моим губам, а я подумал – какого черта! – и стал дрочить. Взгрустнул-вздрочнул, вздрочнул-взгрустнул. Так и жизнь прошла. Делать куннилингус на табуретке чуть туповато. То есть не оторваться, конечно, но коленям на линолеуме не зашибись. Когда рот в огне, об этом обычно не думаешь. Просто у меня рот частенько бывал в огне, вот я и думаю. Это трагедия опыта, между прочим. Трахаешь, предположим, в миссионерке, по-стариковски, а часть тебя сидит в кресле и как бы говорит внутрь себя, но громко: «Не слишком ли волосатая жопа? Ты пробовал живот втянуть? Надо в спортзал, Олежек, твои бицепсы в принципе не способны возбуждать. Ты, кстати, спину свою видел? Под кожей совершенно не бугрятся анаконды мышц. Совершенно. Знаешь, я думал, наш член как-то побольше…»

В такие минуты я не столько наслаждаюсь трахом, сколько втягиваю живот, надуваю бицепсы, бугрю спину и не думаю плохо про свой член. С чего бы мне плохо думать о Билли Бое? Нормальный крепкий парень. Чуть кривой, но он ведь не граф, а обычный работяга. Шпиль Адмиралтейства не глотал.

Ангел кончила. Я встал во весь рост и кончил ей на живот. Закурил. Дружелюбно посмотрел на Ангела. Ангел улыбнулась. Молчание было не игрой. Видимо, Ангел просто любит молчать. Качество, выбрасывающее ее вон из шеренги женщин. Едва я это подумал, Ангел заговорила:

– Я шла на кухню по тонкому льду. И сидела тут, как на тонком льду. А теперь подо мной почва.

– Почему?

– Я думала, ты меня прогонишь.

– Ты довольно дерзко говорила для думающей, что ее прогонят.

– Если все равно прогонят, чего стесняться?

– Тоже верно. Это вообще причина не стесняться на земле. Смысл стесняться, если нас всех прогонят на полтора метра под землю?

Ангел усмехнулась.

– Какой ты филосо́ф. Давай уже решим, когда и как мы поедем в Москву.

– Давай.

Я раскрыл ноутбук. Он лежал на столе. Самолет мы отмели сразу, потому что нам хотелось прочувствовать прахо-медовое путешествие. А как его прочувствовать, когда только сел, а через два часа уже выходить? На самолете Бориску можно вообще за два дня развеять. Мне хотелось растянуть квест. Ангелу тоже, хотя мы с ней об этом не говорили. Я спросил – самолет? А она сказала – не смеши меня, милый. Слово «милый» мне понравилось. Тон, которым Ангел его произнесла… От него пахнуло какой-то декадентщиной, коньячным поцелуем, барной посиделкой с любовницей в разгар беременности жены. Ощущение греха как выхода за пределы нормы усилилось. Нам удалось купить купе на тот же вечер. Безумная трата денег. Хотя, если вдуматься, только безумие и способно оправдать деньги. Сбербанковские тыщи я потратил с безразличием, достойным тыщ заработанных. Плевать. С работы отпрашиваться я не стал. Формовщики мантулят: день, ночь, отсыпной, выходной. Отсыпной был вчера. Завтра меня ждали в цеху. Подождут. Я позвонил знакомому врачу и попросил его нарисовать мне двухнедельный больничный. Коррупция, казалось бы. На самом деле никакая не коррупция. В пермском климате каждому пермяку надо предоставлять один больничный в год не по болезни. Осенью. Чтобы пермяк мог спокойно посидеть у окна и поплакать на солнце. Он ведь его потом семь месяцев не увидит. Нет, увидит, но это будет свет, а не тепло.

Пока я оплачивал билеты и звонил врачу, Ангел поднялась к себе и собрала большой рюкзак. Знаете, из тех рюкзаков с красным крестиком, авторство которых приписывают Швейцарии. У меня такой же. У всех такие же, потому что больно уж мы предсказуемые твари. Я не стал спрашивать – ты берешь так мало вещей? Или – где твой громоздкий чемодан на колесиках? Или – почему вы с Бориской так и не завели детей? Лет пять назад я бы все это спросил. А еще я мог спросить совсем уж кошмар. Например – тебе хорошо со мной? Или – я достаточно нежно тебя лизал? Или – ты выйдешь за меня, когда мы вернемся? Пять лет назад я чуть не женился на официантке из-за ямочек и остроумия. Теперь я сосредотачиваюсь на сути. А суть простая – я и Ангел едем в Москву, чтобы развеять на Красной площади щепотку Бориски. Потом мы поедем в Питер и развеем щепотку Бориски над Невой. Затем мы учухаем в Адлер (чух-чух – это я поезд так слышу), а оттуда – автобусом в Гагру. Я был однажды: эвкалиптами пахнет, как в аптеке. Короче, довеем Бориску над Черным морем. А чего? Возвышенная миссия. Она даже не такая тупая, как поиск святого Грааля или вызволение Гроба Господня. Бориска ведь действительно нигде не был. То есть я понимаю, что урна с прахом не совсем Бориска, но в то же время я понимаю, что это не совсем не он.

Это вообще не важно. Важен миф. Урна с Борискиным прахом – отличное основание для мифотворчества. Я свою Пермь так мифологизировал и мифологизирую, что она у меня то Чикаго, то Троя, то гномье королевство. Гномы – они очень привязаны к горе. А пермяки привязаны к Перми. Они ее клянут с утра до вечера, но никуда не уезжают. Такие ворчливые гномы уральских руд. Один пермяк ко мне зашел две недели назад и говорит: «На заводе не платят, помоги найти работу, Олег». Нашел. Трактористом в совхоз «Гордость России». Кировская область. Зарплата – пятьдесят пять тысяч рублей. Иногородним предоставляется квартира. Имеется детский сад, лес, кабак, школа и каток. Все, что нужно невзыскательному человеку для счастья. Езжай, говорю, пермяк. Корми детей, езди на тракторе, налаживай быт. А пермяк ни в какую. Куда, говорит, я, это самое, от родни и родных могилок? Родня, мать, мертвый дедушка. Все здесь. Нет уж, говорит. Лучше я за пятнашку в месяц на заводе подохну, чем куда-то уеду. И тут же патриотизм приплел, как бы обосновывая и легитимизируя мейнстримной идейкой свою хтоническую долбанутость. Подыхай, говорю. А сам думаю – ты-то, Олежек, чего не уезжаешь? И тут же отвечаю – моя долбанутость под кожу вшита, я и по Лиссабону с кислой мордой хожу. Только в Лиссабоне это неорганично, а в Перми органично. В каком-то смысле я выбираю не между Пермью и Лиссабоном (и чего ко мне привязался этот Лиссабон?), а между искусственностью и естественностью. Белым медведям, может, тоже хочется в саванну, но ведь они туда не идут.

Про климат и вообще поиск лучшего взамен хорошего есть поучительная история о людях Севера. Не чистокровных людях Севера, вроде хантов, манси и чукч, а понаехавших вахтой. Вот представьте: ишачит мужик из Челябинска где-нибудь в Ямало-Ненецком автономном округе. Газ, предположим, забуривает. О чем он там мечтает, посреди этой мерзлоты? О тепле, конечно. Снится ему Адлер, Краснодарский край, сено свежескошенное, ласковое море. И вот выходит этот мужик на пенсию. Не поздно, а в самый раз, в сорок пять лет. Денег скопил, зарплаты сумасшедшие. Едь, казалось бы, куда пожелаешь. Ну, он и едет. В Адлер. Пить чачу и болтаться по кафешантанам. И через полгода там умирает. Потому что организм привык -50 терпеть, а тут +40 терпеть надо. Дошло до смешного. На Севере появились специальные люди, объясняющие теплолюбивым мужикам, что им нельзя к морю, разве что к морю Лаптевых. Ваш потолок, типа, – средняя полоса. Езжайте, суки, в Смоленск, иначе крышка. Но мужикам на этих специальных людей насрать. Они все равно едут в Адлер и мрут там как мухи, в полном соответствии с физиологией. Я тоже запросто могу помереть в Лиссабоне. Менять культуры – это ведь так же опасно, как менять климат. То есть телом ты не умрешь, а вот душой вполне можешь окочуриться.

В 19:00 к моему подъезду подъехало такси. Про пермских таксистов ничего говорить не буду. Их нет. Таксист – это профессионал. Он не базарит по телефону во время поездки, не пристает к пассажирам со своими треклятыми подшипниками, не слушает дерьмовую музыку, потому что ему так хочется. В Перми работают шабашники. То есть это не люди, у которых есть профессия, выбранная ими. Это люди, которые ищут работу, а пока таксуют. Ну, или подрабатывают помимо основной. Для русского человека любая работа в сфере обслуживания – небольшой позор, он ее внутренне воспринимает как временную, даже если работает на ней пятнадцать лет. Не знаю, откуда это пошло. Наверное, из уголовных понятий ноги растут, там барыга, шнырь, холуй – люди неуважаемые. Порой мне кажется, что из уголовных понятий не только эти ноги растут. Иногда я думаю, что вся страна из них проклюнулась, а государственные мужи в первую очередь. Поэтому мы тут все такие встряхнутые, несмотря на демократию, конституцию и права человека. В этом смысле я встряхнутый от противного, в пику, но как бы тоже из уголовных понятий. «U2». Орел, решка, монетка-то одна, что толку?

Перед поездкой на вокзал мы с Ангелом поспали. Не поспали как потрахались, а смежили веки. Я обычно не люблю спать с другими людьми. Нет, пьяный я и в трамвае усну, а по трезвянке мне неловко. Не потому, что я сонофоб, а потому, что больно уж интимный процесс, а мужчина для девушки должен оставаться загадкой. Во сне ты ничего не контролируешь. Можешь полподушки слюней напускать. Можешь пернуть. Можешь захрапеть во всю пасть. Можешь губами отвратительно запричмокивать. Я себя на эти действия изучал. Купил качественный диктофон и включал его на ночь, чтобы послушать, как я сплю. Нормально сплю. Все восемь часов записи внимательно прослушал. Не пердел во сне, ничего. Зевнул разок с подвыванием волчьим. Брутальненько так, женщинам должно понравиться. Ангел ко мне в кровать скользнула. Пришла с рюкзаком и скользнула. Главное, без объятий. Легла на свободную половинку и спит. Я, конечно, почувствовал, что она легла. Глянул из-под век тихонечко (попробуйте-ка глянуть из-под век громко): лежит спиной ко мне, беззвучная, как кошка. Тут у меня в башке фокус произошел. Обычно я презираю женщин, которые ластятся. Ну, спит человек, чё ты к нему себя подкладываешь? Кукушкианство какое-то. Только кукушки птенцов в чужие гнезда подкидывают, а ты – себя. Ангел не такая. И оттого, что она не такая, оттого, что она не захотела, не собиралась даже ластиться, мне почему-то очень этого захотелось. Ну, чтобы она ко мне поластилась. Чтобы не лежала равнодушно в утилитарном сне. Чтобы того-сего и это самое, как любил говорить Бориска. Я даже поерзал чуть-чуть и как бы случайно придвинулся. Не так придвинулся, как отчаявшаяся штукатурщица к соседу-попутчику в поезде, а просто лег поудобнее. Не обязательно же обозначать, что я лег поудобнее не в физиологическом, а в психологическом смысле. Мне иногда кажется, что это одно и то же, кстати. Правда, Ангел все равно не отреагировала. Я, конечно, посмотрел обиженными глазами в ее спину, но на этом всё. Я гордый. Уснул.

До вокзала мы с Ангелом ехали в наушниках. Каждый в своих. Без этой херни, где одни наушники на двоих, а вы сидите на заднем сиденье и типа кайфуете, а на самом деле хотите послушать полноценно, вставив наушники в оба уха. Я вообще люблю ездить на переднем сиденье, чтобы при случае отмудохать шабашника. Ехать по Перми лучше под «U2». «Рамштайн» можно врубить. Не возбраняется творчество группы «Сплин». От классики легко впасть в ступор. Промышленные пейзажи в ней не отливаются. Классику слушают гости города, для которых пермяки организуют Дягилевский фестиваль.

Вокзал Пермь-2 – это такое здание, с которого стоит снять табло и часы, как оно тут же превратится в декорацию исторического фильма о Второй мировой войне. Например, бомбардировку Дрездена возле нашего вокзала хорошо снимать. Путей у нас дохера, а направлений два – горнозаводское и главное. Мы уезжали с горнозаводского. До отправки оставалось полчаса, и я захотел пивнуть. Пошли, говорю, Ангел, пивнем. Вмажем пивчанского. По кружке успеем. Смысл чичи в табло пузырить. Не знаю. На вокзалах я становлюсь жиганом-подростком. Видимо, дух путешествий на меня так действует. Ангел кивнула. Она была в джинсах, ботинках, легкой ветровке и с рюкзаком на спине. Шмотки не смотрелись на ней дешево, хотя были дешевыми. Это умение. Что-то врожденное. Я сначала хотел шуткануть типа – в Москву едешь, а вырядилась, как в деревню. А потом пригляделся и завалил хлебальник, так его и не развалив.

На Перми-2 есть два места, где можно накатить пивчанского, – шатер и кафешка «Пирожок». Мне смешно смотреть на вывеску кафешки, потому что пирожками я называю пухлые женские щелочки. Пирожок, блин. С Геленджиком внутри. Мы с Ангелом пошли в шатер. В шатре я прямо с порога поддался своей второй страсти – драке. Первая – секс, если вы не поняли. Я обожаю драться. Меня вообще привлекают пограничные состояния. Детдом меня в этом смысле взнуздал. Ну, и служба, конечно. Кровь и пот мужского братства. С шести лет – карате. С одиннадцати до четырнадцати – дзюдо. С четырнадцати до восемнадцати – бокс. А потом – Русский остров, бухта Холуай. Или Халуай. Или Халулай. Мне последний вариант больше нравится. Говорят, переводится как «гиблое место». Не знаю. Место как место. Ничего гиблого я там не заметил.

Драки напоминают шахматы. В них растешь, не столько тренируясь, сколько практикуясь. Раньше с драками было проще – никто не катал заяв. Сейчас заявы пишут очень многие. К примеру, полез на тебя какой-нибудь тип, ты ему челюсть сломал, а он пошел и накатал заяву. Нет, я не боюсь отбывать, на одной ноге отстою разумный срок. Просто это как-то туповато ради хобби. Если б со мной что-нибудь драматическое случилось. Ну, не знаю. Ангела бы изнасиловали. Или бабушку ушлепки ограбили. Я бы их всех, конечно, нашел и убил.

Только я не хочу убивать живого, я хочу убить уже мертвого. То есть – монстра. Живого мне убивать было бы неприятно, потому что вдруг он лекарство от СПИДа изобретет. Или станет матадором. Или изобретет способ самому у себя отсасывать, не удаляя нижних ребер. Короче, сделает что-то полезное для человечества. Я точно знаю, что монстр ничего полезного для человечества не сделает. Зло – оно банальное и нетворческое. Зло существует ради зла. В каком-то смысле оно само по себе творчество. Как Филипп Киркоров – сам по себе бог, понимаете? Оно ничему не служит, а светлые люди служат всякому высокому, до чего я умом дотягиваюсь, но не сердцем. Я, в общем-то, в гробу видал род людской. Если честно, я тоже монстр, но изо всех сил с этим не соглашаюсь. Настоящим монстром, кристаллическим, становишься тогда, когда с этим соглашаешься. А я пока надеюсь. Надеюсь, что меня обуяет свет. Выпадет случай, и он меня обуяет. Не то чтобы я стану иисусиком, а просто… Успокоюсь, что ли?

Хотя какой, к херам, свет, когда пропускаешь Ангела вперед, входишь в шатер, а там драка и здоровый мужик бежит то ли на выход, то ли на твою девушку. Ангел ничего не успела понять, я схватил ее за шкирку и отшвырнул в угол. Я это проделал в момент и успел увернуться от здоровяка, пробив ему в печень на скачке. Здоровяк сдулся и осел на пол. Драчунов было пятеро. Вдруг они прекратили драться и дружно пошли на меня. Я бросился к выходу. Дверь была заперта. Хорошо. Со спины не зайдут. Когда я вошел в шатер, драчуны были пьяными. Сейчас драчуны были абсолютно трезвыми. Я оценил, как они идут. Сами по себе они бойцы, может, и неплохие, но вот группой работать не умеют. Это сложно, как танец. Надо не просто иметь слух, надо много тренироваться. Когда я служил, нас такому учили. Правда, там мы действовали в воде. А в воде, в Тихом, вообще нихера непонятно – всё на инстинктах и интуиции. Халуай, Халуай, иди на хер, не мешай. Это, конечно, недовзрезанная генетика. Я тупо быстрее и скоординированнее обычных людей. Это не моя заслуга, я таким родился. Боевой транс, которому меня научили в бухте Халуай – тоже не моя заслуга. Просто у меня подвижная нервная система и склонность к психопатии. Я из тех людей, которые не мочатся перед боем, а переживают стояк. Повсюду Эрос, чтоб его! Я этого никогда не просил.

Вы, наверное, считаете, что я у входа торчал и так долго обо всем этом думал? Нет. Я начал думать одновременно с движением. В шатре столы привинчены к полу. И лавки привинчены. Поэтому четверке пришлось двинуть гуськом. Лучше б они по столам шли, но неподготовленному человеку такой маневр не приходит в голову. Когда я это увидел, улыбнулся недоверчиво. Явно ведь не случайные ребятки, кто их так учил? Если б мы не зашли, напали бы в поезде. Всяко во внутренних карманах билеты лежат. Первого я убрал кроссом через руку. У меня в таких переплетах простая тактика – идти на врага и ждать, пока он не выдержит и кинется. Не люблю нападать первым. У меня смертельный арсенал нападалок, рассчитанный на часовых морской вражеской базы, вооруженных автоматами. Неохота как-то в федеральный. Мнительность обуревает. Фантазия сообщает ночным шорохам фантастические опасности. Второму бойцу я воткнул в кадык, провалив его удар справа. Третьего пнул в пах, он маваши хотел пробить. Четвертый замер, а потом рванул мимо меня. Я подсек ему ноги. Сел сверху. Вывернул руку до характерного хруста. Когда ты намного быстрее, это даже не бой, это как грушу колотить. Херня какая-то. Во внутреннем кармане четвертого лежал билет на наш с Ангелом поезд. Здоровяк, получивший в печень, сидел на полу и вставать не торопился. Он видел расправу и берег здоровье. Здоровякам это свойственно. Я взял руку четвертого на конкретный излом:

– Кто такие? Чё надо?

– Больно, сука! Пусти!

Пытать его, что ли? Я посмотрел на часы. Поезд отчаливал через десять минут. Возня растягивает время. Я думал, мы уже опоздали. Ко мне подошла Ангел и посмотрела антипыточно, в духе гуманизма. Я отпустил руку ушлепка, и мы с Ангелом ушли на вокзал. Быстро нашли восьмой вагон. Купе-купешечка. В вагоне-ресторане накачу. А может, и не стоит накатывать. Непонятки вокруг. Явно поджидали, но вот кто и за что? Я вообще чистый – на заводе пашу, шпиливилю Ангела. Ангел до позавчерашнего дня в гастрономе работала. Ей даже больничный не понадобился, так в отпуск ушла. У торгашей с этим попроще, чем на заводе. С другой стороны, не пить – значит поддаться, как бы чуток жимкнуть очком. Жимкать очком я не привык. Пошли они на хер.

Наше купе, седьмое, оказалось пустым. Ангел села на нижнюю полку справа. Я сел рядом. Через пять минут поезд тронулся.

– Милый, что за фигня случилась в шатре?

– Да мудаки пьяные, не бери в голову.

– Нам сутки ехать, как мне в нее не брать?

– Вот что ты со мной делаешь? Такая пошлость и так по кайфу.

– А я знаю.

– Знает она… Ты Бориску не забыла?

– Нет. В рюкзаке.

– Проверь.

Проверила. Действительно в рюкзаке.

Я спросил:

– Чем займемся?

И как бы равнодушно хрустнул пальцами. Есть у меня такая дурная привычка.

– Чем угодно, только не сексом.

– Почему?

Мои брови уползли вверх, превратившись в челку.

– Не люблю, когда преднамеренно. Случайно надо.

Нападу на нее ночью, решил я. Будет тебе случайность по самые яйца. Ангел достала книжку. Шарлотта Бронте «Грозовой перевал». У меня чуть глаза не вытекли, когда я прочитал.

– Тебя надо занести в Красную книгу.

– Почему?

– Потому что ты живешь в двадцать первом веке и читаешь эти викторианские сопли.

– А ты что читаешь?

– Сейчас?

– Сейчас.

– Сейчас я читаю «Дикую тварь» Джоша Бейзела.

– Давай расправим постель, ляжем вместе на нижней полке, и ты мне про нее расскажешь?

– Давай.

Сначала я хотел спросить – а не рановато ли ложиться? А потом подумал – херли рановато, чё тут еще делать? Нам воспитательница тетя Тамара в детдоме перед сном книжки пересказывала. Ну, обычно читала, но иногда пересказывала. А теперь я буду пересказывать Ангелу «Дикую тварь». Сопли, конечно, но как-то не в падлу. Бывает же такое. Постелили. Разделись. Легли. Тесно, конечно, но от этого даже как-то и возвышенно, вроде маленького подвига. Я Ангела к стенке положил. Мало ли. Чтобы я сразу мог вскочить и всечь. Вскочить и всечь – первейшее дело для мужчины. Никогда не садись и не ложись так, чтобы сидение или лежание затрудняло возможность вскочить и всечь.

– О чем книга, Олег?

– О бывшем наемном убийце. Ну, слушай…

Книгу я пересказывал целый час. То есть до девяти вечера. Ангел постоянно что-нибудь спрашивала, и я отвлекался. Пришлось рассказать про коза ностру, зубопротезирование, динозавров и лох-несское чудовище. На лох-несском чудовище я сомнамбулически закрыл купе и задремал. Я давно так долго не лежал с женщиной. Ну, так близко не лежал. Ангел теплая, как печка. И дышит в щеку. Колеса еще чухают в такт. Уснул, короче. Морфей, сука такая, выкрутил руки.

Знаете, когда просыпаешься на узкой полке тесного купе в обнимку с другим человеком, то первое, что хочется сделать, – свинтить подальше, сходить в сортир, убежать в вагон-ресторан, перелечь на верхнюю полку или хотя бы сесть. Плюс по утрам от людей пахнет херней. Даже от балерин пахнет херней, хотя балерины не какают. Ну, я так в детстве думал. Изо рта Ангела херней не пахло. То есть объективно ею, может быть, и пахло. Просто писечка отношений не подразумевает объективности. Я, когда понял, что не хочу не то что сваливать, а даже сесть, аж весь разволновался. Неужели Ангел – моя прелесть? Неужели, думаю, я попался? Хотя быть попавшимся тоже интересно. Если честно, я давно не попадался. Да чего уж там, я вообще никогда не попадался. Ну, кроме той девушки в пятнадцать лет. Двадцать лет прошло, надо же. Она меня послала. Сейчас смешно вспоминать. Я две недели не ел. Не мог просто есть. Потом пить начал. Попил и как-то… Вымерз. Во мне возникло чувство, что самое страшное и самое важное позади. Недлинное предложение, банальное даже, а последствия огромные. Если всё позади, чего бояться-то? Ну, я и перестал. Сначала технических вещей перестал бояться – трудовика, боли, драк. А потом и внутренних – экспериментов, границ, треклятых понятий. Это не базаровщина, вы не подумайте. Базаровщина с возрастом проходит. Не проходит, как ветрянка, а проходит потому, что буржуазность отрезает ей голову. У меня бы так же произошло, если б я не был шизиком. Иногда я думаю, что мне навсегда пятнадцать лет. Будто я тогда не девочке в глаза посмотрел, а Горгоне. А сейчас я лежу на полке рядом с Ангелом и у меня такая же чуйка. Рубеж, Рубикон… Бывает, лучше на Рим идти, чем вот так лежать, честное слово.

Ангел проснулась. У меня рука к чертям затекла, но я не шевелился. А она проснулась, потянулась и потерлась о мою шею лбом. Посмотрели друг на друга. Видимо, в моем взгляде плескались остатки типа серьезных размышлений, потому что Ангел спросила:

– Чего ты?

– Чего?

– Так смотришь.

– Как?

– Так.

Я вздохнул. Если не рассказать, почему я так смотрю, возникнет отчуждение. А если рассказать, я попаду в уязвимое положение. Я влюбляюсь в тебя. Влюбляюсь необратимо, моя маленькая виктимная радость. Влюбляюсь в ступни, руки, плечи, глаза, дрожащие бедра, сладкую щелку, серые глаза. Я присваиваю тебя. Пересаживаю из клятой реальности в чернозем своих фантазий. Мой чернозем питателен и жирен. Из него вырастают идеальные цветы. Нет, о таком нельзя говорить. Уж лучше отчуждение. В конце концов, это не брак. Я не дам ему оформиться. Просто… Прободаю отчуждение насквозь и всё. Когда буду к этому готов.

– Не скажешь, почему ты так смотришь?

– Нечего говорить. Я спросонья всегда так смотрю. Ты привыкнешь.

Ангел распознала вранье. Не женщина, а эмоциональный локатор. Я это по глазам понял. Через них перекинулись мосты холодности. Если б я не растерял умение краснеть – покраснел бы. Не люблю врать. И недоговаривать не люблю. Если вдуматься, ложь – фундамент конформизма. Противная штука – конформизм. Не потому, что так говорит нонконформизм, который бы я тоже послал куда подальше, а потому, что не требует усилий. Для какого-нибудь маньяка конформизм был бы подвигом. Или для гения, изо всех сил старающегося оставаться нормальным. А для обычного человека конформизм – это отказ от подвига. То есть от подвига можно отказаться, но сознательно, а здесь все происходит бессознательно – и это самое паршивое. Конформизм – это даже не говно в проруби, оно хоть плавает, конформизм – это говно, которое утонуло. Как в православии, где якобы существует проторенная другими людьми твоя дорога к Богу. Будто к Богу можно прийти проторенной чужой дорогой. Будто дороги, проторенные другими, могут быть твоими. Конформизм не дает присвоить этот мир. Ты живешь в чужом мире, постоянно к нему приспосабливаясь. Ты не можешь сделать мир своим через присвоение, а ведь в этом залог большой жизни.

– Олег, в каких мы отношениях? Мне бы хотелось ясности. Я, знаешь ли, люблю ясность.

– В каких, в каких… В охренительно свободных метамодернистских отношениях.

– Как я понимаю, «метамодернистские» здесь ключевое слово?

– Ключевое, да. Ты все правильно понимаешь.

– Окей. Чтобы было совсем уж ясно – что ты вкладываешь в этот термин?

Я вытащил руку из-под Ангела и слегка крякнул. Ну правда, затекла до невозможности. Я почувствовал, что ступил на тонкий лед, и задумался, подбирая слова.

– Прежде всего, я противопоставляю этот термин патриархальному взгляду на взаимоотношения полов. То есть метамодерн – это свободный партнерский союз двух равных людей. Без лабуды про верность и моногамию. Метамодерн как бы сосредотачивает на «сейчас», моменте, когда нам хорошо. Он не требует жертвы и долга. Он – праздник. Мы – праздник друг друга. Здесь и сейчас. Завтра моим праздником может стать какая-нибудь другая женщина. А может и не стать. Метамодерн не смотрит в будущее. Не смотрит он и в прошлое. Как у Довлатова – мне хорошо с тобой, станет плохо, и я уйду.

Ангел задумалась. Мне понравилась ее задумчивость. Ровная такая, погруженная внутрь себя. Без наигранной тяжести.

– Хорошо. Мне нравится. Это ближе к реальности, чем патриархальность. Действительно, не можешь же ты утверждать, что никогда мне не изменишь? Это смешно.

Я восторженно вскинулся.

– Вот именно! Сейчас, в этот момент, я хочу только тебя. Но откуда мне знать, кого я пожелаю завтра? Как человек вообще может что-то обещать, когда он постоянно меняется? И ладно бы обещать предметные вещи, хотя и здесь лучше говорить «постараюсь», не давать обещания в русле тонких материй… Мы не знаем самих себя, мы не застывшие барельефы, о какой верности может идти речь? В любом случае получается либо ложь, либо благоглупость.

Ангел улыбнулась.

– Более того, Олег. Сам дискурс «измена – верность» подразумевает, что кто-то кому-то принадлежал, а это не так. Никто никому не принадлежит и принадлежать не может. Мы свободны, мы вольны, мы ищем счастья, кайфа, только и всего.

– Только и всего. Как хорошо, что ты так глубоко понимаешь эти моменты.

– Я их отлично понимаю, милый. Ты разглядел проводника?

– Не особо. Парень какой-то.

Я его не разглядел, потому что все еще был мысленно занят дракой в шатре. Ну действительно, что за ушлепки? И главное, зачем?

– Мне он понравился. Он высокий, стройный и голубоглазый. Мне кажется, у него отличный член. Я хотела бы после завтрака пригласить его в купе. Ты мог бы куда-нибудь уйти? В вагон-ресторан, например? Это просто физиология, не волнуйся. Я всегда хотела почувствовать в себе мужчину с такой внешностью. Я сейчас о нем говорю, а у меня трусики промокли, представляешь?

Меня затошнило. Я улыбнулся. Я даже взмолился – Господь, сука такая, дай мне смотреть равнодушно! Дай, сука!

– Без проблем, Ангел. Развлекайся.

И хохотнул. По-моему, натурально получилось. Проклятая патриархальность. Сидит занозой. Ну, хочет Ангел трахнуться с проводником, мне-то что за дело? Я сам, может, тоже с ним трахнусь. Если захочу. Только я чего-то не хочу.

В дверь постучали. Я открыл и сел на полку. На пороге стоял проводник. Ангел оживилась. Села. Одеяло сползло с полных плеч, обнажив груди, выигрышно поддерживаемые бюстгальтером. Проводник впился глазами. О, да! Его живо заинтересовали молочные холмы моей девочки. Каких только извращенцев не берут в проводники! Олень.

– Доброе утро. Я ваш проводник Андрей. Сижу в том конце вагона.

Олень мотнул башкой влево. Любишь налево ходить, да? Олень.

– Можете подойти за стаканами и подстаканниками. Еще у нас есть шоколадки, бич-пакеты, кипяток. Можно заказать еду из ресторана.

Ангел улыбнулась и прикусила нижнюю губку.

– Мой брат сейчас пойдет в ресторан, а я хотела бы остаться здесь одна, потому что недомогаю. Я была бы вам очень благодарна, Андрей, если б вы обо мне позаботились. Вы могли бы обо мне позаботиться?

Голос Оленя подернулся хрипотцой.

– Мог бы. Чего вы хотите?

– Я хочу вас. То есть я хочу, чтобы вы принесли мне стакан горячего чая и шоколадку.

Я отвернулся к окну. Мне нельзя было смотреть в другое место. Моя верхняя губа заподпрыгивала вверх, обнажая желтоватые клыки. Выдохнув, я сказал:

– Пойду зубы почищу и в ресторан. Страшно проголодался. Пока, сестренка.

Уйти просто так Ангел мне не дала. Притянула двумя руками и поцеловала в щеку.

– Пока, братик. Приятного аппетита. И никуда не торопись. Андрей, вы ведь посидите со мной за компанию? Я ужасно не люблю пить чай одна. Вы не оставите меня одну?

– Не оставлю. Я занят, но я найду время.

– Это так мило с вашей стороны. Вы вообще очень милый, вы знаете?

Дальше я не слушал. Оделся и ушел в туалет. Олень тоже ушел. За чаем и шоколадкой. В туалете я понял, что не взял щетку и пасту. Вернулся. Купе было заперто. Прижался ухом. Ангел и Олень разговаривали. Сейчас она у него отсосет. Или он трахнет ее раком. Может, кончит на грудь. Или как я, на живот. Или Ангел захочет, чтобы он кончил ей прямо в рот? Чтобы глотать жадной сучьей глоткой густую сперму. Ни в чем чтобы себе не отказывать! А мне какое дело? Совершенно никакого! Метамодернизм. Пошли они на хер.

Я кинулся в ресторан. Водочки надо накатить. Или вискарика. Или того и другого. В ресторане было безлюдно. Я с ходу саданул сто. Буфетчица крякнула и улыбнулась красными губами. Я увидел окно. В голове щелкнуло.

– Неси, мать, бутылку самого дорогого коньяка!

– Самого-самого?

– Его!

Я подозревал, что бутылка самого-самого дорогого коньяка хранится в закромах и буфетчице придется за ним идти. Так и вышло. Едва она скрылась, я открыл окно на максимум, вполз в него головой вперед, встал на раму, а потом переполз на крышу поезда. На крыше я побежал к восьмому вагону. Быстро сосчитал нужное купе. Свесился, уцепившись ботинками за железный выступ, нужный хер знает для чего. Я понимал, что могу навернуться. Также я понимал, что мне будет непросто разбить кулаком окно, пробраться внутрь и убить Оленя до того, как он откроет купе и убежит. Собственно, я и не собирался разбивать стекло кулаком. Я собирался вежливо постучать с перепуганным лицом, чтобы меня впустили. Если, конечно, они обратят внимание на стук за своим поревом. Гнусным, грязным, животным поревом. Я свесился и заглянул в купе, распластав руки, как муха лапки. Ангел и Олень сидели за столом. На столе стояли дорожные шахматы. Все были одеты. Даже Ангел прикрыла шмотками свои перси. Какой, Господи, восторг! И какой, Господи, развод. Я чуть не обосрался от облегчения. Я уже пополз назад, когда увидел впереди туннель. Как недальновидно! До туннеля оставалось метров десять, когда я все-таки вполз на крышу и лег на спину. Над головой замелькала чернота. Уши наполнились лязгом. Она играет с Оленем в шахматы, только и всего! А сама думает, будто я думаю, что она там трахается. Нет уж. Такого удовольствия я ей не доставлю. Пусть думает, что я думаю, как она думает, а я буду делать вид, что так оно и есть. Трахаешься – трахайся. Метамодернизм. Спокойно совершенно. У меня это легко получится. Ну, играла в шахматы и играла, что тут такого? С этим я запросто могу жить.

В ресторан я вернулся тем же путем, каким ушел. Буфетчица стояла за стойкой и прифигела.

– Не блажи, мать. И полицаев не надо. Тебе никто никогда не поверит. Физически провернуть финт с крышей почти невозможно.

Буфетчица кивнула задумчиво.

– Коньячок берешь?

– Конечно.

Пятнадцать тысяч рублей. Бутылка «Курвуазье». Хорошо, что Сбербанк платит.

В купе я вернулся через час. Оленя уже не было. Ангел лежала под одеялом совершенно голая. Она уведомила меня об этом с порога:

– Я совершенно голая и потная. Не ложись ко мне. Андрей – это какая-то фантастика!

– Прямо фантастика-фантастика?

– Ну, не прямо. Опыта маловато, закрепощенный. Ты лучше.

– То есть ты не уходишь от меня к Андрею окончательно?

– Нет, не ухожу. Но было бы прикольно жить с вами двумя. У него такой… Бархатистый, понимаешь?

Не знаю, что меня выбесило. Наверное, говорить о том, что я подглядывал, было не в моем характере, и поэтому меня порвало от желания об этом сказать. Я противоречивый, как и все метамодернисты. «Бархатистый» и «фантастика» только подлили масла. Я усмехнулся и брякнул:

– Ты сицилианку плохо разыграла. Перепутала ходы. Е3 надо было раньше включать.

– Что?! Откуда ты?..

– Я вылез на крышу и заглянул в наше купе сверху. Вы играли в шахматы.

Ангел ошарашенно молчала. А потом замолчала довольно. А я лег к ней и тоже ничего не стал говорить. Что тут говорить, когда без слов все понятно?

Такая офигенная идея была – метамодернизм, а теперь всё – тю-тю. Не в пешки игра пошла, в любовь. Ненавижу прямо себя за это. Довыеживался. Но довыеживаться как состояние – тоже ведь метамодернизм. Все на свете – метамодернизм, если поглубже копнуть.

Сначала я лежал в одежде. Потом снял ее всю, закрыл купе и лег. Купе похоже на карцер. Избыток времени, помноженный на дефицит пространства. Ангел откинула одеяло и прижалась ко мне голым телом. И не поленилась ведь раздеться. Как ни странно, в этом было столько нежности, что почти не ощущалось эротизма. Мы будто стали одной плотью. Запах, понимаете? В купе нечего чувствовать. Глазам некуда смотреть, ушам нечего слушать, рукам нечего делать, ногам некуда идти, а переводить все в секс, когда происходит момент нежности, – верх глупости. Я, конечно, чувствовал, как в глубине меня зреет возбуждение, но оно не было диким, и мне нравилось его контролировать, выстраивать плотину, понимая, что за пазухой у меня лежит динамит. В этом залог крепости любой плотины – полная возможность взорвать ее в любой момент. Это вообще принцип долгоиграющей воли. Нельзя запрещать себе что-то на полном серьезе, запрещать можно, только в это играя. Бесполезно становиться заложником своих решений; только подконтрольные решения, то есть решения, которые ты волен отменить, имеют реальную силу. Потому что плотины строят, чтобы взорвать их в нужный момент. Если человек не понимает этого, а мнит свою плотину вечной, рано или поздно он будет под нею погребен. Лучше рано, потому что тогда за ней скопится меньше воды желаний, страстишек, поползновений. Из-под обломков поздно рухнувшей плотины можно и не выплыть.

Я строил плотину, я имел динамит, я пытался осмыслить свою ревность и кренделя на крыше поезда, когда в мои ноздри (от бесчувственности остальных органов они стали суперчувствительными) вполз запах Ангела. До этого я не замечал ее запах. Я узнавал Ангела губами, руками, членом, глазами. Нет, я нюхал ее щелку, но это было нюханье пса, сунувшего морду сучке под хвост. В этом нюханье было много физиологии и мало мифологии. Сейчас, спрятавшись за плотиной, я нюхал Ангела, как гурманы нюхают Гран Крю. Запах плохо поддается осмыслению. Чем пахнет Ангел? Собой. Очевидный ответ, за которым ничего не стоит. Ни секс, ни убийство, ничто на свете не способно так приятно взбудоражить глубины, как запах женщины. Я нюхал Ангела сначала украдкой, не придвигаясь, не обнимая, не зарываясь ноздрями в завитки у висков. Мы молчали. Я был ей даже чуть-чуть благодарен, что она не прикалывается над моим подглядыванием. Мы лежали преувеличенно ровно, не наползая, как будто мы не голые, не мужчина и женщина, не любовники, а просто разбились в Андах и теперь сберегаем тепло в обнимку. Потом я поджег динамитную шашку. Бикфордов шнур притянул меня к Ангелу. Я внюхался в кожу. Коснулся губами виска, щеки, шеи. Впился. Ангел издала утробный стон.

У Ангела не было плотины. Ангел была самкой. Ангел хотела наброситься, но не набрасывалась, потому что понимала про мою плотину, но понимала не умом, а древней женской хтонью. Я завис над Ангелом в свободном падении парашютиста и как бы упал в нее. Я забыл все, чему меня научила шалавская жизнь. Как сдерживаться, как ловить унисон, как бугрить спину анакондами мышц. Даже мой двойник, постоянный спутник любой потрахушки, не сидел в этот раз по соседству, комментируя мои действия и внешность. Я нечаянно оглох, ослеп, отупел. Чувства и мысли сосредоточились в носу. Физически я трахал Ангела членом, а на самом деле трахал носом. Вниз – вдохнул, вверх – выдохнул. Вниз – вдохнул, вверх – выдохнул. Вниз – вдохнул, вниз – выдохнул. Ангел задрожала. Я трахал уже не Ангела, я трахал сочащуюся щель, мать всех щелей, Матерь Богов. Пора. На хер все плотины мира! Рванул динамит. Шахид и шахидка взлетели на воздух. Кажется, я кусал ее плечо. Кажется, ногти разодрали мне спину. Кажется, во рту солонели слезы. Кажется, Ангел размазывала кровь по моему лицу. Она брала ее со спины и мазала мне на щеки, одновременно целуя и взлизывая их. Кажется, я накапал кровью Ангелу на грудь. Кажется, я повалился сверху и долго лежал, пульсируя в странных местах. Кажется, мы уснули. Я всхлипывал, а потом вдруг очнулся. На ней. С красным запекшимся лицом. Она тоже проснулась. Ее мутные глаза смотрели в мои.

– Что это было?

– Прорыв плотины.

– Какой плотины?

– Не знаю. Знаю, что ты мать всех щелок. Матерь Богов.

– А ты Приап Сперморожденный.

Я заржал. Она тоже. Это было что-то нервное, даже страшное, как возвращение к себе после долгой отлучки. Сучки-случки-отлучки! Такая вот белиберда в голове, представляете?

Я сполз с Ангела и закурил прямо в купе. Посмотрел на часы. Нехило мы вздремнули. Возвращение в реальность было паскудным. Как будто я пас единорогов, а теперь снова буду пасти свиней.

– Слушай, я вся в крови.

– Посмотри на мою спину.

– О Господи! Это я?

– Ты. Или буфетчица. Технически она могла проскользнуть в купе и поцарапать меня граблями.

Меня несло. Когда меня несет, я задаю вопросы.

– Ангел, ты слишком хорошо говоришь и шикарно думаешь для продавщицы мясного отдела. Кто ты?

– А тебе не кажется, что во мне должна оставаться тайна?

– Тайн не осталось. Сейчас они выглядят искусственно. Ты не чувствуешь?

– Чувствую. Ты имеешь в виду соитие?

– Да. Соитие. Очень точное слово. У меня раньше не было соитий. А у тебя были?

– Нет.

Если б могли, мои брови убежали бы на затылок.

– Кто ты, Ангел?

– Ну, хорошо. Я родилась в селе Верещагино в семье библиотекаря. Меня мама одна воспитывала, отец рано умер. Потом я уехала в Пермь, чтобы стать актрисой. Не поступила. Осталась. Пошла по рукам. Оказалась на панели.

– А как ты сошлась с Бориской?

– Я подсела на героин. До ручки дошла. Уехала в православный реабилитационный центр. Ну, можешь представить: строгие матушки, власть обряда. Соскочила. Вернулась в Верещагино. А там Борис храм строит. Он тогда не пил, вырезал по дереву. Талантливый был. Талантом и подкупил.

– Почему ты не ушла, когда он запил?

– Ты жестокий. Не ушла, потому что он во мне нуждался. Я ведь любила его. Хотела ему помочь, спасти, а потом несла крест. Когда не знаешь, зачем живешь, крест помогает, даже если он тяжелый.

– Ты реально Ангел.

– Не смеши. Я мать всех щелок. Матерь Богов. Я два года мастурбировала в ванне, вспоминая твои губы и глаза.

– Офигеть! Я занимался тем же самым. Ну, не два года, но год точно. Я обрадовался, когда узнал, что Бориска умер.

– Я тоже.

– Интересно, это честность или ужас?

– А какая разница? Ты понимаешь, что по законам жанра теперь ты должен рассказать о себе?

Внутренне я вздрогнул. Правду обо мне знали только два человека: детектив Федор Фанагория и помощник патологоанатома Саврас. Они были моими друзьями и сослуживцами. Круг друзей я расширять не собирался ни за какие коврижки. Сраный мудак. Сначала докопался до Ангела, а потом решил дать заднюю. Нужна была тебе ее классическая история? Я снова замер между отчуждением и самоубийственной искренностью. Меня спас проводник Андрей. Олень постучал в дверь. Я отреагировал с преувеличенной резвостью. Мигом завернулся в одеяло и открыл. Андрей окинул нас подозрительным взором.

– У вас лица красные.

– Это грим. Мы актеры. Тренировались.

– На кровь похоже.

– Так и задумано. В ужасах будем сниматься.

– Ладно.

Олень пытался нащупать взглядом глаза Ангела, но Ангел смотрела в окно. Плевать она хотела на этого ушлепка. Отчаявшись, Олень договорил:

– Через полчаса Москва. Сдавайте белье. И подстаканники со стаканами.

– Сдадим.

Я задвинул дверь и сразу стал одеваться. Ангел наблюдала за мной вопросительно.

– О себе ты рассказывать не будешь, правильно я понимаю?

– Неправильно. У меня офигенная биография. На бегу такие шедевры не излагают. Нам надо умыться, привести себя в порядок и сдать всю эту хрень. Заселимся в гостиницу, и я все тебе расскажу. Нам еще Бориску развеивать, если ты не забыла.

– Я помню. Но ты ведь понимаешь, что суть не в этом?

– Конечно, не в этом. Сути нет. Есть только миг между прошлым и будущим, есть только миг, за него и держись!

Я это пропел. Когда тебя припирают к стенке, вариантов два: либо пой, либо бей. Оппоненту сложно этому что-то противопоставить. Разговаривать с придурковатым поющим человеком невозможно. Ну а когда лупят, тут и так все понятно. Но Ангела я лупить никогда не буду. Правда, я так в этом уверен, что мне страшновато. Обычно, когда я в чем-то так уверен, все получается наоборот. Если и здесь получится, я себе руку отрублю, честное слово. Пользуясь пением, я свинтил в сортир. Ну и рожа. Словно я забил свинью, а потом макал лицо в лужу ее крови. Умывшись, я вернулся в купе. Ангел уже оделась. Она на меня немножко сердилась, но верила, что в гостинице я ей все расскажу. Бросив на меня укоризненный взгляд, она ушла умываться. Я собрал белье, стаканы и подстаканники и отнес все это Оленю. Олень был холоден. Видимо, он заподозрил, что мы не брат и сестра. Может быть, он даже настолько проницателен, что заподозрил себя пешкой в чужой игре. Ну, да черт с ним. Москва встретила наш поезд смурой, но сухой погодой. Курский вокзал.

Глава 2. Москва

Мы с Ангелом прошли по вагону и вышли на перрон. Надели рюкзаки.

Прямо на меня шли трое. МУР. Или РУБОП. Им казалось, что они идут незаметно, но меня учили замечать и таких. Опера, что опаснее любых бандитов. Ничего не догоняю. Какого хера происходит? Дать себя арестовать или не давать? Дать или не давать? А если они не за мной? Тот мужик, в шатре, бежал на Ангела. Ну, или мимо, хотя вряд ли мимо. Нет. Ангела я никому не отдам. В очередь, суки. Я скинул рюкзак и повернулся к Ангелу:

– Целуй меня. К нам идут плохие люди. Я хочу, чтобы они не ждали нападения.

Ангел послушалась. Я стоял спиной к приближавшейся троице и целовал свою девушку. Это должно их расслабить. Я мысленно отсчитывал шаги. Пятнадцать, десять, восемь, пять, три. Я оттолкнул Ангела и пробил подсечку-косу за спину. Эти были не чета шатровским. Одного я выхлестнул сразу, а вот двое других отпрыгнули и потащили пистолеты. Пришлось рвать воздух. Я буквально впрыгнул в транс халулайца, так медленно потекло время. Как ни странно, лучше всего убивать кистями рук. При правильном ударе ладонью снизу-вверх носовой хрящ уходит прямо в мозг. При правильном выстреле пальцами-гвоздями глаза легко проваливаются в глазницы, чтобы тут же вытечь слизью на щеки. Так все и произошло. С моей стороны это была не жестокость. Просто рефлексы. Голливудские негодяи в таких случаях говорят – ничего личного. Я схватил Ангела за локоть и быстро пошел по перрону. В таких ситуациях ни в коем случае нельзя бежать. Надо идти спокойно, не озираться, стать невидимым внутренне, и тогда появится шанс. Ангел ничего не понимала, но покорно шла рядом. Крики за спиной я услышал метров через тридцать. Чтобы сбить преследователей со следа, я затащил Ангела в ближайшую электричку. Она ехала в Подмосковье, в городок Голицыно. Не бог весть что, но лучше туда, чем в «Матросскую тишину». Через минуту двери захлопнулись. Свободных мест хватало. Мы сели.

– Олег, я ничего не понимаю. Что происходит?

– Я сам ничего не понимаю. Мне надо позвонить. Сиди здесь и никуда не уходи.

Я вышел в тамбур, вставил в телефон незарегистрированную симку и набрал Федора Фанагорию. На третьем гудке он взял трубку.

– Детектив Федор Фанагория слушает.

– Здоро́во, Фаня.

– Ба! Олежек Багрянородный.

– Сперморожденный.

– Это кто тебя так?

– Ангел.

– Я же просил тебя не звонить мне под грибами.

– Я не под грибами. Я в жопе.

– Излагай.

– За последние сутки на меня два раза напали. Первый раз в шатре на Перми-2. Второй раз на Курском вокзале, только что. В Перми это были мудаки. В Москве – мусора. То ли МУР, то ли РУБОП. Опера. Сам знаешь, у них хари одинаковые.

– Знаю. Давай еще раз. С номерами поездов и временем. Я записываю.

Я повторил с конкретикой.

– Хорошо. Зачем ты поехал в Москву?

– Развеять прах соседа на Красной площади. Часть праха. Часть развею над Невой. Последнюю часть над Черным морем.

– Ты один? Как зовут соседа?

– Соседа зовут Борис Васюков. Я с его женой. То есть вдовой. Ангелина Васюкова.

– Царапнул ее?

Я молчал.

– Ну, скажи! Царапнул или нет?

– У нас было соитие.

– Что у вас было?

– Не бери в голову. Поможешь или нет?

– Помогу.

– Хорошо. Благодарю. Узнай, кто на меня нападает и почему. Считай, я в федеральном розыске. Документы есть. На связь буду выходить сам с разных номеров. Позвоню завтра вечером.

– Не задерживайся в Москве. Ты собираешься развеивать прах?

– Собираюсь.

– Глупо.

– Именно поэтому и собираюсь. На Красной площади меня точно не ждут.

– Если только нападения не связаны с прахом…

– Чего? Ты сам-то не под грибами?

– Нет. А так хочется, так хочется!

– Выясняй расклады, Фаня. Даю отбой!

– Много не дава…

Я положил трубку. Это такая метафора старых писателей, заставших телефоны с проводами. Сейчас трубки никто не кладет. Херли их класть, если в дисплей можно тыкнуть. Нынче все можно тыкнуть. Не жизнь, а сплошные тыканья. Расклеился. Ворчу. Скоро про высокие деревья и красивых баб заговорю. За опера с хрящом в мозгах мне накрутят. Если возьмут. Халуай, Халуай, иди на хер, не мешай! Я потер глаза и вернулся в вагон. Ангел слушала музыку. Я не стал ей мешать. Карта Сбербанка уже заблокирована. Хорошо, что я снял нал еще в Перми. Сто двадцать тысяч на дороге не валяются. Надо набросать планчик. Понятно, что все пойдет через жопу, но планчик все равно нужен. С планчиком проще определять границы жопы. Мне важно четко знать, в какой момент пора начинать нервничать, чтобы до этого времени быть спокойным. Следовательно, план должен быть подробным и исчерпывающим.

Первое. Шмотки. Надо переодеться, и переодеться кардинально. Прикрыть лысину бейсболкой. Купить широкие штаны «я читаю рэп своей бабушке». Бесформенный балахон. Шузы. Жалко, мочка заросла, я проколол сдуру, когда дембельнулся. Ангела тоже надо переодеть. Во что-нибудь чисто женское – юбка, сапоги на каблуке, пальто. В Перми на такую диссонирующую парочку посмотрели бы косо. В Москве никто не обратит внимания. В Москве люди чаще трахаются между собой, невзирая на культурные различия. «Трахайся с людьми своего круга!» – как бы говорит Пермь. Москва лаконичней. Она просто говорит – Трахайся!

Второе. Средство передвижения. Столичные таксисты стучат, это всякий знает. Если ты московский таксист и не завербован МУРом, значит МУРом завербован твой лучший друг. МУР есть МУР, хер есть хер, и все такое. Надо найти шабашника. Можно дедка, но лучше молодого, чтобы соблазнить его поездкой в Питер. Покупать машину не на что, а угонять я не хочу. То есть я в этом деле не спец. Мне иногда кажется, что мы тут все такие встряхнутые не только из-за понятий. Со школы все начинается. Даже с детсада. Вы обращали внимание, чему их там учат? Всему, если коротко. Растят совершенно разносторонних личностей. Похер им на генетику, предрасположенность, коэффициент интеллекта. Литра – литра, матра – матра, труды – труды. Русский ребенок как бы по-любому – будущий гений. Безальтернативно. Никого вообще не волнует, как он провернет это в жизнь. Это как, знаете, помойка в поселке городского типа на окраине Перми. Один большой бак для всех видов мусора. Стекло, пластик, диван, кусок стены, мертвый пес, детские игрушки, рваные гондоны – всё туда. В детишек по такому же принципу знания валят. Даже не знания – информацию. Беспринципно валят. Собственно, именно так в России и появляются ушлепки. Эти ушлепки считают себя профессионалами в любом деле. Отсюда чекисты-политики, министры обороны, не служившие в армии, бандиты-законотворцы и тридцатилетние смазливые генеральши с наградами. Не генеральши, как жены генералов, а самостоятельные генеральши, свои собственные. Вот поэтому я и не буду угонять машину. Я четко вижу границы своих компетенций. Нахер надо быть ушлепком. Вот Фаня угонять умеет, он спец. Но где Фаня и где мы?

Третье. Маршрут. Расстояние от Москвы до Питера около семисот километров. Часов девять-десять в пути. Зависит от пробки в Химках и от пробки на подъезде к Питеру. Можно уйти по халявной М10, а можно рвануть по платной М11. Лучше, наверное, по М10. Балбесы, взымающие плату, могут оказаться глазастыми. По М10 дольше, но это некритично. На платной трассе я выиграю полчаса-час, вряд ли больше. Хорошо. Пятьдесят литров девяносто пятого бензина. Сколько водиле? Туда с нами – обратно пустым. Два дня. Пятнадцати тыщ должно хватить. Хотя москвичи борзые. Ладно. Пусть двадцатка. Плюс шмотки. Плюс жрать. Плюс гостиница. Плюс Гагра. Плюс в Пермь. Хотя в Пермь уже вряд ли. В Грузию уходить. А оттуда в Турцию. В Иностранный легион можно. А Ангел? Ангелов в Легион не берут. Придется бросить. «Придется бросить»! Можешь ты, Олежек, сказануть. Как бросить-то, когда я без ее запаха уже плохо представляю жизнь? Может, мочку уха с собой забрать? Отрезать скальпелем и забрать. И что? Ползать с мини-холодильником? Тупо как-то, а иначе сгниет. Стоп. Прядку отрежу. Буду нюхать прядку. Лежать в окопе где-нибудь в Африке и нюхать прядку. Мне лишь бы нюхать. В детстве клей нюхал, теперь Ангела. Ни хрена в моей жизни не меняется! Харэ. Совсем поплыл, ушлепок.

Четвертое. Как добираться до Красной площади? На метро проще, но, если засада, придется туго. На машине легко влипнуть, но в ней можно оставить Ангела. Какая-никакая, а защита от пуль. Опера на Курском без колебаний полезли за стволами. Так. Машину можно оставить в Фуркасовском переулке или где-нибудь на Малой Лубянке. Красная площадь в пяти минутах ходьбы. Необязательно выходить на середину площади или лезть в Мавзолей. Развеять щепотку Бориски – секундное дело. Зачерпнул, взметнул, разжал пальцы. И сразу назад. Революция, Кузнецкий Мост, Малая Лубянка. Правда, слово «Лубянка» все равно тревожит. Итак, выходим в Голицыно. Покупаем шмотки. Обедаем. Находим шабашника. Едем с ним в центр. Развеиваем Бориску. Уезжаем в Питер. По-моему, хороший план. С его помощью я запросто определю глубину настигшей нас жопы. Халуай, Халуай, иди на хер, не мешай!

Ангел давно сняла наушники и поглядывала на меня. Она видела, что я соображаю, и вербально не лезла, но зыркала.

– Кому ты звонил?

Я глянул на пассажиров напротив. Они тоже были в наушниках.

– Я звонил детективу Федору Фанагории.

– Ты знаешь Федора Фанагорию?!

– Ты сама, что ли, его знаешь?

– Его все знают. Он же поймал черняевского маньяка!

Я вздохнул. Черняевского маньяка поймал Саврас. Точнее – повесил на осине. А Федор Саврасу помогал. И я помогал. Легенда была такой: смелый Федор Фанагория преследовал маньяка в ночном лесу, и маньяк повесился на осине. Федор загнал его в угол, и он повесился. Странное, кстати, выражение – «загнал в угол». В какой угол, если кругом лес? Словцо «кругом» тоже забавное. Если вдуматься, круг – фигура непрерывная. То есть образованная непрерывной линией. В мире почти нет непрерывных линий. Даже морской горизонт может разорвать случайная яхта. Иногда я люблю дремать в кресле со словарем Ожегова. Русский язык, да любой язык, – это черт-те что на самом деле. Слово «коса» может занять на целый вечер. И это я молчу про арго, словосочетания, идиомы и стишки, которые одинаково читаются задом наперед и обратно.

– Олег?

– Чего?

– Ты постоянно вылетаешь. Зачем ты звонил Федору?

– На нас два раза напали. Федор постарается выяснить, кто эти люди и чего им надо.

– Ты его как бы нанял?

– Не совсем. Мы вместе служили.

Я вспомнил Русский остров. Я, Фаня и Саврас. Фаня с Воткинска. Саврас из Челябы. Я из Перми. Три уральских д’артаньяна. С Урала еще Паша Рудаков был – ротный мой. Не знаю, где он сейчас. Говорят, в южные земли подался. Запропал его след. Нас мало, в общем-то, осталось. Ну, на гражданке. Почти все вернулись в армию, потому что там… Ну, что там? Тяготы, невзгоды, кровушка. Из-за кровушки, я думаю. И общей организации жизни. К режиму привыкаешь. Привыкаешь к надежному боевому братству. Привыкаешь к отсутствию свободы. Это, видимо, самое главное. После Русского острова на гражданке чувствуешь себя грешником. Это как если гунна, который еще вчера жил в степи, ел с ножа и спал с седлом под головой, поместить в Рим, где термы, покой, гетеры, перины и виноградники. С одной стороны – ништяк. А с другой – ты прямо чувствуешь, как из тебя вытекает сила. Не сила в физиологическом смысле, хотя и в нем тоже, а в духовном, что ли? Не люблю я это слово – «духовный», потому что люди любую трудноуловимую херню пытаются им объяснить. Один мой приятель изменил жене – трахнул какую-то шалаву. Жена узнала. Отхерачила его рожком для обуви. Он у них длинный такой, железный, как меч Ахиллеса. Приятель пришел ко мне. Весь в крови, в сечках, с возмущенными глазами. Зачем, говорю, ты трахнул эту шалаву? А он закурил и отвечает – не знаю, в духовном смысле я искал освобождения. Я, говорит, хотел попрать детерминизм брака, его консерватизм. В каком-то смысле, говорит, это был не половой, а космический акт. Я, говорит, пытался объяснить это жене, но она была в плену эротического переживания ревности и не стала слушать. Конечно, говорю, не стала. Тебе надо было сначала развестись, а потом взламывать консервативность. Пойми, говорю, измена жене принадлежит консервативной парадигме точно так же, как верность. Это стороны одной медали. Неважно, любишь ты «Спартак» или всем сердцем ненавидишь. В любом случае твою футбольную жизнь определяет «Спартак». Лишь полный отказ от футбола выведет тебя из-под его влияния. Приятель задумался. Ты прав, говорит, лучше я разведусь, чем брошу родной «Спартак». Не остри, говорю. Если ты хочешь преодолеть консерватизм, который есть в каждом из нас в той или иной степени, тебе придется перестать играть по его правилам. Отказ от правил – это не нарушение правил. Стань одиноким как перст, и к тебе придет понимание этих тонких моментов. А приятель говорит – можно я у тебя поживу? Нет, говорю. Почему, спрашивает. Потому что для меня это слишком неконсервативно. Вот из-за таких историй я и не люблю слово «духовность». Мы им заслоняемся, когда боимся препарировать самих себя. Смешно, но духовность – это последний забор нашего зоопарка.

– Олег? Ты здесь?

– Здесь-здесь.

– У тебя есть предположения, кто мог на нас напасть?

– Если бы были, я бы не стал звонить Федору.

– На вокзале… там все так быстро произошло. Я не успела увидеть. Ты их вырубил?

Я задумался, а потом притянул Ангела к себе и прошептал на ухо:

– Первого вырубил, второму выбил глаза, третьего убил с вероятностью в 99 %.

Ангел закрыла рот ладонью. Я перечислил свои «подвиги» спокойно, не нагнетая. Ангел инстинктивно отодвинулась от меня и прошептала:

– Что теперь будет?

Все-таки хорошо иметь дело с бывшей наркоманкой, поработавшей проституткой. Никаких нервов, сплошная практичность.

– Мы сойдем в Голицыно. Купим новую одежду. Пожрем. Наймем шабашника с машиной. Развеем Бориску на Красной площади и уедем в Питер.

– Ты в федеральном?

– Конечно. Ушлепки с вокзала служили в полиции.

– МУР?

– Или РУБОП.

– Где ты научился убивать? В гостиницу мы, видимо, не попадем, так что рассказывай.

Металлический голос объявил станцию Голицыно. Мне в таких вещах фартит. Я, конечно, могу навернуть Ангелу, но не хочу. Хрен с ним, с конформизмом. У нас ведь было соитие, а соитиями не разбрасываются. Вдруг я наверну, а соития из-за этого больше не получится? Соитие – тонкая вещь. А с тонкой вещью никогда не знаешь, обо что она порвется.

– Пошли, Ангел. В Питере я все тебе расскажу.

– Ты хитрая везучая сволочь.

– Не завидуй чужому счастью.

В Голицыно сходило много народа. Первое впечатление от городка было неутешительным. Я будто приехал на овощной рынок в Перми. Есть у нас такое гнусное место. Называется – Заостровка. Там раньше была перевалочная героиновая база. Плевок Таджикистана в сторону Урала, если вы понимаете, о чем я. Тут похоже. Киоски, павильоны, грязь сопливой консистенции. Серый мост через железную дорогу перекинут. Наверху ветрено. Город где-то ощущается, но куда идти – непонятно. На той стороне моста, технически в Голицыно, а мифологически в Заостровке, я поймал за локоть таджика и спросил:

– Где одежду можно купить, брат?

– Секонд-хенд. Вон там.

Таджик махнул рукой в сторону двухэтажного здания. Первый этаж занимала «Пятерочка». На втором разместился внушительный секонд-хенд. По мне – самое то. Покупать новые шмотки непрофессионально. Человек в новых шмотках по определению выделяется, потому что вокруг него снуют люди в старых. Новизна во всех смыслах и заметнее, и почему-то неприятнее всего остального. Мне кажется, дело в консерватизме. Это он в нас ощетинивается, когда мы сталкиваемся с новым. Вырядился, падла, нулевенький такой, денди, сука, лондонский! Не надо нам таких, мы таких не любим.

В секонде, несмотря на вечер, толпился народ. Видимо, местные заходят сюда после работы, чтобы отвести душу, покопавшись в тряпье. Та самая бедная Россия, которую не принято показывать по. Пикадилли гуманитарной помощи из Европы. Здесь антизападные настроения идут на убыль. Меня всегда приятно поражало умение россиян отделять свои воззрения от качественных вещей. Оглядевшись, Ангел сказала:

– Я не шмоточница. Как подумаю, что сейчас мы будем во всем этом рыться, выпить хочется.

– Выпьем. Мы не на шопинге, если что. Мы на задании.

– И какое у нас задание?

– Неприятное – одеться в одежду, прямо противоположную нынешней.

– Тогда тебя придется одеть в шорты и сланцы.

– Ладно. Не прямо противоположную. Просто кардинально сменить имидж.

– А что нас ждет из приятного?

– Я трахну тебя в примерочной.

– Олег?!

– Что?

– Ты все испортил. Откуда в тебе это?

– Что – это?

– Потребность планировать вслух спонтанные действия.

– Я слышу слово «спонтанные», и в воздухе пахнет Бердяевым. Это он, признавайся? Ты спала с Бердяевым?

Ангел потупилась и обозначила ямочки.

– Да. Я провела с ним не одну ночь. Николай Александрович крамольно проник в библиотеку реабилитационного центра и пленил мое нежное девичье сердце.

– Ладно. Я не буду трахать тебя в примерочной. Расслабьтесь там оба.

– Не помогает. Я уже знаю, что будешь.

Мы пошли по центральному ряду. С двух сторон громоздились столы, заваленные шмотками.

– Что мы ищем, Олег?

– Широкие штаны «я читаю рэп своей бабушке», мешковатую толстовку, шузы, бейсболку и яркую ветровку.

– Своеобразные у тебя представления о стиле. А ты кого-нибудь трахал в примерочной?

Я посмотрел на Ангела. Правду сказать или?.. Да пофиг.

– Трахал.

– И как?

– Стонала громко. Пришлось рот затыкать.

– Ладонью?

– Да.

Ангел смотрела на меня со злостью, в которой читалось возбуждение. Ее глаза блестели.

– Я промокла. Пошли в примерочную.

Ангел схватила штаны и потащила меня в примерочную. В примерочной она задернула шторку и толкнула меня к стене.

– На колени!

Я послушно встал на колени. Игра меня завела.

Ангел схватила меня за голову и прижала к себе. Через минуту она бурно кончила, кусая ладонь. Ангел потянула меня за руку. Я поднялся. Светящиеся круглые коленки опустились на коврик. Отстрелявшись, я опустился на маленькую табуреточку в углу.

– Олег, ты буйвол.

– Прости, валькирия.

Не знаю, почему я назвал Ангела валькирией. Наверное, потому, что мы посреди какого-то большого сражения и я только что это понял. После оргазмов со мной часто случаются прозрения. Как вам такое оправдание секса?

– Мне кажется, в соседней кабинке тоже кто-то кончил. Померяй штаны, раз уж мы здесь.

Ангел встала на колени и сняла с меня ботинки. Я немного офигел. Сосать – это одно. Кто не любит сосать? А вот разувать… Князь Владимир, помнится, с трудом заставил Рогнеду совершить этот ритуал. А тут все добровольно и так естественно, что я не удержался и погладил Ангела по голове.

– Чего ты?

– Ничего. Я б на тебе женился, не будь я метамодернистом.

– Я б за тебя не пошла. Ты не перспективный. И квартира маленькая. Формовщик, какое будущее тебя ждет, мальчик?

– Ты ищешь бури, девочка…

Ангел сняла ботинки и джинсы. Я остался в трусах и носках.

– Олег, мы уже нашли бурю. Понять бы только, что это за буря.

– Поймем. Не мы, так Федор. У него вообще нет нераскрытых дел. Если б не он, «Путилин и Ко» давно бы разорились.

Я померял штаны. Широкие, из крепкой милитаристской ткани, они внезапно сели идеально. Ангел окинула меня оценивающим взглядом.

– Мне нравится.

– Мне тоже.

– Ты мне доверяешь, Олег?

Я напрягся. Такие вопросы обычно предваряют лютые перемены. Сейчас я был слишком расслаблен. Мой голос осип.

– Доверяю.

– Спасибо. Тогда я пойду в зал и подберу тебе остальные вещи. А ты сиди здесь.

Я выдохнул. Когда Ангел узнает меня получше, она перестанет так шутить.

Через пятнадцать минут я вышел из примерочной новым человеком. Ну, не совсем человеком – придурком. На мне были: зеленые штаны, синие шузы, черная толстовка «Нирвана», желтая ветровка и красная бейсболка «Манчестер Юнайтед». Ангел оглядела меня с расстояния, подошла и сказала:

– Восхитительно! Остался последний штрих.

– Какой?

– Очки в роговой оправе, перемотанные изолентой. С толстыми стеклами. Люди будут отводить от тебя глаза. Ты вызываешь чувство неловкости. На тебя неохота смотреть второй раз.

– Зашибись. Теперь переоденем тебя.

– Я кое-что себе присмотрела.

– Что?

– Сейчас увидишь. Я уже отнесла вещи в другую примерочную. Вот. Стой здесь, у шторки. Я тебя позову.

Ангел одевалась недолго. Через две минуты из-за шторки раздался ее голос:

– Отдергивай, Олег.

Я отдернул. Ангел была в розовом комбинезоне. Я хохотнул и пощупал материю. Я испугался, что она в нем спарится. Не спарится. Комбинезон оказался довольно легким. Да и сентябрь с каждым днем октябрел.

– А ботинки?

– Пусть будут мои черные. Тут еще капюшон есть, на случай дождя.

Мы пошли на кассу. За все про все вышло девять тысяч восемьсот рублей. Девяносто пять тыщ в сухом остатке. Возле прилавка у меня возникло предчувствие, что без грабежа это путешествие не обойдется.

На улице накрапывал дождик. Ангел накинула капюшон. По диагонали от секонда, метрах в трехстах, мерцала неоном закусочная. Искать что-то приличное не было времени. Я хотел развеять Бориску над Красной площадью этой ночью, но метро всю ночь не ходит. Надо либо очень торопиться, успевая до закрытия, либо ехать с ранья, либо доехать на машине до Малой Лубянки, а оттуда двинуть пешком одну остановку метро. Последний вариант выглядел опасным, потому что ночью по Москве бродит не так много людей, как принято думать об этом в провинции. Хотя безопасного времени в принципе не существует. Тут надо доверять чуйке. Чуйка говорила мне, что медлить не стоит. Я взял Ангела под руку, и мы пошли в закусочную. Взяли две шаурмы с бараниной и два кофе. Официант, бегло говорящий по-русски, рассказал мне, где стоят шабашники. Перекусив, мы пошли к голицынским бомбилам. Они тусовались неподалеку от конечной остановки автобуса. На пустыре стояла одна машина – бордовая «шевроле-лачетти». Я постучал по стеклу. Стекло уползло вниз. За рулем сидел парень лет тридцати.

– Здорова. До Красной площади сколько возьмешь?

– Три шутки.

– Пойдет. А до Питера?

– Чего?

– Сначала до Красной, а потом сразу до Питера?

– Ленина хотите умыкнуть?

Я прикололся. Люблю веселых шоферюг.

– Я бы умыкнул, но чё с ним делать?

– Тоже верно. До Питера семьсот кэмэ. Пятьдесят литров бензина. Бензин оплачиваете вы. В оба конца. И двадцатку сверху.

– Пятнашку. Или двадцатку, но бензин в один конец.

– Восемнадцать. Двое суток убью. Жена, дети…

– И старуха-мать, знаю. Шестнадцать, или я пошел искать другую машину.

– Вы буквально выкручиваете мне руки.

– А ты буквально делаешь мне больно своей корыстью.

Водила хохотнул.

– Меня Сева зовут. Погнали за шестнадцать. Но до Красной три штуки отдельно.

– Меня Олег зовут. А это…

Ангел, с улыбкой наблюдавшая за нашими переговорами, представилась:

– Я – Ангелина. Приятно познакомиться, Сева.

Дождь усилился. Мы сели в машину.

– Можно вперед, если хотите.

Ангел ответила за двоих:

– Мы друг без друга не можем. Смешно, правда?

Сева ничего не ответил. Завел машину, взмахнул дворниками, и мы поехали на Красную площадь. Ангел поставила рюкзак на сиденье и вжикнула молнией. Из черного зева показалась серая урна с Борискиным прахом.

Ехать по ночной Москве – это не то же самое, что ехать по ночной Перми. Пермь легко присвоить. Для того чтобы присвоить Пермь, необязательно быть очень уж большим. Для того чтобы присвоить Москву, надо раздаться. В столицу я припозднился. Пять лет назад осенила меня эта идея. Я подгадал к отпуску, купил билеты и улетел. Главное отличие Москвы от Перми, если рассуждать не утилитарными категориями, а в русле присвоения – это, конечно, метро. Передвигаться по верху в Москве затруднительно и дорого. А когда передвигаешься по низу, в голове картинка не складывается. Москва получается рваной, безо́бразной. Ты как бы в одном месте под землю спустился, в другом вспучился, а что там между норами – хрен его знает. Москва – это вообще «хрен его знает» в вакууме. Дайте депровинциализацию, кричат, дайте децентрализацию! Смешные регионы. Ежу понятно, что такой огромной страной, как Россия, невозможно управлять из Москвы. Но кто же дает децентрализацию? Депровинциализацию кто дает? Никто. Волюшку не дают. Самостоятельность не клянчат. Дай вон ее Перми, это ж офонареть, что будет! Москва – это символ России, если под Россией подразумевать повсеместную черезжопность. Демократию, права человека, другие ништяки у нас обществу всучило государство. Но разве такое бывает, чтобы государство всучило обществу хоть что-то, ограничивающее власть самого государства? Одни словесные конструкторы в воздухе плавают. Потряси любой, и содержание валится под ноги. «Если выпало в империи родиться…»

Завали-ка ты хлебальник, политолог. Я всегда перед «стрелками» и конкретным рамсиловом на отвлеченные темы думаю. Не просто отвлеченные, а масштабные, чтобы мои проблемы не казались такими уж неподъемными. То есть чисто умозрительно я засады на Красной площади не предвидел, но чуйка скверная хорохорилась. Когда Собянин киоски и другую жизнь из центра вышвырнул, Москва стала красивее и страшнее одновременно. Это как ехать в Вавилон и найти его Иерусалимом. В небесном смысле. Ну, или удачно прикидываться Европой, когда ты Азия. У меня от такой мимикрии мурашки по коже. Она как бы усиливает азиатчину. Настолько все тупиково, что на фоне этой тупиковости федеральный розыск и тупиком не кажется. Просто стремно как-то, что наше с Ангелом прахо-медовое путешествие превратилось в такую вот кровавую херню.

Ангел сидела спокойно, но ближе к центру заерзала и придвинулась ко мне. Я кайфую от ее сдержанности. Могла бы прижаться, сказать какую-нибудь чушь. Нет, молчит. Я тоже молчал. Если не накручивать – плевое дело. Взял щепотку Бориски, бросил в воздух и кати себе в Питер. На самом деле я неправильно называю Петербург – Питером. У нас с ним недостаточно близкие отношения для этого. Я там и был-то всего один раз.

– Сева, парканись на Малой Лубянке где-нибудь. Мы пройтись хотим.

– Сделаем. Задаток дашь?

– Чтобы ты с ним уехал, и ищи ветра в поле? Три косаря дам. Остальное – по дороге в Петербург.

– Ладно.

Сева долго искал парковочное место, но все-таки нашел. Вокруг вздыбился сталинский ампир. Город казался преувеличенно четким, холодным, красиво-казенным, необжитым. Мне почему-то вспомнился фильм с Уиллом Смитом «Я – легенда», это где он в одну каску по безлюдному Нью-Йорку ходит и с манекенами здоровается. И еще Детройт из «Выживут только любовники». Когда происходит непонятное… Нет, не так. Когда мне страшновато, я почему-то прячусь в двух берлогах – самосочиненной философии и культурных аллюзиях. Иногда я думаю, а не из подобного ли страха родился постмодернизм?

Мы с Ангелом вылезли из машины и пошли на Красную площадь. Миновали Воровского. Спустились в переход. Оставили за спиной Лубянку. Вышли на Никольскую. У Ветошного переулка я остановился. Исчезли люди. До Ветошного прохожие встречались постоянно, а тут неожиданно вымерли. Наверное, надо было дать заднюю. Развеять Бориску ценой своей жизни мне как-то не улыбалось. Просто… Надоели непонятки. Разузнает Фаня, не разузнает – бабка надвое сказала. А тут можно языка взять и расспросить по-свойски. Я с детства такой. Не могу бояться или жить в тумане. Иду на страх, в туман этот, даже если жопу могут прищемить, и всех бью и все выясняю. Не потому, что я смельчак, а потому что слабак. Не могу долго бояться или плавать в неизвестности.

– Ангел, дай мне урну и возвращайся в машину.

Ангел тоже чувствовала неладное. Она и так-то белоснежная, а тут вовсе в снежинку превратилась, обелела. И глаза горят. Я аж залюбовался.

– И не подумаю. В конце концов, это мой муж.

– Муж объелся груш. Если нас двоих посадят, какой в этом кайф? А ты мне с воли «Маску» зашлешь. Я в это время года именно эти конфеты предпочитаю.

Я пытался шутить, чтобы разрядить сгущающуюся атмосферу. Неудачно, как видите. Ангел сказала:

– Знаешь, что сейчас происходит?

– Что?

– Ты помещаешь меня в викторианство. «Иди в машину и жди там, а я крутой мужик с яйцами, я разберусь!»

– Ну, яйца у меня действительно…

– Действительно. Но моя щелка ничуть не хуже.

– Ничуть. Мать всех щелок. Прелесть, что за щелка.

Я покорился. Хотел метамодернизма, офигенную телку и партнерских отношений? Получите, распишитесь. Пошли на Красную площадь. Прошагали ГУМ. В голове промелькнуло: «Тут ФСО все отслеживает, камеры повсюду, куда, нахер, идем?!» Вышли на площадь. Метров на двадцать углубились в пустоту. Тут я понял, что хана рядом. Ни караула возле Мавзолея, ни ментов по периметру.

– Развеивай, Ангел. Не мешкай.

Ангел скинула рюкзак и присела на корточки. Я застыл в предбаннике транса. С трансом одна беда – если в нем просуществовать долго, назад не вернешься. Саврас, бедолага, полчаса в нем побыл, а теперь трупы в морге пилит. Кожу хотел с себя срезать, потому что она трупами пахнет, а запах отталкивает девушек. Мы с Фаней насилу его отговорили.

Ангел достала урну, когда я их увидел. Они бежали от Исторического музея. Давненько эти камни не поливали кровью. Ну, да ничего, щас польем. Место силы. Ленин еще. Упыриный дух. Тяжесть несусветная. Ангел их не видела. Я бросил: «Если не вернусь – уходи». И побежал. Я бежал легко. С желтыми глазами на омертвевшем лице. Чуть не крикнул: «Халуай!», но сдержался. По одному этому выкрику знающие люди многое смогут про меня понять. Их было семеро. В отутюженных классических костюмах. Я рвал дистанцию и, казалось, сам воздух, когда они открыли огонь по-македонски. Я охренел. Пусть и с глушителями, но палить по-македонски на Красной площади… Кто это вообще такие? Я ушел в маятник. В настоящем маятнике нет ничего человеческого. Голова в нем вообще не участвует. Пули высекали искры, но ложились кучно. Серьезные ребята. До стрелков оставалось десять метров, когда я вышел из маятника и прыгнул. Левый бок ожгло пулей. Потом плечо. И ногу. Плечо и ногу по касательной, а бок конкретно. Хороши, суки! Я убивал. Я ломал. Я влетел в гущу и взорвался локтями, коленями, пальцами, ладонями, лбом. За моей спиной была Ангел.

Я понял, что мне не уйти. Ни за что не уйти. Поднимут вертолеты. Затравят. Загонят в Москву-реку. Накроют автоматами по площадям. Не вынырнуть, не вздохнуть. Внезапно стрелки кончились. Я стоял один в окружении трупов. Исторический музей плыл перед глазами. Я рвался из транса, и чем меньше меня в нем находилось, тем слабее становилось тело. Я упал. Зажал руками левый бок. Челюсти свело судорогой. Я завыл. Сейчас меня мог добить и ребенок. Это самое страшное. Не смерть, не пытки, а вот это. Беспомощность. Семнадцать лет назад я шел на набережную бетонным туннелем. В туннеле пятеро насиловали девушку. Я и тогда неплохо дрался, но совсем не так, как теперь. Девушка убежала, а они победили. Я полз на локтях по обоссанному туннелю и блевал от сотрясения мозга. А они шли рядом и били меня на выбор. Я очень хотел встать, дать бой, мой дух ярился и сходил с ума, но тело не слушалось. Оно просто не слушалось, и я ничего не мог с этим поделать. Я отрубился.

– Олег, Олег! Вставай! Надо идти.

Я вынырнул из чего-то липкого и увидел Ангела. Она была крепкой и сильной и сумела меня поднять. На поролоновых ногах, поддерживаемый Ангелом под мышки, я засеменил прочь. Мы бы не ушли, мы бы ни за что не ушли, если б не карета, катающая туристов. Она попалась нам возле ГУМа. По-моему, кучер был под мухой. Ангел прислонила меня к стене и взлетела на козлы.

– Пять тысяч до Малой Лубянки!

– Поехали. А чё это с ним?

– Пьяный.

– Не наблюет?

– Нет. Он никогда не блюет.

– Грузи. Ох и намаешься ты с алкашом. Сам алкаш. Знаю, что говорю.

Ангел не слушала. Слетела с козел и помогла мне влезть в карету. В карете она задрала толстовку и осмотрела рану. Я прохрипел:

– Фильмы смотрела?

– Что?!

– Надо полить водкой, вытащить пулю, снова полить водкой, а потом перевязать. Справишься?

– Чем пулю извлекать? Чем, блин?!

– Пинцетом. У меня есть. Шабашнику скажи – в переходе пырнули. В больницу нельзя. Украинец, мол, нелегально тут.

– Как ты, блин, соображаешь? Как, блин!..

– Ангел, успокойся. Кажись, прицокали.

Мы действительно прицокали. Мы могли бы прицокать раньше, не будь кучер навеселе. Из кареты я вылезал уже с чуть большей самостоятельностью. Поразительно, но мне хотелось жрать. На самом деле, ничего поразительного. Транс аккумулирует почти всю человеческую энергию. Запасы надо восстанавливать. Ранения тут совершенно никого не колышут. Ангел сунула кучеру деньги и уложила меня на заднее сиденье. Сева обернулся в легкой панике.

– Ангелина, а что с Олегом? Олег, что с тобой?

– Да пырнули в переходе. Ничего серьезного, царапина.

Сева всполошился, как курица.

– Надо в больницу! Срочно! И в ментовку! Я знаю, я щас…

– Не надо, Сева. Олег – украинец. Он не имеет права находиться в России. Если мы обратимся в больницу, его депортируют или посадят. Сам знаешь, какая сейчас ситуация.

Сева помрачнел.

– Знаю, как не знать. Народ нищает, а они…

Сева махнул рукой.

– Вот. А в Питере у нас есть знакомый врач. Я дипломированная медсестра. Ты езжай, а я его пока перебинтую. У нас есть аптечка и все необходимое. Если хочешь помочь – езжай. Чем быстрее мы приедем в Питер, тем лучше.

Сева послушался, завел мотор и дал по газам. Я незаметно выдохнул. Даже в таком состоянии я бы убил Севу, но убивать его мне не хотелось. Ангел раскрыла мой рюкзак. Аптечка лежала в самом низу.

– Водки бы…

– Сева, надо водки купить.

– У меня есть. Я по компам спец. Мониторы ею протираю.

Сева вытащил из бардачка почти полную чекушку. Я отпил треть. Ангел пропитала кусок ватки и приложила к ране. Посветила телефоном, шепнула в ухо:

– Олег, я вижу пулю.

Тут Сева проявил бдительность.

– Какую пулю? Его же пырнули?

Ангел зависла. Я отреагировал:

– Пырнули-подстрелили, отвянь, Сева.

Сева подумал.

– Тогда двадцать тыщ.

– Хорошо.

Я посмотрел на Ангела.

– Подцепи пинцетом и вытащи. У меня завышенный болевой порог. Ничего не бойся.

– Я не боюсь.

Вытащила. Промокнула водкой. На излете. Херня. Давно маятник не держал. Транс еще этот. Ангел наложила повязку. Основательно намотала бинт вокруг талии. Заклеила пластырем царапины на руке и ноге. Я забрал у нее чекушку и влил в себя до донышка. Ништяк. С «Перми-2» мечтал прибухнуть. Жаль, что угораздило только при таких обстоятельствах.

– Олег, ты как там? Можешь говорить? По какой трассе едем?

Это Сева обозначился.

– Могу, Сева. Но не хочу. Отрублюсь щас. Едем по М10.

– Окей. Отрубайся. Утром расскажете, что у вас произошло.

У меня слипались глаза. Точку поставила Ангел:

– Расскажем. Я тоже спать. Можно тебя обнять, милый?

– Нужно.

Мы прямо легли. Подогнули ноги и легли. Было тесно, но жутко правильно. В гробу я всех видал, пока Ангел со мной. Уже в полубессознательном состоянии меня тюкнула мысль: «Где фэсэошники? Где мусора? Где хваленый МУР? Ну не должны были мы с Красной площади уйти. Ни за что и никогда. Что за херня тут вообще происходит? Утром, всё утром. Может, Фаня успел что-нибудь раскопать?» Ангел прижалась к моему лбу своим лбом. Поцеловала в щеку. Погладила волосы. Тихонечко зашептала в ухо. Я уснул.

Пробуждение – когда после ранения, транса, сраной кареты – на заднем сиденье «лачетти» напоминает пробуждение в «синей» хате с двухнедельного бодуна. Был такой этап в моей биографии. Я, главное, трезвым помнил, что на диван ложиться нельзя, потому что там клопы и вши, а пьяный уже не помнил. Мы все запоями по первости страдали, когда только с Русского вернулись. Многие так и спились.

Ангел проснулась раньше. Даже сумела расположить мою голову на своих коленях. У нее коленки круглые, толстенькие, лучше подушки. Сева рулит, похер дым ему вообще. А я от голода проснулся. Я после трансов всегда капризный и страшно выделываюсь. Транс, если по сути, – сильнейший гормональный всплеск.

Мой транс, халулайский, соитие напоминает. Кто не жрал ночью по стойке смирно у холодильника после офигенного трехчасового секса, пусть закроет книгу и подумает о своей жизни. Я – жрал. И тут тоже голодным проснулся. С волчьим прямо аппетитом. Транс – это маленькая смерть. Как и крутой секс. Как мат в шахматах. А после маленькой смерти очень хочется жить. Слабость, понимаю. Рана-раночка. Придержать бы коней. На самом деле я привык, что после транса меня волокет, как с лютого похмелья. Было время, когда я пытался этому сопротивляться. Потом бросил. Если поддашься – быстрее проходит. Да и весело, чего уж тут. Проснувшись, я зевнул с подвыванием и игриво посмотрел снизу вверх на Ангела.

– Тычиночка моя сладкогубая! Доброе утро!

Громогласность. Какая же, Господи, громогласность!

Сева спросил:

– Что с тобой, Олег? Как бок?

– Бок не Бог. Ништяк всё у него. Сева, старый ты гардемарин! Я б тебя поцеловал, да ты не она!

Сева покосился оленьим глазом.

– Расскажи, как тебя подстрелили? Или все-таки порезали? Или то и другое?

– Буквально – подстрелили. Трижды. А метафорически – подрезали. Крылья. Окрыленным приехал в сердце родины, влюбленным, припасть губами к брусчатке, а тут – бах-бах.

– Вот суки.

– Суки и есть! А кто не суки? Только мы трое не суки. Остальные – все суки, пока лично мне, на пальцах одной руки, не докажут обратного. Разотри и ешь – остальные-то. Разотри и ешь. А где мы едем, Сева? В какой дыре? В каких дебрях? Милая, я не много ругаюсь? Потому что если я много ругаюсь, если, не дай бог, это оскорбляет твои прелестные ушки, я сразу же… Сразу же! Слышишь? Ты должна меня слышать, Ангел. Меня больше никто не слышит. Я так одинок, если вдуматься…

– Я тебя слышу, Олег.

Ангел наклонилась и понизила голос до заговорщицкого шепота:

– Ты ведешь себя очень странно. Прекрати, пожалуйста.

Я обиделся. Не знаю почему.

– Я хочу есть. Ты меня не кормишь. Ты меня совсем не любишь. Снюхалась с ним, да? Сева, сучонок, пер ее, да? Какие же вы твари. Трахались, да, пока я спал?!

Ангел зажмурилась. Сева крякнул. Адекватным людям сложно реагировать на бред. А меня несло. Я подумывал убить Севу и посадить Ангела на цепь.

– Чего молчите? Нечего сказать? Ангел, Ангел… А я ведь любил тебя нежной бунинской любовью. Голод и смерть! Вот что я вижу впереди. Был случай. В том году. В Перми. Мальчик любил девочку, а она его не любила. Ну, спросите меня, спросите, что было дальше! Он ее убил и съел, вот что. Страсть потому что. А вам откуда знать про страсть? Ниоткуда. Тьфу!

Ангел и Сева молчали. Я оторвал голову от круглых колен и сел. В боку пульсануло. Я очень ясно понимал, что меня несет, но несло меня уже по инерции. За вспышкой бреда после транса всегда следует депрессия. Мой голос оглух. Это я только что придумал. Просто «стал глухим» как-то тупо звучит. За окном мелькали среднерусские пейзажи. Раннее утро, знаете ли. Семь утра. Если б я был склонен к лапидарности, я бы сказал: «за окном проплывала невнятность». Белыми пальцами декаденток торчали березы. Редкий кустарник просвечивал против таинственности. Трава не была зеленой, изумрудной, густой. Не была она серо-северной, с вкраплениями ягеля, как в Ныробе. Не была она и южно-вздрюченной, как на Памирском тракте или в Гагре.

Впереди показалась придорожная забегаловка. Патрик Суэйзи, офигительно крутой и красивый мужчина, работал в такой. Не помню, как назывался фильм, но он там был вышибалой. «Острососковый Патрик» называю я его. То есть – называл. Патрик умер. Проклятый рак. У нас в Перми много у кого рак. У нас катастрофическое количество заводов. Вот навскидку, в бреду: Мотовилихинские, Пороховой, «Галоген», «Сорбент», ЗСП, ПМЗ, ЖБК, «Галлургия», «Три семерки», «Камкабель», бумкомбинат и еще что-то я всяко забыл. Если вдуматься, федеральный розыск даже хорошо. Хоть не от завода подохну, от пули. Мы все умрем – известный факт. Но люди об этом мало думают. Люди вообще так мало думают о смерти, что это опасно для жизни. Все, кто сейчас живет, все умрут. Восемь с хвостиком миллиардов трупов. Масштаб потрясает. На фоне этого масштаба смешно трястись за собственное мясо. Если честно, меня не вполне устраивает современный дискурс по поводу уникальности и особенности каждого человека. Не потому, что это обесценивает подвиг, а потому, что это обесценивает всё. Если для того, чтобы быть офигительным, достаточно родиться, какой смысл быть офигительным? То есть как в принципе им быть? Из-за этой всратой мифологии всеобщего равенства хрен знает перед чем ушлепки, неудачники и откровенные лузеры стали много о себе мнить. А благ, прикиньте, не стало больше. Отсюда фрустрации, амбиции, повернутые жалом внутрь и повсеместно кислые лица. У меня в этом смысле поза простая: не бьют, не дует, сыт, интеллектуально обеспечен, сексуально оттрахан – радуйся, балбес! Это я не к тому, что нас ебут, а мы крепчаем, а к тому, чтобы воспринимать себя хоть чуток реалистично. Я бы младенцам, всем без исключения, наколочку бы в роддоме колол на груди – а кто ты такой, чтоб у тебя все было хорошо?

Сева припарковался возле фуры. Ангел со мной не разговаривала от бабской обиды, а Сева от мужской трусости. Скажу сразу – в этой забегаловке Патрик Суэйзи работать бы не стал. Нет алкоголя потому что. Некого вышибать. Пиво только. Клинское-мочегонное. Крыльцо. Всё под дерево, а дверь из пластика. Эклектика. Вошли. Справа – три столика, слева – пять, посередине – витрина, а над витриной – лицо продавщицы. Химия, булки щек, фиолетовые губы, шипы ресниц. Везде такие есть. Ну, в таких помещениях. Мне иногда кажется, что сначала появляется помещение, а потом – хоп – оно порождает продавщицу. Как замки порождают призраков. Потому что вне таких помещений я таких теток ни разу не видел. Жуть, правда?

Изобилием еды забегаловка не баловала. Я взял три порции пельменей, полбуханки белого, два беляша, стакан чая, три «Клинского», одно заварное и зубочистку. Ангел вскинула бровь. У нее очень выразительное лицо. Мне иногда кажется, что она вообще может не говорить. Она такие сложные чувства лицом и взглядом формулирует, что мне хочется пристрелить пару экзаменаторов из пермского «кулька». Может, и пристрелю. Узнать бы только, что за психи пытаются пристрелить нас. Или это экзаменаторы из «кулька»? Какой я развеселый мудозвон.

Ангел взяла кофе и булочку без ничего. Сева – порцию пельменей, два куска хлеба и чай. В забегаловке было пусто, мы сели у окна. Я мужественно молчал. Потом, нет, не заговорил, положил руку Ангелу на коленку. Опять ее коленки. Не вращается ли моя жизнь вокруг этих приятных сочленений? Смешно. Земля вращается вокруг Солнца, а приматы мужского пола, живущие на земле, вращаются вокруг женских коленок. Галилею такая херня в голову не приходила. Ангел руку не убрала. Наоборот. Вплела свои пальцы в мои и замерла. Нам обоим было неудобно есть одноруко. Я, например, сначала клал в рот пельмень, затем клал вилку на стол, брал хлеб, откусывал, клал на стол, брал чай, отпивал, ставил на стол и снова брал вилку. По кругу, короче. Пельмень за пельменем. Ангелу было попроще. Она чередовала только чай и булку. Сева ел и смотрел на нас. По гамбургскому счету, мы были красивой парой. Не красивой в эталонном смысле, а красивой по созвучию. Какая-то органическая химия, понимаете? Такое невозможно подстроить. Дело не в сексе.

Сам в шоке, что такое сказал. Просто… Как будто у тебя не было руки. Или двух рук. Или ноги. Ай, блин! Чего-то очень важного у тебя не было, а потом – хоп! – и появилось. Ты радуешься, конечно, но внутри понимаешь – если это важное с тобой недолго пробудет и исчезнет, а ты вернешься к старой жизни без важного, то жить ты, в общем-то, сможешь. А вот если это важное пробудет с тобой долго и ты его как следует расчухаешь, а оно потом пропадет – всё, жопа. Пробовали проиграть вальс Мендельсона задом наперед, в обратную сторону? Попробуйте. Потому что примерно так эта жопа и звучит. В этой забегаловке мы с Ангелом попали как бы в момент истины. Я на послетрансовых отходосах жутко чувствительный и прямо считал ее эмоциональный фон. И свой честно диагностировал. Я сидел, держал Ангела за руку и думал: «Если я не буду холоден с ней по дороге в Петербург, то не смогу бросить ее в Петербурге, а если я не смогу бросить ее в Петербурге, я никогда не смогу ее бросить. А если она когда-нибудь бросит меня, я умру».

О чем думала Ангел, я догадывался. «Он кошмарно себя вел, а я его все равно люблю. Я как собака. Безусловная любовь, и все такое. По-твоему, это нормально, Ангелина? Он тебя бросит. Метамодернист чертов. А ты будешь блевать две недели, а потом забухаешь и будешь трахаться со всякой сволочью. Надо ему не давать. Надо смотреть на него как на говно. Надо вытащить руку из его руки. Медленно вытащить или резко? С чего бы резко? Он ведь не знает, о чем я думаю. Или знает? Вроде бы он думает о том же самом. Это ненормально, что нам и во время ссоры друг с другом хорошо? Если вытащу резко, он решит, что я дура и истеричка. Господи, да какая разница, что он решит?! Интересно, у нас будет мальчик или девочка. Матвей или София? Стоп. Это что щас было?» То есть это не она подумала «Стоп. Это что сейчас было?». «Стоп. Это что сейчас было»? – подумал я. Моя рука в руке Ангела задрожала. Сейчас она высвободится. Катастрофа начинается не с бабочки, присевшей на башенный кран, катастрофа начинается вот с этого. С отдернутой руки. Когда ее тепло лежало в твоей ладони, а потом ушло, кануло, запропало в бесконечных тридцати сантиметрах. Бесконечность – это ведь не про световые годы, мили или там гектары. Это когда чуть-чуть не хватило, самую малость. Но, сука, хоть на звездолете лети – эту малость не покрыть. Ангел руку не убрала. Я уже не ел. И она не ела. Не потому, что мы съели, а потому что смотрели друг на друга. Такое иногда бывает – глаза сочатся красноречием. После трансухи такие моменты тяжело переживать, потому что сердце может крякнуть. Если честно, я гоню. Откуда мне знать, что там может крякнуть, если я такого никогда не переживал?

Первым заговорил Сева. Он тоже что-то там почувствовал своей невлюбленной душонкой и поэтому сначала вежливо кхекнул. Я посмотрел на Севу, как батя на невовремя забежавшего в спальню ребенка. Кхека оказалось достаточно, чтобы мы с Ангелом отвели глаза. Это было такое довольное отведение. Любит, подумал я. Любит, улыбнулась она. Дальше мы ели двуруко. Очень удобно, на самом деле. Бесплатный совет. Если жизнь кажется вам скучной и не хватает новизны – привяжите правую руку к туловищу и поживите так неделю. А потом отвяжите. Охренеете, каким чудесным станет этот мир.

Пока мы ели, Сева, уже все сметавший, кхекнул второй раз и говорит:

– Кхе… Как твоя рана, Олег?

– Нормуль. Органы не задеты.

– Понятно…

Он явно хотел спросить о другом, но почему-то менжевался. Мы с Ангелом переглянулись. Сева покраснел. Я отложил вилку и сказал в лоб:

– Спрашивай, Сева, не бойся.

– Вы бандиты? Как Бонни и Клайд?

Ангел посмотрела на Севу с улыбкой:

– С чего ты так решил?

– Не знаю. Ранение. Наличка. Что вы на Красной площади делали?

Я чуть не понес какую-то дичь, но вовремя прикусил язык. Ответила Ангел.

– Трахались.

У Севы брови на лоб метнулись.

– Зачем? Почему?

– Я ему в карты проиграла. Теперь должна трахнуться с ним на Красной площади и на Дворцовой. Карточный долг, сам понимаешь.

– Понимаю.

– Если хочешь, можешь поснимать нас на камеру и подрочить.

– Спасибо, обойдусь.

Я любовался Ангелом. Моя офигительная лгунья, думал я нежно. Сева ею тоже любовался. Но с легким ужасом. Он все меньше и меньше понимал, кого он, нахрен, везет в Петербург.

Загрузив в пасть третью порцию пельменей, я сложил пиво и заварное в кулек. Надо было довеять уже Бориску, потрындеть можно и в машине. Еда поправила мое состояние. Я чувствовал, как под повязкой зачесалось. Даже не просто зачесалось, а как бы зашевелились горячие черви. На мне все очень быстро заживает. Не так, конечно, как на Росомахе, но быстро. А Росомаха крутой. В смысле кинематографа я благодарен небу за фильм «Логан». Эпик без херни. Хью Джекман хорош. В список общепризнанных положительных качеств надо добавить «вдувабельность». Хью Джекман очень вдувабельный мужик. Райан Гослинг тоже хорош. И молодой Брэд Питт, когда Ахиллес. Это я с точки зрения женщин рассуждаю, не всегда же рассуждать с точки зрения мужчин. Всяко ведь большинство женщин хотели бы, чтобы эти чуваки им вдули.

Но с телками как-то проще. Телки все вдувабельны, на мой вкус. Это устройство щелки виновато. Собирали когда-нибудь конструктор лего? Есть для дебилов, а есть очень сложные, хрен соберешь. Когда собираешь сложный, в конце обязательно останется деталька, которую некуда всунуть. Ты ползаешь на коленях вокруг замка, например, и никак не можешь найти нужное место. Это страшно бесит. Сюда присобачишь – не то, туда – лажа, а вон туда вообще ни к селу, ни к городу. А если вдруг находишь, это прямо кайф, будто ты Усэйна Болта обогнал. Так вот. Член – это такая деталька. Совать не пересовать его, пока правильную щелку отыщешь. Поэтому для потрахушек, то есть для поиска, любая щелка годится. Суй, не снимая сапог. Если не твоя – иди дальше. Если твоя – разуйся. Развод, кстати, в эту концепцию тоже укладывается. Нашел ты, предположим, свою щелку. Встала деталька на место. Офигительный вышел замок. Но даже офигительные замки сносят к чертям, чтобы на их месте построить асьенду, хижину дяди Тома, избушку-на-курьих-ножках. Короче, нечто принципиально новое.

В машине мы с Ангелом снова сели на заднее сиденье. Я вообще не понимаю мужиков, которые садят подруг на заднее, а сами едут впереди. Они этим что пытаются показать? Гендер-шмендер? Я тут, нах, спереди, чё-как, лясим-трясим, а ты там сиди, сука, не кипишуй! Бред какой-то. Ну нету в мире кайфа слаще женщины. Офигительная женщина – это как бутылка офигительного коньяка, которую ты притащил на «синюю» хату и не выпускаешь из рук не потому, что какая-нибудь дрянь отопьет, а потому, что это самое красивое произведение в этом притоне. Не хочется просто из рук выпускать, понимаете? Хочется микосить, поглаживать, созерцать и улыбаться. А если не хочется, если «садись назад, а я спереди поеду», то нахера это вообще надо? Если вдуматься, социум, сука такая, отбирает у нас самый великий кайф в жизни. Ну, и биология еще. Дети, ипотека, ложная дихотомия «измена – верность», чувство вины, кусающее за хер. Я в такие игры не играю.

– Олег?

– Что?

– У тебя сейчас такой вид был…

– Какой?

– Будто ты собираешься на штурм Измаила. Ты часто задумываешься, но никогда не говоришь о чем. Иногда меня пугает твое красноречивое молчание.

Ангел говорила тихо, почти шептала. Она сняла ботинки и закинула ноги на сиденье. Сева сказал:

– Подъезжаем к Великому Новгороду.

Он вообще был притихшим после забегаловки. А я как бы слегка залипал, обожравшись пельменями и вполноса нюхая Ангела.

– Я думаю всякую херню, поэтому и не произношу ее вслух. Мне кажется, это и есть основа культуры.

– Умение молчать?

– Нет. Понимание, что не всякая мысль заслуживает звука.

– Люди, которые на нас нападают… Если они нападут в Петербурге?

– Отобьемся. Или не отобьемся. Это во многом зависит от того, что разузнал Фаня. Я позвоню ему попозже.

– Ты обещал рассказать о себе.

– Я…

– Нет, подожди. Если ты не готов рассказать правду, лучше ничего не рассказывай. Ложь я почувствую.

Я уставился сразу во все стороны. Завертелся как ужок на сковородке. Вселенная, возопил я, пошли какую-нибудь херню, чтобы отвлечь ее внимание! Детдом, спецназ этот клятый – она начнет меня жалеть, а жалость убивает любовь. Любовь – слишком шаткая конструкция, чтобы выдержать жалость. Вселенная молчала. Не совсем молчала, конечно, на горизонте справа я заметил развесистый вяз. Или не вяз. Развесистое дерево. Не березу, не дуб, не клен, не елку, не сосну, не эвкалипт. На этом мои познания в области деревьев заканчиваются. Нет, еще иву знаю, но это точно была не ива. Я затыкал пальцем в дерево и заорал:

– На обочину, Сева. Это оно!

Сева был деловит – съехал на обочину, развернулся и спросил:

– Кто – оно?

– Не кто, а что. Дерево Кутузова. Неподалеку от этого места было его поместье. Перед своим назначением на пост главнокомандующего российской армией он пришел сюда, поклонился древнему вязу в пояс, зарыл под ним повязку и пообещал Господу Богу освободить Отечество от французского ига. И, как тебе известно, освободил. Мало кто знает эту историю. Мне ее рассказал пермский историк Андрей Зиновьев. Большой специалист архивного дела, между прочим. Пойдемте. Надо поклониться могучему вязу. Постоять в тишине.

Кажется, Ангел меня раскусила. Во всяком случае, ее брови называли меня мудозвоном. А Сева ничего, заглотил. Фамилии историков добавляют лжи правдоподобия. А ведь Хомяков черт-те когда задался совершенно правильным вопросом: «Истина от авторитета или авторитет от истины?» Хорошо, что Сева им никогда не задавался, а то послали бы меня вдвоем с Ангелом и поехали домой.

На улице было ветрено, но не так ветрено, как когда щеки сечет, а так ветрено, когда корова языком лижет. К дереву мы подошли, слегка оросив ботинки. Оно стояло на отшибе, в чистом поле, как бы противопоставляя себя плюгавым березкам. Если б кто-нибудь выкрасил березки в темный цвет, я бы сказал, что Илья Муромец противопоставляет себя монголам. Хотя к монголам я, в общем-то, хорошо отношусь. Мне печенеги не нравятся. И половцы. Не знаю почему. Наверное, потому, что у них не было Чингисхана и Батыя. Или потому, что они не приняли буддизм. Слишком уж чужд пантеизм современному человеку. Да, знаю, разлит в воздухе, но разлит не явно. А у тех – явно. Ну, и со Святославом как-то нехорошо получилось. Чашу из его черепа точно не стоило делать. Вообще, взять бабло у Цимисхия, чтобы ордой кокнуть князя, противно европейским представлениям о чести. Тебе ли говорить о чести, ты женщин лижешь. А я скажу – Гай Петроний Арбитр тоже лизал, ему тоже предъявите? Гай Петроний Арбитр офигенный был мужик. При Нероне жил. Или Нерон при нем. Это как посмотреть. Польский режиссер Ежи Кавалерович снял про него фильм. Ну, не только про него, но и про него тоже. Там Нерон поджег Рим, чтобы написать правдоподобный стишок о страшном пожаре. Пожар действительно получился страшным, а стишок, как водится, плохим. В пожаре император обвинил христиан. В центре сюжета так-то любовная линия варварки-христианки и римского аристократа, но зацепило не это. Зацепил, понятно, Гай Петроний Арбитр. У него даже погоняло крутое – Арбитр Изящества. Да если б меня хоть раз так назвали! Олег Званцев – Арбитр Изящества. Я прямо сейчас, по дороге к дереву, произношу это про себя, и у меня Билли Бой вскидывает головку – а не его ли зовут?

Ну, так вот. Этот Арбитр Изящества – хитрожопый придворный Нерона, мыслитель, конъюнктурщик, но человек большой. Эта большесть его и губит. Он словесно восстает на Нерона, когда тот решает обвинить в пожаре христиан. Не потому, что любит христиан, а потому, что Нерон в доску уже офигел. В каком-то смысле Петроний не сдержался, но лучше вот так не сдерживаться, чем сдерживаться как угодно. Вечером того же дня, когда произошел разлад с императором, Петроний устроил пир. В разгар пира ему принесли письмо от Нерона. В письме было сказано – завтра Рим узнает, что мудрый Гай Петроний Арбитр нашел виновников пожара – гнусных христиан. Смерть христианам! Слава Петронию! Смерть христианам! Слава Петронию! С таким раскладом Арбитр Изящества согласиться не смог. Под занавес пира, почти под утро, слуги внесли две серебряные чаши с водой. Петроний положил в них руки, раскинув их в стороны. Рабыня, с которой он делил ложе, спросила его: «Для чего эти чаши?» Для того чтобы не испачкать кровью простыни, ответил Петроний. А рабыня все поняла, легла к своему господину и тоже положила руки в чаши. Петроний попытался ее отговорить, но она сказала: «Оставь». Тогда Петроний кивнул старому слуге. Тот подошел, достал острый кинжал и вскрыл любовникам вены. Сначала Петронию, потом рабыне. Вокруг плясал безумный Рим, а эти двое лежали, улыбались и вскоре умерли. По-моему, совершенно замечательно, жутко правильно и действительно красиво.

К дереву я подошел со слезами на глазах. Чё, думаю, я подошел к нему со слезами на глазах? Нет, понятно, что из-за Петрония, но вяз-то к нему никакого отношения не имеет. Со мной такое бывает – наврешь вдохновенно, а вдохновение сразу никуда не девается, волокет. Потом не помнишь, что раньше было. Но я вспомнил, потому что Ангел спросила:

– А где было поместье Кутузова?

– Кутузова? Михайло Илларионыча? А в трех верстах отсюда. Да-с! Наличники резные, яблоневый сад. В детстве Михайло Илларионыч страшно любил по нему бегать и ловить шмелей. Уже тогда в нем чувствовался характер, потому что шмелей, а не бабочек. Говорят, отрывал им крылышки, а потом отпевал, как поп учил. На лошадке деревянной скакал. Шпажка у него была, так он ею подсолнухи рубил. Вжих-вжих! И голова с плеч. А на этом вязе качелька была. Из пенькового каната, который Петр Первый из Голландии привез. Вяз тут с незапамятных времен стоит. Есть легенда, что его Александр Невский посадил по случаю Ледового побоища, но это неправда. Знал ли Михайло Илларионыч, что придет сюда закапывать повязку перед Бородинской битвой? Не знал, конечно. Мы вот тоже живем и ничего-то про себя не знаем. А только узнаем, там и помрем. Эх! Вяз какой, а? Стать древнерусская. Мощью веет, чуете? Помолчим.

Помолчали. Сева поодаль гулял и моей пурги не слышал. Ангел меня раскусила, но треп ей понравился. Она смотрела лучисто, очень тепло. На меня так мама смотрела, пока не умерла. Я уже потом в детдоме оказался, в четыре года. Была бы бабушка… Или отец. Не было. Последний в роду теперь. Детей не хочу. В смысле заводить. Да и не могу я – бесплоден. Из моих сослуживцев тоже почти никто не смог, так – пара человек. Русский остров, он не про детей. Бердяев говорит – дурная множественность. Не знаю. Не то чтобы мне хотелось продолжить себя в сыне или дочке… Нет ведь никакого продолжения. Человек конечен. Во всяком случае, здесь. Можно, наверное, пообретаться в пространстве мифа, но, мне кажется, когда в земле лежишь, тебе похер. Тебе уже на всё похер, если вдуматься. Дети нужны, чтобы эту жизнь пережить. Как собаки, только люди. Круговорот генов под равнодушным небом. Стоп. «Круговорот генов под равнодушным небом». Это что за дичь? Я напрягся и как бы вышагнул из потока своих мыслей. Посмотрел на мысли в профиль, если можно так сказать. Депрессуха. Дождался. Отходосики клятые. Мир стал плоским. Так всегда бывает. Депрессуха – это смерть мифа. Ничего не можешь мифологизировать. Даже легендарный вяз вдруг стал обычным деревом. Почему-то срубить его захотелось. Расхерачить топором. Норадреналин, серотонин и дофамин собрали манатки и свалили на Бали. Нас на острове Бали аж три раза наебли. Захотелось действовать. На голой воле, на чем-то надмирном, живущем во мне помимо гормонов. Идти на сомкнутый ряд штыков с ножом наперевес. Драться. Бесконечно долго и красиво драться, показывая все, на что способен, а потом умереть. Вот так вот! Ибо нехер!

Я сорвался с места и обрушил на вяз шквал ударов. У меня голени приучены. Я ими черенки могу ломать. Не знаю, как это смотрелось со стороны. Жутко, наверное, потому что Ангел закричала:

– Олег! Остановись! Ты поранишься!

Я ее слышал, но только ушами, а не телом. Таламус и гипоталамус не пропускали слова Ангела в кору мозга. Мозг вообще исчез. Я уничтожал вяз. То есть я уничтожал свою депрессуху, а доставалось вязу. Периферией я видел, как Сева подбежал к Ангелу. Они боялись ко мне подходить. Если честно, правильно делали. Хочет человек бить дерево – пусть бьет. Законом пока не запрещено. Хотя с нашими законотворцами за завтрашний день я не поручусь.

Минуты две я работал на всех оборотах. Летела кора. Не мозга – дерева. Потом я упал на колени и чуть сразу не уснул, но не уснул. Подбежала Ангел. Я на нее оперся, и мы пошли к машине. Крепкая все-таки женщина. Люблю крепких. Так и вижу нашу счастливую семейную жизнь – я напился в гостях, а Ангел несет меня на плече домой. Смешно. Никогда такого не будет. Не пьянки, а счастливой семейной жизни. Я ведь не про жизнь, я про смерть. Только тупое упрямство не дает мне принять эту мысль.

В машине я сразу уснул. Проснулся уже на подъезде к Петербургу. Не поверите – отдохнувшим и злым. Закончились мои отходосы. Я хотел жрать, пить, трахаться и высовывать голову в форточку, как собака. Примерно в таком состоянии, наверное, снимают «Криминальное чтиво».

– Привет, Ангел.

– Привет. Ты – это снова ты?

– Я – это снова я. Прости, что испинал вяз.

– Ничего. Надеюсь, ему было не больно.

– Я тоже надеюсь.

Сева хранил гробовое молчание. Он, видимо, просто хотел вернуться в Москву живым. С вязом я работал в полную силу спятившего халулайца, а это производит впечатление.

Я откупорил бутылку пива и выдул ее залпом. Поцеловал Ангела. Она прильнула всем телом. Порочная женщина. Не все женщины порочные, чтоб вы знали. К порочности нужен талант, и у Ангела он был. Порочные женщины любят секс, не стесняются этого и умеют себя предлагать, возбуждать, чувствовать мужчину. Целуется Ангел вообще зачетно. Дозирует напор, ласкает, витийствует. Очень правильно. Член моментально встает, как солнце над рекой Хуанхэ.

Оторвавшись от губ, я вспомнил про Фаню.

– Сева, сколько до Питера?

– Через час будем.

– Ништяк. Съедь на обочину, пока антенна есть. Мне надо позвонить.

– Дерево пинать не будешь?

– Никого не буду. Съезжай.

Сева съехал. Мы с Ангелом вышли. Я вставил в телефон симку. Набрал Фаню.

– Привет, Фаня. Это Олег. Излагай.

– Привет. Ну что… Нашел одного мужика из шатра по камерам. Слушаю мобильник. В квартиру «жучки» поставил. Пока глухо. Обычный полукриминальный придурок.

– У меня новости. Я вступил в бой с фэсэошниками на Красной площади.

Фаня замолчал секунд на пять.

– Что ты сделал?

– Вступил в бой с фэсэошниками на Красной площади. Пришел развеивать прах, а они напали. Я защищал Ангела. Подстрелили, суки, представляешь? Старею, видимо. Маятник не удержал.

– Фэсэошники? Что происходит?

– Я у тебя хотел это спросить.

– А я что? Я слушаю.

– Некогда уже слушать. Чуйка у меня, что счет пошел на часы. Бери мужика и допроси как следует.

Голос Фани просел.

– Я не буду пытать, Олег. Не смогу я. У меня мания, ты же знаешь.

Я замолчал. Фаню пытали моджахеды. По поводу пыток у него действительно был нехилый пунктик. Зато пытать умел Саврас. Только он пробыл в трансе полчаса и теперь нестабилен. Чудит. Заговаривается. Кожу с себя едва не срезал из-за запаха. Может соскользнуть. Морг еще этот. Собственно, так и становятся монстрами. Запытает, а потом спятит окончательно. Нельзя его к такому подталкивать. Я посмотрел на Ангела. Или можно? Если не пытать, так ведь и будем в жмурки играть. Ладно бы по итогу я один зажмурился. А если зажмурится Ангел? Я представил ее мертвой. Нет. Прости, Саврас. В ад пойду. Вот за это точно в ад пойду.

– Фаня, ты здесь?

– Здесь.

– Пытать будет Саврас.

– Не надо, Олег… Он чокнется…

– Моя ответственность.

– Олег, я…

– Это приказ.

– Хорошо.

– Объяснишь ему всё. Стыришь мужика. Получишь инфу. Вечером я позвоню.

– Мужика куда?

– Михалычу на кладбище позвони. Пусть устроит двойное захоронение. Саврас пытает, кончаешь ты. Понял?

– Думаешь, это Саврасу поможет? Ладно, сделаю.

– Спасибо, Фаня. Что-то серьезное происходит. Мы должны понять.

– Я понимаю…

– Всё. Даю отбой. Действуй.

Я положил трубку. В глазах Ангела стояли слезы.

– Какой-то Саврас поедет пытать человека и, возможно, сойдет с ума. Почему всё так, Олег?

– Для того он и будет пытать человека, чтобы мы поняли, почему всё так.

Я чувствовал себя мерзко и возвышенно. Как Барклай-де-Толли, принявший решение отступать ради победы. Мы сели в машину и сразу обнялись. Не знаю почему. Как-то само получилось. Хорошо, когда есть кого обнять в этом встряхнутом мире. Через час мы въехали в Петербург.

Глава 3. Питер

Не люблю Петербург. То есть – люблю, конечно. Это как с Моникой Беллуччи. Ее все любят, понимаете? И Петербург все любят. А я его ненавижу. Из чувства противоречия. Мне мое чувство противоречия дороже всех треклятых ампиров, готик, Эрмитажей и Финского залива с Адмиралтейством. Вот интересно, почему залив Финский, а вокзал Финляндский? Будь я не собой, а кем-нибудь другим, знатокам в «Что? Где? Когда?» послал бы. Пусть прифигеют. Питер похож на деревню. Одна центральная улица – Невский. Морская такая деревенька. В какую сторону ни пойдешь – ветер в харю. «Ветер в харю – я хуярю». Поговорка такая есть. В Петербурге придумали. Гадом буду, не сомневайтесь. Если чванливые петербуржцы будут вас своей изысканностью гнобить, смело тычьте их носами в эту поговорку. Только будьте осторожны. Они от слова «хуярю» кончить могут. Вообще, конечно, Петр I – тот еще извращенец. Не в том смысле, что у него член длиной сорок четыре спички, как нам Сито в детдоме рассказывал, и он лошадь трахал, а в том смысле, что на болотах. Балтийское море, окно в Европу – это понятно. Но жить-то здесь нахера? Воткни могучий гарнизон, пару крепостей – и здравствуй, Вася. Нет, заселил. У меня знакомая в Питере есть. Инфернальница. В Перми жила – девушка как девушка, спортивная. А в Питер переехала, два года прошло, все – инфернальница. Бледность болезненная. Депрессуха. Ты хоть трахаешься, спрашиваю. Ты что, говорит, я осознаю свою сексуальность. В Перми трахалась, в Питере осознает. Города, как люди. Одни рождены для жизни, другие – для смерти. Дэнни де Вито и Курт Кобейн. Ну, вы поняли. Пермь – она для жизни. Какой-никакой, но жизни. А Питер – он весь про смерть. Офигенную, красивую, жутко благородную, но смерть. Я поэтому с чувством тревоги сюда въехал. Атмосфера, понимаете? Декадентщина такая. Упадок. Неправдоподобные красоты. В Питере я как бы вынужден тратить дополнительные силы, чтобы не попасть под очарование этого долбаного упадка. А у меня сил и так с гулькин нос. Бориску еще развеивать. За Ангелом присматривать. От ушлепков сумасшедших отбиваться. Короче, я был сосредоточен и зол. Надо, думаю, возле Невского кости бросить, потому что ездить на метро совсем не вариант. С одной стороны – много людей, а с другой стороны – людей много. Могут постесняться, а могут не постесняться. Воткнут финку в бок на эскалаторе, и вся недолга. Даже если б я был стоглазым шестируким Шивой, и тогда бы не среагировал, среагировал. Но сначала мы заехали на Сенной рынок – симку левую взяли, чтоб с Фаней связь держать, эсэмэску ему кинул. Минута промедления и можно заблудиться. Не в смысле потеряться, а влететь в блудняк. Хотя мы уже в нем, но у всего на свете есть мера, степень, глубина. И у блудняка тоже.

На Достоевского прикатили. Там отельчик небольшой. Я в нем однажды останавливался. Горничную отжарил. Не насилие, ничего. Попкой крутила, ну, я руку и положил. А она изогнулась кошкой и глядит томно. Смешно будет, если они с Ангелом поцапаются.

Приехали. Сева, говорю, могу тебе номер снять, отдохнешь, а потом поедешь. Ладно, говорит. Сосну малёха. Соснет он. Где и откопал это словечко? Заселились. Фартануло, на самом деле. Лучше б с прахом фартануло. Трудовик наш в таких ситуёвинах говорил – а поебаться не завернуть? А воспиталка так – а ху-ху не хо-хо? Кому чего от жизни не хватало. Трудовику – потрахушек, воспиталке – загадочности. Не знаю, как наша гостиница называется, больно мне надо всякую херню запоминать, но номера там лапидарные. Если с разбегу влететь, обязательно об кровать споткнешься. Или в стол врежешься. Или в шкаф. Хотел бы я посмотреть на мудаков, которые всю эту херь туда затаскивали. Нам с Ангелом номерок на втором этаже достался, а Севе на третьем. Отчалил. Я поспать так-то хотел. Ранение, транс, то-сё. Табличку «не беспокоить» на дверь присобачил, зашел и передумал. Кровать. На кровати Аленушка сидит. Ножку на ножку закинула и ступней качает. Туда-сюда, туда-сюда. Ангелочек мой. А в глазах голодок. Не голод, а именно голодок. Если в картинках об этом рассуждать, то голод как бы порнухой получается, а голодок – вроде изысканной эротики. Порнуха только скопцов возбуждает, у которых фантазии нет, чтобы дофантазировать. Им в лоб надо – вот щелка, вот титьки, вот жопа голая. А мне намек нужен, экивок, закулисье. Ножка, взгляд, изгиб губ, плечо. Дальше я сам разойдусь. Такое иной раз в башке пронесется, ух. Тут тоже. Едва глянул и сразу вижу – щас на колени брошусь, джинсики стяну, повалю, и в мякоть нежную, и руками шарить, конвульсивно, в предынфарктном восторге. Люблю восторг. Некоторые говорят – какой восторг, боже мой! Нихрена. Искать его надо. Добывать. Нюхать. Жамкать. Мять. Чувствую – еще чуток, и сорвусь пружиной. Тишина такая. Молчим оба. Как незнакомые. Тут телефон затренькал. Посмотрел на автомате. Федор Фанагория. И не взять нельзя, и взять невозможно. Взял.

– Излагай, Фаня.

– Это фарш, Олежек.

– Саврас в порядке?

– Водку пьет. Бог миловал.

– Не томи.

– Даже не знаю, как такую дичь говорить.

– Как есть, так и говори.

– Я не бухой.

– Я слышу.

– Просто помни об этом.

Ангел пережила разочарование и подошла ко мне. Я включил громкую связь.

– Ты на громкой. Ангелу тоже надо знать.

– Привет, Ангел.

– Привет, Фаня.

– Как погода в Питере?

– Ты издеваешься?!

– Нет, Олег, я волнуюсь. Короче, расклад такой. В нашем государстве есть тайная организация «Некрономикон».

– Что за дичь?

– Не перебивай. Организация крутая. Там и фээсбэшники, и политики, и кого только нет, связи на самом верху. У этой организации есть книга. Одноименная. В этой книге каким-то мудаком записано пророчество. Приблизительно звучит оно так: «Когда прах горца, рожденного в восьмидесятом году на излете зимы, будет развеян над Понтом Эвксинским, Свинцовой рекой и Артанской столицей, наступит Тысячелетнее царство Христа, дьявол наденет вериги, и погибнет смерть».

Секунд пятнадцать мы с Ангелом молчали. Потом я заржал. Ангел прыснула в кулак.

– Погодь, Фаня. Что за херня? Я понял, ты не бухой, ты под гашиком!

– Нет. Они в эту хрень верят. Саврас мужику все ногти вырвал и паяльник в жопу совал. Не мог он это сочинить. Он же, блин, не Толкиен.

– Ладно. Допустим, есть какой-то шизанутый «Некрономикон». Масонская ложа с русским вывертом. Мы-то здесь при чем?

– А при том, что они контролируют все крематории. Даже множить их не дают, чтобы проще было контролировать. Поэтому, кстати, в Перми крематория и нет. Когда вы урну забрали, за вами пустили хвост. Вас еще на мосту дистанционно прослушали. Бориска по всем параметрам подходит. Родился в восьмидесятом году в конце января. Вокруг – ну, не вокруг, но близко – Уральские горы, стало быть – горец. А тут еще вы в путешествие собрались. Следи за мыслью. Столица Артании – Москва, Свинцовая река – Нева. Про Понт Эвксинский, думаю, не надо объяснять.

– Черное море. Чё им надо-то, этим придуркам?

– Им нужен Борискин прах. Урна. Чтоб царство Христа не наступило.

– Это ж сюр, Фаня!

– И фэсэошники сюр? И на вокзале? И опера из МУРа? Мужик, которого Саврас пытал, точно был настоящим.

– Ладно. Они спятили и настроены решительно. Но за каким хером они нас с Красной площади выпустили?

– Я подозреваю, что «Некрономикон» – это не государство. Отправили пятерых спецов, любому бы хватило. Резерв не предусмотрели, да и зачем он нужен? Они же не знали, что ты от пуль умеешь уворачиваться.

– Теперь знают.

– Теперь знают. И больше недооценки не будет.

– Тогда надо отдать им урну и валить нахер. У нас тут свое офигенное царство, так ведь, Ангел?

Ангел промолчала и отошла к окну.

– Олег, ты здесь?

– Ну.

– Не факт, что они вас отпустят. Психов религиозных хрен просчитаешь.

– Что предлагаешь?

– Мы с Саврасом билеты до Питера взяли. Ночью вылет. Утром будем у вас.

Я растрогался. Друзья все-таки. Братья. Сам хотел попросить. От души душевно в душу. Фигли…

Помолчали.

– Сам знаешь, Фаня.

– Конечно, знаю.

– Жду. Адрес эсэмэской скину.

– Отбой.

Я сбросил вызов и повернулся к Ангелу. Подошел. Обнял. Зарылся носом в кудряшки.

– Вот и всё. Щас мужики прилетят, отдадим урну этим мудакам, и в Гагру.

Неожиданно Ангел высвободилась.

– Не отдадим.

– Это почему?

Ангел замялась, а потом тихо сказала:

– Вдруг царство Христа действительно наступит?

Я сел на кровать и закурил. Наметился ахтунг. Лучше б она снова про мою биографию заговорила. Если бы передо мной сидела не Ангел, а какая-нибудь Вера (не знаю, почему Вера, наверное, потому что Христос), я сказал бы: а какого хера, барышня, дурковать будем – если что и наступит, то моя нога тебе на голову. Жестко. С Ангелом этот трёш-мёш не канал. Знаете, есть Колька, а есть Николай Петрович, хотя они ровесники и в одном цеху мантулят. Схожие расклады. Мало того, что она в православном рехабе тусовалась, так еще и равнозначна. Ну, мне равнозначна. Обычно я всех подавляю, даже стриптизерш, а уж они альфачей повидали. А тут… Поэтому и прикипел. Ну, не только поэтому. Херня какая! Я ведь всю эту чушь думаю, чтобы не думать, как Ангела переубеждать. Теология, мать ее ети! Вера. Опять Вера. Первая же Вера, которую я встречу, получит по жопе. Вера, Верочка, Веруня!

Я усмехнулся. Дурак. Ангел среагировала. Умеет она ловить нюансы. Не девка – а Полиграф Полиграфыч. Не в смысле псина, а в смысле детектор моих настроений.

– Олег, что молчишь?

– Еще спроси, почему я усмехаюсь.

– Почему ты усмехаешься?

– Я немножко попинал вяз…

– Совсем немножко.

– Немножко. А перед тем, как я его попинал, ты просила меня рассказать о себе.

– Я помню. Созрел?

– Шерри-бренди, все лишь бредни, Ангел мой. Биография моя причудлива и обширна, поэтому я буду выдавать ее порционно, чтобы не искалечить твою ангельскую психику.

– Мне лечь?

– Если ты ляжешь, диалог вообще не состоится. Слушай. Детство мое…

Я завис. План был такой – сманипулировать биографией, надавить на жалость, чтобы вызвать правильный эмоциональный фон, в присутствии которого я бы смог убедить Ангела вернуть эту клятую урну психам из «Некрономикона». Детский дом, бла-бла-бла, Русский остров, бла-бла-бла, спецназ ВМФ, бла-бла-бла, наемный убийца, бла-бла-бла, покаяние, бла-бла-бла, завод, Бориска, Ангел. Длинное пыльное предложение.

– Ангел, хочешь начистоту?

Ангел прищурилась. Она это умеет. Некоторые так щурятся, что прямо гнусь на лице, а у нее, наоборот, глаза как бы светятся сквозь щелочки. Везде у меня щелочки.

– Разве у нас было как-то иначе?

– Не было. Это как со свежестью. Первая, вторая, третья. Сейчас – первая.

– Ням-ням.

Пошлость полнейшая, но у Ангела это «ням-ням» получилось не пошло, а жутко сексуально. Вот что я за человек? Ответственный момент, а мне лишь бы… Я насупился. Я всегда что-нибудь с лицом делаю, когда, например, хочу на похоронах заржать или невесту трахнуть на чужой свадьбе. Мимика на меня как-то влияет. Это как с наркошами – чтобы бросить, надо окружение поменять. А тут лицо.

– Олег, я готова к чистоте.

– Лови. Я хотел рассказать тебе жалостливую и драматическую историю своей жизни, чтобы ты расчувствовалась и согласилась отдать урну психам из «Некрономикона».

– Манипулятор.

– Нисколько. Я ведь передумал.

– Это тоже манипуляция, только не жалостью, а искренностью.

– Если вдуматься, всё манипуляция. Ты пойми, Ангел, нет никакого царства. Эти некрономиконцы, они не в себе, но с ресурсами. Нам будет хоршо на юге. Кайфанем.

Ангел вскинула ладонь и загнула два пальца. Я уставился.

– Pax Vobiscum. Это что за символизм?

– Это, я считаю, твои попытки мной манипулировать.

– Как театрально. Я не пытаюсь манипулировать, я просто реалист.

– Реалист? То есть ты считаешь, что полные психи могли внедриться в МУР, ФСО и организовать три нападения?

– Гитлер Третий рейх организовал. Скажи еще, что он не полный псих. Мне сложно с тобой спорить, потому что в царство можно верить или не верить. Аргументы разума тут как член импотента – неприменимы.

– Допустим. Но почему бы не рискнуть? Представь только на одну секундочку, что это правда. Ты же фантазер, тебе это ничего не стоит. Нева под рукой. До Черного моря мы доберемся за двое суток. В ту же Гагру. «Дьявол наденет вериги»…

– И погибнет смерть… Чушь. Что это вообще такое – Тысячелетнее царство Христа?

– Это библейское пророчество. Гибель первородного греха. Новый Эдем.

– Что такое Новый Эдем? Чем он отличается от старого?

– Я не знаю.

– А гибель первородного греха? Это как на практике будет выглядеть?

– Я не знаю, Олег. У меня нет ответов. Может, надо просто высыпать прах, и мы всё узнаем?

– Я понимаю, тебя перепахал рехаб, но нас могут тупо убить. Да и что это за радость – Новый Эдем? Все хорошо всегда будет? Стагнация у корыт благодати? Нафиг.

Брови Ангела уползли вверх. Такое обиженно-удивленное лицо сформировалось, как у красивых семилетних детей, когда им сказали, что Деда Мороза нету.

– Подожди. Ты бы отдал им урну, даже если бы царство было правдой?

– Отдал бы. Мир полон контрастов, тем и хорош. Никому не позволю стырить мои контрасты.

– Это не контрасты, это муки.

– Пускай. Без мук мои оргазмы будут не столь ошеломительны.

– Иногда мне кажется, что кроме оргазмов тебя вообще ничто не интересует.

– Ангел, ты послушай нас со стороны. Это ж просто уши мнутся! Давай так – пока мы не поссорились, прекратим этот разговор, я схожу в магазин, мы поужинаем, а утром, когда мужики прилетят, мы все вместе решим, как нам быть дальше. Идет?

– Иди.

– Что?

– Иди в магазин.

Сухо так уронила. Чертов Христос. Воскрес бог знает когда, а все равно умудрился влезть в наши отношения.

Я молча вышел из номера. Вечер обещал быть прохладным, если не ледяным. И это я не о погоде. Погода как раз нормуль была. Для Питера. Питерок-хипстерок. Фиг сыщешь продуктовый в центре города. Это как шаверму в музее искать. Знаете, как они Грибоедовский канал называют? Грибонал. Характерное такое словечко. И креативное, и циничное, и извращением отдает. Чисто питерское. Ну, мне так кажется. Что ни возьми, кроме физики с математикой, все кажется. Сейчас, например, мне кажется, что надо силой отобрать идиотскую урну у Ангела и отвезти ее в крематорий. Если они все под колпаком, некрономиконцы ее мигом обнаружат. Всяко ведь потеряют к нам интерес. Нахер мы им сдались без урны? Или в отместку забарагозят? Силой отнять… Отнять-то отниму, но Ангела потеряю. Обидно, досадно, да может, ладно? Нифига не ладно. Представил свою житуху без нее и замер посреди Невского, как чурка. А с другой стороны – зато живой останется. А я останусь? Вот – любовь. Любовь, например. Хотя слово уставшее. Можно отобрать урну, потерять Ангела, но сохранить ей жизнь. А можно урну не отбирать, биться изо всех сил, подвергнуть жизнь Ангела риску, но быть с ней до конца. И там любовь, и тут любовь. Этих любовей, как гондонов в аптеке, – на любой хер, то есть ситуацию. Стоп-хали-хало! А если не про Ангела, если сразу про царство?

Про царство я не смог. Белый шум в башке. Даже для меня это слишком ненормальная тема. Кафешку недорогую нашел. Блинчиками с кофе на вынос затарился. Надо сладкое жрать, когда жопа, чтобы хоть в животе радость была. Толстухам бы не рекомендовал, а так в жилу. Утром всё порешаем. Скарлетт О’Хара, блин. «Я подумаю об этом завтра». Может, Фаня что пробросит. От Савраса хрен дождешься. Вернулся в номер. Ангел мимо смотрит. Неприятное чувство, будто ты уже умер. Поели молча. Сполоснулся. Вздрочнуть думал. Не стал. На хер всё. Легли. И Христос между нами. Вроде миф, а разделяет шибче правоты. Ангел, шепчу, Ангел… Молчит. Так и уснули. Заколоченными.

Утром проснулся, рукой поелозил, ногой поелозил не знаю зачем, всегда так делаю. Не должен мозг быстрее тела просыпаться, не барское это дело. Ангела нет. И рукой нет, и ногой нет, а потом и глазами нет. И вода в душе не льется. К рюкзаку кинулся. Денег нет. И урны тоже нет. Ушел Бориска на Ангеловых ногах. Закурил. На Неву пошла, прах развеивать. А некрономиконцы где? А хер его знает где. Завалят, и вся недолга. Я им завалю. Я им, чепушилам, так завалю, кишки свои жрать будут. Очень меня этот финт Ангельский ошеломил. Сама решила, сама поперла. К Севе побежал. Он с вечера как завалился, так и дрых. Рулем рулить, это не на заднем сиденье трындеть. В дверь забарабанил. Сева, ору, одевайся бегом, заводи мотор, Ангела надо спасать! Сева забегал. Я тоже забегал. Сева на месте, я – вниз. Слетел и в Савраса врезался. Фаня с ним. Братан, орет. Хуян, говорю. Ангел на Неву ушла – прах развеивать. Завалят ее сектанты. Тут Сева ссыпался. Вылетели. Запрыгнули в мотор.

Сева: Куда?

Я: На Неву.

Сева: Куда именно?

Я: Не знаю. Едь к Неве, там решим.

Поехали.

Фаня: Это как иголку искать.

Я: Предлагаешь не искать?

Фаня: Позвонить.

Я: У нее с Москвы телефон выключен.

Саврас: В транс ныряй, чуйка выведет.

Нырнул. Пелена заволокла периферию. Влево езжай. Дальше. Не туда. Назад. Теперь вправо. Не туда. Влево. Прямо. Еще. Не туда. Сука. Назад вернись. Похер на двойную. Дальше. Поворот. Вперед. Не туда. Минут пятнадцать кружили. У Невской губы нашли. К реке идет. С урной. Не развеяла еще. Пешком добиралась. Выскочили. Не мы одни. Два «мерседеса» с другой стороны подлетели. Нас сразу «срисовали». Сева, ору, под машину! Фаня в транс прыгнул. И Саврас. Четверо к нам побежали, четверо – к Ангелу. Я наперерез. Стрельба. На бегу сложно. Порвал дистанцию. Таких сразу гасить надо. Я как-то гасил всех в одном баре, а ко мне официантка подошла и ушатала бутылкой «шампуня» по голове. Это потому, что я ее как угрозу не воспринимал. Теперь гашу всех без разбора, даже женщин. Задача не стараться, а как бы перестараться, потому что, если стараться, можно недостараться. Кадык, глаза, уши, пах, печень. Жестко. Насквозь. Карусель. Любо-дорого. Не фэсэошники попались, бандосы обычные. Мясо. Всех кончил. Вынырнул из транса. Фаня с Саврасом тоже справились. Саврас как-то с двенадцатью железнодорожниками справился, которые шпалы кладут, а это вам не хухры-мухры. Смотрю – Сева под машиной лежит, скучает. Тетка орет. Ангела нет. Развеяла и сбежала. Тоска такая. И отходняк накатывает. Сели в мотор. Сева, говорю, вылезай, ехать надо. Вылез. Бросили машину за три квартала от гостиницы. Набились в номер. Закурили.

Фаня: Ну и что нам теперь делать?

Любит Фаня опережать события. Я затушил окурок и ответил:

– Едем на Черное море, мужики. В Питере мы Ангела не найдем. Она деньги прихватила. По-любому на такси уже из города выехала.

Саврас посмотрел на Севу:

– А с этим что?

Сева громко сглотнул.

Я: Повезешь нас на юг?

Сева: Что это за люди были? Что вообще происходит?

Рассказал, а что делать.

Сева: Христос, что ли, придет?

Я: Не знаю.

Сева: А если я не поеду, меня эти не найдут?

Фаня: Фиг его знает. Может, и найдут.

Сева задумался.

Сева: Поехали на юг. У меня жена дома. Ангелину спасать надо. С вами у меня как-то больше шансов. Только не убивайте меня.

Я: Сева, ты чё, мы хорошие. Не бзди.

Фаня: Мужик-то умный, а с виду дурак дураком.

Сева: Не дурак я.

Фаня: Думаешь, Ангел точно поехала на море?

Я: Точно. Она уверовала в пророчество.

Фаня: Вот умеешь ты баб находить.

Я: Она не баба.

Фаня: О, как далеко все зашло.

Саврас: Ты не знаешь, какой дорогой она поедет?

Я: Не знаю. Их не так уж много.

Фаня: Одна. Московское шоссе. Но если она не дура, то столицу будет объезжать. Или через Ржев или через Дубну.

Я: Надо покинуть город. На трассе посмотрим карту и разберемся. Ходу?

Фаня: Ходу.

Саврас кивнул. Сева горестно вздохнул. Я собрал шмотки. Сиротинушка, блин, с поклажей.

Через полчаса мы выехали из Петербурга. Не так чтобы выехали – высунулись. На Колпино в перелесок свернули. Опустошение, как я не знаю… Если душу с телом сравнить, ну, как бы из долларов в рубли перевести, то как после триатлона состояние. Добежал, доплыл, доехал, сел и думаешь – хоть в ухо стреляйте, ни за что не встану. Мы и не вставали. Уснули все. Отлеты, пятое-десятое, Сева на шухере. Мне Ангел снилась. Она шла куда-то, а я смотрел. Не в спину, а сразу везде, даже под юбочкой. Нолан, бляха муха. Проснулся, как уксуса хлебнул. Девка сбежала, и она мне, видите ли, снится. До того банально, хоть не спи никогда. Из Питера мы уматывали не в себе, а тут Фаня с головой резко словился и говорит:

Фаня: Послушай, Олег. Не найдем мы Ангела. Ни машину не знаем, ни конечного пункта назначения. Черное море большое. Куда она поехала? Побережье большое. С таким же успехом золото Колчака можно искать.

Я: Золоту не больно, его не убить. А Ангела эти некрономиконцы легко…

Саврас: Понятно, что легко. Если найдут. Нам-то как искать?

Я: Мы в Гагру хотели.

Фаня: Поэтому она туда и не поедет.

Я: Или поэтому она туда и поедет.

Тут в разговор влез Сева.

Сева: Фиг разберешь этих женщин. Если честно, меня больше психи с Губы волнуют. Надо с ними разобраться, а как с ними разобраться, если Ангела не найти? А если не разобраться, то как тогда домой возвращаться? А если домой не возвращаться, то…

Фаня: Мы поняли, Сева. Завали ненадолго.

Саврас: А что ему заваливать, правильно все говорит. Мы с тобой, положим, спрыгнем, а Сева с Олегом вряд ли. Поехали в Гагру, попытаемся.

Фаня сочился иронией.

Фаня: Попытка не пытка?

Я: Ладно, мужики. Не хотите ехать – не надо. Мы с Севой сами всё решим.

Фаня: Решальщики хреновы. Заводи мотор, Сева, едем в Гагру. Хоть искупнемся.

Саврас повеселел и заподмигивал двумя глазами, одним он не умел. Сева повернул ключ.

Я: Стоп. Как именно поехали? Через Дубну или Ржев? Ты, кстати, откуда про эти города знаешь?

Фаня: По карте помню. У меня над столом здоровая такая всю школу провисела.

Я: Зайди в интернет, посмотри, где короче. Мало ли.

Фаня: Думаешь, стоит?

Я: Стоит. Вы с Фаней вряд ли под колпаком.

Фаня достал телефон и залип минут на десять. Я, Сева и Саврас вдумчиво закурили в форточки. За окном вяло присутствовал петербургский пейзаж. У меня был приятель, который говорил «петербуржский». Ему это казалось важным. Такой граммар-наци и большой эстет русского языка. «Кладите», «позвони́шь», «нимало не сомневаясь», «коришневый». Только это не помешало ему получить срок за истязание матери. С тех пор я настороженно отношусь к правильно говорящим людям. Правильность похожа на забор, за которым хрен пойми, что спрятано. Броня такая, как у протестантов. Я один раз был. Тусовался с похмелюги возле ДК, смотрю – народ. Зашел. А когда заходил, ко мне один мужик и две тетки сунулись. С неживыми улыбками под хрустальными глазами. Будь благословен, говорят. Иисус любит тебя, говорят. И новые заветики суют. У меня шизофрения начала развиваться от их улыбочек. Ну, думаю, нахер надо, бегом отсюда. А сам на теток смотрю. И одна мысль в голове – недотрах. Рачком бы обеих и мозолистым. Жестко, чтобы щелки расцвели. Недооцениваем мы секс. Иногда только оргазм может сорвать с нас маски всякой лицемерной фигни. Прав Фаня – Ангела мы можем не найти. Но искать обязаны. Не потому, что совесть, или вина, или еще какая посуда, а потому, что она мой кайф. Где вы видели наркошу, который не пытается добыть героин? Нет, перекумарить, конечно, можно, но не на сухую же. А если не искать, получится на сухую.

Фаня: Мужики, я тут слегка напутал.

Я: На сухую.

Саврас: Чего?

Я: А?

Фаня: Что – а?

Саврас: «На сухую». Ты в порядке?

Я: Концепт. Ангел – героин. Я – нарик. Если ее не искать, придется перекумаривать на сухую.

Фаня: Значит, пока я маршрут искал, ты эту банальную ерунду думал?

Я: Это для ясности.

Фаня: Давай я лучше тебе за маршрут проясню.

Сева: А ты пробовал героин?

Я: А ты разве нет?

Сева: И как это? Ну, ощущения…

Я: Представь…

Фаня: Сева, вот куда ты лезешь? Маршрут, мужики.

Саврас: Крой, Фанагория.

Сева: Почему Фанагория?

Фаня: Ты уймешься или нет?

Я: Излагай.

Фаня: Нет никакой дороги через Дубну и Ржев. Может, и есть, но люди так не ездят.

Фаня замолчал с интересным видом. Типа – ну спросите меня, спросите. Мы с Саврасом переглянулись. Саврас вздохнул.

Саврас: А как ездят люди?

Фаня: Люди ездят через Тверской Торжок. Едут-едут, а потом выезжают на трассу М4, которая начинается за Ефремовом Тульской области. Оттуда на Донскую трассу. Дальше – по прямой. Воронеж, Ростов. Короче, юга.

Я: Один путь, что ли?

Фаня: Нет. Еще ездят через МКАД. Возле Солнечногорска сворачивают на платную трассу и вваливают до Москвы.

Сева: Москва как-то опасно, вдруг загремим.

Саврас: Загремим! Хэ!

Я: Нам не подходит, а вот Ангел могла рвануть.

Фаня: Нам дорога только через Торжок.

Я: Еще что-то?

Фаня: Нет. Можно ехать.

Саврас: Сева, погнали. Юга, мужики, прикиньте? Приключение! Кайф!

Саврасовых восторгов никто не разделил. Сева только поулыбался, как дурачок, завел машину, и мы тронулись во всех смыслах. Меня волновал один вопрос: как все-таки найти Ангела? Не люблю угадайки, а тут именно угадайка. Это как в игровые автоматы играть, где надо угадать, какого цвета будет следующая карта – красного или черного? Правда, тут палитра, а на кону не деньги, а целый Ангел.

Торжок-творожок мы проскочили шустро, потому что береженого бог бережет или, как говорит Фаня, – «к черту этот классицизм». Торжок раньше был важным, а теперь лежит как отрубленная рука. Вроде рука, а кровь ее не питает. Если метафорически, то Торжок, с его монастырями и ненужностью, типа как мы – без будущего, поэтому, наверное, нам так нравится в прошлое залипать. Как Торжку. Если б смогли, мы б им стали. Прошлым, то есть. С другой стороны – херли не позалипать, если залипается? Фаня с Саврасом вон в песню залипли. Только Торжок проехали, радио – хоп – «Наутилус Помпилиус», композиция «Воздух», ну, который выдержит только тех, кто верит в себя. Лажа полная. Я так и сказал, едва Бутусов заткнулся.

Я: Лажа полная.

Фаня сразу обиделся. Он три раза на его концерты ходил. Причем только один раз с телкой, что демонстрирует.

Фаня выдержал паузу и спросил преувеличенно ровным голоском, елейным даже, он всегда так говорит, когда в глубине пыхтит и мечет.

Фаня: Почему лажа, позволь спросить?

Я: Ты слова слышал? «Ветер дует туда, куда прикажет тот, кто верит в себя».

Фаня: Это метафора.

Саврас: Метафора. Ха.

Я: И что? Вот веришь ты в себя, а у него калаш? Или парашют не раскрылся? Или попер ты на красный, а тут фура? Что тогда?

Фаня: Зачем так в лоб.

Я: Сильный аргумент.

Сева: Я, конечно, извиняюсь…

Саврас: За что?

Сева: Это я так…

Я: Рожай уже.

Сева: Мне кажется, песня Бутусова отсылает нас к Христу. Он же по воде ходил, морю приказал утихнуть и ветру не дуть.

Я: Не приказывал он такого.

Сева: Приказывал.

Я: Где?

Сева: Не знаю. В Библии где-то.

Я: Херня. Не было там такого. Фаня, ну-ка погугли.

Фаня: Я телефон вырубил. Отследят же.

Я: Блин, точно. Все вырубили?

Все покивали. Я-то свой давно…

Я: Без инета остались. Сраный «Некрономикон»!

Саврас: Зато радио хоть жопой ешь.

Фаня: Радио – гарант стабильности.

Я: Зачем он приказал морю утихнуть?

Сева: Наверное, чтоб ходить по нему удобнее было. Я точно не помню.

Я: Спорим, в Библии такого нет?

Сева: Не люблю я спорить, да и денег мало.

Я: Какие деньги, братан!

Сева: А на что тогда?

Я задумался. Не знаю, зачем я влез в этот спор, сдалась мне эта Библия. Отвлечься, видимо, хотел. Со мной часто так. Отвлекаешься на второстепенное, чтоб от главного отделаться, а потом второстепенное становится главным, и у тебя уже два главных вместо двух второстепенных. Жесть, короче.

Саврас: Спорьте на фофан.

Сева: Больно же.

Я: Мелко как-то.

Фаня: А вы на цыганский.

Я: Слова не мальчика, но мужа.

Сева: Цыганский – это как?

Саврас: Ногой. В смысле – стопой.

Фаня: Подождите. Какая разница, на что спорить, если нет возможности проверить?

Я приуныл. Какие мы все-таки тупые без интернета. И беспамятные. И беспомощные. Вот какое еще Царство Христа с такими индивидами? Грех один.

Саврас: Надо Библию купить.

Я: Точно! Фаня, посмотри по карте, где ближайший книжный. А, сука, опять забыл!

Фаня: Щас заедем в населенный пункт, у прохожих спросим.

Сева: Я на цыганский фофан не согласен. Разве что на щелбан.

Я: Установим истину, там разберемся.

Саврас: Вот мы люди, а? Сначала придумали проблему, теперь будем ее решать.

Я: Мудаки мы. Но с другой стороны – что нам делать два дня?

Фаня: Это если твоя Ангелина действительно поехала к морю.

Я: Не прикалывайся. Куда еще она могла поехать?

Фаня: Она испугалась, убегала. Могла в Питере спрятаться.

Я: Прятаться не в ее характере. Она львица, понимаешь? Как я, только женщина.

Саврас: Охренеть у вас семейка будет.

Я: Не завидуй чужому счастью.

Сева: Забавно.

Я: Чего тебе забавно?

Сева: Ты отрицаешь веру, не хочешь Царства Христа, но на юг мы едем именно по вере.

Я: Не по вере, Сева, по любви.

Фаня: Ты-то понятно. А мы зачем?

Я: Потому что любите меня. Или не любите? Ты меня любишь, Саврас?

Саврас: Завалил бы уже.

Я: Видишь? Так любит, что даже говорить об этом не может.

Фаня: Не, нам по кайфу. А тебе, Сева, по кайфу или чисто от нужды?

Сева: Если честно, я никогда так страшно и интересно не жил.

Я: Наш мужик!

Фаня: Мужичелло!

Саврас: Жизнь возникла, как привычка, раньше куры и яичка.

Фаня: Завалил бы уже.

Сева: Поживешь подольше – увидишь побольше.

Я: Аргумент.

Дорога убаюкивала. Фразы становились короче, будто каждый из нас медленно уходил в себя, под наст вербалики, вверх, вниз, вбок от реальности, в самое сокровенное.

Глава 4. Рехаб

Проснулись мы резко и одновременно. Но это не потому, что у нас духовная связь или еще какая-то херня, хотя у нас духовная связь и еще какая-то херня. Проснулись мы из-за того, что Вера под машину бросилась. Сева, Шумахер, в кювет почти вылетел. Хорошо, что мы все пристегнутыми ехали. Я всегда пристегнутым езжу. Знаю-знаю, не очень-то это сочетается с моим общим идиотизмом, но это у меня не от сознательности, а от опыта. Ехали мы как-то с мужиками с рыбалки на уазике, уснули все нахер, а уазик тихонько так с дороги съехал и тихонько так перевернулся. А Петя на заднем сиденье спал непристегнутым, его через лобовуху выбросило, а уазик сверху лег, как негр на блондинку. Петя натурально в блин превратился. Я люблю блины, особенно со сгущенкой. С медом еще ништяк. С вареньем ништяк. А с начинкой, мне кажется, херня. Блин самодостаточен. Вот и Петя стал самодостаточен, ни судак ему не нужен, ни жена, ни дети. Лежит себе под уазиком, в ус не дует. Есть все-таки какая-то правда в смерти, приятное что-то, противное уму, но где-то на донышке как бы даже и по кайфу, финиш. Короче, съехал Сева на обочину, а Вера, дура набитая, давай в заднюю дверь барабанить. Вообще, я тогда не знал, что она Вера. Если б мне кто предложил ее по внешности наименовать, я б ее Жанной назвал. Вера русая и на Милу Йовович похожа, которая Жанну д’Арк играла, только грудь больше. Замечали, какая маленькая грудь у Милы Йовович? У меня даже поаппетитнее. Ее грудь и грудью странно называть, хочется назвать фигушками. Но при этом я б ей вдул. И, наверное, все мужики в мире тоже. Знаете, как это работает? Возбуждает не тело, а энергия, которая в теле запечатана. Была у меня одна – Лариска-штукатурщица. Чисто Дэнни де Вито с пермским вывертом, а энергия такая, такая харизма, такая как бы самость, что вот хоть член не доставай. Нет, не Ангел, конечно, вы не подумайте, но что-то оттуда, из той области, только Ангел еще и красивая.

Из машины мы вышли все вместе, мало ли, вдруг подстава? Отожмут тачку, и кранты. Вера какой-то женской чуйкой распознала во мне главного и бросилась на шею. Приобнял. Вот что я за человек? Еду за Ангелом, люблю Ангела, а Верины волосы один фиг понюхал. Не, ну ей восемнадцать всего. Не каждый день такие нимфы на шею бросаются. И вообще… Понимаете, в чем ужас, – я по своей натуре как бы Айвенго. Меня, сука, осетриной не корми, дай кого-нибудь спасти с офигительным видом. Может, у меня комплекс такой, я не знаю. Щас каких только комплексов нет, почему бы не быть комплексу Айвенго? Вальтер Скотт нахер никому не всрался, а комплекс живет-поживает. Кто-то скажет – ну и что такого? Спасай людей, чё бы и нет, вон ты какой пряник. Не-а. Цимес тут вот в чем. Люди должны сами свои траблы вывозить. А если не вывозят, то пусть идут на хер. Как говорил Ницше: «Падающего – подтолкни». Кто-то скажет – жестоко. Но тут не про жестокость, тут про мировоззрение, про отношение к человеку. Спасаешь ты того, кого жалко. А жалость унижает человека. Типа он в твоих глазах слабый и беспомощный, как бы такая карикатура на человека, получеловек такой. Или недочеловек. Это как с хреновой байкой про удочку и рыбу. Типа не надо давать человеку рыбу, творить нахлебника, надо дать ему удочку, пусть шурует на Каму. И тут еще про равновесие, даже – равенство. Нет. Херня. Вот. Тут про соразмерность. Не только ты должен быть благородным и умным, чтобы правильно спасти человека, но и человек должен быть таким же, чтобы спасение твое правильно понять и как бы принять. Вот взять Веру. Как ее было не спасать? Мало того, что ей восемнадцать лет, так она еще без обуви и в пижаме одной прискакала. То есть у нее и возрастная беззащитность перед миром, и физическая, сугубо шмоточная. Поэтому как мы из машины вылезли, так снова в машину и залезли, чтобы Вера не офигевала. На заднее сиденье ее посадили. Между мной и Фанагорией. Мы с нежными умеем обращаться, а Саврас нет. Выгрызет ей мозг, у него это запросто, естественно даже.

Вера: Поехали! Они рядом!

Я, Фаня, Сева и Саврас коротко переглянулись. Нам уже повсюду треклятый «Некрономикон» мерещился.

Я: Кто рядом?

Вера: Мотиваторы. Поехали!

Вера толкнула Севу в плечо; Сева, каблук, тут же завел машину. У них это так органично получилось, как бы дуэтом, что я сразу представил их женатой парой. Вера всяко бы у Севы на лице сидела. Ну, в сексуальном плане. Какая только херня в башку не лезет! Иногда думаю – а вдруг Бог и вправду за нами с облаков подсекает? Мы же для него открытая книга. Я бы на его месте головой поехал. Хуже «Дома-2». Там сценарий какой-никакой был, а тут… С другой стороны, а кто сказал, что сценария нет? Кальвин – конечно, тот еще типок, Арминий мне больше по душе, но… Первый говорит, что судьба человека предопределена, хотя человек ее не знает и обязан предопределение свое искать, а второй говорит, что человек в принципе свободен и нихрена не предопределено. Но порой мне кажется, что хоть противоположение кальвинизма и арминианства называют антиномией, то бишь двумя логически равноправными высказываниями об одном объекте, которые тем не менее противоречат друг другу, они на самом деле другу друг не противоречат, просто одно смотрит на объект трансцендентно, а другое имманентно. А с другой стороны, чушь это все слоновья. Может, Бог вообще не объект, а субъект?

Я: Сева, глуши мотор. Кто такие мотиваторы?

Вера: Консультанты. Из ребухи. Которые бедолаг забирают.

Фанагория: Что такое «ребуха»?

Вера: Реабилитационный центр. Я оттуда сбежала, через решетку пролезла, а Коля застрял.

Саврас: Кинула его?

Я: Саврас, не нагнетай. Дался тебе этот Коля. Тебя как зовут?

Вера: Вера.

Я: Как у нас все религиозно.

Фанагория: Реабилитировали от чего?

Вера: Наркоманка я. «Соль» жрала.

Саврас: Ну и чё, сбежала?

Я: А ты б не сбежал?

Саврас: Я «соль» не жру.

Фанагория: Рехаб государственный? По решению суда держали?

Вера: Частный. И не было никакого суда. Мать заплатила, приехали мордовороты, укол в плечо поставили и увезли. Год уже сижу. У вас сигареты есть?

Я достал из кармана пачку, раскрыл, подал Вере, та воровато вытащила две штуки.

Я: Можешь три взять.

Вера: Да не… Там пять раз в день курят. Накуриться хочу, пока назад не вернули.

Я: Не вернут.

Вера: Ты их не видел. Щас на дорогу выбегут, вас побьют, а меня назад уведут.

Все невольно посмотрели на дорогу. Редко, но бывает такая херня: подумаешь о чем-то, а это происходит. Мне однажды прямо по башке кокнуло. Пятнадцать лет мне было. Я уже рассказывал. Ее звали Мария. Мария… Тоже, кстати, довольно религиозное имечко. Всё у меня… через одно место. Непонятно только, через жопу или через небо? Я ее как Хатико любил. Иногда даже кажется, что до сих пор люблю. Помните, у нас с Ангелом соитие в поезде было? Я вам не сказал, но в какой-то момент, на пике, я вместо лица Ангела лицо Марии увидел. Жуткий такой флешбэк, хотя это и не флешбэк, потому что я с Марией не спал. Короче, я эту Марию очень любил и постоянно о ней думал. А тогда мороженки продавали в стаканчиках, «Маня и Ваня» назывались. И вот стою я в продуктовом у холодильника, зырю на эти мороженки и думаю о Марии. Тут голос сбоку, типа, привет, Олег. Я башку поворачиваю, а рядом Мария стоит, улыбается, и глаза голубые будто, знаете, мерцают. Понимаете, что случилось? Мое как бы духовное встретилось с материальным в точке G этого клятого мира. К такому вообще невозможно подготовиться, тонко очень все. Я в обморок рухнул. Реально – опал на холодильник тушкой и сполз по нему на пол. Ужас. Тут примерно такая же штука произошла. Ну, не настолько, но похоже, потому что едва Вера договорила, как на дорогу два здоровенных битюга выбежали и к нам наддали. Сева аж вскрикнул. А Вера, наоборот, помертвела как-то, почернела и смотрит, как лань. А глаза у нее, особенно на фоне остальной черности, еще голубее сделались. Как лед байкальский. Я был однажды, в марте. На Ольхон по льду ездили. Мне раньше казалось, что вся Россия – это Пермь, только большая. А потом я на Байкал съездил и офигел. Другая вообще реальность. Буддизм, буряты, малахит какой-то по лесам ищут, в Китай продают, шаманы жуткие, у каждой коновязи изволь прибухнуть, землетрясения еще… Буряты – странный, кстати, народ. Выпивал там с двумя. Водочка и позы. Не позы в смысле секса, а позы как манты такие местные, огромные пельмени. Вся морда в соке. После первой стопки буряты меня обнимать кинулись и всячески словесно любить. После второй прищурились и как бы впали в легкую подозрительность. А под конец бутылки попытались чистосердечно зарезать как оккупанта и вообще гондона. У меня приятель был, Володя, деревенский. У них там с мостом какой-то экстрим произошел, смыло его к херам по весне. Приехал депутат. А Володя его гондоном назвал. Депутат в суд. А Володя такой в суд приходит и кладет на стол распечатку из Википедии. А там про французского писателя-фантаста Ива Гандона написано. Жил такой демиург на белом свете. А Володя листок положил и говорит, типа, я депутата не использованным контрацептивом назвал, что вы, а писателем-фантастом, потому как он очень фантастические вещи нам рассказывал. Судья с юмором оказалась, ржала, как лошадь. Не вру. Был такой случай.

Битюги подбежали к машине. Хоть рожи те еще, но с пониманием, постучались вежливо. Сева открыл. Один битюг был с татуированными руками, а второй рыжий. Сейчас рыжим нормально живется, а вот при Петре I так себе. Говорят, Петру няня в детстве поговорку рассказала: «Встретил рыжего – бей. Или шельма, или плут!» Вот Петр, когда вырос, и стал рыжих на гвозди в Финляндию обменивать. Поэтому там рыжих дохера, а у нас мало.

Рыжий: Здравствуйте. Мы из реабилитационного центра. Эта девушка от нас сбежала. Мы ее забираем. Вера, пойдем.

Саврас: Забирайте, пацаны. Нахер она нам нужна.

Татуированный обошел машину и потянулся к задней двери с моей стороны, Вера быстро закрыла дверь.

Татуированный: Не понял… ты чё моросишь? Мужик, открой.

Я не открыл. Рыжий с силой постучал костяшками по стеклу.

Рыжий: Мужики, хорош. Девку отдайте.

Я потянулся к шпингалету. Вера вцепилась в мою руку. Наши взгляды встретились. Слабость все-таки у меня к голубым глазам.

Вера: Не отдавай меня. Пожалуйста.

В голубых глазах засверкали слезы. Реально, блин, Байкал какой-то.

Рыжий: Вас чё, достать оттуда, мудилы?

Рыжий пнул ногой в мою дверь. Тут же попытался пнуть еще, но дверь резко открылась ему навстречу. Рыжий упал. Я вышел из машины. Татуированный бросился, я демонстративно спрятал руку в карман. Татуированный резко окопался. Хорошая обманка, всегда работает, потому что есть ствол, нет ствола, цена ошибки слишком велика. Следом вылез Саврас. Вылез, воздел руки к небу и затряс ими, как актриса. Он вообще часто делается гротескным и театральным, когда чувствует кровушку.

Саврас: Ну нахера Олег? У нас дело, мы торопимся. Посмотри на этого теленка?! Ну что это? Ну кто так живет?! Машину пнул! Обозвал! Девушку третируют! Да еще и рыжий! Ну куда это годится?!

Саврас шагнул к Рыжему и больно потрепал его по толстой щеке. Рыжий ударил, Саврас уклонился и отвесил Рыжему оплеуху, Рыжий упал. Саврас очень жестко ударил его ногой в голову, Рыжий отрубился. Татуированный попятился, разведя руки в стороны.

Татуированный: Мужики, вы чё? Вы кто?

Саврас: А этот? Партаков наколол, а сам заднюю дает. Это друг твой лежит?

Татуированный: Друг.

Саврас: Ну и чё ты стоишь? «Двоечку» умеешь? Давай «двоечку»!

Саврас выставил вперед обе ладони, как бы имитируя боксерские «лапы», и шагнул к Татуированному.

Саврас: Работай, работай!

Я отвернулся, чтобы не заржать. А Татуированный, видать, в конец ополоумел и попытался пробить «двоечку». Саврас тут же швырнул его через бедро и вдавил колено в горло. Из машины вышел Федор Фанагория, отпил из фляжечки, закурил.

Фанагория: Это все, конечно, весело. Но дальше-то что?

Саврас: Убьем?

Татуированный: Мужики, не надо… Кхы, кхы…

Это Саврас вжал колено в горло посильнее.

Саврас: Не влезай, сука, видишь, люди разговаривают.

Фанагория: Олег! Что делать будем?

Я присел на корточки возле Татуированного.

Я: Жить хочешь?

Татуированный: Да.

Я: Тогда отведи нас в рехаб.

Татуированный: Как скажете.

Саврас: Нахера?

Фанагория: Нам ехать надо, ты чего?

Я: Урна с прахом, Ангел, «Некрономикон», Тысячелетнее царство Христа… И тут к нам на дорогу выбегает Вера. Совпадение? Не думаю.

Фанагория: Вот только давай без этой ерунды! Знак углядел?

Саврас: А в этом чё-то есть…

Я: Да я прикалываюсь.

Фанагория: Зачем тогда?

Я: Люди без суда и следствия месяцами сидят за решеткой. За этим.

Саврас: Они наркоманы!

Я: Ну и что? У любого человека есть право на смерть. Пусть себе колются и дохнут, если им так хочется. Стремление к саморазрушению – не повод ограничивать свободу. Согласны?

Фанагория: Ты прав. В идеальном мире.

Саврас: Раз уж мимо проезжали. А с этим чё делать?

Саврас кивнул на Рыжего и сошел с Татуированного. Тот остался смирно лежать на месте.

Я: Друга своего в чувства приведи и потопали.

Татуированный вскочил и склонился над Рыжим. Из машины вылетела Вера.

Вера: Я с вами пойду!

Я: Зачем?

Вера: Там мой паспорт. И телефон. И друзья.

Я: Сколько там человек?

Вера: Трое консультантов и пятьдесят девять бедолаг.

Я: Охренеть. Слышали, мужики? Пятьдесят девять душ! Ты уверена, что хочешь пойти?

Вера: Уверена.

Я: А если тебя там убьют?

Вера: А если меня тут изнасилуют?

Я: А ты бы что предпочла?

Вера: Не знаю. Ни то, ни другое не пробовала.

Саврас заржал. Татуированный растряс Рыжего, тот встал на ноги и мотал головой.

Я: Ты без обуви и легко одета.

Был хоть и сентябрь, но децл подморозило.

Вера: Мне пофиг.

Я: А мне – нет.

Вера: Ты мне не отец.

Я: В том-то и дело.

Я открыл дверь машины, сел на сиденье ногами на улицу, снял ботинки, бросил их Вере. Носки тоже снял. Лучше босиком, чем в носках, зацеплюсь еще. Да и в одних носках мужчина выглядит как-то стремно, видимо, потому, что беззащитно, по-домашнему.

Вера: Не надо мне!

Я: Надевай или никуда не пойдешь!

Вера: Как скажешь, папочка!

Я снял ветровку.

Я: И куртку.

Вера выхватила куртку и зло надела.

Вера: Что-то еще?

Я махнул рукой и подошел к Татуированному и Рыжему.

Я: Пацаны, оружие в центре есть?

Рыжий и Татуированный посмотрели на меня с испугом, за которым угадывалась злость.

Татуированный: Нету.

Я сцепил пальцы в замок и громко хрустнул.

Рыжий: Травмат. В сейфе.

Фанагория: Они врут.

Я: Я знаю. Побежите – догоню и шеи сломаю. Ясно?

Татуированный и Рыжий кивнули.

Я: Сева, ты в машине. Ну, поперли.

И мы поперли: впереди Татуированный с Рыжим под чутким соседством Савраса и Фанагории, а за ними мы с Верой. Если честно, я сам до конца не понимаю, зачем все это затеял. Дело не в клятом знаке, а может, и в нем. Нет, не в нем. Дело вот в чем. Я в какой-то момент подумал: а как бы тут поступила Ангел? Она бы никогда Веру этим бугаям не отдала. А раз Веру отдавать нельзя, то и об остальных надо позаботиться, иначе какая-то нелогичная избирательная херня получается, а я такую херню плодить не хочу.

Шли леском, кучно. Люблю такие лески, которые как бы перелески. Знаете, есть такая присказка: «За лесом деревьев не видать». А тут видать. Тут между деревьями воздух разлит, пространство есть, деревья как бы себя презентуют, а не наползают римской «черепахой». Люблю золотую осень. Хотя она только по цвету такая, по духу она охренеть какая серебряная. Такая же серебряная, как Серебряный век. Упадок, но красивый. Упадок вообще всегда красивый, потому что до него, до упадка, непременно была высота. И тут похер, какая высота: жизни, творчества, духа, души, тела, любви, силы, веры, секса, воли. Потому что падение с высоты на дно, в смерть, в землю червивую, не может быть некрасивым. В 2001 году дело было. Футбол в детдоме с пацанами смотрели. «Спартак» там дрючил кого-то. Тут – хоп – новости, а в новостях «Боинг» в башню Всемирного торгового центра влетает. А потом люди из дыма вниз летят, в асфальт головами. Я сначала думал, что это кино какое-то, спецэффекты, а когда понял, что это в самом деле происходит, я так офигел, что даже заплакал. Сижу и слезы по морде катятся. А главное, это все страшно красиво. Ужасно красиво. И оттого, что красиво, еще страшнее. Журналисты, гондоны, сделали меня, малолетку, невольным участником этой трагедии, потому что свидетель – всегда участник, хотя бы в силу эмпатии, только душонка моя оказалась к этому не готова, не вместила в себя, да и как такое вместить? Диктор еще, доходяга, заикался постоянно, подливал масла в огонь. Я не напрямую это понимал, а как бы вбок, но понимал, что раз взрослый мужик заикается, значит, лютый ужас творится. Марки Марк, это который актер Марк Уолберг, братан который, должен был лететь в том самолете, который первым в башню воткнулся. У него там съемки какие-то были, а утром рейс. Только он на тех съемках телку подцепил, прибухнул с ней и припарковался. Она его утром будит, типа, Марки Марк, вставай, у тебя самолет, а он ей: да ну, нахер, в рот-компот, отвянь, Дженнифер, давай поженимся, не полечу никуда, есть вискарь? Короче, не полетел Марки Марк на том самолете, о чем до сих пор горько сожалеет. Марки Марк думает, что смог бы брякнуть террористов и не допустить этой трагедии. Не знаю. Марки Марк, конечно, в порядке, на улице вырос, но, думаю, завалили бы его бородачи. Может, в параллельной вселенной он бы их и одолел. Я б такой фильм посмотрел. Я вообще люблю фильмы, где…

Вера: Тебя как зовут?

Я: Олег. Ты со всеми на «ты»?

Вера: Ну, я простая.

Я: Не такая уж простая, раз этим оправдываешься.

Вера: Олег, что сейчас будет?

Я: Ничего особенного. Отмудохаем консультантов и освободим бедолаг.

Вера: Не убьете?

Я: Хочешь, чтоб убили?

Вера: Не-а. Они сами бывшие наркоманы, как могут, так и лечат. О, подосиновик!

Вера подбежала к березе и сломала гриб. Хочется сказать – сорвала, но ведь сломала.

Вера: А как вы войдете? Там камеры. И забор о-о-очень высокий.

Я: А ты бы как вошла? Ты же как-то сбежала.

Вера: Там слева обычный забор, не наращенный. За ним волкодав живет. Я, когда на прогулки ходила, котлеткой его подкармливала незаметно, вот он меня и не загрыз.

Я: Ты рисковала.

Вера: Я больше не могла.

Я: До этого же могла. Что случилось?

Вера: Я на год настроилась, флажок поставила, а они меня не выпустили. Это нечестно. Смотри! Вон наш рехаб!

За совсем уж жидким перелеском было поле метров пятьдесят, которое упиралось в современный трехэтажный особняк. Забор, если в лоб, метра три высотой. Слева – обычный. Саврас и Фаня на всякий случай положили Татуированного и Рыжего мордами в землю. Мы с Верой подошли к ним.

Саврас: Через тот заборчик зайдем?

Я: Там волкодав.

Саврас посмотрел вопросительно.

Вера: Я сбежала через него, я знаю.

Фанагория: Ну, собака, в целом…

Саврас: Вот не надо. Все животные хорошие, это люди – козлы.

Фанагория: Да я, собственно…

Вера: А сколько время?

Фаня посмотрел на часы, они у него дорогущие, фетиш, видимо, какой-то. Надо будет расспросить.

Фанагория: Три доходит.

Вера: Отлично. Сейчас все на перекур пойдут, курят с того конца дома, в гараже. Можем спокойно через большой перелезть, надо только подсадить.

Я: Никуда ты не полезешь.

Вера: Как это?

Я: Так это. Мужики, свяжите этих бедолаг, на обратном пути развяжем.

Саврас и Фаня вытащили ремни и склонились над консультантами. Вера набычилась.

Вера: Я как в плохой фильм попала.

Я: Почему?

Вера: Там тоже мужики крутые, а девушки в сторонке или для красоты.

Я: Ты не в сторонке. Но для красоты.

Вера: Да иди ты!

Я: Я серьезно. Будешь за этими присматривать, чтоб нам в тыл не ударили. Если через полчаса не вернемся – уходи.

Вера: Сигареты оставь. И жигу.

Я бросил Вере зажигалку и пачку «Винстона». Мужики с завода считают меня слегка пижоном, они все «Яву» красную смолят. Пошли они на хер, конечно, но я и есть слегка пижон. «Слегка», потому что за моими понтами кое-что стоит; если б не стояло, был бы полноценным пижоном. Хотя «Винстон» последнее время говенный какой-то. И сигареты тоже. В четыре тяжки сигу сдалбливаю. Вот закончу с Борискиным прахом, возьмусь за изготовителей сигарет. Должна быть у человека отдушинка, порок, иначе серийным убийцей можно стать.

Фаня и Саврас связали консультантов пытошно – притянули руки к ногам за спиной и в таком инквизиторском положении зафиксировали. Рыжий, видно, внутри был покрепче, молчал, а Татуированный запричитал.

Татуированный: Вы чё, мужики? Руки-ноги затекут, отрежут потом!

Саврас: Нахер они тебе нужны? Чё ты ими делать собрался?

Татуированный: Не знаю… просто.

Саврас: На хую короста. Не знаешь, вот и лежи не базлай. Девка!

Вера: Я – Вера.

Саврас: По рожам им пинай, если блажить будут. Умеешь по рожам-то пинать? Нравится пинать-то, а?

Вера испугалась. Я такие вещи чувствую. Да мы все чувствуем. То есть – все трое.

Я: Саврас, отвали от нее. Заходить с тебя будем.

Саврас: А чё с меня? Чё с меня сразу?!

Тут я не сдержался и повысил голос.

Я: Потому что ты самый здоровый!

Саврас потупился, если такая детина вообще может потупиться, если это так называется.

Саврас: Здоровый, да. С меня.

Я: Фаня, ты за мной. Сдриснули!

Вера: Подожди, Олег! Можно тебя…

Вера кивнула в сторону, типа, отойдем, поговорим. Отошли. Вера молчала.

Я: Говори.

Тут Вера поцеловала меня в щеку и крепко обняла, я неловко похлопал ее по спине. Она не видела, а я видел: Фаня и Саврас сложили ладони, как в молитве, и посмотрели на меня с таким умилением, что я чуть не заржал.

Я: Всё-всё…

Я отпустил Веру. Что тут вообще происходит?

Мы побежали. Саврас бежал немного впереди, чтобы успеть прижаться к забору спиной и стать для меня трамплином. Он едва успел повернуться и сцепить пальцы в замок, как я взлетел в небо. Не коснувшись забора, я ушел в сальто, спружинил на ноги и погасил инерцию кувырком. Фаня, наоборот, выпрыгнул так, чтобы оседлать забор и помочь взобраться Саврасу. Через десять секунд мы все были на территории рехаба. Огляделись, двинулись к дому. На всех без исключения окнах висели толстые решетки.

Саврас: Швейцария, ёпты.

Фанагория: Обычно, но прилично.

Мы подходили к какой-то то ли беседке, то ли курилке, когда из нее вышел рыжий мужик и посмотрел на мои разутые босые ноги.

Мужик: Вы чё тут ходите? Кто выпустил? Совсем охренели?

Саврас: Ты кто, дядя?

Мужик уставился на ботинки Савраса.

Мужик: Обувь… Вы кто?!

Я: Мы твоих консультантов в плен взяли и бошки им отрежем, если ты прямо сейчас не станешь покладистым. Ферштейн?

Мужик: Да я вас!..

Я пробил мужику в печень на скачке, тот сел.

Я: Не понимаешь? Добавить?

Мужик продышался.

Мужик: Чё вам надо?

Я: Ты кто?

Мужик: Директор центра.

Я: Рыжий – твой сын?

Директор: Да.

Я: А второй, в наколках?

Директор: Сотрудник.

Я: Если хочешь их увидеть, слушай меня, ясно?

Директор: Ясно.

Я: Есть у вас зал большой?

Директор: Есть. На третьем этаже.

Я: Ништяк. Давай так. Мы сейчас пойдем в дом, а ты соберешь всех наркоманов, алкашей и консультантов в зале.

Директор: Зачем?

Я: Побеседуем.

Директор посмотрел на меня как на мудозвона.

Я: Отвечаю, побеседуем. А потом мы свалим и вернем тебе сына и второго охломона. Годится?

Директор кивнул. Я помог ему подняться, и мы пошли в дом.

Не знаю, что я ожидал увидеть, дом как дом. На Русском острове нам такие шикарные условия и не снились. Ремонтик везде, чистенько, уютно. Директор шел сразу за мной, ему в затылок дышал Саврас. Фаня отвечал за тыл. Наверное, затылок потому так и называется, что за человеческий тыл отвечает. Охренеть. Я раньше как-то этого не понимал, прямо сейчас понял, прикиньте? Озарения! О, еще одно! Залив называется Финским, потому что там финны жили, а вокзал называется Финляндским, потому что туда поезда из Финляндии прибывают. Ох как! Интересно, интересно…

Мы зашли в холл. Справа была дверь. Из нее вышел целый выводок людей в тапках. Я застыл. Саврас и Фаня взяли директора в ненавязчивую «коробочку». К директору подошел лысый битюг, тоже весь в татухах. Он, видать, руководил выводком, потому что был в кроссовках. Выводок не подходил, ждал команды в коридоре. К гадалке не ходи, бедолаги возвращались с перекура, правда, их было не пятьдесят девять, а человек двадцать. Нормальные с виду люди. Хрен пойми эту современную молодежь.

Лысый: Здравствуйте, Михаил Андреевич, можно я сегодня пораньше уйду? Жена у меня…

Директор: Витя, к нам гости приехали. Собери срочно всех на третьем этаже. Этих сразу туда поднимай.

Директор мотнул башкой в сторону бедолаг.

Лысый: А кого – всех? Кухонный наряд тоже?

Директор: Всех! Бегом!

Директор начинал мне нравиться. Лысый махнул бедолагам, мол, сами всё слышали, идите давайте. Выводок потянулся наверх, Лысый куда-то убежал. Директор зыркнул.

Я: Пусть поднимутся. Подождем.

Директор: Мои за Верой ушли. Она у вас?

Я: Она с нами.

Директор поиграл желваками.

Директор: Я вижу, ты человек серьезный. Скажи, чего тебе реально надо, может, я дам?

Я: Я хочу дать этим людям выбор: остаться или уйти. Сейчас его у них нет.

Директор: И всё?

Я: И всё. Нет! Еще я забираю Веру.

Директор: Это сколько угодно. Ее послезавтра должны были забрать. Мать торт в кондитерской заказала, шарики. В МГИМО ее хочет по знакомству определить.

Я, Саврас и Фаня переглянулись.

Директор: А что касается выбора… Я и сам бы хотел в открытом центре работать, откуда любой может уйти, когда пожелает, но сейчас это невозможно. Тут «солевые» все, их отпусти – все почти умрут. Вы, мужики, сами-то в наркомании разбираетесь? Употребляли?

Саврас: Мы, это… У человека есть право на смерть! Пусть себе колются, если им так хочется!

Директор: Понимаю. А если они сами не знают, чего им хочется? Если они… безумны? Тут ведь многие с двойным диагнозом. И Вера тоже.

Я: Что с ней?

Директор: Пограничное расстройство. То любит внезапно, то внезапно ненавидит. Сама с собой совладать не может.

Я: А здесь сможет?

Директор: Вы бы видели, какой она приехала. Тридцать восемь кэгэ. Ноги гниют. А сейчас… Поразительный контраст.

Фанагория: Но вы закон нарушаете, держать людей взаперти без решения суда нельзя.

Директор: Наш закон не знает, как бороться с наркоманией. А мы знаем. Мы через это прошли.

Директор посмотрел на меня.

Директор: Мой сын… он сильно пострадал?

Я: Шишка на лбу. Пошли наверх.

Директора, Фаню и Савраса я пропустил вперед. Мне… как бы… ну… не по себе стало. Надо было чуток подумать. Нет, у человека есть право на смерть, только эту мысль проще думать, когда это человек «вообще», чем… ну… если конкретные люди перед тобой. Хотя какая разница? Истина есть истина, тут сопли неуместны. Или уместны? Или это не сопли? Зачем мы сюда пришли? Люди занимаются… Да охерели они, люди эти! С-суки.

Когда мы поднялись в зал, там уже расселись все бедолаги. Консультанты, три человека, стояли справа у окна. Директор встал с ними. Я прошелся туда-сюда, посмотрел на людей. В основном мужики, но были и женщины. Даже – девушки. Некоторые весьма красивые. Вот что ты несешь, какая, нахер, разница? Тебе Ангела мало, ёбарь-террорист? Говори уже!

Тут директор внезапно отлепился от своих и подошел ко мне, неся раскрытые ладони перед собой.

Директор: Можно я скажу?

Я: Скажи.

Директор: У этих мужчин мой сын. Они обеспокоены тем, что всех вас держат здесь против вашей воли. Кто хочет уйти – уходите прямо сейчас, консультанты соберут вам ваши вещи. Я не шучу.

Лысый: А чё, не спикерская, что ли? Вы кто такие?

Лысый и двое других дернулись в нашу сторону.

Директор: Стоять! Мне мой сын дороже всех этих полудурков!

Консультанты смешно окопались в полупозиции. Бедолаги удивленно переглядывались и молчали. Саврас и Фаня поглядывали на меня с некоторым смущением.

Я: Народ, вас не обманывают. Кончилось заточение. Всё, вы свободны! Валите отсюда на хер!

Мужик лет пятидесяти, как бы образовавшийся вокруг своего огромного кадыка, поднял руку.

Я: Говори.

Мужик: Это тренинг какой-то, да?

Я: Какой тренинг?

Мужик: Ну, кто согласится, тому баллы дадут.

По рядам бедолаг пронесся испуганный шепоток.

Я: Какие баллы?

Мужик: Двадцать пять баллов, и звонить не дадут. Не, я не куплюсь. Но тренинг интересный, такого еще не было.

Я: Это не тренинг. Ты чё гонишь?

Бедолаги заржали. Я офигел. Так офигел, что забегал вдоль первого ряда, хватая бедолаг и как бы помогая им встать.

Я: Вы чё, сбрендили? Вставайте! Валите отсюда! Вы свободны! Вставайте, суки!

Никто не встал. Я их тряс, как мешки с картошкой, пока не почувствовал на плече руку. Обернулся.

Фанагория: Пойдем, брат. Грустно это все.

Саврас: Олег, они черти. Нахер надо!

Директор: Можно я с вами? Сына заберу. Обещаю, без ментов обойдемся. Нам самим это… невыгодно.

Я: Погодите! Вы чё сидите? Боитесь сколоться? Объясните мне! Ты! Встал!

Я тыкнул в парня лет двадцати, если не младше. Тот встал.

Я: Почему ты не уходишь?

Парень: Дак тренинг…

Я посмотрел на директора.

Я: Скажи ему, что это не тренинг!

Директор: Дима, это не тренинг.

И улыбнулся будто нечаянно, этак тоненько, чтоб все тут поняли, что это клятый тренинг. Я это периферией заметил, у меня периферия очень зоркая. Директор… Он ведь, сученыш, с самого начала все предвидел, как только цель нашего визита узнал. Он же вообще распрямился весь, как в дом попал, привык тут властвовать, ушлепок конченный!

Я: Ты чё улыбаешься, педрила? Людей, падла, за решеткой держишь, в овец их превратил! Думаешь, сука, скачуха будет? Хер тебе, а не скачуха, мудила сраный!

Фанагория: Олег, не надо!

Я охолонул. Нашел себя в пространстве. Оказывается, я уже душил директора, у того глаза почти из орбит вылезли. Консультанты к нему на помощь кинулись, только их Саврас вырубил. В зале стояла страшная такая тишина. Даже последний олень понял, что это не тренинг. Я выпустил директора, тот упал на пол. Я огляделся. Парень поднял слегка трясущуюся руку.

Я: Чего тебе?

Парень: Раз это не тренинг, может, я пойду?

Я рассмеялся.

Только мы вышли из дома, как за нами выскочили консультанты с травматами. И директор с обрезом. Не поверил, видать, что мы его сына отпустим. Я бы тоже, наверно, не поверил, только у меня сына нет, я гондон на шишку надеваю. Я, на самом деле, чего-то такого ожидал. Шаги услышал и сразу в транс халулайский запрыгнул. А за мной и Саврас с Фаней. Короче, ликвидировали мы угрозу. Дом еще этот клятый сгорел. Не знаю почему. Котельная там у них, баллоны с пропаном. Похер, если честно. Бедолаги все свалили, подохнут хоть как люди, на свободе. Легенда о Великом инквизиторе, хули. С пермским вывертом. Постояли мы, короче, отдышались и к нашим баранам пошли. Не, ну а чё? Правильно я все мыслил, это эти заменжевались, а те в залупу полезли. Нет, вы не подумайте, я с себя ответственность не снимаю. Просто я ее на себя и не возлагал.

Когда мы пришли к Вере и консультантам, рехаб горел синим пламенем. Красиво так горел, новогодне. А Вера плакала. Стояла смотрела на пожар, а по щекам катились слезы.

Вера: Вы всех убили?

Я: Не всех.

Вера отвернулась. Фаня бросил обрез на землю, сел. Саврас прилег рядом. Я подошел к Рыжему, развязал его, посадил на жопу, тот растер затекшие руки. Я присел напротив и легонько похлопал его по щеке.

Я: На меня смотри.

Рыжий: Чё?

Я: Я убил твоего отца, шею ему сломал.

Рыжий часто-часто заморгал, отвернулся, а потом выбросил кулак, метя мне в лицо, я уклонился и отвесил Рыжему мелодичную оплеуху, тот завалился набок.

Я: Рано тебе на меня прыгать.

Рыжий откатился, вскочил и попытался меня пнуть. Я подсек его опорную ногу из приседа, Рыжий снова повалился на землю. Подняться я ему не дал – сел сверху и вдавил колено в горло, как Саврас. Рыжий выпучил глаза, они у него кровью налились, как у бычка.

Я: За отца хочешь отомстить?

Рыжий рванулся изо всех сил, я вдавил колено глубже, Рыжий захрипел.

Я: Чуешь, какой смысл обрела твоя жизнь?

Рыжий смотрел пустыми глазами, как выловленный окунь.

Я: Слушай и запоминай. Меня зовут Олег Званцев, я живу в Перми, на Пролетарке.

Сейчас ты со мной ничего сделать не сможешь, но когда-нибудь, если будешь пахать, шанс у тебя появится. Я буду ждать. Сейчас я уберу колено, ты развяжешь своего друга, и вы оба свалите отсюда на хер. Или я вас завалю. Действуй!

Я убрал колено, Рыжий вскочил, посмотрел на меня, как бы запоминая, развязал Татуированного, и они ломанулись к рехабу. Не знаю. Может, боялись. А может, думали, что директор жив. Человек верит в чудо, даже если никаких оснований нет. На то оно и чудо. И на то он человек. Смешные мы все, если вдуматься.

Фаня и Саврас вдели ремни. Я подошел к Вере.

Я: Консультанты мертвы, директор мертв, бедолаги разбежались. Ты тоже свободна, иди.

Вера подняла на меня заплаканные глаза. Тяжело все-таки на эстрогене сидеть. Страшная наркота.

Вера: Куда я пойду?

Я: Не знаю. Домой. Мать тебя в МГИМО хочет определить. Тебя выписывать собирались послезавтра. Чуть-чуть не досидела.

Вера: Откуда ты?..

Я: Директор сказал.

Вера: Он соврал. Перед выпиской всем задание «Границы» дают, а мне не давали.

Я: Да похер уже. Дом ведь у тебя есть?

Вера: Есть. В Краснодаре. А мама моя секретаршей работает, какое, нафиг, МГИМО?

Я: Как ты здесь-то оказалась?

Вера: В Москву с парнем со своим приехала, потом скололась. А мать спасать меня приехала, в центр вот засунула.

Я: За пятьдесят штук в месяц? Секретарша?

Вера: Она кредитов набрала. Дура. Я не хочу к ней. Можно я с тобой?

Я: Со мной нельзя, опасно. И у меня уже есть женщина.

Вера: Я не как женщина, я как друг. Не бросай. Пожалуйста.

Я вздохнул – дичь какая-то.

Я: Фаня, Саврас, подойдите!

Подошли.

Я: Мужики, предлагаю Веру до Краснодара подбросить, к матери. Что скажете?

Фанагория: Да хоть к черту на рога. Давайте уходить побыстрее, щас понаедут.

Саврас: Может, на футбол там сходим? Говорят, Галицкий стадион классный отгрохал.

Я: Мы за Ангелом едем, какой, нахер, футбол?

Вера: Что за Ангел?

Я: Не сейчас.

Саврас: Вижу я, как мы едем.

Фанагория: Пошли уже. Нам еще машину менять. Оболтусы всяко нашу запомнили.

Пошли. Дождь заморосил, потом вовсе грянул. Ноги еще замерзли. Ну и денек.

Глава 5. Кемпинг

Сева дрых. Привык уже к передрягам, путешественник. Постучались. Запрыгнули в машину. Не то чтобы с черными лицами, но и не со светлыми. Знаете, бывают такие лица, когда человек хочет что-то сказать, но не решается. Или слова подобрать не может. Или не может решить, стоит ли в принципе рот открывать. Короче, все хотели помолчать, переварить, кроме Веры и Севы. Вера на поле потрясена была сильно, а тут ходьбой отошла, люди вообще хорошо от внутреннего напряга через напряг физический отходят. А Сева… Как вам сказать. Мне иногда кажется, что он с нами не от страха поехал, а чтобы всякие истории послушать и адреналина хапнуть, пожить как бы не своей жизнью. Есть такие фильмы дешевенькие, где какой-нибудь бухгалтер-каблук вдруг становится шпионом и втягивается, кайф ловит. Херня, конечно, полная, убили бы его минуты через одну, но в человеческую потребность пожить экзотической жизнью сценаристы попали очень точно.

Вера: Поговорить никто не хочет? Ну, о случившемся.

Сева: Я очень хочу. А что случилось?

Вера: Да, Олег, что случилось?

Я: Ты знаешь, что случилось.

Вера: Да, знаю, но я не знаю, как это случилось.

Я: А зачем тебе знать, как это случилось? Случилось и случилось.

Я догадывался, почему Вера прицепилась. Она прожила с этими людьми целый год, а за год ты начнешь понимать кого угодно, даже самых последних гондонов. У меня из-за этой херни большие проблемы с концепцией ада. Они у меня еще в юности начались, с Достоевского. Он ведь часто препарировал всяких гадов, но даже в них было хорошее, человеческое, была внутренняя логика их превращения в монстров, был путь. Так вот. Если Достоевский способен открыть человека, объяснить его и как бы простить, потому что сложно не простить того, кого понял, то неужели на это все неспособен Бог? А если способен, если Бог есть любовь, то о каком аде и наказании вообще может идти речь?

Сева: Что случилось-то?

Вера: Они убили трех консультантов и директора центра.

Машина вильнула. Саврас положил руку на руль.

Сева: Они из «Некрономикона»?

Вера: Откуда?

Я: Нет.

Сева: Зачем тогда?

Я: Они стреляли, мы защищались. Так вышло.

Саврас: «Убили цыганку, так вышло».

Сева: Я соучастник…

Вера: И я. Как-то это нехорошо.

Я: Конечно, нехорошо. Что хорошего в убийстве?

Вера: Я не про это. Я про то, что вы нас перед фактом поставили.

Вера предъявляла, но смотрела не мне в лицо, а в окно. Такая как бы пассивная агрессия. Я такого не люблю. Есть поговорка: «Хочешь сделать что-то плохое – делай это хорошо». Если в духе метамодернизма говорить, то ты как бы последователен во всех своих действиях, последователен и максимально хорош, ты тот, кто ты есть прямо сейчас. Ты не стыдишься себя, тебе одинаково свойственны любовь, агрессия, терпимость, конфликтность и т. д. А Вера продолжала прикидываться маленькой девочкой, но при этом предъявляла взрослым мужикам. Обычно того, кто сидит между двух стульев, рано или поздно начинают трахать снизу. И не всегда это член или дилдо, иногда это палка с гвоздями.

Я: Вера, когда ты под машину бросилась, ты сама нас перед фактом поставила.

Вера: Я не просила никого убивать!

Я: Женщины о таком никогда не просят. Что не отменяет рек крови, пролитых из-за них.

Вера резко повернулась ко мне.

Вера: Ты чего?! Хочешь сказать, что убил их из-за меня?

Я: Так я их и убил из-за тебя.

Вера: Это бред какой-то! Меня там даже не было!

Я: Помнишь, о чем ты меня попросила? «Не отдавай меня». Я не отдал. Остальное – последствия.

Вера: Нихрена себе последствия! Мы могли просто уехать!

Я: Не могли. Тебе я дал свободу, а другим бедолагам не дал. Почему?

Вера: Я не знаю. Не дал бы и всё! Такова жизнь!

Я: Повторяй это про себя почаще.

Сева: А мне что повторять? Я под машину не бросался! Это вы ко мне сели. И что мне теперь делать? Как мне жить дальше? Даже если вы расправитесь с «Некрономиконом», ко мне полиция тупо придет! Я им что скажу? Меня же за соучастие посадят!

Я: Отсидишь.

На мою флегматичность Сева отреагировал темпераментно – чуть вместе с рулем назад не повернулся.

Сева: Олег, и тебе не стыдно?

Я: Почему мне должно быть стыдно?

Сева: Ты все знал! Знал, что за тобой гонятся опасные люди. Знал, что я попаду в их поле зрения! Знал, что я сам с ними никогда не справлюсь! Ты… сломал мне жизнь! Сел ко мне в машину и сломал ее! Самим фактом своего появления!

Я: И что?

Сева: Как – что?! Ты не должен был ко мне садиться!

Я: А к кому должен был?

Сева: Ни к кому!

Я: Но мне нужна была машина. И водитель.

Сева: Я в шоке. Как ты не понимаешь, Олег? Мир не крутится вокруг тебя.

Я: Так он и вокруг тебя не крутится. Он вообще не крутится вокруг людей. Нас на земле восемь миллиардов. Больше нас только крыс. Так что выдохни.

Сева: Не надо вот этого популизма! Объясни мне, как мне жить дальше!

Я: Дальше – это когда?

Сева: Ну…

Вера: Когда мы разойдемся.

Сева: Да! Когда мы разойдемся!

Я: Ты кого-то убил?

Сева: Нет.

Я: А ты?

Вера: Нет.

Я: Ну, так чё вы ссыте? Придут менты – расскажете всё как есть.

Сева: А если придет «Некрономикон»?

Я: Погибнешь, значит. Ты же не всю жизнь жить собирался? Или всю?

Сева: Вообще не смешно. За что мне это все…

Я: А рак людям за что? А смерти детей? А цунами? Ни за что, Сева. Фатум. Судьба у тебя такая. Прими ее и не базарь. Может, если б я к тебе не сел, ты бы еще позавчера зажмурился.

Сева: Почему это?

Я: Да нипочему! Попал бы в аварию на Кутузовском, и все. Есть здесь и сейчас, Сева. Остальное – гнусная мифология. Протри глаза.

Саврас: «Я родился в семидесятом на краю города, моча рано ударила в голову». «Кровосток» бы послушать, а?

Фанагория: Я есть хочу.

Вера: Да тихо вы! Я правильно понимаю, что, когда ко мне придут менты в Краснодаре, я могу рассказать им все как есть?

Я: Можешь хоть спеть им, мне пофиг.

Вера: Вот это и бесит, Олег! Тебе на все пофиг!

Саврас: Вы поженились, что ли?

Фанагория: Жених и невеста, тили-тили-тесто!

Я: Мне не пофиг на все, Вера. Просто в этом мире каждый отвечает за себя, и никто никому ничего не должен.

Вера: Ты мне должен!

Я: Схерали?

Вера: Потому что ты в ответе за тех, кого приручил!

Я: Когда я тебя приручил?

Вера: Когда мотиваторам не отдал! И когда куртку дал с ботинками!

Фанагория: Как порядочный человек, Олег…

Вера: Не лезь! Зачем ты меня не отдал? Чтобы что? Я красивая? Я тебе нравлюсь? Ты меня хочешь? Или ты бы и уродину не отдал, кого угодно бы не отдал? Или ты именно меня не отдал? Потому что я – это я?

Я: Вера, чего ты от меня хочешь?

Вера: Раз ты сделал меня соучастницей убийства, я хочу, чтобы ты всегда был со мной.

Я: Тормози! Да не ты, Сева. Вера, ты сама выбежала на дорогу.

Вера: Это неважно! Ты спас меня, потому что я – это я! Признай это! Ты меня хочешь! Ты влюбился в меня с первого взгляда, но у тебя есть Ангел, и ты из чувства вины боишься себе в этом признаться. Ты трус!

Я: Тебя куда понесло?! Во-первых…

Я не успел ответить – сзади завыла сирена. У нас на хвосте сидела ментовская машина.

Вера: Это что? Это всё?

Сева: Мне остановиться?

Я: Фаня.

Фаня достал из-под ветровки обрез, открыл дверь, свесился, выстрелил в радиатор ментовской машины, вернул себя назад, закрыл дверь и убрал обрез под ветровку. Все это он проделал с невозмутим видом. Ментовская машина завизжала тормозами и съехала на обочину, где и остановилась. Вера и Сева от профессионализма Фани впали в глубокую круглоглазую задумчивость.

Фанагория: Надо срочно менять машину. Блин, реально есть хочу.

Саврас: А я жрать.

Мимо пронесся знак «Кемпинг “Вояж”, 5 км».

Я: Ваши молитвы услышаны, господа. Возьмем этот «Вояж» на абордаж!

Вера: Никаких абордажей! И убийств! И даже драк!

Я: Фурия. Я с тобой еще не договорил. Во-первых…

Вера: Во-первых, ты снимешь мне номер, купишь одежду, я приму горячий душ, лягу в кровать, и мы поговорим с тобой как взрослые люди!

Я, Фаня, Саврас и Сева заржали одновременно.

Вера: Чё вы ржете?! Придурки!

Смех усилился. Вера стукнула меня в плечо.

Я: Всё-всё! Не бей!

Есть все-таки что-то такое в восемнадцатилетних, чего нет в тридцатипятилетних, поэтому, наверное, тридцатипятилетние и тянутся к восемнадцатилетним, а восемнадцатилетние к тридцатипятилетним. Как хорошо, что у меня есть Ангел.

Номера мы сняли без проблем по паспорту Фани, их у него, как карт в игральной колоде. Вообще, оттого, что мы заехали около пяти вечера, народу в кемпинге почти не было. Администраторша только скучала за стойкой. От кемпинга разило девяностыми. Может, потому, что он находился под Ростовом. Ростов-папа и все такое. А может, это свойство любой провинции – останавливать время, консервировать его, будто это и не город, а зона какая-то, лагерь.

Мы сняли два номера: один мне и Вере, второй Севе и Саврасу. Не знаю, почему мы так разделились, само как-то разделилось, естественно. Фаня сразу уехал. Он должен был отогнать Севину машину в ростовский аэропорт, оставить ее там на стоянке при аэропорте, угнать оттуда новые колеса и вернуться к нам ночью или под утро. Фишка в том, что на таких стоянках машины часто оставляют надолго и был шанс, что хватятся ее нескоро. Проблема в том, что я не был уверен, куда понесет Ангела – в Гагру или еще куда. Нет, я надеялся на халулайскую чуйку, на транс, но он тоже нихера не навигатор, бывает, сбоит. Да и энергию высасывает похлеще сексуального марафона, когда виагры хапнул.

Едва мы зашли в номер, Вера тут же пошла в ванную. Я проводил ее взглядом. Даже маленькие женщины – не экзистенциально маленькие, а по возрасту – умеют так ходить, что ты по спине понимаешь: обиделась, недовольная, срочно требует внимания. А вот нет! Я на такие штучки-дрючки не ведусь. Дождавшись, когда польется вода, я ушел за одеждой. В магазине при кемпинге имелись небольшие спецовки и мужской великоразмерный шмот. Пришлось взять Вере спецовку и берцы. С другой стороны – а почему нет? Оригинально. В Москве и не так, говорят, ходят. Назад я шел бодренько, у двери почему-то заменжевался. Стучать, думаю, или запросто зайти? С одной стороны, там девушка посторонняя, с другой – она же знает, что я приду, да и номер мой. Нет, за него Фаня заплатил, но мы с Фаней братаны, а она не братан, поэтому номер мой. Или вот я говорю – посторонняя, но посторонняя ли? Ну, не в том смысле, что я к ней что-то питаю, а в том смысле, что я вроде как ее спас, поэтому зачем церемонии разводить? Или вот каблучество. Каблуканство. Что я, в свой собственный номер стучать должен? А ху-ху не хо-хо? Хотя сбегал же вот ей за одеждой, не обломался, ретивенько. Да ничё не ретивенько! Что, она в моем куртафане и ботинках пошла бы? А почему нет? Чё-то долго я стою. Занес руку. Постучу, думаю. Опустил руку. Нет, не постучу, щас.

Вера: Я тебя в глазок вижу!

Я провел поднятой рукой по волосам, типа я ее для того и поднял, чтобы по волосам провести. Все бы ничего, только у меня волос нет.

Я: Мне, это… зайти?

Вера: Нет, блин, у порога положи! Заходи, конечно.

Я услышал топоток голых пяток по ламинату. Чуть не сказал – пяточек, прости господи. Зашел. Вера сидела на кровати в двух полотенцах: большом на голове и маленьком на теле.

Я: Ты полотенца перепутала.

Вера: Не перепутала.

Вера закинула ногу на ногу. Как это все банально! Особенно то, что ноги длинные.

Я: Твои новые шмотки.

Я бросил кулек на кровать. В Перми все пакеты кульками называют. Вера тут же легла на живот и полезла в кулек, а ногами как бы так непосредственно в воздухе заболтала, отчего короткое полотенце стало еще короче. Я стал смотреть на часы. Удивительная штука – время… Гравитация, опять же. Как вот это все?..

Вера: Это что за хрень?

Я: Это не хрень. Это спецовка для миниатюрного слесаря.

Вера: Я не слесарь.

Я: Зато миниатюрная.

Вера: Я не везде миниатюрная.

Я: Не везде.

Вера: Я примерю. Не смотри.

Я: Пытаюсь.

Вера: Что?

Я: Не смотрю.

Время потекло медленно, как всегда бывает, когда хочешь, чтобы оно текло быстрее. Надо, думаю, быстро захотеть, чтоб оно текло быстрее, тогда оно потечет медленнее. Но ведь если надо захотеть быстро, наверное, будешь… как бы это… захотевать долго. Или…

Вера: Смотри!

Я посмотрел. Вера надела спецовку на голое тело. И без куртки. Штаны только на лямках. Лямки прикрывали соски. Никогда не думал, что спецовка глубоко эротична. Нежная Вера, грубый материал, тяжелые берцы на ногах, кокетливые лямки. Как, интересно, слесари на работу ходят? Любой их визит на дом – как сюжет порнофильма.

Я: Ты бы футболку надела. Просквозит.

Вера: Не просквозит. Поговорим?

Я: Давай.

Вера: Я, собственно, уже… Ляжем?

Я: Давай.

Вера: Какой ты нетерпеливый.

Легли. Вот житуха, а? С привкусом педофилии. Человеку восемнадцать лет. Восемнадцать! Ладно он хоть пирогом мимо рта не промахивается, какой там секс-шмекс!

Вера: Ты меня спас…

Я: Ты выбежала под машину!

Вера: Не психуй. Это неважно. Я не хочу быть с тобой.

Я посмотрел на Веру. Она улыбнулась и положила руку мне на плечо. Правая лямка сползла.

Я: Правда?

Вера: Правда. Я хочу, чтобы ты хотел быть со мной. Итог тот же, но разница есть. Погасим свет?

Я: Гаси.

Я вызвал в памяти образ Ангела. Очень резво он превратился в Веру. Набоковщина какая-то! И Бунин. Черные аллеи!..

Вера: Не лежи, как истукан. Потрогай меня.

И я чуть не потрогал, прикиньте? Нет, животное начало во мне хотело ее потрогать, но мое животное начало всех почти хочет потрогать, это не считается. Проблема в том, что я ее как личность чуть не потрогал. И не потому, что именно как личность хотел потрогать, я хотел ее потрогать как личность, которая подчиняется логике событий. Типа, спас, увез, одежду купил, в кровать легли, а дальше изволь трогать и доставать член, желательно твердый, как свая. А оттого, что она сказала, что не хочет со мной быть, я как бы выдохнул и обиделся одновременно. Вот хрен пойми, на что обиделся, а как-то, сука, обидно. Это не от интеллекта, не от силы зависит. Хтонические какие-то глубины затронуты, а оттуда, из глубин, лезет: мол, заделаю сейчас Вере ребенка, пусть едет в Краснодар, родит пацана, футболистом будет, навещу, может… А дальше дом привиделся двухэтажный, лабрадор, рыбалка, кошки, работенка нормальная, детишки, жизнь семейная, простая и надежная, как табуретка из ИКЕИ. А не плюнуть ли, думаю, на все? Ну что меня держит? Ангел сама сбежала, на Иисуса променяла. Еще и деньги с прахом увела. А Тысячелетнее царство Христа мне вообще не вперлось, чтобы я с «Некрономиконом» за него бодался как за свое, за родное. Туман ведь один, мгла! А Вера тут, рядом, живая, горячая, срывай спецовку и лижи ее, кусай, мни, шлепай, трахай, жарь, люби, бей не жалей! Да что угодно, Господи! Как собака, всю жизнь при мне будет. Как котенок слепой, что хочу с ней, то и сделаю!

Вера поцеловала меня в губы. Не страстно, не с языком, а едва-едва, как пчела на цветок села. Я молча вскочил с кровати и в угол почти встал, к стене лицом, как дурак.

Я: Не надо. Ты спи здесь, я у Савраса переночую.

Вера: Да? А может, я у него переночую?!

Я: Вера, не нагнетай.

Вера: С кем хочу, с тем и сплю! Пшел вон отсюда!

Я: За словами следи.

Вера: Или ложись ко мне, или уходи.

Я ушел. Надо признаться, трусливо ушел – на Веру так и не посмотрел. Зато она мой уход без внимания не оставила – берцем, дура, в дверь швырнула. Когда она их снять успела?

В баре при кемпинге потихоньку возникал народ. Алкоголь – он, как черная дыра, притягивает к себе людей на правах более легких предметов. Ну, или планет. Чтобы невозбранно пить алкоголь, надо быть внутренне офигеть каким большим человеком, иначе не ты будешь пить алкоголь, а как бы алкоголь будет пить тебя.

В баре я присмотрел столик в углу, который пока не заполонили разудалые дальнобойщики. Их уже человек пятнадцать набралось. В детстве, когда мы смотрели американские боевики, там частенько показывали дальнобойщиков, которые в стриптиз-клубах сидят. И вот пришел я из армии и поперся в стриптиз-клуб «911». А там цены – будто, я не знаю, нобелевские лауреаты на сцене танцуют, а не местные прошмандовки. Я как меню открыл, так и офигел. Как, думаю, ихние дальнобои в таких местах зависают? С тех пор, если мне про Штаты говорят, я сразу пермских стриптизерш вспоминаю. Вообще, для меня что Америка, что Хогвартс, что Средиземье – одинаково мифические места. Я всю эту херню специально заставил себя думать, чтобы про Веру не думать. Знаете, к волкам нельзя спиной поворачиваться, они сразу бросаются, инстинкт у них так работает. У меня похожая херня. Чую слабость и сразу на нее иду, подчинить хочу, покорить, Господом Богом стать для человека, не только телом завладеть, но и душой, до нутра самого.

Вечер набирал обороты. В бар приперлись девки, видимо, из ближайшего села. Есть такая порода девушек, которым по затылку дай – непременно с лица штукатурка посыплется. Эти были из таких. Бармен включил медляк. Дальнобои разобрали подружек, затолкались на полусогнутых. Каким носорогом усатым ни будь, а женщина все равно нужна. Я, хоть и презирал этих дальнобоев, шалав, весь этот клятый кемпинг, но все равно немного всем им завидовал. Помните, в «Человеке-пауке» дядя говорит Питеру Паркеру, мол, с большой силой приходит большая ответственность? Так вот. Ответственность – это херня. На ответственность всегда можно положить, надо просто потренировать этот навык. А вот то, что с большой силой приходят большие проблемы – это прямо стопудово. В Библии есть стих, где сказано типа Бог сверх сил не дает. А если у тебя сил почти беспредельное количество, то тебе и дадут столько, что хрен унесешь. Иной раз думаешь – не, не вывезу. Но вывозишь. А тебе – еще больше. А потом еще. И снова, сука! Будто не жизнь живешь, а марафон по экватору бежишь, где финиш тупо не предвидится. Раскис. В транс еще этот так некстати запрыгивал. Верой бы сейчас напитаться, сообщиться энергиями, но нельзя, мимо всё. И не выпить. Если выпью, всяко ее оттрахаю. К Саврасу придется спать идти. Пионерлагерь, сука. Савраса на пол перебазирую, нахер надо в одной постели с ним спать. Или Вера там будет спать? Жанна д’Арк… Или уже спит? Так-так-так… Вот и ревнулечки-хуюлечки поперли. Айвенго и леди Ровена, часть вторая. Знаете, что в этом самое паскудное? Все понимаешь, а поделать ничего не можешь. Ахтунг. Я уже за водчеллой намылился. Задницу даже приподнял, смотрю – Сева нарисовался, хер сотрешь. Меня увидел, рукой махнул, вуаля – рядом сидит, лыбу дурацкую давит. Сука. Хотя вот почему сука? Ни в чем он не виноват. И никто не виноват. В этом-то и вся беда.

Я: Чё лыбишься?

Сева: Да не знаю. Вера к нам пришла. В спецухе, в берцах, смешная такая.

Я: Что подходило, то и купил.

Сева: Выгнала меня еще.

Я: Ага.

Я с офигенным видом вставил в пасть зубочистку. Клинт Иствуд на выданье. Натянул, понимаешь, масочку. Вы не подумайте… Давайте без херни! Я не люблю Веру, я к ней отношусь… ответственно. Мне из чувства ответственности неприятно, что ее будет трахать Саврас. Саврас – страшный человек. Я и за медведя гризли бы опасался, если б Саврас за каким-то хером решил его трахнуть.

Сева: …иди, говорит, к Олегу в бар, ему там одиноко.

Я: Чё?

Сева: В бар, говорит, иди к Олегу, одиноко ему там.

Я: Кто говорит?

Сева: Вера.

Я ухмыльнулся.

Я: Спорим, щас Саврас придет?

Сева: Вряд ли так рано. Он мужчина крепкий.

Я: Сам ты крепкий!

Сева: Спасибо.

Тут в бар приперся Саврас. Махнул рукой, взял на стойке водку, сок, три стакана и пепельницу, подсел к нам, разлил водку, поднял свой стакан.

Саврас: Выпьем. За воинское братство. За долготерпение. За юных дев, которые в номер заваливаются и прямо в наглую тебя используют, чтоб другой мужчина приревновал. А ты, вместо того чтобы быть использованным, деву отвергаешь, идешь в бар к тому самому мужчине, покупаешь ему водку и рассказываешь всю эту херню как на духу.

Я: Она бы не стала с тобой спать.

Саврас: Знаю. Если бы стала, я бы не ушел.

Я: Ушел бы.

Саврас: Конечно, ушел бы! Я чё, педофил, с восемнадцатилетними спать?!

Я: Ну, мужчины немаленькие деньги платят, чтобы спать с восемнадцатилетними.

Саврас: Педофилы!

Сева: Почему педофилы-то? Девушки совершеннолетние!

Саврас: Если в башке нитка от уха до уха натянута, чтоб уши не отваливались, какие они, нахер, совершеннолетние? Их не то что трахать, с ними разговаривать опасно! Некоторые и в сорок два еще несовершеннолетние. А иных всю жизнь трахать нельзя! Полно таких, кстати!

Сева: Ничего не понимаю…

Я: Ну, смотри. Возьмем, скажем, Франсуазу Саган. Ее можно было трахать уже лет с пятнадцати, потому что она рано выросла в интеллектуальном, эмоциональном и чувственном планах. А Люду-парикмахершу, скажем, вообще трахать нельзя, она на тринадцати годах в своем развитии остановилась, а что тело выросло, так оно у всех растет, вне зависимости от того, что внутри.

Саврас: Если б Софья Ковалевская, скажем, пришла, я б ее трахнул. Или Гипатию там. А Веру твою на фиг.

Я: Почему мою?

Саврас и Сева посмотрели на меня как две матушки.

Я: Как, блин, красноречиво! Придурки.

Саврас: Даже говорить стал как она.

Саврас хохотнул и протянул стакан, чтобы все чокнулись. Будто мы без этого недостаточно чокнутые. Сева сразу со своим стаканом полез, ушкуйник.

Я: Погоди, брат. Стоит ли?

Сева: А в чем проблема?

Я: Мы в транс не сможем выйти, пока пьяные.

Саврас: Нахрена нам в транс, брат? Я от предыдущего еще не отошел.

Сева: Думаете, «Некрономикон» нападет?

Саврас: Олег на воду дует. Посмотри вокруг – злачное местечко, работяги, нет угрозы.

Я: Сева правильный вопрос задал.

Саврас: А че правильный? Хотели бы напасть, давно бы напали. У тебя шкура буграми ходит?

Я: Нет.

Саврас: И у меня не ходит.

Сева: А что это значит?

Саврас: Это значит, что бардак в ближайшее время не предвидится, мы такое чуем. И вообще – если в таком напряге жить, можно головой потечь. Выпьем!

Я: Твои доводы неубедительны, но…

Саврас: Не тяни кота за яйца.

Я взял стакан и чокнулся с Саврасом и Севой. Неглупые вроде люди… Вот кого и когда водка довела до добра? Старика Менделеева? Режиссера «Особенностей национальной охоты»? Я как-то в лагерь общего режима по делам ездил. Ради прикола провел опрос зэков, вот уж я приколист, мол, лясим-трясим, тоси-боси, как сюда загремели? Шестьдесят процентов по пьянке, двадцать из-за наркотиков, пятнадцать, потому что стремились к выпивке или наркотикам, а пять как погрешность, по трезвому сплоховали. Кто-то скажет – идиоты. И будет неправ, потому что тут не в интеллекте дело. Разве Курт Кобейн был дураком? А Джим Моррисон? Да хоть та же Франсуаза Саган?! Нет. Но почему они тогда себя уничтожали? Они же офигительными были, а когда ты офигительный, как-то легче себя полюбить, а полюбив, лелеять, а лелея, не губить. Мне кажется, с первородного греха все началось. Не стоило Адаму брать клятое яблоко. Хотя там и яблока никакого не было, плод был, если уж совсем точно, – спелый инжир. Дерево познания добра и зла… Знаете, в чем обманка? Мы от него съели, но добро и зло не познали, а только получили возможность познать. Это как с интернетом. Люди получили возможность приобщиться к мировой культуре, читать уникальные книги и тэдэ и тэпэ, расти над собой, а на деле большинство тупо дрочат на сисятых негритянок. Первородный грех – это тьма, которая всегда со мной. Вообще, он в нас и до срывания плода был, потому что только человек мог ослушаться Бога, в нем эта способность существовала изначально, до клятого поедания инжира, иначе как бы он его в принципе сожрал, просто эта способность сжиранием этим была инициирована, воплощена. Но это как бы одна сторона монеты. Вторая – это то, что каждый человек есть образ и подобие Божье. Не вру. Так и есть. Человек соединил в себе божественное и звериное, соединил несоединимое. Человек может быть как невероятно высок, одухотворен, так и невероятно низок, мяса ошметок. Фрейд это разложил на Я, Оно и Суперэго, где Оно – это подсознательное, хтоническое, инстинктивное, Суперэго – высокое, нравственное, идеальное, духовное, а Я – душа, что мечется между двумя крайностями, то одной увлекаемая, то другой. За пару тысяч лет до Фрейда христианство объяснило то же самое, только в своих терминах: душа, плоть и дух. Дух тянет душу к небу и Богу, плоть тянет душу к земле и к дьяволу, а сама душа мечется, потому что в равной степени принадлежит обоим мирам: небу и земле, Богу и дьяволу. Но это все хитрожопая теория, на деле, в эмпирической жизни, человек покоряется не Богу или дьяволу, а моменту, случаю. Или вовсе вожже, удачно или неудачно попавшей под хвост. Но сама мысль о том, что каждый день я должен выбирать, условно говоря, между папой и мамой, между двумя родными до боли мирами, делает мою жизнь тяжелой, как айфон новенький, когда в руке лежит, с оттяжечкой так, и не скучной, как голожопая вечеринка. Мне иногда кажется: а не ради ли победы над скукой это все – вообще все – затевалось? Но вернемся к Доротее Саган. То есть к Франсуазе. Умная, талантливая, свободолюбивая женщина. Красивая. Не спорьте, ум всегда красив, и тут не так уж принципиально, во что он упакован. Почему она жила так, как она жила? Будто, знаете, наказывала себя за что-то. А она и наказывала. За вышеизложенный первородный грех. За неспособность принадлежать одному лишь небесному миру. За неспособность преодолеть дуализм. За неспособность перестать раскачиваться как сраный маятник. За раздвоение всего. А еще за кайф, который испытывает человек, возносясь высоко или, наоборот, падая низко. За то, что ей дано пожить во зле и пожить в добре, пожить во свете и пожить во тьме. Не побывать, не одним глазком заглянуть, не на экскурсию сходить, а именно что пожить! Поэтому я не понимаю… Вот вытряхнем мы прах Бориски-сосиски в Черное море, спустится лестница бриллиантовая с небес, пойдет по ней Иисус в сандалиях своих из сыромятной кожи, в хитоне, в короне из веток терновых, закипит океан, зашатаются горы, исторгнется всякая душа грешная из тела своего, воспоют осанну праведники, оденутся в белые одежды святые, восстанет Антихрист в мощи своей первобытной, поведет воинство Божие архангел Михаил в последнюю битву… Блудница на быке… Мор, Глад и Смерть… Ахтунг. Какое, блин, Тысячелетнее царство Христа, если со времен этого самого Христа люди только и делают, что приспосабливают христианство под свои земные нужды, вместо того чтобы самим попытаться приспособить себя под христианство, под власть Духа? А как быть с буддистами? У меня была как-то одна буддистка, йогиня, тантрическим сексом с ней занимались, это когда тебя заводят, как на эротическом массаже, только на массаже тебе потом дрочат, трахать не дают, а тут дают, так дают, что щелка приобретает совершенно иное биологическое и культурологическое значение. Не щелка, а восторг! Лично мне будет жалко, если такие вот буддистки сгинут. Да и мусульман жалко; не так, конечно, как буддисток, но ведь у них не одни аллахакбары, там и Рене Геноны есть. А еще атеисты, гностики, агностики, родноверы, бизнес-тренеры. Целый зоопарк людских заблуждений! И вообще, как это Тысячелетнее царство, скажем, в утилитарном ключе понимать? Выселим шведов, а там устроим офигенную теократию во главе с Иисусом? А шведов куда? К финнам? И вот еще мысль. А не живем ли мы уже в этом самом Тысячелетнем царстве Христа? Гуманизм, на который мы все оглядываемся и который, по сути, и есть наша общепризнанная мораль, произошел от христианства. Понимание добра и зла тоже оттуда. Если вдуматься, всё почти оттуда, мы все живем в христианской культурной матрице. Даже у мусульман, которые христиан не очень, Иса – это пророк, а не хер с бугра. Я это к тому, что стоит ли препятствовать Ангелу высыпать Бориску-редиску в Черное море? С великой долей вероятности за этим последует ровным счетом ничего. Выпил еще. Говорят, «Вера без дела мертва». А еще говорят: «Ибо благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, Божий дар, не от дел, чтобы никто не хвалился». Одни и те же люди говорят. Ну, почти. Вот и попробуй пойми! А что, если имеется в виду не вера, а Вера? Наша Вера?! Я посмотрел на вход в бар. Если, думаю, она щас сюда с яблоком зайдет, я так офигею, что сам в урну с прахом превращусь. Или на ней женюсь. На Вере. Ха! Женюсь-превращусь, превращусь-женюсь. Чтоб вы знали, Стакан по целому саврасу наливает… Хэ-э! Саврас по целому стакану наливает. Вот у меня мысли в башке и заплясали, как шалавы с дальнобоями на танцполе. Я уставился на вход. Гипнотизировал его, чтоб он мне отдал Веру, я бы уж с ней поговорил по-свойски! Если вдуматься, вход – весьма многогранная вещь. Выход… Выход…

Саврас: Олег, задрал уже бормотать!

Я очнулся и посмотрела на Савраса.

Я: Я бормотал?

Саврас: Лестница с неба, мор, глад и смерть, иисусь-обоссусь. Хорош.

Я огляделся и хрустнул шеей. Есть у меня такая дурацкая привычка. К остеопату надо сходить. Сева сидел тут же на стуле, но как-то неуверенно, будто стул мог в любую секунду исчезнуть. На танцполе врубили медляк. Про сигарету, которая мелькает во тьме. Две дополнительных бутылки водки стояли на столе с очень дерзким видом. Вы замечали, что у водки всегда дерзкий вид? У кваса такого вида не бывает, не говоря про колу. Потому что водка – это не напиток, это средство для незаконного проникновения в духовный мир. Это портал. Это мост в окно возможностей. Это срок. Это суд. Это лагерь. Это телка, которую и не вспомнишь. А там и ребенок, о котором хер когда узнаешь. Это труп, окоченевший в сугробе под забором, синий, как игрушка на новогодней елке. Квас такого не может, никто такого не может, а клятая водка постоянно такое может.

Саврас: Олег, блядь?!

Я: Чё?! Подслушивать нехорошо. Может, я с Богом разговаривал?

Саврас: Ты с ним всегда после второго стакана разговариваешь. И всегда приходишь к тому, что не понимаешь его. А он не понимает тебя.

Сева: Какие у вас взаимные отношения. Выпем?

Я: Выпьем.

Сева: Выпем.

Саврас: Не налью, пока правильно не скажешь.

Сева: Так я праельно грю – выпем.

Сева положил руку на стол, голову на руку и немузыкально захрапел. Я продолжал смотреть на вход. Саврас полез трогать меня за лицо, то есть поворачивать мою голову к себе. Бывает у некоторых пьяных такая привычка – поворачивать к себе чужие головы.

Саврас: Олег, братан…

Я: Братан – друган – Джекки Чан, руку жал, почти сестра.

Саврас заржал. Эта идиотская присказка была одним из общих мест наших с Саврасом и Фаней отношений. Отсмеявшись, Саврас свернул крышку третьей бутылке. Кто-то потащил меня за руку – это была одна из тех шалав, что плясала с дальнобоями.

Шалава: Пошли танцевать!

Я: Не, не танцую!

Шалава села ко мне на колени, обхватила руками за шею.

Шалава: Ты на чем приехал? «Вольвочка» твоя?

Я: Какая вульвочка? Вера?

Шалава: «Вольвочка»! «Вольво»!

Я: А, «вольво»! Не, не моя!

Шалава: Что за Вера? Чикса твоя?

Я: Не!

Шалава: Ты номер снял?

Я кивнул. Шалава слюняво зашептала мне в ухо. Будто сенбернара завел, который с пьяными дальнобойщиками скрещивается.

Шалава: Пошли к тебе… сладкий.

Я завис. Мой внутренний полумертвый интеллигент не умеет реагировать на такие штыковые предложения. А может, не интеллигент, а первооткрыватель. Я же эту шалаву не пробовал, вдруг это что-то выдающееся, в копилку бесценного опыта, а я мимо пройду. Не знаю. То ли из-за того, что у меня матери не было, то ли из-за халулайства моего, то ли из-за всего вместе, но почему-то элементарная возможность переспать с женщиной воспринимается мной как легкое чудо. А мимо чуда, даже если это не чудо, хер пройдешь. Нет, пройти можно, но осадочек останется. Даже не осадочек, а память об этой шалаве, с которой я не переспал, и поэтому это как бы уже и не шалава, а упущенная возможность. Постепенно ее реальные черты из памяти моей улетучатся, а останется невероятно притягательный образ, такой притягательный, что я и сам скоро поверю, будто отверг принцессу, великолепную женщину, и что несчастлив я сейчас именно потому, что отверг ее, а если б не отверг, если б разделил с ней ложе, то все бы у меня сложилось иначе, дивно сложилось, первостатейно, что даже, может, я эту шалаву поеду искать, а найдя, пересплю немедленно и разочаруюсь в ней, едва кончив, хоть и мучился столько. Поэтому лучше сразу сейчас с ней переспать и сразу сейчас во всем этом разочароваться, чтоб и очарованным не быть, не бросать поленья души в топку этих жалких фантазий. Я посмотрел на вход, как гребаный Циклоп. Вера, думаю, где же ты? Вера треклятая, бутон ты трепетный, сука этакая, где ты шляешься, когда ты так нужна пьяному Олегу?

Сева: Выпем!

Шалава: Пойдем уже! Тебя как зовут?

Саврас тронул меня за руку, показал глазами на танцпол – с решительным видом к нам направлялись три дальнобоя. Я бездействовал. На меня накатила истома, как некое затишье перед бурей. В ухе, противоположном тому моему уху, которым владела шалава, раздался шепот Савраса.

Саврас: Не надо. Щас побазарим и разъедемся.

Я: А если я ее люблю?

Саврас: Кого?

Я схватил шалаву за грудь, помял.

Я: Ее!

Шалава: Чё?

Саврас: Ой, блядь!

Трое дальнобоев подошли и грозно нависли над нами. Шалава состроила притворно-смущенную мину.

Шалава: Вадик, привет.

Вадик взял шалаву за руку и сдернул с меня.

Вадик: Погуляй пока.

Вадик хлопнул шалаву по заднице, шалава взвизгнула и отошла на пару шагов.

Вадик совсем уж навис надо мной.

Вадик: Ты кто?

Саврас встал и шагнул к Вадику.

Саврас: Да никто мы, никто! Щас уйдем.

Вадик паскудно усмехнулся. А может, это мне показалось, что паскудно, потому что я не люблю таких вот гондонов. А Вадик наверняка не любит гондонов вроде меня, которые его телку себе на колени садят, хоть я и не садил. Короче, у нас с Вадиком такая же взаимность, как у меня с Богом, если доверять меткому Севиному наблюдению.

Сева: Выпем!

Вадик: Зырь, мужики, три «никто» сидят!

Да к херам, думаю, всё! Махнул стакан. Сфокусировался. Как говорится, вижу цель, не вижу препятствий. Хоп – между рожей Вадика и его кента образовалось трезвое лицо Федора Фанагории. Почему я его Фаней называю? Какой он, нахер, Фаня? Жуткий тип. Немезида почти. Я б его даже в ад не взял. Он Федор! Феодор. Феодор Кантакузен! Не. Плантагенет!

Я: О, кто явился! Феодор Плантагенет!

Фанагория: Мужики, я их забираю! Днюха у меня, не серчайте! А это вам, за хлопоты. На выход, гусары!

Фанагория сунул деньги Вадику в нагрудный карман. Вадик, черт, попытался взбрыкнуть.

Вадик: Погоди, я с ними еще…

Фанагория приобнял Вадика и его кентуху, хер ему в ухо. Обоим сразу стало грустно. Федор чудовищно силен. Он носит одежду на два размера больше, чтобы никто не заметил, какими анакондами вьются его мышцы вокруг костей. На самом деле они вьются вокруг сухожилий, но это как-то слишком анатомично звучит, вокруг костей лучше, хотя они и не вьются, а как бы пришиты к сухожилиям волей Господа. Короче, когда Федор отпустил жертв, те посмотрели на него с удивительным испугом. Нет. Не так. С испуганным удивлением. А он этим воспользовался и потащил меня из бара. А Саврас потащил Севу. По дороге я пытался найти глазами свою любовь, но не нашел. Вдруг заиграла какая-то отвратительная популярная музыка. Вовремя свалили. Вадик и присные за нами не пошли, деньги все-таки действуют на людей успокаивающе. А еще они пытались понять, почему им больно и как это вообще работает. Вот изучали бы тантрический секс… точки есть такие на теле… G там, H, еще Q… Ку. Кью. Квин!

Я: Пошли «Queen» слушать!

Сева: Музык… Выпем.

Саврас: А может, к Вере, баиньки?

Я: Не. Я не могу при ней спать. Это слишком ути… ути…

Сева: «Утиные истории!»

Я: Не. Ути-ли-тарно.

Саврас: Фаня, посмотри, как им ништяк?!

Фаня: Это ты к чему?

Саврас: А к тому, что я к ним, братан. Извини.

Саврас выжрал из горла полбутылки. Его кадык двигался размеренно, как поршень.

Я: «Квииин»!

Как-то так мы и оказались в свежеугнанной машине. Помню, Фаня сидел за рулем на правах диск-жокея, Сева дрых на переднем, а мы с Саврасом сидели сзади и орали песни. Пока не уснули обманчиво глубоким алкогольным сном. Он обманчивый, потому что ты не сам уснул, а под влиянием алкоголя. Если представить, что сон – это река, то алкоголь чужой рукой получается, которая твою башку в реку засунула. Ты в эту реку и не хотел, ты петь хотел и башкой вот так делать – тыц-тыц! Только это все-таки не рука, это алкоголь, который имеет свойство из организма выветриваться. Вот и наш с Саврасом выветрился, и мы как бы вынырнули, но не на воздух, а в легкое такое полупьяное похмелье. Нет. Не так. Когда алкоголь выветривается, рука как бы тает, и ты на поверхность хоть и быстро поднимаешься, но все равно плавно, а тут нас на поверхность выдернули. Это когтистая лапа реальности постаралась. Точнее, Вадик, дальнобой обоссанный, в нашу дверь ногой запинался. С похмелюги я прямо очканул. Не Вадика, всрался он мне. Мне вдруг почудилось, что мы снова на дороге недалеко от рехаба стоим, а в дверь рыжий консультант пинается, и я щас снова все это проживу. Типа зациклилось все каким-то хитрожопым образом, и я теперь вечность целую проживать это буду, пока истину не пойму. Правда, какая тут, к черту, истина? Одна вина.

За бортом машины собралось человек двадцать пьяных дальнобоев. Хорошо, что мы зачем-то закрыли двери. Наверное, Фаня закрыл, он, когда трезвый, очень бдительный.

Фаня: Никак ведь не угомонится.

Саврас: И снова седая ночь!

Я: Какого хера?!

Сева: Нас бить пришли.

Сева мелко засмеялся. Так некоторые толстые женщины смеются с короткими руками. Была у меня такая. Когда она смеялась, у нее весь жир на теле как бы вибрировал, колыхался навроде холодца. До того прямо отвратительно, что даже прекрасно. На самом деле руки у нее не короткие были, просто слишком жирные, чтобы казаться нормальными. Я тогда раздвигал границы сексуального опыта. А еще я где-то байку услышал, что у жирных телок щелка внутри тоже жиром заплывает и поэтому очень узкая. Подтверждаю – узкая. А может, у меня просто член большой. Хотя все мужики думают, что у них член большой. Я давно хочу линейкой измерить, но не решаюсь, вдруг расстроюсь. Если вдуматься, я с той толстухой даже не спал, я проводил научное изыскание. Сейчас вот тоже одно проведу: сколько времени понадобится злому халулайцу, чтобы оторвать головы двадцати пьяным обнаглевшим дальнобойщикам?

Пока я все это сумбурно думал, Вадика оттащили от машины, но он к ней рвался, как пес.

Мы с Саврасом одновременно потянулись к шпингалетам, чтобы выйти уже наружу и разложить этих мудил по полочкам. Тут к нам резко чуть ли не перелез Фаня.

Фанагория: Стоп-хали-хало!

Я: Чё это?

Фанагория: Я выйду и все порешаю. А вы сидите.

Саврас: Он нашу машину пнул!

Фанагория: Я ее угнал два часа назад. Когда у тебя успела возникнуть с ней глубокая эмоциональная связь?

Саврас: Я в ней спал.

Фанагория: Не с ней же. Все, я пошел. Сидите.

Я: Там же Вера одна! А если они… Сука!

Я поднял шпингалет. Фаня тут же его опустил.

Фанагория: Все с ней в порядке. Я ее приведу, не ссы.

Саврас: Дым сигарет с ментолом…

Я: …пьяный угар качает!

Фаня открыл дверь и вышел на улицу. Я чуть приспустил окно и закурил с наслаждением. Дальнобои подобрались, как бы сгрудившись вокруг Вадика.

Вадик: Чё ты выполз? Пусть этот выходит!.. Он к моей соске…

Фанагория: Мужики, тормозим! Вы чё творите?! Опера гуляют!

Фаня достал из кармана ксиву и очень уверенно щелкнул ею перед дальнобоями.

Вадик: Как – опера?

Фанагория: Так! Из убойного. Майора обмывают. Щас позвонят, и пизда рулю.

Я заржал. Если мы опера, а они дальнобойщики, то пизда, действительно, рулю. Какой все-таки Фаня, вот… эстет, словесный как бы, нечаянный даже… не знаю… боженька!

Я: Люблю я Фаню!

Саврас: Обожаю! Съесть иногда прямо хочу! И запить Фанагорией!

Я: Фанагорию Фанагорией!

Мы с Саврасом заржали. Нас прервал Вадик. Он подошел к моему окну.

Вадик: Простите, чё. Неправ был.

Я: Прощаем. Мы великодушные.

Саврас: Иди на хер отсюда, дебил.

Грубость Савраса как бы отскочила от стеклянных глаз Вадика. Мы для него перестали быть людьми, с которыми можно драться или на которых можно обидеться, мы стали властью, а на власть простой человек не обижается, – это как на погоду обижаться или, например, всерьез расстраиваться, если тебе Костя Цзю рожу кулаками разворотил. Слишком уж силы неравны, изначально неравны, испокон, поэтому и заднюю дать не стремно, а даже как бы и правильно, даже как бы и молодчага, разрулил ситуёвину. Можно, конечно, сказать, что Вадик тупо зассал, но тут глубже всё, хтоничнее, что-то вроде извращенного смирения, когда миропорядок земли есть и миропорядок души. Как у обезьян. Там альфачу подчиняются не потому, что он всех с утра до вечера лупит, а потому, что все просто знают, что он альфач, который способствует общему выживанию. Власть тоже способствует нашему выживанию. К сожалению. Нечем тут нам гордиться.

Дальнобои, хоть и бухие, а свинтили резво. Фаня подошел к моей двери и театрально ее распахнул.

Фанагория: Олег Батькович, забирайте даму сердца, и погнали отсюда!

Я вылез из машины и пошатнулся. Фаня придержал меня за локоть.

Я: Она не дама сердца, она…

Фанагория: Кто?

Я: Ты такой балбес! Я так тебя люблю!

Я поцеловал Фаню в щеку и пошел в номер. С каждым шагом моя походка наливалась твердостью, а душа – виной, но уже не по поводу убиенных, я виноватился перед Ангелом. Не то чтобы ее образ вытравил наш квест или заслонила Вера, просто… Я так привык жить здесь и сейчас, что будто разучился хранить память. Не только о ком-то конкретном, а как бы вообще память. Или, наоборот, научился отбрасывать ее, как ящерица хвост. Не знаю. Может, память представляет для меня опасность? Может, если я однажды вспомню все, меня разорвет, как ветхий бурдюк от злого молодого вина? «От злого молодого вина!» Какая херня в башке с похмелья! «Я – поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик!»

Вера спала. Я обошел кровать и присел возле нее на корточки. Лицо выглядело заплаканным. Я потрогал подушку – влажная. Вера проснулась. Я это почувствовал.

Я: Мне очень жаль, что я соблазняла Олега. А еще жальче, что не соблазнила.

Вера: Я не говорю – жальче.

Вера резко открыла глаза. Будто, знаете, льдом в меня выстрелила.

Вера: Чё приперся? Фу, от тебя перегаром воняет! Не дыши!

Я повернул голову вбок.

Я: Мы уезжаем.

Вера подперла голову рукой.

Вера: Посреди ночи?

Я: Поперек.

Вера: Чего?

Я: Собирайся. У нас новая машина – старая «тойота».

Я встал, но почему-то не уходил.

Вера: Откуда?

Я: Из леса, вестимо.

Вера: Ты невозможный человек!

Я: Человек ли?

Вера села, запахнувшись в одеяло.

Вера: Так и будешь стоять?

Я: А что?

Вера: Я без лифчика.

Я: Я знаю.

Вера: Под одеяло заглядывал, извращенец?

Я: Стоило бы, но нет. Просто я понимаю твою логику. Думала, небось…

Вера: Небось.

Я: …что я приду пьяненьким, лягу к тебе голенькой, тепленькой, мяконькой…

Вера: …без трусиков…

У меня закружилась голова. Счастье оказалось слишком близко, чтобы не протянуть к нему руку. Ангел меня поймет. В конце, концов, мы не клялись другу друг в верности!

Я: Вера, понимаешь… В состоянии похмелья организм мужчины близок к смерти и поэтому стремится к продолжению рода. Я не уверен…

Вера: Снимай штаны!

Это прозвучало как приказ, а я ведь военный! Расстегнул ремень деревянными пальцами. Все было как в тумане, кроме самой Веры, она вдруг оказалась в таком как бы невероятном фокусе. Снял штаны. Главное, одни штаны, трусы почему-то не снял. Все-таки мы, военные, приказы понимаем буквально, даже если смекалистые, как Сократ.

Вера: А теперь надевай.

Я: Чё?

Вера: А как ты хотел? Проваливай, мне одеться надо.

Кажется, я сделал несколько шагов в сторону двери со спущенными до икр штанами. Ёбарь-пингвин. В чувство меня привел Верин заливистый смех. Нет, смех надел на меня штаны, а в чувство я пришел уже в машине, смачно отхлебнув из фляжки Фанагории. Вера собралась быстро, потому что ей и собирать-то было нечего. На заднее сидение она не села, Севу с переднего турнула. Это чтобы со мной не ехать. Гордая. Люблю таких. Да, по-детски гордая, неуклюже, но зато искренне, мы ведь все такие, в сущности, дети. Опыт, он на тебя только наматывается, наслаивается, как грязь на колесо, а колесо остается все тем же со дня изготовления и до тех пор, пока его бомжи на свалке не сожгут, чтобы обогреть заскорузлые руки. Я бы хотел обогреть чьи-нибудь руки, если уж честно. Вот Бориска после смерти хотел поучаствовать в чем-нибудь красивом, а я бы хотел поучаствовать в чем-нибудь теплом, потому что красота может быть холодной, фиг кого согревающей, а вот тепло всегда согревает, на то оно и тепло. Мне вообще кажется, что это наш главный дефицит, если на самих себя без лукавства посмотреть, а как бы честно.

Глава 6. Журавлёвка

Журавлёвка за Ростовом находится. Тысяч десять тут живет. А может, двадцать. А может, тридцать. Насрать вообще. Такой, знаете, городок, из тех городков, которые Остап Бендер предпочитал грабить на рассвете. Я эту херню вспомнил, потому что мы в Журавлёвку на рассвете въехали. Она как бы даже и не город: города обычно раскидываются, у них плечи есть, стать – а Журавлёвке нечем раскидываться, она вместо этого вытянулась, как кривая кишка, вдоль двух берегов Дона, повернувшись к реке жопой. А еще она не город, потому что архипелаг, только не островов, а районов. Из одного района в другой полчаса можно пилить. Журавлёвку как бы не человеческий ум измыслил, а человеческая хтонь – каждый селился, где хотел, где ему весело, вот из этого веселья Журавлёвка и выросла. Как грибы.

Мы указатель на Ондатровку проехали, когда я попросил Фаню остановиться. Я тут же, на обочине, хотел отлить – обочина же, чё такого, – но мне Верин взгляд не позволил. Я его прямо шкурой почувствовал и даже резко обернулся, а она резко отвернулась. Она меня ненавидела за то, что я всю дорогу молчал, вместо того чтобы хоть как-то вслух мучиться. Под таким взглядом ссать – это все равно что ссать, когда тебя под жопу пинают. Или ссать и одновременно чихать. Это физиологически невозможно. Человек так запрограммирован: либо ссыт, либо чихает, а если чихнуть, когда ссышь, член порвется. Я, конечно, сам не пробовал, но приятель моего приятеля чихнул так однажды, перешагнул через физиологию, а потом от него жена ушла, потому что у него вместо члена ромашка получилась. Короче, я с обочины спустился, перепрыгнул через канаву и до леска плюгавого дошел. А там яма, а на дне листья. Я с краю ямы встал и начал эти листья обоссывать, как бы рассеивать их струей. Рассеиваю такой, насвистываю, и тут на меня как дохнуло чем-то, не физическим даже, не запахом, а как бы… хер пойми… будто злом чистым, ужасом каким-то нездешним, кромешностью. Один раз со мной такое было. Я вышибалой в ночном клубе в Перми работал. А клуб этот в бывшей царской типографии находился, а там большевики, говорят, людей казнили. В лобешник там или как, не знаю. Помню, я на ночь остался, караулить. Клуб закрыл, а сам в випку поднялся – на диван прилег покемарить. И вот только я прилег, такой страх на меня напал, такой ужас, и будто голоса услышал, ходит кто-то: тут, там, рядом, повсюду. И желание убежать напало, кинуться со всех ног, хоть на улице ночь сиди, лишь бы не здесь. Сердце, помню, заметалось, как бабочка в горсти, и пот холодный по спине потек. Я дернулся было, но сумел себя остановить, на колени пал и молиться начал. Господь, говорю, что за ад тут вздрючился, кончай с этой херней, я не побегу! И не побежал. Правда, всю ночь на коленях простоял, прокачался назад-вперед, вправо-влево, как маятник. Вы только не подумайте, я не бабка, которая «Битву экстрасенсов» смотрит или там еще чего. Мне это рассказывать даже стремно. Перед самим собой стремно. На меня еще эмоциональная память как бы обрушилась, будто я не в лесу под Ондатровкой, а снова в том клубе, потому что я на колени бухнулся и чуть молиться не начал, как придурок. И начал бы, наверное, если б про Веру не вспомнил. Кнутом ожгло. Блин, думаю, а если… а вдруг?..

Подбегаю к машине, а Саврас башку по грудь из окна высунул и воздух нюхает, как волк. Нет, как пес, конечно, но это технически, потому что вы Савраса-то видели, какой из него пес? Мне иногда кажется, что, если Саврасу руки-ноги отрубить, он все равно кого-нибудь убьет. Терминатор-«самовар». Или змея. Уральская крокодиловая анаконда.

Саврас: Чуешь?

Я кивнул и очень внимательно посмотрел на Савраса. Он такую херню лучше меня чует. Не потому что сильнее, а потому что темнее, случилось с ним что-то в том трансе, когда он на полчаса сгинул. Он не говорит никому. А может, это и рассказать невозможно. Как иной сон или грибной трип. Слова несовершенны, когда дело касается непредметного мира. Разве что стихи, метафоры, символы. Поэтому, наверно, Библия в стихах и написана. Но и там, мне кажется, между строк больше растворено, чем в самих стихах.

Я попытался сделать уверенную, нихера не испуганную рожу. Я где-то слышал, что если, например, тебе грустно, то ты как бы поржи, и настроение сколько-то улучшится. Потому что не только из человека в мир проникает, но и из мира в человека проникает, а тело человека – это тоже для человека внешнее, но с ним соединенное, поэтому если тело ржет, то и человеку внутри тела уже не так паршиво становится. Или, скажем, приучил ты тело к распорядку дня, а потом и человек внутри тела к нему привык и спать в девять ложится. Уверенная, нихера не испуганная рожа не помогла. Может, словесно? Ну-ка, Олежек, брякни что-нибудь уверенное! Я Олег Званцев, всем выйти из сумрака! Идиот. Давай смешное. Когда над чем-то шутишь, оно сразу становится маленьким, даже если большое, а ты становишься большим, даже если маленький, круговорот масштабов такой. Понятно, что это все – самообман, но тут хоть за что-то бы ухватиться, так накрыло.

Я: Саврас, чё происходит? Зло пробудилось в Средиземье?

Да, Олег. Ты еще тот юморист. Лучше б хер достал и в воздухе им поболтал, смешнее бы вышло. Метамодернизм-метамодернизм, а сам – шут гороховый со средневековой ярмарки.

Я: Саврас?

Саврас вышел из машины, присел возле меня, прижал ладонь к земле. К нам подошел Фаня.

Фаня: Херня какая-то, мужики, да? Меня тоже чуток подтетерило.

Я: Еще как подтетерило.

Саврас: Подтетерило так подтетерило.

Из машины вышли Вера и Сева.

Сева: Мужики, а чего стоим?

Вера: Что такое «подтетерило»?

Я: Накрыло.

Вера: Я не с тобой разговариваю!

Я: Ты вообще ни с кем не разговаривала!

Вера: Вот именно! А ты сразу лезешь!

Я шагнул к Вере, взял за плечи.

Я: Посмотри на меня.

Вера подняла глаза, сначала в них плясала насмешка, но чем дольше она смотрела, тем серьезнее становился ее взгляд.

Вера: Да я больше по приколу…

Я: Тогда ладно.

Вера: Что он делает?

Я обернулся. Саврас снимал с себя одежду: джинсовку, футболку, джинсы, ботинки, носки, трусы. Я прижал Веру к себе, лицом к груди. Как вор, понюхал ее круглый затылок.

Я: Не смотри.

Вера: Что происходит?

Я: Саврас пытается это выяснить.

Вера: Голым?

Я обернулся, не отпуская Вериной головы. Саврас спустился с обочины, перепрыгнул через яму и побежал в лес. Бежал он не по-человечески, свесив длинные руки вдоль туловища, наклонившись вперед. А еще он бежал очень и очень быстро. Это был транс. Фаня собирал одежду Савраса.

Фаня: Скоро вернется.

Сева: Мне страшно, я нихрена не понимаю, но все же спрошу – откуда ты знаешь?

Фаня закинул одежду Савраса в машину.

Фаня: Он, когда надолго, одежду складывает, а тут разбросал.

Вера: Тебя, Сева, только это интересует? Олег, пусти…

Я отпустил Веру, она взяла меня за руку. При этом я не хотел ее трахнуть, я хотел о ней заботиться. Айвенго, в рот-компот.

Вера: Ребята, я серьезно. Чем вас таким накрыло?

Фаня: Ну, представь: ехала ты на дачу, а приехала в Освенцим.

Вера: Мы в Освенцим приехали?

Я: Типа того. Здесь очень сильные эманации зла.

Вера закатила глаза.

Я: Знаю, что звучит дебильно, но тут словами не объяснишь. Просто очень плохое место.

Вера: А что в нем плохого?

Фаня: Чтобы на этот вопрос ответить, Саврас в лес и убежал.

Вера: Ничего не понимаю. Как это поможет?

Я: Животные такие вещи чувствуют намного лучше людей. Саврас сейчас вошел в транс и бегает голый по лесу, зайца, может, сожрет, не знаю. Он сейчас настолько близок к животному, насколько вообще может быть человек.

Вера посмотрела на меня непередаваемо.

Вера: Олег, кто вы? Куда вы едете?

Фаня: Сева, пошли в машину, музыку послушаем.

Сева: Сам хотел предложить!

Фаня и Сева запрыгнули в машину, захлопнули двери. Вера держала меня за руку. Я вздохнул и все ей рассказал.

Вера: Я поняла, что с Ангелом у тебя все серьезно, можешь не продолжать.

Я: Дело не в Ангеле.

Вера: А в чем?

Мы сидели на обочине. Я снял куртку. Солнце штурмовало зенит.

Я: Сложно объяснить.

Вера: Напрягись.

Я напрягся.

Я: Я бесплоден. Мне всегда казалось, что это неважно, но, видимо, это важно. Я вижу в тебе не свою девушку, я вижу в тебе свою дочь.

Глаза Веры сделались совиными.

Вера: Ты трахнуть меня хотел в кемпинге!

Я: Да знаю! Я тогда не понимал! Общество диктует нам определенную модель поведения.

Вера: «Общество диктует нам…»

Я: Не перебивай! Ты молодая женщина, я молодой мужчина, мы как бы по умолчанию должны друг друга хотеть, двигаться в русле либидо. Вот я и начал отрабатывать эту навязанную модель. А сегодня утром, когда ты спала в машине, у тебя слюнка на подбородок стекла, а я ее вытер и понял, что хочу о тебе заботиться как о дочери. Да я уже, блин, о тебе забочусь!

Вера: Ну и заботься. Я не против. Может, я тоже… ну… не на ту полку тебя положила.

Я: Положи на ту.

Вера: Положу.

Помолчали. Долго помолчали. Видать, нам обоим надо было переварить наши новые роли.

Вера: Олег?

Я: Да?

Вера: Как теперь все будет? Ты меня заберешь?

Я: Заберу. Ну, ты не вещь, чтобы…

Вера: Я понимаю. А что Ангел?..

Я: Вместе и узнаем.

Тут из леса выбежал Саврас. Не мог вот выбежать чуть-чуть пораньше? На самом деле я не думал, забирать Веру или нет, я не выбирал. У меня было чувство, будто выбирать не надо, будто жизнь тут сама разберется, не стоит даже тратить ресурсы. То есть не совсем так. Я не решил не тратить ресурсы, ресурсы сами как бы не тратились, не хотели тратиться, не могли, и из-за этого я уже решил, что и выбирать бессмысленно. Словно эти самые ресурсы, то есть душа моя, знала что-то такое, чего не знал мой ум. Но если в целом и по духу, то я хотел забрать Веру, правда, увидеть картину совместной жизни не мог. Вот на какую херню это похоже: когда ты со старинным товарищем при встрече договариваешься съездить на рыбалку, но при этом вы оба четко понимаете, что никуда не поедете, однако все равно взахлеб договариваетесь, потому что предстаете в хорошем компанейском свете, вам обоим приятно фантазировать, гнать всю эту лабуду. Такое неочевидное признание в симпатии. Будто, сказав, что я заберу Веру, я уже этим ее забрал. Нет, я догадываюсь, почему у меня на серьезных щах не выбиралось. «Некрономикон». С ним надо решать. С прахом надо решать. Дохера с чем смертоносным надо решать. А потом уже удочерять Веру, жениться на Ангеле и строить крепкую ячейку общества.

К машине Саврас шел как голый интеллигентный человек – прикрывал руками причиндалы. Ему навстречу бросился Фаня, а за ним Сева с саврасовыми манатками под мышкой. Тут мне внезапно захотелось срать. Саврас не взял свой шмот, а вместо этого, как бы не заметив Севу и Фаню, попер к нам. Но не сразу к нам, а сначала вышел на обочину, к машине, развернулся по-гвардейски и уже тогда промаршировал к нам. И здесь «промаршировал» я не в сатирическом ключе использую, он реально маршировал по обочине, выбивая пыль голыми пятками. Вера пискнула. Выглядело это все жутко. Хорошо, что она пискнула. Я так обалдел от саврасовых маневров, что как-то про нее забыл, а тут вспомнил и сделал шаг вперед, чтобы она между мной и Саврасом оказалась. Обнадеживало, что он причиндалы прикрыл, значит, Саврас там еще есть, не весь выветрился.

Саврас подошел ко мне и отдал честь.

Саврас: Здравия желаю, товарищ майор! Старший лейтенант Сав…

Я отвесил Саврасу… не знаю, как назвать. Для удара слишком слабо, для пощечины слишком сильно. Короче, ущечину какую-то отвесил. Савраса повело, но он устоял.

Саврас: Старший лейтенант Савраскин по вашему при…

Я повторил процедуру. На этот раз тыльной стороной ладони. Саврас замотал головой, обхватил ее руками, а потом сел на жопу и зарыдал.

Я: Вера, иди в машину.

Вера: Что с ним?

Я: Иди в машину.

Вера ушла. Сева уже сидел в машине. Ко мне подошел Фаня с вещами Савраса. Мы присели возле него. Жалко, мы плохо понимаем, что такое транс. А может, наоборот, хорошо. Правда – такая штука, как обоюдоострый меч. А на мечи, бывает, бросаются.

Саврас: Фу, блядь! Как телка!

Фаня достал фляжку, дал Саврасу, тот взял, но его руки слишком тряслись, хер попьешь. Фаня забрал фляжку и помог Саврасу глотнуть коньяка.

Саврас: Ух, жесть!

Я: Рассказывай.

Саврас: Хули… Зверь матерый, я таких раньше не встречал.

Я: Много он?..

Саврас: Много. Он, понимаешь, не просто убивает, он… не знаю… будто хату у смерти снимает. Я маму его ебал.

Фаня: А вот этого делать как раз и не следовало.

Саврас отобрал у Фани фляжку и вылил в себя остатки.

Я: На след напал?

Саврас: Шмотки дай.

Фаня дал.

Я: Алло, на след напал?

Саврас: Да напал! Там след как от БелАЗа.

Фаня: Нашел логово?

Саврас пыхтел над шнурками.

Я: Задолбал!

Фаня: Отцепись ты от шнурков!

Шнурок порвался, Саврас ударил ладонью по ботинку. Из его глаз опять покатились слезы. Реакция организма на стресс.

Я: Саврас, успокойся. Покури на.

Я прикурил сигарету и вставил Саврасу в губы. Тот затянулся и блаженно выпустил дым.

Саврас: Бля, щас бы в баньку.

Мы с Фаней переглянулись, как бы подбадривая друг в друге стоицизм.

Я: Логово нашел?

Саврас: Не нашел. Он Дон переплыл.

Я: При тебе?

Саврас: За час до меня.

Фаня: А лодку куда дел?

Саврас: Он без лодки.

Тут мы все нехило так зависли. В воздухе плюс одиннадцать. Дон прогрет где-то до плюс пятнадцати. Ширина реки, если я правильно помню карту, а я помню правильно, в районе пятисот метров. Фаня прикидывал в уме, видимо, то же самое.

Фаня: Это невозможно! Не сейчас. Он морж, что ли?

Я: Почему ты решил, что он без лодки?

Саврас: Там следы на песке. До бревна сапоги, от бревна босые.

Я: Чё-то я не догоняю, нахера вплавь?

Фаня: Алиби. Карта нужна, я щас!

Фаня убежал в машину.

Саврас: Олег, поехали отсюда.

В глазах Савраса что-то мелькнуло, что-то пришибленное, жалкое и… виноватое.

Я: Он при тебе из реки вышел?

У Савраса задрожал подбородок.

Саврас: При мне. Я его не разглядел, он сразу в кусты.

Я: С непромокаемым пакетом?

Саврас мелко покивал, как старуха. Я не хотел спрашивать, но должен был.

Я: Почему за ним не пошел?

Саврас: Я не чувствовал, что справлюсь. Только Фане не говори.

Помолчали. Из машины вернулся Фаня с картой, разложил на обочине.

Фаня: Смотрите. Мост тут и тут. Пешком вообще хрен доберешься, а на машине полчаса в обе стороны. Он лесной массив вообще не покидает, понимаете? Переплыл, поохотился, уплыл. Патрули все на дорогах, менты реку вообще в расчет не берут. Проверили пару раз рыбаков и успокоились.

Я: Ну, если все так локализовано…

Фаня: Нифига. Посмотри, тут деревень тьма-тьмущая, районы городские примыкают. Годами можно охоту вести. Надо в город ехать, разузнать, что к чему.

Я посмотрел на Савраса. Саврас махнул рукой.

Я: Саврас предлагает пройти мимо. Он его видел. Не пошел за ним.

Фаня: Почему?

Саврас: Потому что всех не спасти! Не справлюсь я с ним. И ты не справишься.

Фаня: А Олег?

Саврас: А я не хочу проверять! Я Олега не на помойке нашел!

Я: Стоп-хали-хало! У нас миссия! Найти Ангела, расхерачить «Некрономикон» и что-то решить с Борискиным прахом! Мы и так постоянно отвлекаемся! Предлагаю: доделаем наши дела, выживем, вернемся сюда и будем разбираться с этим ушлепком. Да, нас накрыло, меня накрыло, но у нас же не крестовый поход? Сосредоточимся на цели.

Саврас: Поддерживаю.

Фаня: Не, ну, всё так. Просто все равно ощущение, будто мы зассали.

Саврас: Это нормально – ссать, когда страшно! Ты к нему близко не подходил!

Фаня: Ты пуха-то на него не набрасывай! Я тоже…

Я: Хорош рамсить! Поехали отсюда. На обратном пути, я обещаю, мы этот вопрос решим.

Фаня и Саврас наглухо замолчали. Есть все-таки плюсы в армии. У нас дискуссии прекращаются, потому что есть тот, кто может их прекратить, а не только по причине насильственной смерти всех участников. Замяли, короче, но осадочек остался.

Сева вел машину. Саврас дремал на переднем сиденье, я, Вера и Фаня сидели сзади. Вере с Севой мы наплели, что здесь медведь-людоед ходит, трех человек уже задрал. Они, конечно, в эту херню не поверили, но от расспросов воздержались, больно уж у нас морды черные были, когда мы в машину сели. Я продолжал думать над словами Савраса. Ощущение такое возникло, как, знаете, когда фамилию известного актера не можешь вспомнить. Или, скажем, играешь в шахматы, смотришь на доску на седьмом часу игры, чуешь, что есть в позиции перец, иной раз на поверхности лежит, а конкретику не видишь. Мимо нас пронеслись две ментовские машины и карета скорой помощи. Символизм сраный. Или знак. Может, зря мы над знаками ржем, может, в них и правда что-то есть?

Подъехали к отвороту на Журавлёвку. Журавлёвка направо, а нам налево, на трассу. Кольцо. Все пути сходятся. Такое место. Место такое… Все пути сходятся…

Фаня: Тупые мы. Он там охотиться будет. Завтра или послезавтра.

Саврас: Завтра. Невтерпеж ему, чешется все.

Вера: Вы о ком?

Сева: Мужики, я уже не могу.

Фаня: Помолчите! Олег, решай.

Знаете, я тогда не о том думал, что мы сделаем мир лучше или там сколько жизней спасем. Не было такой фигни. Рыба ищет, где глубже, человек – где лучше, а такие мудилы, как я, ищут серьезной схватки. Прям зудело все внутри, так хотелось эту зверюгу прикончить.

Я: Сева, давай в Журавлёвку.

Саврас: Вот вам и Рубикон.

Я: Не нагнетай. Вывезем.

Вера: Вы затрахали уже! Кого вывезем? Медведя?

Я: Маньяка.

Вера: Какого маньяка?

Я: Местного.

Вера: А медведь?

Я: Нет его.

Вера: А маньяк?

Я: А маньяк есть.

Вера: И вы будете его ловить?

Я: Будем.

Вера: Вы чё, «Метода» пересмотрели?

Я: Не, там у Хабенского профильная ориентация, а мы на ход ноги.

Фаня: Но сериал хороший.

Сева: Первый сезон.

Саврас: Я б Паулине Андреевой вдул.

Фаня: А потом бы Бондарчук тебе вдул.

Я: Ты бы и в мелкодисперсный грунт вдул.

Саврас: А это чё?

Сева: Это грязь. Это из «Теории большого взрыва»!

Фаня: Точно! Это Шелдон Воловицу сказал.

Сева: Блин! Захотелось пересмотреть!

Фаня: А мне больше «Друзья» нравятся.

Сева: Не, ну «Друзья» – эталон.

Я: Жалко Мэттью Перри.

Сева: Пятьдесят четыре года всего…

Фаня: Помнишь, он с Брюсом Уиллисом в «Девяти ярдах»…

Сева: Это где еще Аманда Питт с голой грудью?

Саврас: Чё за фильм?

Я: Вторая часть не очень.

Вера: Алё, господа! Вы сбрендили, что ли? Маньяк, ау!

Я: Видишь, люди с будущим определились и выдохнули, дай поговорить.

Саврас: Я знаешь что заметил? Ты ей сказал «поговорить», а мне бы сказал «попиздеть». Ты ее больше любишь, чем меня.

Я: Конечно, больше! Ты в зеркало себя видел?

Саврас: Я красивый!

Я: Ага, умереть – не встать!

Про «умереть» упало, как нечаянная гиря, и поломала тонкий лед, на котором мы зарезвились. Все разом замолчали, как воды в рот набрали. Шутка вроде, а такая вот херня. Ну, не херня, скальпель как бы, вскрывший ушедшее под спуд напряжение. Потекло по ляжкам.

Я: Надо понять, как он выбирает жертву.

Фаня: И как убивает.

Я: Сева, смотри небольшой отель, снимем номера на сутки.

Сева: Угу.

Саврас: Оружие надо. Хотя бы ножи.

Я: Фаня, ты можешь по ментовской двинуться?

Фаня: Могу. А «Некрономикон»?

Я: Тоже верно.

Вера: А мне что делать?

Я: Ничего.

Тут она так на меня посмотрела… Будто дверь закрыла.

Вера: Олег, отвези меня к маме.

Как пощечину отвесила.

Я: Хорошо. Закончим, и отвезу.

Вера: Спасибо.

Я смотрел на Веру, она смотрела в окно. По-моему, Вера овладела сверхъестественным искусством изображать обиду затылком.

Сева: Отель…

Я: Сворачивай.

Сева свернул к придорожному отелю на холме. С холма открывался вид на Журавлёвку. Она росла, как маслята или лисички в лесополосе. Что это, блядь, значит – отвези к маме?!

Мы сняли два номера по Фаниным липовым документам. Сева прилег от греха. Сева жил с детским ощущением, что если ты ничего не делаешь, то и с тобой ничего не сделают. Не это ли, думаю я иногда, хтоническая питательная основа обывательского консерватизма? Саврас и Фаня ушли за оружием и поболтать с таксистами и барменами. Если хочешь узнать обстановку в городе, то говорить нужно именно с ними. У нас не больно религиозное общество. В гробу мы эту религию видали, если честно. Но вот потребность исповедоваться никуда не делась. Мне кажется, сначала появилась эта потребность, а потом уже она как бы встроилась в религию, стала ее частью. Поэтому религии такие живучие – они нами не придуманы, они из нас вытекли, стали плохо сформулированным ответом на еще хуже сформулированные вопросы. В исповеди самое главное – доверие к исповедующему. И тут таксисты и бармены впереди планеты всей. Они твои «одноразовые друзья», по емкому определению братана Тайлера. Когда всем на всех насрать, то как бы и по чесноку можно, без оглядки, а не как обычно. Ты честен либо с чужим человеком, либо с самым близким другом. Абсолюты сходятся. Миллиардеру насрать на деньги, и бомжу подзаборному тоже насрать на деньги. В экзистенциальном смысле бомж ближе к миллиардеру, чем обыватель. Это отдельное искусство – жить на краю своей популяции. Да и вообще – на краю. Как я, например. Или Саврас с Фаней. Мы на горных козлов похожи. Они живут высоко в горах и по таким скалам отвесным скачут, будто гравитацию на хер послали. А на самом деле у них копытца раздвоенные и децл разъезжаются, а между ними кожица, как бы такие половые копытные губы, они ими за мельчайшие выступы хватаются и поэтому вниз падают крайне редко. А еще у козлов тела плоские, сплюснутые, такими телами к стенкам скал очень хорошо прижиматься. Я это к чему. Когда люди на этих козлов смотрят, они такие думают, типа, вот ведь какие козлы ебнутые, как высоко забрались, того гляди сверзятся, спустились бы, идиоты, внизу безопаснее. А козлы рождены, чтобы жить в этих высоченных горах. Для них «спуститься» не существует. Это их треклятая среда обитания, они другой не знают и знать не хотят! Козлы так оборудованы – им в горах намного безопаснее, чем на равнине. А мы не столько физически, сколько психологически, хотя и физически тоже…

Вера: Тоже козлы. Полностью согласна.

Я: …оборудованы, чтобы ходить по краю. Я вслух, что ли?

Вера: В пляс, блин. Олег, ты себя вообще со стороны видишь?

Я и правда бубнил на кровати. Со мной такое бывает – я бубню. Особенно на кроватях. От усталости.

Я: Вера, почему ты хочешь уехать домой?

Вера: Потому что меня укачало.

Я: От чего?

Вера села на кровать рядом со мной.

Вера: Да от всего, Олег. Понимаешь, когда я погружаюсь в твой мир, все кажется стройным и логичным: Ангел, урна с прахом, «Некрономикон», Тысячелетнее царство Христа. Но когда я из твоего мира выныриваю, когда смотрю со стороны, у меня такое чувство, будто я еду с сумасшедшими.

Я: Некрономиконцев Сева видел.

Вера: А я не знаю, кто такой Сева. Может, он санитар, который везет смертельно больных дуриков на море, потому что на небе только и разговоров, что о море.

Я: Не перегибай. Ты видела, как мы справились с консультантами.

Вера: Видела. Спятившие спецназовцы. Еще страшнее.

Я: Чего ты хочешь? Чтобы я доказал тебе, что я не сумасшедший?

Вера: Нет. Я хочу, чтобы ты от меня не отгораживался. Если вы идете ловить маньяка, уж не знаю, настоящего или воображаемого, то я иду с вами.

Я: Вера…

Вера:…я не собираюсь сидеть в номере и сходить с ума! Еще про медведя наврал. Обещай, что больше никогда не будешь мне врать!

Я: Послушай…

В дверь постучали: тук-тук, тук-тук-тук, тук. Этот Фаня с Саврасом вернулись с разведки.

Я: Ком цу мир!

В номер зашли Саврас и Фаня с газетой в руке.

Я: Излагайте.

Оба уставились на Веру. Я тоже коротко глянул. Вера сидела на кровати с лицом Жанны д’Арк.

Я: Говорите при ней. Падайте.

Фаня и Саврас сели на застеленную кровать Веры.

Фаня: Пять жертв. Все девушки в возрасте от семнадцати до двадцати трех лет.

Фаня бросил мне газету. На первой полосе была девушка в форме выпускницы школы с мороженкой в руке, сверху надпись: «Внимание! Розыск!»

Фаня: Эта убита третьей.

Я отложил газету, Вера тут же ее схватила.

Я: Как он убивает?

Саврас: Отрубает головы.

Я: Чё?

Фаня: И забирает себе. Как трофеи.

Я: Чем отрубает?

Саврас: Хрен его знает. Меч, мачете, топор, серп.

Помолчали.

Я: Подождите… Чё-то не вяжется. Какого хера молодые девчонки шарятся по лесу?

Фаня: Подрабатывают, может. Грибы собирают, ягоды.

Я: Ты в восемнадцать лет подрабатывал сбором ягод?

Фаня: Нет.

Я: И никто нет. Да еще девушки.

Саврас: Загадка. А времени хрен да маленько.

Вера отложила газету и обвела нас взглядом.

Вера: Вы реально не знаете, что они делали в лесу?

Мы хором помотали головами. Вера встала с кровати и бодренько так прошлась по номеру.

Вера: А давайте так: я вам скажу, что они делали в лесу, а вы возьмете меня ловить маньяка?

Саврас и Фаня бросили на меня взглядики.

Я: Как ты его будешь ловить? Ты же…

Вера: Я буду приманкой.

Я: Нет! Ни за что!

Фаня и Сева одновременно подсели ко мне и зашептали в разные уши.

Я: Отвалите!

Вера: Олег, ты самый крутой чувак в мире. Неужели ты меня не защитишь?

Я: С чего ты взяла, что он на тебя клюнет?

Вера: Да с того, что я такая же, как они!

Я: В смысле?

Вера: Они наркоманки. Они в лес ездили, чтобы закладки поднимать.

Я: Какие закладки?

Вера: Ну вы даете! С наркотиками!

Саврас: Наркоту барыги продают.

Вера: Давно уже не продают. В интернет заходишь, покупаешь, тебе координаты скидывают, и поехал в лес – землю рыть.

Я: А парни не ездят, что ли?

Вера: Ездят, конечно.

Фаня: А почему тогда жертвы только девушки?

Вера: Откуда я знаю? Может, этому уроду по кайфу именно девушек убивать?

Все посмотрели на всех. В конце концов, надо верить в божественный ход событий больше, чем в козни дьявола. Иначе это ведь и есть сатанизм?

Я: Вера, ты уверена?

Вера: Да хорош, блин! Не драматизируй. Поймаем ублюдка и поедем дальше. Ужас как хочу на море!

От нее было глаз не оторвать, когда она это говорила. Ее уверенность сообщилась всем нам. Не знаю, как это работает. Просто, когда ты видишь бесстрашную женщину, ты уже как бы не пытаешься быть бесстрашным, тебе хочется им стать. И ты им становишься.

Фаня: Мы поедем место выберем.

Я: Хорошо. А я пока Веру проинструктирую. Ножи?

Саврас: На обратном пути заскочим.

Я: Севе скажите, чтобы в номере сидел, никуда не ползал. Закончим – заберем его.

Саврас и Фаня ушли. Вера подошла ко мне и дурашливо отдала честь.

Вера: Товарищ майор, к инструктажу готова!

Я заржал. Вера тоже. Мы долго ржали. Я прямо чувствовал, как меня покидает напряжение, а на смену ему приходят собранность и холодная ясность. Вывезем!

Саврас и Фаня присмотрели поляну на холме. Туда поднималась тропинка и ныряла направо, в лесок. Помните яму, где я ссал на листья? Если от этой ямы направо идти, а потом чуть по диагонали, то как раз на эту тропинку и выйдешь. Мы туда на рассвете приехали: заехали на машине в кусты, ветками ее прикрыли и пешком поперли. Вера ножик выпросила, не охотничий, как у нас троих, Саврас нам златоустовские взял, у них сталь отменная, а рукоятки легкие, из березы, такие метать сподручно. Мы, конечно, всякие ножи метать обучены, но не всякие ножи сообщают тебе ментальную силу. А златоусты так ладно в руку ложатся, так, прямо как папа в маму, будто ты с этим ножом родился, будто он из тебя рос, а уже потом хирург его отделил, чикнул скальпелем. Каждый раз, когда я к своему ножу прикасался, – он во внутреннем кармане торчал, без ножен, – у меня аж мурашки по телу бегали, и яйца как бы животы втягивали, как перед сексом. Вообще, конечно, приятно кого-нибудь как следует убить ради благого дела. Кого-нибудь плохого, чтобы запас нравственной правоты перевешивал мысли о Божьей искре, которую ты собрался затушить легким движением руки, как свечу. Свечу… Сейчас все эти метафоры про свечу звучат замшело, потому что роль свечи в жизни человека не просто неочевидна, ее в принципе нет, разве что в храме влепить. Я к свечам иначе отношусь. Мы как-то две недели в детдоме без электричества просидели. Я до этого думал, что мир – это свет, а тьма приходит, если только выключателем щелкнуть. Для меня искусственный электрический свет был как бы светом естественным. Я родился посреди этой технической новой природы, она мне казалась незыблемой, а потом дерево от грозы на провода рухнуло, и я оказался в природе изначальной, дотехнической. Мне тогда семнадцать лет было. Но я помню, как понял, что мир – это тьма, что мы только кружочки какие-то в пользу света можем отвоевать, ошметки жалкие, всполохи. У меня слух обострился, я научился различать малейшие шорохи, шелесты, полувздохи. Мир вообще изменился. Я книги стал другими глазами читать – жадными, благодарными. Попробуй почитай при свече, да еще когда одна свечка на пятнадцать человек и сначала надо место отвоевать поближе к свету, локотками потолкаться, заслужить, добиться, а потом уже, в награду за упорство, за наглость, за старание, книгу раскрываешь и глазами – ац-ац! Я потом на голых красивых женщин так не смотрел, как на те буковки при свече. Прикольно было бы завалиться в какую-нибудь избушку на курьих ножках и пожить там месяцок без электрического света. Чтобы, знаете, замедлиться, перестать нестись. А главное, чтобы снова начать жить согласно естественному свету, а не как тебе житуха диктует. Вставать на рассвете, ложиться на закате – вот это вот все. Чтобы тело не противоречило природному ходу вещей, а как бы вошло с этим ходом в гармонию, в союз. Как вот мы сейчас – из-за холма поднималось солнце, и мы тоже поднимались на холм. Я последним шел, передо мной – Вера, дальше – Фаня, а впереди всех пружинил Саврас. Он перед боем всегда пружинит, скалится, ведет себя этак непосредственно, как будто он пацан, а родители его в цирк вот-вот повезут или в зоопарк. Но это не только от предвкушения, это оттого, что он разные варианты схватки в голове прокручивает, везде побеждает и с каждой такой прокруткой все больше наливается силой, уверенностью. А Фаня, наоборот, спокойным делается, сонным. Он варианты не прокручивает, а как бы включает энергосберегающий режим, чтобы взорваться, как бомба, когда понадобится. А я возбуждаюсь. Но это физиологическая реакция, как потные ладони или мурашки, а внутренне я боюсь. Это вообще мой секрет – страх. Я в детдоме так боялся по роже получить, что по мне попасть никто не мог, а вот я, со страху, так быстро всех укладывал, что меня считали великим прямо бойцом, бесстрашным как не знаю кто, а я всего лишь ссал, когда страшно. Страх был таким сильным, что я заранее чувствовал кожей, как и куда соперник ударит. Смешно прозвучит, но мой страх будто способен прозревать будущее, предугадывать чужие действия и толкать меня на их опережение. Моя смелость – это страх, который решился действовать. Причем я себя не преодолеваю, нет во мне подвига преодоления страха, наоборот, я ему не мешаю, даю собой овладеть, а там уже все происходит само.

Мы поднялись на холм. Саврас полез на березу, любит он по деревьям лазить. А еще ему нравится появляться как бы с неба, чтобы дополнительно ошеломлять врага. Фаня прошел по тропинке дальше и скрылся за легким буреломом. Тут буреломистых мест мало, поэтому Фаня эту локацию и выбрал. В лесу очень сложно спрятаться. Звучит бредово, но так и есть. Достаточно ветке под ногой щелкнуть, и вся засада накрывается медным тазом.

Мы с Верой остались вдвоем. Она вытащила из кармана кухонный ножик, каким овощи режут, и показала им на поляну.

Вера: Мне у тропинки сесть или подальше?

Я: Подальше. Ближе к тому склону.

На том склоне была моя позиция. Он выгодно порос кустами, через которые добыча вряд ли попрется, слишком уж они густые.

Я: Сама только на него не дергайся. Скажу бежать – беги.

Вера: Бьют – бери, дают – беги.

Я: Наоборот.

Вера: Да я знаю, я пошутила.

Я: Смешно.

Помолчали.

Вера: Иди уже, мне закладку надо искать.

Я: Смотри не найди.

Я ушел в кусты. Метрах в десяти от меня Вера присела на корточки и заковыряла землю ножом.

Прошло два часа. Чтоб вы понимали, засада – это когда хрен покуришь и хрен пошевелишься. И неизвестно, что хуже. Хотя нет, известно. Мышцы и без перемещения в пространстве можно понапрягать, а кровь, осиротевшую без никотина, ничем не утешить. А еще в засаде лучше не смотреть, а слушать. Потому что, когда и слушаешь, и смотришь, башка быстрее устает, чем когда просто слушаешь. Смотреть на самом деле и бессмысленно, однако не смотреть очень трудно психологически, кажется, будто только глаза закроешь, сразу все и произойдет, а ты прошляпишь. Мы так устроены, беспочвенно доверяем глазам больше, чем ушам. Мне кажется, это тоже из-за электрического освещения с нами произошло. Граф Монте-Кристо как-то сказал, что самое худшее в жизни – это ждать и догонять. Если вдуматься, у меня не жизнь, а говно. Догоняю Ангела и жду, когда придут убивать Веру. Лучше мне на свою жизнь со стороны вообще не смотреть. Если разобраться…

Я открыл глаза. Вскоре на холме появились парень и девушка. Парень уткнулся в телефон, шел первым, девушка шла за ним, заглядывая ему через плечо. Процесс их поглотил, они пока не заметили Веру.

Парень: Блин, инет фиговый!

Девушка: Настрой навигатор.

Парень начал крутить в воздухе телефон, будто хотел нарисовать им знак бесконечности. Выглядело это максимально по-идиотски.

Парень: Нифига!

Девушка: Давай по фоткам искать. Смотри, тут кусты, а тут коряга раздвоенная…

Я в легкой панике увидел прямо перед собой раздвоенную корягу. Парень с девушкой одновременно оторвались от телефона, посмотрели на поляну и заметили наконец Веру.

Парень: О, нифига! Привет.

Вера встала с корточек.

Вера: Привет.

Парень с девушкой подошли к ней.

Девушка: Давно ищешь?

Вера: Давно.

Парень: Давай вместе? Мы тебе поможем, а ты нам. Покажи фотку.

Вера: Ага. Чтоб вы меня отжали?

Девушка: Мы не такие, ты чё?

Вера: Сначала свою покажите.

Девушка: Да пожалуйста!

Девушка сунула Вере под нос телефон. Я услышал, как хрустнула ветка и затворы. Рванулся из кустов. Порвал дистанцию, сбил Веру с ног. Трижды негромко чихнули пистолеты Стечкина. Парень и девушка повалились рядом с раскуроченными лбами. Пули прошли навылет, одна из них оцарапала мне щеку. На поляну заходили шесть человек в бронежилетах и балаклавах. Первый прикрывался щитом, остальные шли гуськом. Я встал, загородил Веру. Я был у них на мушке, на ладони, я мог уйти, но бросить Веру… Пусть уж. Так, так-так. В конце концов, я же не всю жизнь жить собирался. Не стреляют. Значит, Ангела не нашли, будут пытать, узнавать, где прах. А я и не знаю! Эта мысль грела. Когда некрономиконцы прошли дерево, на котором сидел Саврас, Саврас перестал сидеть на дереве. Он обрушился на них, как Гнев Господень. Через секунду к нему примкнул Фанагория. Все было очень и очень быстро. Чтобы выстрелить в человека, надо хоть чуть-чуть от него отойти, а отойти им Фаня и Саврас не давали. Я толкнул Веру.

Я: Беги!

Вера побежала вперед по тропинке. Один некрономиконец сумел создать дистанцию и вскинуть ствол. Я прыгнул. Одновременно выхватил нож. Вогнал лезвие под основание черепа. Когда бьются профессионалы, бой заканчивается быстро. Профессионал не работает одиночными ударами или ударами, совместимыми с жизнью. Профессионалы работают смертельными комбинациями. Это что-то вроде домашних заготовок в шахматах. Если враг поймал тебя в комбинацию, то умрешь ты, если ты поймал его в комбинацию, то умрет он. В этот раз наши комбинации отхерачили их комбинации. Раньше женское неглиже называли комбинациями. Вот ведь тупое какое название – «комбинация». Хотя женщины в комбинациях шикарно выглядели. Щас бы женщину. В комбинации. Пока я эту хрень думал, руки сами дорезали двух некрономиконцев. Фаня и Саврас закончили с остальными.

Я: Целы?

Фаня и Саврас кивнули.

Фаня: Щека…

Я: Да хер с ней.

Саврас: Как они нас…

Я огляделся.

Я: Вера!

Я побежал по тропинке, Саврас и Фаня за мной. Я орал на весь лес, наплевав на всякую засаду.

Я: Вера! Вера! Вера!

Тут я увидел Веру. Мир подернулся туманом, только она была в фокусе. Вера лежала на тропинке. Я подбежал и тупо уставился на то место, где должна была быть ее голова. Потрогал пальцами идеально ровный срез. Как бритвой. Не бритвой. Японским мечом. Угол еще… Катаной. А еще я увидел лицо, стойку, легкий взмах руки… Я лег возле Веры и обнял ее. Я уже видел такой срез. Мой ротный Паша Рудаков в японском порту отрубил башку одному якудзе своей катаной по пьяни. Он был фанатом всей этой самурайской херни, ползарплаты два года откладывал, чтобы купить себе какой-то редкий меч. Мы тогда стояли в Окинаве, японка там еще эта в жопу постоянно просила ее поиметь, а я представлял, что она Йоко Оно, а я ее как бы наказываю за битлов и отдельно за Джона Леннона. Ну, что она мужику мозги запудрила и помогла расстаться с самобытностью. Паша Рудаков уже тогда был вольтанутым. Не таким вольтанутым, как мы, а нормально так вольтанутым. Я ему помог тогда тело утопить. Гриша еще удивлялся, куда гири из спортзала делись. А может, это не якудза был. Я сам крепко подтетерился.

Я: Я знаю, кто убийца.

Саврас: Кто?

Я лег на спину, посмотрел на Фаню и Савраса, улыбнулся.

Я: Старлей Паша Рудаков. Я с ним еще до вас служил.

Саврас: Брат, ты по фазе едешь. Это не Паша Рудаков, не бывает таких совпадений.

Я: Конечно, не бывает. Нас вывели на Пашу, халулайцев против халулайца.

Фаня: Кто вывел?

Я: Дьявол.

Фаня: Ты чё, до сих пор в трансе? Выйди из него на хер!

Саврас: Олег, хорош! Не пугай!

Я вышел.

Я: Спокуха, мужики. Щас всё решим.

Фаня: Чё решим?

Я: С Пашей.

Фаня: Или с дьяволом?

Я: Или с дьяволом.

Фаня: Тормози. Ты же знаешь, что видениям нельзя доверять!

Я: А я и не доверяю. Но проверить стоит.

Я встал и быстро пошел из леса. Мне нужен был гаишник с базой данных. Я спиной чувствовал, как Саврас и Фаня встревоженно переглядываются. Не верят. Да и бог с ними.

С гаишником я поступил вежливо, почти по-человечески. Превысил скорость, он остановил, я сел к нему в машину, чтобы тот выписал мне штраф, приставил нож к горлу, и он сразу согласился выполнить мою маленькую просьбу – узнать, проживает ли в Ростовской области Павел Рудаков. Рудаковых было два. Один в самом Ростове, а другой в Ондатровке. Записав адрес и придушив гаишника до сновидений, я вернулся в машину. Саврас и Фаня сидели с нахохленными мордами. Я потряс перед ними листком.

Я: Пожалуйста. Павел Рудаков, деревня Ондатровка, улица Дачная, дом шесть.

Саврас: Срань.

Я: Господня.

Фаня: Ты его сразу убьешь или сначала выяснишь, что это совпадение и он полный тезка?

Я молча завел машину и поехал на улицу Дачная, дом шесть. Для Фани с Саврасом Вера была хоть и милой, но случайной и временной попутчицей. А для меня она почти стала дочерью. А самое страшное, что я чувствовал не только утрату, но и облегчение. Гаденькое такое, на донышке. Оттого, что теперь я никогда не узнаю, смог бы я стать Вере хорошим отцом или нет. Оттого, что моя жизнь останется прежней. Оттого, что в ней появился еще один мертвый любимый человек, то есть – идеальный, из которого так легко сделать идола и поклоняться ему. Как круги на воде, во мне расходилась радость оттого, что в моем пантеоне мертвых людей прибыло, а, значит, еще одного человека я буду теперь любить вечно. В моем сердце Вера обрела бессмертие ценой смерти. А другой цены у него нет.

Ондатровка находится на той стороне Дона, на полуострове, похожем на сылвинский полуостров знаменитого пермского бандита Ибрагимова, только у него покруглее будет. Ондатровка, хоть и называется затейливо, но сама невзрачна, как полупридушенный человек. Она километрах в трех от того места притулилась, где Паша Рудаков из Дона на берег вылез. Саврас как это понял, так весь подобрался и даже по плечу меня хлопнул от избытка чувств. До Паши я трех домов не доехал, возле реликвии остановился – колонки водяной. Я таких колонок с начала нулевых нигде не помню, а здесь стоит, носом клюет.

Я: Пойду.

Саврас: Вместе пойдем.

Фаня: Конечно, вместе.

Я: Не, мужики. Он мне должен. Я сам с него спрошу.

Я достал нож и положил его на приборную панель, за руль. Поглядел на Фаню и Савраса.

Фаня: У него катана.

Я: Да хоть путана. Через полчаса не выйду – заходите. Или не заходите. Как хотите, короче.

Я открыл дверь.

Фаня: Олег, подожди! А как же Ангел? Из-за сраной…

Я: Веры?

Фаня: Мести.

Я: А сейчас это одно и то же.

Саврас: Фаня, чё ты несешь? Месть – это святое. Кончено, его надо валить! Так давайте втроем и завалим. Зачем одному идти?

Я: Хочется мне так, понимаешь? Если я один справлюсь, я как бы искуплю… Два обола у Харона для Веры выторгую. Психотерапия такая, смертоопасная.

Дальше витийствовать я не стал. Я чувствовал, что завожусь, а пыл лучше было приберечь для Паши. Вышел из машины, захлопнул дверь и попер. Смерть перла рядом. Хорошая она все-таки баба. Уж на кого, на кого, а на нее всегда можно положиться, она не подведет.

Паша жил в крепком одноэтажном доме. Окна с резными наличниками, под окнами клумбы из окрашенных покрышек, тропка к дому битой плиткой и красным кирпичом выложена. У дома японский джип. Я не таился – подошел к калитке, поднял резиновый хлястик, укрывавший звонок от дождя, и три раза вдавил кнопку. Из дома выбежал мальчик лет девяти. Я пригляделся к лицу – в нем преобладали Пашины черты. Сын-сыночек.

Сын: Здрасьте. Вам кого?

Я: Павла, отца твоего.

Сын: Он в бане. Вы заходите.

Я зашел, калитка была не заперта. Мальчик проводил меня в дом, я тщательно вытер ноги. Миновав две двери – сени и прихожую, мы оказались в коридоре, справа была дверь, которая, как я догадался, вела в жилую часть дома, а прямо…

Сын: Прямо идите, он топит, только начал. За грибами ходил, весь потный вернулся.

Я: Бывает. У тебя братья есть?

Сын: Две сестры.

Я: Старшие?

Сын: Младшие. Пять и шесть. А что?

Я: Ничего. Иди давай.

Мальчик ушел – открыл дверь и исчез в жилой части дома. Я пошел по коридору, под ногами чуть жалобно поскрипывали доски. Толкнул дверь. На полу лежали дрова. Слева от входа, наискосок от меня, сидел в одних семейниках Паша Рудаков. На его загорелом плече еле различалась голубоватая татуировка якоря и тигра. У меня была точно такая же. На его шее, на суконной нитке, висел ключ. Паша поднял голову и посмотрел на меня. Я зашел, прикрыл дверь и сел в кресло напротив.

Закурили. Помолчали.

Я: Здорово, Паша.

Паша: Здорово, Олег.

Я: Понимаешь, зачем я здесь?

Паша: Понимаю. Не в баню помыться зашел.

Паша жадно затянулся, сложил губы трубочкой и выпустил колечко дыма. Потом резко воткнул сигарету в пепельницу.

Паша: Якудзу помнишь? Которому я башку снес?

Я кивнул.

Паша: Я тогда все трусы обтрухал. Засело во мне, хрен вынешь. Сюда вернулся – меч в посох спрятал, от греха. Женился, детей родил. А два месяца тому за грибами пошел, а там девка в земле роется, я мимо проходил, да и рубанул. Сам не знаю, как так вышло. Помутнение такое, не помню ничего почти, вжик только, а потом на пне сижу, на коленях голова лежит, а я ее по волосам глажу, жалею вроде как. А у самого трусы мокрые.

Я: А посох-то зачем с собой взял?

Паша отвел глаза.

Паша: Опираться.

Я: Оперся?

Помолчали. Паша прикурил сигарету. Я отметил, что руки у него не дрожат.

Паша: Я девчонку твою не хотел… Выстрелы услышал, спрятался за дерево, а тут она бежит, а сама назад смотрит, шею вывернула, под удар прямо. Не удержался, понимаешь?

Я промолчал.

Паша: Жена щас детей в воскресную школу повезет. Подождем?

Я кивнул. В коридоре заскрипели доски, открылась дверь. В предбанник заглянула полная брюнетка лет сорока – жена Паши.

Жена: Ой, здравствуйте!

Паша: Олег, это Наташа, моя жена. Наташа, это Олег, служили вместе.

Жена: Рада знакомству.

Я: Взаимно.

Я пожал теплую сильную руку.

Жена: Хоть бы сказал, стол накрыли.

Паша: Он ненадолго.

Я: Проездом.

Жена: Ну, смотрите. Паша, я в воскреску поехала, тебе пива взять?

Паша: Возьми. Дай тебя поцелую.

Наташа подошла к Паше, они поцеловались.

Жена: Ну все, пусти!

Ушла. Мы остались вдвоем. На улице негромко заворчал джип, отъехал от дома.

Я: Где ее голова?

Паша: В амбаре. Там всё и решим.

Я: Места хватит?

Паша: Хватит.

Я: Ну, пошли тогда.

И мы пошли. Паша шел первым, я за ним. Вышли во двор. Амбар стоял справа от дома, на дверях висел внушительный замок. Паша присел и открыл его своим ключом.

Паша: Из глины леплю, чтоб дети не поломали.

Я: Чтоб жена головы не нашла.

Паша: И это тоже. Ты, это… Если я проиграю, с сыном что будет?

Я: Ничего хорошего.

Паша: Он не виноват.

Я: Ты как маленький.

Паша: Вот так, значит?

Я: А как ты хотел?

Паша кувыркнулся вглубь амбара и схватил палку, прислоненную к стене. Это был его посох. В ростовском ангаре непривычно ярко вспыхнула японская сталь.

Паша: Иди сюда, педрила, кончать тебя буду!

Я: Любишь темноту?

Паша не включил свет, а в амбаре не было окон. Я шагнул внутрь и захлопнул за собой дверь.

…Видимо, в совокупности прошло полчаса, потому что, когда я вышел из амбара, во дворе уже нарисовались Фаня и Саврас. Увидев меня, они вскрикнули как впечатлительные бабы. Чего уж греха таить – из амбара я вышел охренеть как эффектно. В левой руке ведро, а в правой башка Паши, которую я неинтеллигентно держал за волосы. Саврас и Фаня кинулись было ко мне, но тут увидели голову и окопались, как орловские рысаки на финише.

Фаня: Ты не ошибся?

Я положил Пашкину голову на землю, поставил ведро и двумя руками достал из него голову Веры. Вытер лицо от гнусного формальдегида. Паша реально держал головы в обычных садовых ведрах, залив их до краев формальдегидом. Кто-то соленья на зиму заготавливает, а Паша головы. И хранил их еще, как соленья, в глубокой овощной яме.

Саврас: И чё теперь?

Я: У него еще сын есть.

Фаня: Олег…

Саврас: На всякий случай, что ли?

Убивать ребенка мужикам не улыбалось.

Я: Да я прикалываюсь. Мы ж не звери…

Фаня и Саврас выдохнули.

Я: Но присматривать будем.

Фаня: Если выживем.

Я: А куда мы денемся, когда разденемся!

Со мной что-то происходило, что-то нехорошее. Неконтролируемая удаль. В таком состоянии люди сжигают замки и вырезают деревни. Я подковырнул носком голову Паши, она взлетела в воздух, я пробил по ней ногой, да так ловко, что она залетела в ангар. Я упал на жопу, положил Веру себе на колени и стал гладить ее по волосам. А потом я куда-то ехал, глотал слезы и коньяк из фляжки Фани. На поляне я спрятал Верину голову в черную жирную землю и зарыл ее руками, как пес.

К отелю мы подъехали в каком-то едином сумеречном состоянии духа, разошлись по номерам. Я закрыл дверь, понюхал воздух – пахло Верой. Я повалился на кровать, уткнулся лицом в подушку, на которой она спала. Хью Грант из дешевой мелодрамы, только из страшной. В номер ворвался Саврас.

Саврас: Олег, идем!

Я лег на бок.

Я: Куда?

Саврас: Давай бегом!

Я пошел за Саврасом, мы зашли в их номер. Посреди номера стоял стул. К стулу был привязан Сева. Я подошел вплотную. Глаза открыты, раззявлены от ужаса. Ногти вырваны. Рот заклеен скотчем. Руки-ноги привязаны к стулу пластиковыми хомутами. На щеке ожог от утюга. Фаня пил из горла водку. Саврас потерянно сидел на кровати.

Я: Теперь мы знаем, как нас нашли.

Фаня: Долго он молчал.

Саврас: Да ваще братан! Я их, сука, на части рвать буду!

Помолчали.

Я: Уходим, мужики.

Я протянул руку и закрыл Севе глаза. Тяжелые выдались сутки. Плотные, как черная дыра.

Глава 7. Замок

Чуток отъехав от отеля, мы свернули на проселочную дорогу и заехали в лес. Надо было поспать и сменить машину. А главное, прийти в себя. Когда я увидел Веру на тропе, с моей душой такой ужас начал происходить, она такое невыразимое почувствовала, что дух ее как бы льдом сковал, чтоб она по фазе не поехала. Так бывает, когда ты переживаешь чувства, которые не можешь… не знаю, как сказать… не готов чувствовать. Нет, я сколько-то почувствовал их, когда голову Верину в землю зарывал, но это, знаете, будто лед весной подтаял и оттуда водичка появилась, децл совсем, ноги оросить; а тут только мотор заглушили, так меня накрыло, так прямо по башке звякнуло, слезы, как искры, брызнули. А еще оттого плачу, что внутри уже идеальной ее сделал, уже люблю всем сердцем и затаенно так понимаю, что скоро этой любовью утешусь, а потом и возвышенность в ней отыщу, жертвенность какую-то, благородство. А потом и вовсе начну думать, что Вере легко, она умерла, а я этот крест несу – вот какой я человечище. Чтобы всего этого не думать и не чувствовать и перестать уже рыдать, как телка из кино, я сосредоточился на левой ноге, вернее – ступне. Она сильно болела. Помните, я Пашину башку пнул на кураже, а щас кураж спадал и боль накатывала, как волны в Гагре. Я там в двадцатом году был, как раз накануне сраной пандемии. Будто житуха в кои-то веки решила меня побаловать и перед поеданием хрена с уксусом угостила пряником. Нет, если с пельменями, то можно и уксус… Я сначала в Гагре квартировал, комнатку снял в таком домике с оградой из лаврового листа. Помню, прибухнул, проволоку где-то стырил, присобачил к ней лавровые листочки, надел сандалии, завязался в белую простынку не без изящества, надел лавровый венок, взял бутылку вина и пошел гулять по набережной. А там закат, девушки… Гай Юлий Цезарь и Понт Эвксинский. Правда, вскоре из Гагры пришлось уехать, слишком уж там много пьяных долбоебов. Я, когда пьяный, очень добрый, потому что когда трезвый – злой. А большинство людей добренькие. Добренькие – это когда тебе твое добро ничего не стоит, однако мнишь ты себя добрым, причем мнишь искренне, но как бы без должного погружения в эту тему. А не погружаешься ты не потому, что тупой, а потому, что подспудно чуешь – щас погружусь, и всё, либо придется перестать считать себя добрым, либо придется меняться, чтобы стать действительно добрым, без фигни, а меняться неохота, меняться трудно. Люди эти, которые добрые на халяву, от алкоголя уходят под спуд и втыкаются в свою суть, как дембель в шалаву, и такое, суки, творят, что мое почтение. Мне с таким народом пить нельзя, народ редеть начинает: кто в море утонет, кто в горах потеряется, а я, может, сам сюда приехал в море тонуть и в горах теряться, некогда мне. Неделю я только в Гагре прожил, в село Алахадзы уехал, что между Гагрой и Пицундой. Роскошное место. Почти остров Фраксос, как у Фаулза в «Волхве». С легкой эрекцией и привкусом вина. Я домик снял в тридцати метрах от моря, комнату на втором этаже с французскими окнами. Каждое утро, на рассвете, я бежал к морю и плавал там, как сумасшедший. На рассвете хорошо плавать – никого нет, и оттого, что никого нет, пустой берег, с морем связь какая-то возникает, оно тебя обволакивает, баюкает, качает, лицо гладит, плечи, и такое чувство охватывает, будто ты через миллионы лет переступил и вернулся домой, к подлинным своим истокам, вернулся туда, откуда мы все давным-давно вышли на берег. Мне иногда даже страшно становилось от этих отношений с морем. Странно это все. Море же – объект, а тут как бы – субъект, и ты сам, невольно почти, начинаешь его одухотворять, а потом и разговаривать с ним, шептать всякую ерунду, с ума сходить. Нет, я не сошел, не подумайте, я это все в постмодернистском ключе: играл больше, чем на серьезных щах, но вопроса – откуда ноги растут? – себе не задавал. Не из трусости не задавал, а просто хотелось играть в это, быть легким, как брызги, ха-ха-ха! Хахаха хахахой, конечно, но в море я ссать перестал, само как-то вдруг пересталось. Может, у меня такая фигня с ним, потому что я халулаец. Я много лет у моря и в море провел, людей там убивал, корабли взрывал, сам подыхал, вот оно и сакрализовалось. Но я не только в море плавал, я, в конце концов, дельфин. В полукилометре от моего домика, если вдоль берега идти, был кафешантан «Дикая гавань». Там подавали свиные ребрышки с молодой картошкой и отменное сухумское пиво. А вечером юные девы плясали канкан в ослепительно коротких юбках. С одной я даже переспал, но плясала она лучше, чем трахалась. Девчонке было восемнадцать лет, и ее щелку еще не успели измочалить мужские члены. Это даже не щелка, это как бы бутон, что-то природное в лучшем смысле этого слова, высокохудожественное. Отзанимавшись сексом, я ложился девчонке на бедро и болтал с ее бутоном, низким голосом говоря от своего лица, а высоким от лица бутона. У этого бутона и правда было лицо. Девчонку мои чудачества доводили до дикого смеха, который не раздражал. Из Абхазии я увез воспоминания о море, этом бутоне и Диге. Дига – это лабрадор, собака хозяйки кафешантана. Я угощал Дигу едой, ласкал ее и иногда сюсюкал, как идиот. Как-то я пошел плавать прямо из кафешантана и Дига увязалась за мной. Помню, мы синхронно зашли в море и синхронно поплыли рядом. Когда я поворачивал голову вправо, Дига поворачивала голову влево, и мы встречались взглядами. Между нами что-то происходило. Это была связь, но не как с морем, а более живая, нисколько не пугающая. Сейчас я понимаю, что Дига была особенной собакой, моей собакой, она меня любила. Никакая другая собака не заменит мне Дигу. И никакая другая девчонка не заменит мне Веру. Какая, блядь, мелодрама! Так бы, наверно, скололась, а щас небожительница.

Воспоминания почти убаюкали меня, выдернули из этого мира, я почти ощутил морскую соль на губах. Но почти не считается. Ангел. Прах. Сева. Вера. «Некрономикон». Море…

Саврас: Спите?

Я: Нихуя.

Фаня: Такая же хуйня.

Я: Вы заметили, что мы стали чаще ругаться?

Саврас: Да похуй.

Фаня: Схуяли?

Я: Совсем вы охуели.

Прикололись.

Фаня: Заметили, Олег.

Саврас: Даже услышали.

Я: Знаете почему?

Фаня и Саврас переглянулись. Я это увидел в зеркале заднего вида. Саврас лежал на переднем сиденье, но оно было откинуто, и он лежал головой почти на заднем, у Фани. Если б взгляды можно было перевести в слова, то их переглядка звучала бы так: «Кажись, Олежек в себя приходит, на философию потянуло. Подыграем, ничего страшного!»

Фаня: Почему, Олег?

Саврас: Да, почему?

Я не хотел отвечать, слишком уж хорошо они меня знают. Но я же сам спросил, как-то, ну…

Я: Потому что мат – язык войны. Мы на войне, мужики. Пленных не брать, всех убивать, изо всех сил рваться к морю.

Фаня и Саврас переварили.

Фаня: А дальше?

Я: В смысле?

Фаня: Когда попадем на море, ты высыплешь прах? Потому что, если…

Я: …если не высыплю, то получается, что вся эта канитель ради моей девушки, а вам это на хер не надо? Или чё?

Фаня: Ничё. Просто чем Вера и Сева хуже Ангелины? Если уж гибнуть, то хотя бы за великую попытку.

Я: Ты спрыгиваешь?

Саврас: Я – нет. Я с тобой до талого. Сева, хоть и лох, а нормальный был мужик.

Фаня: Я тоже до талого. Но если прах не высыпаем, то без энтузиазма.

Я закурил.

Я: Высыпаем.

Фаня: Убедил я тебя?

Я: Нет.

Фаня: А почему тогда?

Я: Из любопытства. Посмотреть, что будет.

Фаня: Я серьезно.

Я: Сам видишь, что в мире творится. Так дальше жить нельзя.

Саврас: И людей пытать нельзя! Я их за Севу…

Фаня: Мы в Перми с тобой человека пытали.

Саврас: Он плохой был.

Фаня: Почему?

Саврас: Олег сказал. Ты его вообще убил!

Фаня: Убил. И что?

Саврас: Не вкуриваю, к чему тогда?..

Фаня: Да к тому, что мы в этой истории не положительные персонажи. Мы демоны, которые сражаются с другими демонами. Наш путь, всю эту кровь – а дальше ее будет только больше – ничто не оправдает: ни Ангел, ни Олег, никто. Только Тысячелетнее царство Христа. Если мы не высыплем этот сраный прах в море, значит все было зря.

Помолчали.

Я: Так давайте его высыплем.

Саврас: А если мир схлопнется? Ну вообще весь, вся земля?

Я: Если его могут схлопнуть три халулайца, нахер такой мир.

Фаня: Это бесполезный разговор. Никто не знает, что будет. Давайте о делах насущных.

Я: Есть предложение?

Фаня: Да. Из дешевого слэшера. Давайте разделимся.

Саврас: На три?

Фаня: На два. Мы с тобой и Олег.

Я: Годится. Расходимся, как стемнеет. Встречаемся в Абхазии в селе Алахадзы, в кафешантане «Дикая гавань».

Все улеглись. Я думал о том, как добраться до моря, думал об Ангеле, думал о «Некрономиконе», думал о Вере, думал о Тысячелетнем царстве Христа. А потом уснул.

Южная ночь дышала холодом от земли и теплом откуда-то сверху. Фаня и Саврас довезли меня до трассы и выползли проводить. Сентиментальные такие. Нахер вот надо… Я обнял Фаню и Савраса. Братаны, чё тут. Ничего говорить не хотелось. Слова – вода. В глаза глянул – не бздят вроде. Уметь не бздеть внутренне – это не то же самое, что уметь не бздеть внешне. Внешние проявления можно погасить, согнать, а вот если ты бздишь внутри, с этим ничего не поделать. Страх, как стрела, пробивает масочки. Или как дождь. Либо есть, либо нет. Ты как бы над страхом по-настоящему не властен, не властен над его рождением. В этом смысле страх похож на любовь, понимаешь, главное, что все, а сделать ничего не можешь. Стихия. Будто в самолете падающем сидишь и наблюдаешь, как приближается земля. Любовь, страх, смерть – это все про одно, знать бы только про что. Блин, опять вот нагнетаю! Нормально все будет. Словимся на море, развеем Бориску, пивнем чачи и поплывем в дельфиньи палестины. Еще спасательницы юные… туда-сюда.

Я пошел от машины направо, вдоль дороги, нехило так прихрамывая на левую ногу. Хорошо, что Фаня с Саврасом меня тут высадили, не довезли впритык, а то слезы чё-то, а еще я тело хотел разработать, кровь чуток разогнать, а то отлежал все члены, немота такая. Фаня с Саврасом щас уедут на парковку, бросят там тачку и стырят что-нибудь на замену, а я пройду эти гребаные сто метров и зайду в придорожный бар, как доходяга Терминатор. Я редко молюсь, а тут помолился. Христос, говорю, если тебе нужно это царство, то давай помогай, иначе нам хана. Мимо меня тут же проехал байкер в косухе «Полуночной рыси». Ну, не проехал. Это я навернул. Но было бы круто, если б проехал. Люблю встык. «Полуночные рыси» у этого бара тусили, их там человек двадцать собралось на мотиках. Я сразу не полез, зашел в бар, сел за барную стойку. Я всегда так сажусь, потому что зеркало напротив, через него бар хорошо оглядывать без палева, не вертя башкой. Бар был стилизован под буржуйский, такая как бы ростовская Америка. Но ничё. Даже бурбон был. Мне Фаня налика присыпал. Бурбон, это когда не только пшеничные дистилляты в изготовлении напитка участвовали, но еще и кукурузные. Не знаю, почему это круто. По мне, что то, что другое – самогонка, я их на вкус даже не отличаю, просто нас приучили, что Ален Делон не пьет одеколон, а пьет двойной бурбон, вот мы и жулькаем его с офигенным видом. Все мы хотим быть Аленами Делонами, сложилось так исторически. «Сложилось исторически». Если вдуматься, ничего безнадежнее этой фразы на свете нет. Это ведь про власть инерции, которую мы освящаем, швырнув на ее, инерции, меч нашу Историю. Я поэтому исторические романы не люблю. Вперед надо смотреть: сзади все уже подохли. Или вот-вот подохнут. Или лучше бы подохли, но пока живы, сучары. Хотя, с другой стороны…

– Чего тебе, красавчик?

Я поднял глаза от деревянной, отполированной до блеска стойки. Барменша. Лет тридцати. Рокерша. В кожаных с железками хламидиях. Это я так шучу. Хламида – это древнегреческий плащ. А хламидии – венерическая болячка. В рокерше угадывалось и то, и другое, то есть и что-то высокое, породистое, эллинское, а поверх этого вульгарное, пошлое и как бы приставучее. Налет профессии на врожденное благородство, что ли. Если честно, я такую пургу про любую бабу могу нести, особенно когда она симпатичная, а рокерша была симпатичная, как сказал бы Саврас – «вдувабельная». А мне жутко хотелось вдуть. Не знаю. Не всякое напряжение можно снять водкой или дракой, иногда надо тупо кого-нибудь оттрахать. И за плечо укусить, как человеческая собака.

Я: Принеси бурбона.

Рокерша: Двойного?

Я: Я похож на Алена Делона?

Рокерша посмотрела на меня южными черными глазами. В них плясали смешинки. Ночь опустилась, почему бы и не поплясать?

Рокерша: На Бельмондо.

Я: Ну спасибо.

Рокерша налила мне бурбон в стеклянный стакан с тяжелым двойным дном. Это важно. Глушить бурбон из пластика – это как человека в чужой гроб положить, не по размеру: вроде и лежит, а бросишь взгляд – и мурашки бегут, потому что неправильно это все очень. Каждому напитку полагается свой сосуд. Стакан для вискаря должен хорошо лежать в руке, с оттяжечкой легкой, как гладкий булыжник, который щас в башку зашвырнешь. Он должен вселять уверенность, сообщать силу, даже если виски внушает слезу и слабость. Это некое равновесие, что ли. Не в каждой душе можно распознать красоту, если она упакована в стремное тело. Нет, не так. Знаете, зрелые женщины в школьниц иногда наряжаются? Бурбон в пластике – это как жирная тетка с рынка в сексуальной форме школьницы. Оказывает обратный искомому эффект. Думаешь потом, как такое развидеть.

Бар заполняли «Полуночные рыси». Двое играли в бильярд. Шестеро – три бородача и три телки – бухали за большим столом. Основная толпа тусила возле мишени для дартс. Чё это они? Не, я люблю, я в этом спец, белку ножом в глаз бью с двадцати шагов. Правда, белку один фиг пополам перерубает, но как бы через глаз, метко. Вообще, белок жалеть не стоит. Белки – это крысы, которые пытаются вас обмануть хвостом. Их ради хвостов и убивают. Если б хвосты жили отдельно от белок, белки бы никому не вперлись. Такая вот дополнительная объективация, в нагрузку к общему истреблению.

Рокерша, пока я все это думал, протирала чистую стойку и потихоньку притерлась ко мне.

Рокерша: Не видела тебя тут раньше.

Я: Я тебя тоже. Мотоциклами увлекаешься?

Рокерша: Очень смешно.

Рокерша смахнула со стойки несуществующую пылинку.

Рокерша: А ты чем увлекаешься?

Я: Девушками в коже.

Рокерша: И как? Есть успехи?

Я: Трахнул одну недалеко от Адлера.

Рокерша: Шалава.

Я: Барменшей работала. Глаза черные, как южная ночь, а в глубине звезды мерцают.

На мою руку, которая лежала на стойке, как бы случайно заползла рука рокерши.

Рокерша: И как это… было?

Я: Да за баром оттрахал. Как пес.

Рокерша: Как кто?

Я: Кверху каком. Ты чё такая любопытная, тоже хочешь?

Рокерша: Какая есть! Ничего я не хочу. Отвали!

Я убрал руку под стойку. Мы с рокершей одновременно их убрали. Рокерша вообще смешалась, порозовела и разозлилась. Такие дрязги на лице – с ума сойти!

Я: А ты мне нравишься, ты классная.

Рокерша: Я знаю! Спасибо!

Я поманил рокершу рукой к себе. Она наклонилась, я посмотрел ей в глаза.

Я: Мотоцикл кто-нибудь продает?

Рокерша: Ты байкер, что ли?

Я: Про «Ангелов Ада» слыхала? Только – тсс! Буду у вас в Ростове филиал открывать.

Рокерша: А как ты байкер и без мотоцикла?

Я: У меня «харлей», поршень зафонил, запчасти жду из Америки. Перебиться хочу. Ну, и тебя увезти.

Рокерша: Куда?

Я: На море. Вина попьем, потрахаемся, побалдеем. Сколько можно в этом клоповнике стойку протирать?

Рокерша: А ты точно «Ангел Ада»?

Я: Смотри.

Я скинул куртку и обнажил плечо, на котором красовался тигр с якорем.

Я: Тигра видишь?

Рокерша: Ну.

Я: В индийской мифологии тигры – это ангелы ада. «Бхагавадгиту» не читала, что ли?

Рокерша: Читала, конечно. А якорь при чем?

Я: А как без якоря? Якорь ангела в ад тянет, без него он тупо взлетит. Логично же?

Рокерша: Логично.

Я: Ну вот. Мотоцикл кто продает?

Рокерша: Мед.

Я: Мед?

Рокерша: Не, Мед.

Я: Метадон?

Рокерша: Медсестра.

Я: Девушка?

Рокерша: Не, мужик. Вон тот, усатый. С дротиком.

Я посмотрел на любителей дартс. С дротиком был верзила под два метра, блондин волосатый.

Я: А почему медсестра?

Рокерша: У него бывшая медсестрой работала. Он, как напьется, постоянно орет: «Где моя медсестра?!» Поэтому Медсестра.

Я: Слушай, позови его, перетрем.

Рокерша: Давай сам. Он ко мне яйца подкатывает.

Я: А ты чё?

Рокерша посмотрела мне в глаза.

Рокерша: А я без любви не даю.

Я: Вот и не давай. Позови, представь, а то неудобно…

Рокерша: Не хочу. Он бывшего моего прикатывал на кон меня поставить.

Я: Так у него же медсестра?

Рокерша: Так я и есть медсестра.

Я: Его, что ли? Бывшая?

Рокерша: Ну.

Я: Это чё получается? Твой бывший парень чуть не проиграл тебя в карты твоему бывшему мужу?

Рокерша: В дартс.

Я: Чё?

Рокерша: В дартс чуть не проиграл.

Я мысленно потер внутренние ручки.

Я: Интересно вы тут живете. А на юге кайфово. Я там домик снял: до моря тридцать метров, французские окна до потолка…

Рокерша: А кухня в номере или летняя? Потому что, если летняя…

Я: Зимняя, в номере. У тебя, кстати, деньги есть?

Рокерша: Какие деньги?

Я: А жить ты там на что собралась?

Рокерша: Так ты же…

Я: Ну, не знаю, надо посчитать. Мотоцикл сколько стоит? У меня пятьсот есть.

Рокерша вытянула шею, заозиралась.

Рокерша: Никита! Иди сюда! Сколько байк твой стоит?!

У стойки моментально образовался верзила, похожий на Халка Хогана в лучшие годы.

Халк: Люба, чё орешь?

Рокерша: Байк твой купить хотят. За триста отдашь?

Однако, думаю.

Халк: С ума сошла! Он восемьсот стоит! А кто купить хочет? Ты купить хочешь?

Халк навис надо мной.

Я: Я.

Халк: А ты кто?

Я: А ты кто?

Халк: Мужик, так не пойдет. Ты к нам пришел…

Рокерша: Из «Ангелов Ада» он. Только не говори никому.

Халк: Да иди ты!

Рокерша: Я серьезно, не говори никому.

Халк: Да я не про это «иди ты», я про то, что он из «Ангелов Ада» «иди ты».

Рокерша: Сам иди.

Халк: Обожаю твою глупость.

Рокерша: Заглохни.

Халк Хоган махнул рукой и повернулся ко мне всем своим мегалитическим телом. Протянул руку, я пожал.

Халк: Никита.

Рокерша: Я ему сказала, что ты Медсестра.

Халк: Люба, зачем ты?! Кто просил?!

Рокерша: А чего скрывать? Тем более что мы с ним на юг едем.

Халк отпрянул, как от пощечины.

Халк: Вы вместе, что ли?

Рокерша: Вместе. Он номер снял, окна французские…

Халк: Как его зовут?

Рокерша: Как тебя зовут?

Я: Паша.

Рокерша: Его Паша зовут. А меня Люба.

Я: Да я уж понял.

Халк: Люба, ты чё? Я же извинился!

Рокерша: Неча было с Дианкой спать. Я измен не прощаю.

Халк: Мы в байкерском комьюнити! Тут такого понятия, как измена, не существует!

Рокерша: Для меня существует!

Я: Вы давно развелись-то?

Халк: Мы не развелись, поругались две недели назад.

Рокерша: Нихрена себе поругались!

Я: Стопэ. У тебя же парень был, который тебя чуть в дартс не проиграл?

Рокерша: Был. Три дня всего, по пьяни.

Я промолчал.

Халк: Она его специально завела, чтоб я приревновал. У них не было ничего.

Рокерша: А с Пашей будет. Паша ведь?

Я: Паша.

Рокерша: Мы с ним всё, уезжаем.

Халк: Куда уезжаете? У него даже мотоцикла нет!

Рокерша: А ты ему продай.

Халк: Я не буду продавать мотоцикл незнакомому мужику, чтоб он увез на море мою жену!

Рокерша: Я думала, ты меня любишь.

Халк: Вот именно поэтому!

Рокерша: Если б любил, желал бы мне счастья.

Халк: Хочешь сказать, твое счастье в Паше?

Рокерша: А почему нет?

Халк: А почему – да?!

Рокерша: Потому что!

Тут она притянула меня к себе и засосала в губы. Я покорился моменту. Все происходящее было настолько шизанутым, что я в нем просто присутствовал, как говно в проруби. А Халк не выдержал. Сгреб меня за шкварник и вытащил из бара на улицу. Не хотелось мне его бить, тем более – убивать. Добрый мужик, «каблук», на таких мир держится. Халк взял меня за плечи и посмотрел в глаза. Я ждал мощного удара головой.

Халк: Не забирай ее у меня. Пожалуйста.

И биться сердце перестало… Важно чувствовать, когда надо бить, а когда говорить откровенно. Тут был второй случай.

Я: Мужик, меня менты ищут. Документов нет, денег нет. Меня жена на юге ждет, в Абхазии. Дай мне мотоцикл. Уеду прямо щас, даже в бар не зайду. Оставлю его в селе Алахадзы в кафешантане «Дикая гавань». Через пару дней заберешь.

Халк: Сразу бы сказал, что менты ищут, свои же люди. Свин! Свин!

Из бара нетвердой походкой вышло пузо, а за ним Свин.

Халк: Ключи от байка дай.

Свин поковырялся в кармане, выудил ключи и бросил их Халку. Халк дал их мне.

Халк: Вон тот «Урал Соло», красный.

Я посмотрел на мотоцикл – на багажнике красовался антрацитовый шлем.

Я: А чё он?..

Халк: В дартс проиграл. Да не парься, у него их три.

Я: А косуху можно?

Халк: Свин! Свин!

Из бара вышел Свин. Он там у двери, что ли, ждет?

Халк: Косуху дай.

Свин снял косуху и бросил Халку. Я забрал, примерил. Неплохо так, как доспехи.

Я: Спасибо. Ты в курсе, что ты… ебнутый?

Халк: Да в курсе. Люблю ее, чё тут…

Я хлопнул Халка по плечу и оседлал байк. Тут из бара выбежала Люба, Халк ее тормознул. Я быстро напялил шлем и дал по газам. Что это, думаю, такое было? А с другой стороны – похер. Может, Бог так работает – через идиотические грани любви.

Если вы думаете, что Фаня стырил машину, то вы думаете, как я, и думаете неправильно. Он не обломался доехать до Ростова, купил там за косарь временную прописку, арендовал по левому паспорту белую «вольво», и они с Саврасом, как порядочные люди, двинули на юг. Мне таким способом замутить машину Фаня не мог. Мы не должны были друг о друге ничего знать, потому что если Фаня с Саврасом попадутся, то обо мне им сказать будет нечего. А если попадусь я, то, как меня не пытай, я про них тоже реально ничего не знаю. Мы разошлись по принципу диверсионных групп: если сгинет одна, может, дойдет другая. Вообще, ехать на «вольвочке»… Блин. Написал «вольвочка» и сразу подумал о вульвочке. Засела шалава эта из кемпинга… Женщин, кстати, я специально никогда не ищу, я с ними сталкиваюсь по прихоти судьбы. А кто я такой, чтобы отказывать судьбе в прихотях? В конце концов, из этой жизни никто не выберется живым. Рождаемся одинокими, умираем одинокими, почему бы в промежутке друг об друга не согреться? Трением ведь не только физический огонь можно добыть, но и внутренний. Не знаю. Может, это со мной из-за того, что я в армии долго голодал. Если человека голодом травмировать, он потом может всю жизнь буханку под подушкой держать на всякий случай. А я на всякий случай со всеми сплю, никогда ведь не знаешь… Еду прямо сейчас на байке, а в паху двусмысленность, рокершу потому что недопознал. Нет, вы не подумайте, я люблю Ангела, стал бы я иначе… Но я люблю Ангела в частности, а женщин люблю – вообще. Хорошо бы научиться жить сейчас, а не вчера или завтра. Потому что я то вчера живу, то завтра, то сейчас – и от этого меня раздирает иногда, будто я к лебедю, раку и щуке привязан, а секс помогает мне от этих пут освободиться, вернуться в сейчас, сосредоточиться на нем. Байк я, конечно, зря взял. На таком «коне» можно и без «Некрономикона» зажмуриться. Я его из-за шлема взял, щас камер везде понатыкали, в момент по лицу распознают. А в шлеме можно и в магаз зайти. Нет, понятно, что как придурок выглядишь, но быть придурком у нас не преступление, а всего лишь наказание, а я с детства наказан, поэтому не страшно. Чтоб вы понимали, от Ростова до Адлера пятьсот шестьдесят семь километров, то есть около десяти часов ходу, это если не гнать, а если гнать, то и за восемь можно уложиться.

Фаня с Саврасом сначала молча ехали, Фаня так бы и ехал, но Саврас ближе к Адлеру проснулся, а вне сна он молчать не умеет. Саврас – человек действия, а когда действовать нечего, он его болтовней заменяет нечаянно. У Савраса всё нечаянно, он как бы такое человеческое животное в хорошем смысле. Он не головой живет или там сердцем, а инстинктами, хтонью какой-то невероятной. Саврас может человека ограбить, а человек все равно с ним дружить будет. Потому что Саврас его от души ограбил, а не от корысти. Фаня, наоборот, старичок такой рассудительный, но, если ему вожжа под хвост попадает, страшнее человека не найти. Он там думает себе что-нибудь внутри, а ты поперек этого думанья вылез и сразу огреб. При этом ты знать не знаешь, что он там внутри думает, он, может, думает типа задолбали уже в интернетах писать вместо «вместо» – «заместо», а потом думает, что от такой вот безграмотности, от незнания собственного языка, от этих «вобщем» страна плохо и живет. А тут ты подходишь и все эти «вобщем» и «заместо» своим ртом прямо в лицо ему говоришь. Как такое стерпеть? А еще у Фани сосед был, который целый месяц перфоратором стены сверлил. Фаня тогда внутренне уверился в том, что сосед не человек, а термит, иначе зачем ему столько дырок? Короче, Фаня купил колонию термитов, вскрыл соседу дверь, когда тот где-то шлялся, и выпустил насекомых ему в квартиру. Чтоб, видимо, сосед не страдал от одиночества.

Саврас шары разлепил, поозирался, посидел-посидел, и понеслось.

Саврас: Думаешь, Олег доедет? Мне кажется, доедет. И мы доедем. Или не доедем? Как думаешь?

Фаня: Никак не думаю.

Помолчали. Фаня – от упадка, Саврас – с надеждой.

Саврас: Вот еще – как мы Ангела найдем?

Фаня: Не знаю.

Саврас: А если б знал, как бы нашел?

Фаня: Пришел бы к ней, да и всё.

Саврас: Куда?

Фаня: Туда, где она была бы.

Саврас: А где она была бы?

Фаня: В «Дикой гавани».

Саврас: Вот! Значит, она в «Дикой гавани»!

Фаня: Мы едем в «Дикую гавань», поэтому я ее и назвал. Андрюха, не начинай!

Саврас: А кто начинает, Федь? Скучно просто.

Фаня чуток задохнулся и перестал обращать внимание на дорогу.

Фаня: Скучно? Скучно?!

Саврас: Чё ты орешь? Смотри, пейзаж какой монотонный. Поджечь его хочется, чтобы разнообразить. А тебе чего хочется?

Фаня: Тишины.

Саврас: Смешной ты. Где ее в наше время возьмешь? Пиликает, стучит все, звуки-хуюки.

Фаня включил радио, чтобы сбить Савраса с философской стези. Фаня не любил эту Саврасову ипостась. Но только Фаня убрал руку, Саврас, конечно, радио выключил.

Саврас: Не уходи от ответа.

Фаня: А был вопрос?

Саврас: Чего тебе хочется?

Фаня сдался, потому что был умным человеком, а умные люди умеют признавать поражения.

Фаня: Смотря в какой плоскости.

Саврас: Да в любой.

Фаня: Чтобы мы все выжили.

Саврас: Боишься смерти?

Фаня: Нет.

Саврас: Почему?

Фаня: Ты всех помнишь, кого убил?

Саврас задумался. Он, когда задумывается, на какающего бультерьера похож.

Саврас: Всех.

Фаня: По лицам?

Саврас: Не, ты чё, лиц не помню. Цифры.

Фаня: А я помню.

Саврас: Всех, что ли?

Фаня: Всех до единого.

Саврас: И в балаклавах которые? Их дохуя было, которые в балаклавах.

Фаня: Ну, глаза.

Саврас: А которых со спины? Или ты затылки помнишь?

Фаня ударил руками по рулю.

Фаня: Ты специально, Андрюха?

Саврас: Чё специально?

Фаня: Ничё! Я своим травмирующим опытом делюсь, а ты докопался!

Саврас: Ничё я не докопался! Я уточнял. И нет у тебя никакого травмирующего опыта, ты сам – травмирующий опыт.

Фаня: Давай молча ехать.

Саврас: Не обижайся. Помнишь ты жмуриков, дальше что?

Фаня смерил Савраса испытующим взглядом, а Саврас состряпал такое лицо, которому любая мать доверила бы свою семнадцатилетнюю дочь с грудью третьего размера.

Фаня: Короче, вспоминал я их тут недавно…

Саврас: Где?

Фаня: В машине.

Саврас: В этой?

Фаня: В предыдущей.

Саврас: Это когда?

Фаня: В кемпинге, ночью.

Саврас: А мы где были?

Фаня: Ты задолбал меня.

Саврас: Ну чё ты?

Фаня: Сзади вы спали с Олегом, бухие.

Саврас: А-а-а… И чё?

Фаня: Вспоминал их, и как бы лица все калейдоскопом перед внутренним взором прошли…

Саврас: Это ж скока ты вспоминал?

Фаня: Я тебя щас из машины выкину.

Саврас: Всё, молчу! Рассказывай.

Саврас закрыл губы на воображаемый замок, повернул воображаемый ключ и выкинул его, опустив реальное окно. Любит он такую чепуху.

Фаня: Короче, когда я их всех вспомнил, я вдруг понял, что их больше, чем всех моих знакомых на земле. Вообще всех.

Саврас: И чё?

Фаня: Я, получается, больше смерти принадлежу, чем жизни.

Саврас: Этот как?

Фаня: А если я их всех встречу, когда умру?

Саврас: Ну, еще раз убьешь.

Фаня: Да я не об этом! Спросят они меня, типа, за что ты нас убил, искру Божью загасил, а я им что скажу?

Саврас: Они не спросят, Федь. Не парься даже. Олег же не парится.

Фаня: Откуда ты знаешь?

Саврас: Да я не знаю, чуйка. Хотя Олег старый…

Фаня: Очень старый. Иногда мне кажется, что Содом с Гоморрой тоже он изничтожил.

Саврас весело хохотнул.

Саврас: Делать ему больше нехер. Когда мы прах высыплем, чё, думаешь, будет?

Фаня: Не знаю.

Саврас: А если б знал, чё бы, думаешь, было?

Фаня: Воскресли бы все. Христос же смерть победил, вот и пускай…

Саврас: Вообще все? Даже Чикатило?

Фаня: Отвали.

Саврас: А меня знаешь что пугает? Что мы прах высыплем – и нихера не будет.

Справа от машины пронесся кемпинг в виде средневекового замка.

Саврас: Смотри, замок! Ты куда?

Фаня: На юг, блин!

Саврас: Давай к замку!

Фаня: Зачем?

Саврас: Олег постоянно говорит, что он Айвенго, а тут замок! Надо заехать.

Фаня: Чуйка?

Саврас: Да не. Проголодался просто.

Фаня развернулся. Через пять минут они подъехали к замку. Замок как замок, обычный новодел, будь я Айвенго, фиг бы стал в нем жить, а не будь, так и сжег. Зато парковка была богатая, теннисный корт, а сбоку веранда для шашлыка, а у веранды клетка, а в клетке медведь. Это типа местная такая невероятная достопримечательность. Не по исполнению невероятная, по замыслу. Хотя и по замыслу тоже херня какая-то. Вот зачем тут медведь? Кому он вперся? Саврас только из машины вышел, сразу этого медведя заметил и прямой наводкой к нему пошел. Это неудивительно. В каком-то смысле Саврас ближе к медведю, чем к нам с вами. То есть к вам с вами. Фаня пошел за ним. Савраса одного лучше никуда не отпускать. Это как хаски в квартире оставить. Медведь сидел на жопе с открытыми глазами, по морде ползали черные мухи. Фиговый такой медведь, бомжеватый. И тощий. А в глазах такая скорбь, будто медвежат вчера похоронил. На появление Савраса и Фани он никак не отреагировал. Саврас приблизился и легонько пнул клетку. Медведь не пошевелился, но на Савраса равнодушно глянул.

Саврас: Мишаню надо освободить.

Фаня: Зачем?

Саврас: Чтоб свободным был. Посмотри на него! Тебе его не жалко?

Фаня: Мне всех жалко.

Саврас: Когда всех жалко, никого не жалко.

Саврас дернулся к клетке, но Фаня придержал его за рукав.

Фаня: Тормози! Мы мир едем спасать! Какой, нахер, медведь?

Саврас: Сердца у тебя нет!

Фаня: Нормально ему тут, чё ты?!

Саврас и Фаня одновременно повернулись к медведю и уставились оценивающе. А медведь поднял лапу и поскреб морду, согнав мух.

Саврас: Когти удалили, суки! Всё, я пошел!

Саврас решительно попер к замку. Фаня поднял страдальческое лицо к небу и быстро пошел следом.

На первом этаже замка была столовая, за столиками ели туристы, к кассе тянулась жидкая очередь. Саврас подошел к кассирше, как бы не заметив очередь.

Саврас: Мать, здорова! Где хозяин гостиницы?

Кассирша: Тебе зачем?

Саврас: Не вникай, мать. Тебя не уполномочивали.

Кассирша: Ты, что ль, уполномочиваешь?

Саврас: Мы.

Саврас показал пальцем на себя и Фаню, Фаня вежливо кивнул. Он произвел на кассиршу выгодное впечатление. Как налоговый инспектор на нищего человека.

Кассирша: Ну идите, уполномочивайте. На самый верх и направо. В башенку.

Саврас еще немного потеснил очередь, взял булку, обсыпанную сахаром, положил на кассу сто рублей, запихал булку в пасть и пошел по лестнице наверх, Фаня не отставал.

Большая лестница, скажем так – центральная, вела до третьего этажа, а в башенку уже поднималась лестница узкая, два человека с трудом разойдутся. Заканчивалась она не дверью, а железным люком в потолке с круглой ручкой для стука. Саврас постучал. Раздался неприятный металлический звон.

Хозяин: Кто там? Кого черти носят?

Саврас: Медведя хочу купить! Открывай!

Лязгнул железный засов, люк открылся. В проеме возник хозяин гостиницы – мужик лет пятидесяти в спортивном костюме «Адидас», моднявом таком, с тремя полосками. Саврас тут же взлетел, хозяин попятился. К Саврасу степенно присоединился Фаня.

Саврас: Ты чё Мишаню в карцере держишь?

Хозяин наливался кровью и недоумением.

Хозяин: Вы кто такие?

Саврас: Люди! Короче, медведя надо в природу отпустить. Давай ключи.

От такой наглости хозяин совсем уж побагровел.

Саврас: Да не пыхти ты, вся рожа красная. Инсульт жахнет.

Это было уже слишком. Хозяин скакнул, как заплывший жиром боксер, и рассек правым крюком воздух в том месте, где секунду назад была голова Савраса. А потом согнулся пополам и чуток сблевнул – это Саврас пробил ему под дых.

Саврас: Давай ключи, дебил.

Хозяин: В столе… щас…

Хозяин в согнутом положении дошел до стола. В кабинете находились: стол, кресло, диванчик и шкаф, он не впечатлял размерами. Зато из бойницы просматривался весь двор и была видна клетка с медведем. На него Саврас и отвлекся – подошел к бойнице и как идиот стал махать медведю рукой.

Саврас: Мишаня! Мишаня!

Хозяин обошел стол, повалился в кресло, выдвинул ящик и выхватил оттуда пистолет. На этом его успехи закончились, потому что ни прицелиться, ни выстрелить он не успел. Фаня взлетел над столом, опершись на него рукой, и двумя ногами ударил хозяина в грудь. Тот вместе с креслом кувыркнулся назад, Фаня приземлился рядом и сразу прижал вооруженную руку хозяина коленом к полу, легко выкрутив из нее пистолет. Весь этот кипеж отвлек Савраса от бойницы – он повернулся, как ужаленный, и слегка офигел. Фаня бросил ему пистолет через стол, Саврас поймал его одной рукой, выщелкнул обойму. Пистолет был заряжен. Саврас вернул обойму в рукоять, обошел стол и от души пнул хозяина в бок.

Саврас: Завалить нас хотел, гондон?!

Хозяин сел на жопу, Саврас схватил его за шиворот и поднял на ноги.

Хозяин: Пацаны, чё такое, вы не по понятиям…

Фаня: Не по чему? Саврас, пусти его.

Саврас отпустил хозяина и встал сбоку. Пистолет он по-прежнему держал в руке.

Хозяин: Не по понятиям. Ворвались…

Фаня: Вот из-за таких долбоебов, как ты, которые на воле по зоновским понятиям живут, наша страна в жопе.

Хозяин: Почему?

Фаня: Потому что вы куда ни попадете, во власть или на остров необитаемый, вы везде, твари, лагерь свой воспроизводите. А всех, кто в лагерь не вписывается, жить в нем не хочет, давите. Щас мы тебе устроим персональный лагерь. Ключи где? Эти?..

Фаня вытащил из ящика в столе связку ключей и потряс ими.

Хозяин: Эти.

Фаня: Какой от клетки?

Хозяин: Большой.

Фаня убрал ключи в карман.

Фаня: С нами пойдешь.

Саврас: Нахер он нужен?

Фаня: В клетку его посадим вместо медведя.

Саврас: Ништяк, мне нравится! Рокировка такая.

Хозяин не возражал. Его можно понять. Унизительно, конечно, но из клетки достанут, а вякнешь – могут и башку отстрелить.

Саврас сунул пистолет в карман куртки и через карман навел его на хозяина.

Саврас: Клинт Иствуд. Побежишь – через куртку пальну, от бедра. Понял?

Хозяин кивнул.

Фаня спускался первым, за ним шел хозяин, замыкал Саврас. Гостиницу миновали тихо, не привлекая внимания, вышли на улицу, дошли до клетки. Фаня сунул ключи хозяину.

Фаня: Открывай.

Хозяин тупил.

Хозяин: А если он бросится?

Саврас: Ты ж ему когти состриг?

Хозяин: Клыки-то не состриг. Да и когти только на одной руке… лапе.

Фаня: Чё так?

Хозяин: Так усыпили, а он проснулся, не рассчитали.

Саврас: Мудилы.

Хозяин: А как рассчитаешь-то?..

Саврас: Я не про это.

Хозяин: А про что?

Саврас: Про то, что вообще не надо было когти трогать. Это все равно что хер тебе отрезать. Ты Мишаню унизил.

Хозяин: Я ж не знал…

Саврас: Надо было знать.

Фаня: Думаешь, у медведей есть чувство собственного достоинства?

Хозяин: Может, погуглим?

Саврас: А ты чё тут пристраиваешься? Открывай давай!

Фаня: Подожди. А если он реально на нас накинется?

Саврас: А давай на клетку залезем?

Хозяин: Не, он там достанет. Лучше машину подогнать и в нее спрятаться. У вас есть машина?

Саврас: Номера наши решил запомнить? Хер тебе!

Хозяин: Да я отвернусь.

Фаня: Не чеши. Твою подгоним.

Хозяин: У меня ключи в кабинете, в куртке.

Фаня: Ну, пошли, чё делать.

В уже установленном порядке Фаня, хозяин и Саврас пошли в гостиницу. На парковку въехала ментовская машина и остановилась у входа, перегородив им путь. Из машины вылезли два мента. Один был высоким и кадыкастым, а второй совсем еще щегол. Фаня, Саврас и хозяин застыли. Кадыкастый подошел к хозяину, пожал ему руку, а заодно и Фане с Саврасом.

Кадыкастый: Обмозговал, Баряба?

Хозяин: Сделаю я тебе банкет! Некогда мне сейчас!

Кадыкастый: А чем ты занят?

Хозяин: Товарищи приехали из охраны медведей. Жору будем на волю выпускать.

Пока хозяин все это нес, он переместился таким образом, чтобы между ним и Саврасом с Фаней оказался мент. Сколько-то обезопасив себя этим маневром, он со всех ног бросился в гостиницу.

Хозяин: Беги, Коля! У них ствол!

Мент проводил хозяина изумленным взглядом, повернулся к Фане с Саврасом.

Кадыкастый: Чё это он?

Саврас: Да хер его знает.

Кадыкастый: Документы давайте, по базе вас пробью.

Фаня: Нет документов.

Кадыкастый: Права?

Саврас: Нету прав.

Мент почти незаметно отступил на полшажочка назад.

Кадыкастый: Из охраны медведей, да?

Фаня: Да.

Кадыкастый: Это хорошо. Давно пора Жору освободить. Вы молодцы!

Пока говорил, мент как бы случайно положил руку на кобуру, одним движением расстегнул ее и рванул пистолет. Саврас выстрелил через куртку. Мент согнулся пополам. Пуля попала ему в живот. Второй мент так офигел, что застыл на месте соляным столбом. Саврас выстрелил ему в ногу. Тот упал. Фаня нагнулся, чтобы забрать табельное. Саврас побежал к медведю.

Фаня: Ты куда?!

Саврас: Щас!

Саврас подбежал к клетке и два раза выстрелил в замок. Дверь распахнулась. Саврас побежал к Фане. На парковку влетела еще одна ментовская машина. Фаня и Саврас забежали в столовую. Фаня выстрелил над головой.

Фаня: Бегите!

Люди в панике ломанулись к выходу, кто-то упал, кого-то стоптали. Фаня и Саврас взлетели на второй этаж. Нашли администраторшу гостиницы – она сидела за стойкой на корточках. Саврас вздернул ее на ноги.

Саврас: Выводи постояльцев нахер! Бегом!

Администраторша мелко закивала и бросилась по коридору. Саврас и Фаня забежали на третий этаж. Саврас пальнул в воздух.

Саврас: Офисный планктон! Идите на хер отсюда все!

Мимо них пробежали три женщины, Фаня и Саврас аккуратно подошли к бойнице. Парковку перед замком наводнили ментовские машины. Чуть в стороне стояли три черных микроавтобуса «мерседес». Фаня с Саврасом бросились к противоположному окну. Там тоже все пестрело от людей в форме и машин. Периметр был оцеплен, круг замкнулся.

Саврас: Быстро они.

Фаня: Это «Некрономикон», ждали нас в этих краях.

Саврас: На штурм щас пойдут?

Фаня: Не щас. И не эти.

Саврас: «Альфа»?

Фаня: Или «Вымпел».

Саврас: Всё, что ли?

Фаня: Похоже на то.

Саврас: Может, сдадимся? Дадут ведь сдаться? Им урна нужна, вдруг мы знаем?

Фаня: Андрюха, думай башкой. Если сдадимся, они нас пытать будут, а потом все равно убьют.

Саврас: Так-то да. Лучше здесь. Жалко, что этот урод в башне засел, там бы долго продержались.

Фаня: С двумя обоймами?

Саврас: Пошли на прорыв тогда. Я не Айвенго, чтоб в замке подыхать.

Фаня: Надо было с толпой выбегать, может, выскочили бы.

Саврас: Хорошая мысля приходит опосля. Так чё? Баррикадируемся или на хода?

Фаня: Баррикадируемся. Пусть «Некрономикон» нами занимается. У Олега будет больше шансов проскочить.

Саврас: Точно! Хоть не зря подохнем!

Фаня и Саврас пошли по коридору, выискивая комнату с одной бойницей и увесистой мебелью, чтобы завалить ею вход. Они остановили свой выбор на бухгалтерии. Подперли дверь диваном, стульями, столами, взгромоздили на подоконник железный сейф, сели на пол и закурили. Саврас, как дурак, подмигнул Фане, тот подмигнул в ответ.

Саврас: Давай сейф уберем.

Фаня: Нахера?

Саврас: Высказаться хочу.

Фаня пожал плечами. Вдвоем они спустили сейф на пол. Саврас по пояс высунулся из бойницы.

Саврас: Долой самодержавие! Свободу Анджеле Дэвис! Мы не сдадимся!

Едва Саврас всунулся назад, как в бойницу залетели пули, попортив бухгалтерам обои.

Фаня: Зачем?

Саврас: На ютуб, может, выложат. Выложут… Разместят.

Фаня: Кто?

Саврас: Туристы на телефоны снимают.

Фаня: И ты такую херню орал?

Саврас: А ты бы что орал?

Фаня: Я бы не орал.

Саврас: А если б орал?

Фаня: Отвали.

Оба помолчали, успокоились. Из глаз исчез лихорадочный блеск.

Саврас: А хорошо на душе, светло…

Фаня: Как после бани.

Саврас: Гранатами забросают?

Фаня: Не, живыми брать будут. Им урна нужна. Газ, наверно, пустят.

Саврас: Газ долго. В лоб пойдут, скопом, по старинке. Через бойницу и дверь.

Фаня: Потолок смотри какой? Оттуда тоже могут.

Через час подъехали «Альфа» и «Вымпел». Еще через два часа спецназ пошел на штурм. Фаня был у окна, Саврас сбоку от двери, когда на пол упал сейф, а дверь разлетелась на куски, не устояв перед направленным взрывом. Тут же рухнул подвесной потолок. Внезапно в маленькой комнате стало многолюдно. Фаня и Саврас запрыгнули в транс. Спецназ заходил с трех сторон. С окном работал Фаня, с дверью – Саврас, потолок оказался без присмотра. Первого спецназовца, заходившего через дверь, Саврас снял выстрелом в упор, второй закрылся щитом, Саврас бросился на пол и прострелил ему ноги. Фаня почти сразу попал в ближний бой, выбил глаз одному спецназовцу, с хрустом сломал гортань второму. Боец, спускавшийся с потолка, прошил Фаню автоматной очередью в спину и опустился на пол. Саврас перекатился ему под ноги, подсек, выпустил пустой пистолет и вдавил большие пальцы прямо в глазницы. Чтобы спасти сослуживца от вечной слепоты, спецназовцу, вошедшему в дверь, пришлось стрелять на поражение. Пуля вошла Саврасу в затылок и вышла через лоб, расколов его. Мертвые Фаня и Саврас лежали на полу посреди раскуроченной бухгалтерии, превратившись в предметы, которые были тут совершенно лишними. Скоро их запаковали в черные мешки из плотного полиэтилена, закинули на носилки и буднично унесли прочь.

Глава 8. Развязка. Гагра

Я свернул с дороги и подъехал к замку. Возле замка собрались журналисты и толпа зевак-туристов. В телефоне одного из зевак я увидел орущего Савраса. Даже ведь не знает, кто такая Анджела Дэвис, насмотрелся «Брата-2», идиот. Я стоял и наблюдал, как спецназ готовится к штурму. Я был в антрацитовом шлеме. Я думал, что мне делать. Выбор был до безобразия штыковым: ехать дальше или умереть вместе с друзьями. Накатывала апатия и усталость. Могила вдруг показалась мне мягкой кроватью, с которой никогда не придется вставать. Я мог войти в транс и ударить с тыла. Мы бы не победили, но… Можно ли на этой проклятой Земле хоть когда-нибудь хоть где-нибудь победить? Какие, в сущности, пустые размышления, блевать хочется оттого, что все именно так и не будет иначе. Я почти решился на атаку. Повернул голову вправо. Метрах в десяти от себя я увидел Ангела. В ее небольшом рюкзаке угадывались очертания урны. Она нашла Савраса в группе «Подслушано Адлер», где искала информацию обо мне. Пока она ехала на юг, Ангела обуяли сомнения в Тысячелетнем царстве Христа. А еще она скучала, как скучает любая нормальная женщина по своему любимому мужчине. Она заплатила таксисту моими деньгами и могла развеять прах еще вчера. Ну, или могла попытаться. Мне кажется, она этого не сделала, потому что боялась не того, что может произойти, а того, что не произойдет ничего. Все мы этого боялись, боялись тщетности. А еще ей казалось, что я почему-то могу исчезнуть. Будто мне нет места в Тысячелетнем царстве. Я увидел Ангела и подошел к ней, не снимая шлема. Нежно, но крепко взял за руку, потянул за собой. Ангел вздрогнула, посмотрела на меня с ужасом, дернулась и попыталась вырваться, но я держал ее цепко. Мы оказались лицом к лицу, то есть лицом к антрацитовому пластику шлема. Ангел вгляделась, будто могла видеть насквозь. А может, и могла. А может, она узнала запах, плечи, фигуру, посадку головы – то, чего не спрятать. Она едва улыбнулась и пошла со мной. Мы сели на мотоцикл. Начался штурм. Я дал по газам.

Долго ли, коротко, но мы без приключений доехали до адлеровского пляжа, что неподалеку от границы с Абхазией. Ну, не совсем без приключений, на серпантине чуть не разбились два раза, но это мелочь.

Я заглушил двигатель, слез с мотоцикла, снял треклятый шлем и посмотрел на Ангела. В голове было стерильно, как в морге.

Я: Прах с тобой?

Ангел: Олег!

Ангел бросилась мне на шею и стала нацеловывать лицо. А я стоял, как пермский деревянный бог, и с трудом заставил себя ее обнять. Реально – заставил. Приказал себе – обними ее! И обнял.

Вдруг на пляж заехали, нет, залетели четыре «шевроле-эскалейд». На переднем сиденье одной из машин сидел избитый Халк Хоган из бара. Из машин повыпрыгивали бойцы с калашами и в балаклавах. Нас моментально окружили.

Я: Похороните хоть?

Ответил, видимо, старший. У него под балаклавой угадывались усы.

Старший: На безымянном.

Я взял Ангела за руку и закрыл глаза. Зазвонил телефон. Я открыл глаза. Старший вытащил из кармана телефон.

Старший: Алло? …Как – умер? На Валдае?

…На Алтае? …Точно умер, а то как в тот раз… А с этими что? …А с прахом? Ебись оно все конем, понял. Отбой.

Старший сбросил вызов и сунул телефон в карман.

Старший: Уходим!

С Халка сняли наручники и выпнули из машины. Он подошел ко мне. Я отдал ему ключи от мотоцикла, он взял и взгромоздился на байк. Говорить он не хотел. Или не мог. Или всё вместе. Бойцы расселись по машинам и уехали.

Я повертел башкой и взял Ангела за плечи.

Я: Прах с тобой?

Ангел: Это что было?

Я: Хрен его знает. Прах с тобой?

Я знал, что прах в рюкзаке, но хотел устного подтверждения.

Ангел: Да-да! Здесь!

Ангел хлопнула рукой по рюкзаку, он висел у нее на плече и немножко мешал нам обниматься.

Я: Почему ты его не высыпала? Испугалась, что я исчезну? Испугалась, что ничего не произойдет?

Ангел слегка от меня отстранилась.

Ангел: Нет.

Я: Почему тогда?

Ангел: Неизвестность. Что такое Тысячелетнее царство Христа?

Я: А мне похер. Дай урну.

Ангел: Олег…

Я: Ты нормально сюда доехала?

Ангел: Прости, что я сбежала, я верну деньги, я…

От этого «верну деньги» я дернулся, будто ветер сор в лицо бросил. Между мной и Ангелом выросла какая-то стена отчуждения. Я винил во всем… прах. Мне вдруг показалось, что как только я его высыплю, стена падет.

Я: Какие деньги? Ты чё несешь?

Ангел: Прости меня.

Ангел чуть не плакала. Мразь я все-таки.

Я: Ты прости. Я грубо… я… Я люблю тебя.

Ангел: Я тоже тебя люблю.

Вы когда-нибудь говорили кому-нибудь «я люблю тебя» и прямо физически чувствовали, как эти слова проваливаются в пустоту и сами становятся пустотой?

Я: По дороге сюда я потерял четырех человек, а убил намного больше. И все из-за… праха. Я должен его высыпать.

Я сказал «праха», но имел в виду ее.

Ангел сняла с плеча рюкзак, поставила его на песок, достала урну, выудила со дна бутылку кваса «Русский дар» и подала ее мне.

Ангел: Борис тут. Бутылка темная, не видно.

Я взял бутылку и пошел к морю. Ангел подхватила рюкзак и пошла за мной. В обуви, не закатав штанин, я зашел по колено в море. Оно было темным и казалось плотным, как парча. Ангел подошла сзади и обняла меня. Я открутил крышку и высыпал прах в море. Мы застыли. Я вглядывался в слегка подкрашенный заходящим солнцем горизонт. Ничего. Прошла минута, пять, двадцать, полчаса. Ничего. По моему лицу текли слезы. Ангел вышла на берег и села на песок, обхватив колени. Я вышел за ней. Пнул ржавое ведро. Пнул песок. Пнул волну. Пнул воздух. У меня был охуенный нервный срыв.

Я: Гондон! Урод! Где ты? Черт мыльный! Так нельзя! Спускайся, жаба! Я кончать тебя буду! Кончать тебя буду, мразь!

Я упал на колени, разбрасывая вокруг сопли и слезы. Потом лег зародышем и затих, зажмурился. Я пролежал так всю ночь. Очнулся я оттого, что Ангел шепнула мне в ухо.

Ангел: Рассвет.

Я открыл глаза. Над морем, далеко-далеко, появилась узкая полоска света. Я встал, отряхнулся от песка.

Я: Пойдем.

Ангел: Куда?

Я: В «Дикую гавань». Нажремся.

В Абхазию необязательно попадать через таможню, можно просто пройти по берегу. Так мы и поступили. А потом наняли такси и через сорок минут подъехали к «Дикой гавани».

Кафешантан еще не работал, но я достучался до хозяйки, и она вынесла нам чачу, сок и стаканы. Мы с Ангелом сели за столик. Я налил нам по целому стакану чачи, закурил. Темнота уходила. Света становилось все больше, будто кто-то прибавлял его своей волей, как выключателем. Небо было чистым до самого горизонта. Конец сентября, излет бархатного сезона. А скоро небо затянут серые неприбранные тучи, подуют ветра, на берег обрушатся волны…

Ангел подняла стакан. Я взял свой.

Я: Не чокаясь.

Ангел кивнула. Я положил сигарету в пепельницу, выпил и тут же затянулся. Ангел, хоть и морщась, но тоже выпила до дна. Прошлое стало приобретать привкус плохого романа. Вдалеке показалась машина. Она ехала в нашу сторону, поднимая хвост пыли.

Я: Машина едет.

Ангел обернулась.

Я: Если это они, падай на землю и ползи за бар. Мне ты все равно ничем не поможешь.

Ангел: Хорошо.

Я завел ноги под лавку, на которой сидел. Им нужно будет выйти, чтобы открыть огонь. Я успею оттолкнуться и швырнуть в них стол. Все задолбало, но Ангела я им не отдам. Я снова ее любил, понимаете? Стена отчуждения куда-то пропала. Может, это алкоголь, а может, нам хорошо вместе только тогда, когда нас пытаются убить. Потом разберусь. Машина приближалась. Она ехала целенаправленно к нам.

Я: Лезь под стол и ползи.

Ангел плавно стекла с лавки. Машина остановилась метрах в тридцати, там, где начинался кафешантан. Белая «вольво». Из машины вышли Сева, Фаня, Саврас и Вера. Я посмотрел на чачу. Отравили? ЛСД? Готовят к допросу? А вот хер им! Нету больше никакого праха! Я вылетел из-за стола и побежал навстречу своей треклятой галлюцинации. Галлюцинация меня заметила и в полном составе двинулась навстречу. Вера бежала, Сева трусил, Фаня и Саврас вышагивали. Вера налетела на меня, повисла на шее. Я обнял ее. Ощупал плечи. Ткнулся в щеку. Понюхал волосы. Девушка пахла моей Верой, настоящей.

Вера: Я так счастлива! Даже колоться не хочу!

Я: Руку подними.

Вера: Зачем?

Я: Под мышкой понюхаю. Обоняние сложнее всего обмануть.

Вера: Да это я! Ты в кемпинге мог со мной переспать и не переспал! Я это!

Сзади раздалось покашливание. Я обернулся. На меня в упор смотрела Ангел.

Ангел: Мог переспать?

Я: Мог. Но не переспал. Это ключевое. Ангел, это Вера. Вера, это Ангел.

Девушки друг другу кивнули. Ангел – подозрительно, Вера – смущенно. Я покосился на Фаню, Савраса и Севу. Они давно могли подойти, но специально не подходили. Да при чем тут это? Что тут в принципе происходит? Я спятил или чё? Или как?

Ангел: Извини, а Вера – это кто?

Я: Моя дочь. Приемная.

Вера: Дочь. Да.

Ангел: Мы втроем будем жить?

Я: Да подожди ты! Это сейчас не важно! Ее убили! И их тоже убили! Они не могут здесь находиться. Мужики, идите сюда!

Фаня, Саврас и Сева подошли. Мы обнялись. Я их тоже на всякий случай понюхал.

Я: Как? Ну как?!

Саврас: Хрен его знает.

Сева: Я только утюг помню.

Фаня: Ты прах высыпал?

Я: Ночью еще.

Фаня: Тогда не понимаю. Я думал, нас вернули, потому что ты облажался.

Я: Чтоб с прахом решать?

Фаня: Ну да.

Саврас: Чачей пахнет. Вы чачу пили?

Я: Пили.

Саврас: Я тоже хочу. У меня праздник.

Фаня: Какой?

Саврас: Ты чё, офигел? Воскресение!

Я: Пошли.

Мы двинули к нашему столику. В спину ударил кулак ветра. Все обернулись. Кто-то раздвинул небо, как занавес. Я видел звезды, черные дыры, далекие галактики. А потом из прорехи появилась пылающая лестница, по которой медленно начал спускаться человек. Море закипело, как вода в кастрюле. Сева перекрестился, Ангел и Вера упали на колени.

Саврас: Охуеть.

Фаня: И чё щас будет?

Я: Ну всё. Пиздец дельфинам.

Эпилог

Вечерело. На горизонте, как инопланетный корабль, сверкал футбольный стадион города Сочи. Справа от него и чуть выше угадывались огни игорной зоны «Красная Поляна». Огромный город, завоевавший своей страстью к удовольствиям и развлечениям целое побережье, хотел завоевать и ночь, тут и там ощетиниваясь огнями.

С холма, на который взобрались семеро путников, могло показаться, что до города рукой подать, но в действительности до него было добрых тридцать километров, однако путников это не смущало. Шестеро шли вдоль сухумской трассы и как бы вокруг седьмого человека – высокого худощавого мужчины лет 30–35 – и о чем-то увлеченно, то по очереди, то перебивая друг друга, с ним говорили. Седьмой отвечал каждому, энергично жестикулируя.

Группа как раз огибала по трассе Гагру, когда от нее отделился один из путников, свернул на проселочную дорогу и быстро пошел к морю. Это был Саврас. А может, Олег. Остальные шестеро продолжили путь и разговоры. За ними, метрах в двадцати, ковылял тощий прихрамывающий медведь.

Content

Павел Селуков
Отъявленные благодетели

Глава 1. Завязка. Пермь

Глава 2. Москва

Глава 3. Питер

Глава 4. Рехаб

Глава 5. Кемпинг

Глава 6. Журавлёвка

Глава 7. Замок

Глава 8. Развязка. Гагра

Эпилог