Николай Долгополов

Легендарные разведчики – 4

Часть I

Первые неробкие шаги

Пролог

Феликс Эдмундович Дзержинский

(1877–1926)

Памятник основателю Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) открыт в 2023 году на территории штаб-квартиры Службы внешней разведки РФ. Здесь Дзержинский обрел истинное место. Тут он среди своих. И на пьедестале, с которого его никогда не скинут. А прямо за спиной – здание, где работают продолжатели им начатого. Можно сказать, трудятся под сенью Дзержинского.

И не случайно 20 декабря 1920 года Феликс Эдмундович подписал приказ № 169 об учреждении Иностранного отдела ВЧК, в просторечии ИНО, призванного бороться против внешних угроз. Так, благодаря Дзержинскому, была создана одна из самых сильных спецслужб мира. А начиналась ВЧК 10 декабря 1917 года с тридцати человек, которых он собрал в Петрограде на Гороховой улице, 2. Для кого-то ВЧК – символ непримиримой справедливой борьбы. Для других – революционной жестокости. Для некоторых – символ спасения страны. Его не вычеркнуть и не затоптать. Эта аббревиатура – один из атрибутов ХХ века.

В Ясеневе Дзержинский, как и тогда на Лубянке, смотрит на северо-запад. Главный противник, как и в его времена, по-прежнему там. Угроза исходит оттуда.

Больше ста лет Россия ведет борьбу за право жить так, как хочется и как надо. Столько всего пролетело, изменилось, иногда и забылось. Одно неизменно: на смену уходящему поколению защитников приходит новое и новое, и снова новое. А как иначе, если битва не затихает. Иногда, как в годы Великой Отечественной войны, она кровава. Порой, очень изредка, в шуме вечного боя проскальзывают успокоительные ноты. Не верьте. То обман слуха. История доказала, что Великую Россию никогда не оставят в покое, пока она Великая.

Значит, защита от внешних угроз остается главным делом жизни для целых поколений наших разведчиков. И лучших из них надо обязательно чтить, помнить.

Что и стараюсь делать, продолжая несколько личную, не претендующую на вселенский охват и безоговорочность, летопись отечественной разведки. За «Легендарными разведчиками-1» в молодогвардейской серии «ЖЗЛ» появились «Легендарные разведчики-2», потом «Легендарные разведчики-3». А теперь Бог дал родиться еще одному новому тому – «Легендарным разведчикам-4».

Четвертая книга по разным причинам шла нелегко. Не все подготовленное и даже уже написанное прорвалось на страницы. Не пришло время, не отлежались – не улеглись события. Живы и здравствуют герои, их вершившие.

У человека, удостоенного чести писать о разведке, тот же принцип, что сформулирован великим врачевателем Гиппократом: «не навреди». Но, если можно, обязательно хотя бы кратко расскажи о неизвестных подвигах.

Они, мои герои, такие разные. Нелегалы, за короткий срок принесшие Родине больше пользы, чем иные исконные и праведные труженики за всю долгую жизнь. Скромные разведчики «в поле», годами выполняющие рискованную, незаметную, нужную работу. Наши зарубежные агенты, превращающиеся из просто шпионов в настоящих друзей.

Чтобы облегчить чтение, попытался «разложить» героев по полочкам, по ипостасям. Но все это – чисто условно. Как условно и то, что кто-то уходит со званием Героя, а кому-то достаточно и тихой безвестности и понимания, что не подвел, задание выполнил.

И на этом месте возвращаюсь к Дзержинскому. Он – начало начал. Для нас, сегодняшних, для истории – он основатель ВЧК. Железный, непримиримый, часто беспощадный. Но только к тем, кого считал врагами. В письмах жене и сестре он признавал и объяснял: «Я выдвинут на пост передовой линии огня, и моя воля бороться и смотреть открытыми глазами на всю опасность грозного положения и самому быть беспощадным… Для многих нет имени страшнее моего…»

Тяжелое признание. Это именно с подачи Дзержинского был издан в 1918 году декрет «Социалистическое отечество в опасности!». В стране вновь вводилась смертная казнь. Феликс Эдмундович считал: даже если кара случайно падет на невиновных, все равно право на расстрел для ЧК чрезвычайно важно. Первое решение о расстреле принято ВЧК 24 февраля 1918 года. Красный террор, спасение страны – все сплелось воедино тугим узлом, который распутывали долгие годы.

Был ли другой выход? Вопрос на многотомное исследование. А если короче? Что оставалось делать, если 28 августа 1918 года на заседании Центрального комитета ВКП(б) в Большом театре с советской властью должно было быть покончено одним ударом. Британский разведчик Сидней Рейли не поскупился на два миллиона рублей: начальник охраны Кремля, командир латышских стрелков Эдуард Берзинь и его люди расстреляют всех членов ЦК во главе с Владимиром Лениным. А вечером в Москве – восстание 60 тысяч царских офицеров. И конец. Операцию тщательно готовил не только Рейли, но и Дзержинский, инструктировавший своего работника Берзиня. Всё провалилось. Рейли бежал, был заочно приговорен к смерти. И возмездие свершилось в 1925 году. Рейли в рамках задуманной Дзержинским и его учеником Артуром Артузовым операции «Трест» выманили в СССР, арестовали. Чекист Григорий Сыроежкин привел приговор в исполнение во время прогулки Рейли по парку Сокольники. А героя гражданской войны в Испании, кавалера ордена Ленина Сыроежкина приговорили в 1939 году к смертной казни и в тот же день расстреляли. Такие это были страшные времена – времена подвигов, суровых решений и ошибок.

Но помним ли, знаем ли о другом Дзержинском? О «железном Феликсе», ужаснувшемся пятимиллионной армии несчастных беспризорных, порожденных Гражданской войной. Для них были уготованы три дороги: голод, тюрьма, смерть. Через несколько лет после его сверхчеловеческой работы беспризорных осталось 200 тысяч. Все чекисты следовали примеру Дзержинского: ежемесячно отчисляли десятую часть зарплаты на детские дома.

Великая держава железных дорог после войны осталась без транспорта. Для страны с ее бескрайними просторами это могло стать непоправимым. Восстанавливать начисто разрушенное поручили ему. Посланцы Дзержинского, к примеру, сумели договориться с королем Швеции о продаже России паровозов, заплатив за них золотом, конфискованным у буржуев. Золото исчезло в сейфах шведских банков, а Россия задышала. Вскоре закупленные неведомыми путями паровозы побежали по рельсам, вывозя страну из разрухи.

11 лет в тюрьмах, ссылках и полученный там неизлечимый туберкулез могли сломить любого. Шрамы от кандалов на щиколотках не заживали, остались на всю жизнь. Председатель ВЧК тяжело болел: подводило и сердце. Но заботился о здоровье других. Ну до спорта ли было ему, да и всей стране, выбивавшейся из нищеты? Но ведь одно из первых спортивных обществ – «Динамо» – возникло в 1923 году именно по замыслу Дзержинского. Он горел, выбиваясь их сил, это видели все – друзья, враги и, как всегда, молчаливое большинство.

В его биографии, вдоль и поперек изученной, осталось немало тайн, именно тайн, а не темных пятен. Единственный сын Дзержинского Ян был рожден в 1911 году в женской тюрьме «Сербия», где отбывала срок его жена-революционерка Софья Мушкат. Как в разгар Гражданской войны в 1918 году решился он отправиться в Швейцарию, где жила жена с сыном Ясиком? А так: с бритой головой, без всякой бороды и под фамилией Феликса Доманского. На дворянине древнего польского рода франтоватый костюм сидел не хуже его знаменитой шинели. В Лозанне он впервые увидел сына. Поездка по личным делам? Или то, что мы называем сегодня нелегальной разведкой? Быть может, выполнение важнейшего задания Ленина, который и дал разрешение на поездку? Семья вернулась в 1919 году и поселилась в Кремле в маленькой двухкомнатной квартире.

Домашние видели главу семейства нечасто. К его тяжелым обязанностям постоянно прибавлялись новые и новые. Он ездил по стране. Налаживал поставки продовольствия. Восстанавливал угольную промышленность. С апреля 1921 года председатель ВЧК стал и народным комиссаром путей сообщения.

«А я собою недоволен. Вижу и чувствую, что мог бы дать больше, чем даю. Мог бы… Быть может, я слишком нервный и истощен. Не могу сосредоточиться, чтобы щадить силы так, чтобы они были возможно больше при наименьшей усталости».

Но это же свыше человеческих сил. Железных людей не бывает. В марте 1925 года решением врачебной комиссии, собранной по решению Политбюро, Дзержинскому рекомендовано работать свыше шести часов только в случае неотложных государственных дел. Выступления на собраниях запрещались.

Начались стенокардия, отдышка, кашель. А он и не собирался слушать докторов и партийных соратников.

Ему стало плохо во время выступления на июльском пленуме ЦК 1926 года. Не все поняли, что произошло, когда он вдруг прижал руки к груди: некоторые восприняли это как ораторский жест человека, говорившего об ужасающем состоянии экономики.

Он умер в 48 лет, наработав на много жизней вперед. Последними словами Дзержинского, которого врачи пытались уложить в постель в его квартире, были: «Не надо, я сам». И упал замертво.

Разведка начиналась с «треста»

Артур Христианович Артузов

(1891–1937)

Это он стал в 1920 году настоящим основателем отечественной службы внешней разведки или ее прообраза. И ничто, абсолютно ничто в действительно необычной биографии гражданина Швейцарии Артура Евгения Леонарда Фраучи не предвещало его прихода в только зарождавшуюся ЧК. Но сын швейцарского сыровара, временно обосновавшегося в глухом селе Устинове, что близ города Кашина в Тверской области, дослужился до корпусного комиссара. Взяв фамилию Артузов, поставил на ноги советскую разведку и контрразведку, а потом не просто начальственно руководил, но и лично проводил блестящие операции, самой известной и хрестоматийной из которых считается «Трест».

В сентябре 2021 директор СВР Сергей Нарышкин открыл в городе Кашин улицу Артузова. А ведь судьба Артура Христиановича, руководившего внешней разведкой с августа 1931 по май 1935 года, оборвалась в августе 1937-го, так же как судьбы многих его сподвижников. Расстрелян за сочувствие троцкизму, организацию антисоветского заговора в НКВД и РККА, а еще и за подготовку терактов. Сколько же маразма собрано в обвинительном приговоре, итогом которого стала пуля в сердце.

Меня, признаться, сразил поразительный в нашем российском представлении факт. Дом, принадлежавший отцу Артура, Христиану Фраучи, покинувшего родину еще во второй половине XIX века, до сих пор мирно стоит нетронутым и заколоченным в часе езды от Берна. Живут в деревне и дальние родственники нашего героя, некоторые даже краем уха слышали об уехавшем в Россию Христиане. Только вот дому вряд ли дождаться хозяев…

Артур Фраучи, взявший фамилию Артузов, даже свой настоящий паспорт № 11/208, полученный 4 сентября 1917 в швейцарском консульстве Петрограда, отдал на дело святой для него разведки. Словно раз и навсегда отрезал от себя собственное прошлое. Этим подлинным, а потому бесценным документом впоследствии пользовались наши разведчики-нелегалы. А в графе «национальность» Артузов, заполняя еще до 1917 года тюремную анкету, гордо написал: «Сын швейцарского эмигранта, мать – латышка… Я себя считаю русским».

В феврале 1917 года с блеском окончил Петербургский политехнический институт. Работал инженером в Металлургическом бюро знаменитого профессора Владимира Грум-Гржимайло. Свободно владел четырьмя иностранными языками. Что еще надо: Артузов принял советскую власть, а она признала в нем настоящего коммуниста-ленинца. Молодые талантливые ученые были нужны СССР. Но еще больше такие преданные революции люди требовались ЧК.

Операция «Трест» – это классика разведки. Чекисты семь лет дурачили верхушку белой эмиграции, создав в СССР подставную монархическую организацию. Главная заслуга ЧК состояла в том, что помимо собственных сотрудников в «Тресте» под колпаком Лубянки работали монархисты всех мастей, искренне верившие, что они насмерть бьются с советской властью.

Но мало кто знает, что одним из соавторов идеи операции «Трест» вместе с Артузовым стал по инициативе молодого командира чекистов бывший шеф Отдельного корпуса жандармов, генерал-лейтенант старой армии Владимир Джунковский. Привлекая опытнейшего генерала к сотрудничеству, Артузов обещал ему, что связь Владимира Федоровича с ЧК будет на столетие вперед строжайшим образом засекречена. И открылась она только в первом десятилетии XXI века.

О деталях, о роли Артузова, его учителя и дальнего родственника, посчастливилось услышать от Бориса Игнатьевича Гудзя – единственного участника операции, дожившего до нашего светлого времени. Он-то в свои за 100 лет знал такие подробности, о которых, возможно, не слышал никто.

Вся операция началась с Якушева – бывшего статского советника, специалиста, работавшего на советскую власть, однако скептически к ней относившегося. Скептически – не больше. И чекистам во главе с Артузовым удалось даже не перевербовать, а привлечь его на свою сторону. Доказать, что все в прошлом, возврата к монархии нет и быть не может. А вот подставную монархическую организацию создать надо, чтобы не дать разгореться новым страстям, предотвратить террористические акты со стороны белой эмиграции. В какой-то мере даже спасти и ее, ибо белый террор обречен на поражение, а чем ответят на это красные, вам, гражданин Якушев, объяснять не надо. И Артузов попал в точку.

Потом усилиями Артура Христиановича вошел в операцию и стал одним из главных ее действующих лиц чекист Стырна. Тоже имеет значение: Артузов, Якушев, Стырна – все играли в юности в любительских театральных постановках. Были они немножко и артисты. Так что и тут все, может, и случайно, но сошлось.

И были все руководители операции молоды. Артузову нет и тридцати, Стырне 26 лет. И в этом возрасте они твердо руководят 47-летним действительным статским советником Александром Александровичем Якушевым. И тот, бывший генерал, их слушает.

Какое соотношение возраста: в СССР совсем молодые люди, а на той стороне опытные, столько всего прошедшие и испытавшие боевые белые офицеры. Наши учились, развивались очень быстро. Перенимали, если требовалось, манеры поведения дворянской знати, стиль разговора, стремились приобрести обширные знания. И как работали молодые чекисты, воспринявшие уроки Дзержинского, если вся, ну почти вся эта публика, за кордоном собравшаяся, им поверила.

Артузов был исключительно скромным человеком. И самокритичным. Ошибок своих не скрывал даже от молодых, которые еще только учились у него работать.

Теперь о противниках. Был в ЧК такой агент – Опперпут. Он получал от чекистов деньги, но небольшие, долларов по 200. Ясно, что для шикарной жизни, которую он вел, ему явно не хватало. Деньги ему передавал из рук в руки Борис Гудзь, а тот, весь такой льстивый, услужливый, заискивающий, чуть не сгибался в поклоне. Опперпут в свои 32 года успел повоевать в Мировую – опытный вояка.

И когда проверять «Трест» были посланы из Парижа Мария Захарченко-Шульц и ее муж капитан Радкевич, чекисты этого Опперпута активно использовали. Захарченко и Радкевич нелегально перешли польскую границу – и сразу к тем, кого считали высокими руководителями «Треста». Надо было где-то их поселить, якобы укрывать. Нельзя было эту парочку держать вместе – конспирация. И оказались они в отрыве друг от друга. Советоваться, обсуждать ситуацию сложно. А чтобы было еще сложнее, Захарченко постоянно перевозили с квартиры Опперпута на конспиративную дачу.

Там ее опекала хозяйка явочной дачи Мария Ивановна К. Здесь же трестовики-чекисты позже тайно принимали Сиднея Рейли и устраивали в честь шпиона банкет. Мария Ивановна происходила из дворянской семьи, но была человеком глубоко советским. И Артузов со Стырной придумали ей легенду: она контрреволюционерка, охраняет Марию Захарченко-Шульц, чтобы не сделала посланница руководителя Российского общевоинского союза (РОВС) Кутепова какого-нибудь неосторожного шага, не провалилась.

В Москве Захарченко-Шульц жила на квартире Опперпута. Сблизились. Рядом жена и маленькая дочка хозяина. Но ни Марию, у которой брак с Радкевичем был третьим, ни Опперпута это никак не смущало. А вот Артузову об этом доложили. А Артур Христианович: «Знаем, что подлец. Но он наш агент. Черт с ним и с его подлостью. Он нам пользу приносит».

Сначала Захарченко пыталась диктовать свои условия: «Тресту» нужны деньги, однако их получение возможно лишь с оживлением работы организации, ее активной деятельности, которая мыслилась не иначе как только путем террора. Да и сам террор у них, за границей, является наилучшим способом получения денег.

А Якушев ее все время сдерживал: «Вы нам сорвете всю работу этим вашим террором. Не надо никакого террора. Потому что это – насилие. И за ним аресты, расстрелы заложников. Черт знает что! Вы что, шутите?» Захарченко не сдавалась, все время настаивала: террор, только террор! Установка у нее была простая: «Это поднимет настроение наших здесь и за границей».

И тогда, как впоследствии рассказывал на лекции на курсах ГПУ Артузов, «комедию решили разыграть мы». Непростая комбинация: как будто бы создано течение, стоявшее за террор. Во главе поставили Опперпута. Он и Захарченко – за, Якушев и другие солидные люди – против. В заграничных кругах пошли споры: приниматься за террор или не приниматься. А Марию посадили на рынок, где у нэпмана Опперпута была своя палатка. Там, как внушили Захарченко, явка. Действительно, приходили к ней изредка люди с Лубянки, что-то передавали. А вместо террора она, надзирательница из Парижа, торговала чайниками, кастрюльками. На долгое время сторонницу террора из игры вывели.

Она выбиралась из СССР во Францию к Кутепову, потом, доложив генералу обстановку, возвращалась. Все переходы границы – под контролем, в Петрограде местное ГПУ обязательно в курсе всех ее перемещений. Нашли пограничника Тойво Вяхи, который по приказу начальства, зная, какую опасность Захарченко представляет, переводил ее через границу. Иногда, чтобы показать, как трудно к нам пробраться, бедняга Вяхи эту Захарченко на спине своей таскал. Хорошо хоть дамочка была нетяжелая. Достоверность разыгрывалась полная.

Эмиграция в «Трест» по-прежнему верила. Но весной 1927 года Опперпут ушел. И как! Раньше, несмотря на неоднократные просьбы, этого агента за границу не пускали. В этот период Артузов, безмерно занятый, немного отошел от руководства операцией «Трест». Сотрудников в ЧК не хватало, да и дело шло успешно. И вдруг такая ерунда: Артузов готовится к командировке, его заместителя тоже нет на месте. Это называется потерять голову. Подобное случается даже с опытным человеком. Случилось и с Артузовым…

Потом он рассказывал на лекции молодым чекистам: «Зная, что в силу разных обстоятельств я остался один, Опперпут завел разговор о терроре. Он выдумал некую финскую террористическую группу. Уверял, что нащупал ее в Ленинграде, куда и едет Захарченко для перехода границы для встречи с Кутеповым. Просил разрешения поехать вместе с ней, проводить, не до границы, конечно, а до вокзала. И потом поработать по террористической группе. И здесь я дал маху, согласившись на поездку Опперпута в Ленинград с Захарченко-Шульц. И на границе, подойдя к проволочному заграждению, тот помог Захарченко перетащить чемоданы. И вдруг перепрыгнул через проволоку и ходу».

Вскоре в западных газетах напечатали заявление: «Организация “Трест” является характерной легендой, так называемой мнимой антисоветской организацией, созданной контрразведывательным отделом ОГПУ. Создана в январе 1922 года…»

Вот так после семи лет «Трест» лопнул. Дзержинского уже не было – умер. И поставленный ему на смену Менжинский, и Артузов переживали: что скажет Сталин? Мог в своем стиле и пригвоздить. Доложили ему о провале, а он вдруг: «Ну и хорошо. Хватит. Так вы раздули операцию, что за границей идут слухи: еще две недели, и советская власть держится на нитке, прямо сейчас рухнет».

Ягода, выбившись на первые роли, с давних пор третировал Артузова. И тут освободил его от должности начальника контрразведки, сделал помощником начальника секретно-оперативного управления. Это – явное понижение.

Считается, что операция «Трест» закончилась в 1927 году. Но отзвуки ее докатились до 1930-го, когда сотрудники ОГПУ похитили в Париже руководителя Российского воинского союза (РОВС) – генерала Кутепова. Заманили в ловушку – и на наш корабль. Это – правда. Но его не убивали. Умер в каюте уже на подступах к советским берегам. Руководство было очень недовольно: прохлопали, по существу, главу всей военной эмиграции, и какие же ему условия создали, если случился сердечный приступ? Но сколько Кутепову уже было? 47 лет – и какие переживания! Его, генерала, еще до этого похищения так обманули. Как мальчишку, водили за нос, заставив поверить в «Трест». Тут есть от чего разболеться измученному сердцу.

Вопрос возникает закономерный: почему руководители русской эмиграции на протяжении стольких лет верили в «Трест»? Да, чекисты играли свои роли, словно обученные теории Станиславского мхатовцы. Но сковать хорошо организованную деятельность Российского общевойскового союза на семь лет, заставить РОВС практически на годы отказаться от проведения терактов на ненавистной красной территории…

Думаю, Артузов придумал очень заманчивую наживку. Ну как было ее не заглотить? Руководителям РОВС, объединившего все военные организации белой эмиграции, уж очень хотелось верить, будто в Совдепии ждут возвращения монархии. Та вера, что скрашивала тяжелую эмигрантскую жизнь хоть в Париже, хоть в Праге, застилала глаза. Надежда, будто дома, что именуется ныне СССР, остались сторонники, не позволяла трезво оценить обстановку. Безоговорочно доверял «Тресту» генерал Кутепов. После добровольного ухода основателя РОВС барона Врангеля бразды правления были переданы им великому князю Николаю Николаевичу, дяде царя Николая II. И даже исключительно опытные и осторожные офицеры-контрразведчики, выслеживавшие любые признаки проникновения в РОВС какой-либо враждебной силы, попались на артузовскую удочку. Вместе с генералом Александром Кутеповым, фактически руководившим военным Союзом, сохранившим если не реальную силу, то численность, контрразведка поверила в «Трест». А Кутепов даже пытался убедить и великого князя, не слишком поначалу склонного к сотрудничеству с непонятной ему монархической организацией, в ее мощи.

И только один человек в белой эмиграции – барон Врангель – быстро разгадал, как писал он своим единомышленникам, «чекистскую провокацию». Не убедили его и письма царского генерал-лейтенанта Николая Потапова, военного руководителя Монархической организации, с изложением программы боевых действий «Треста» в некоем необозримом будущем. Потапов, перешедший с первых дней революции на сторону красных, не вызывал у барона никакого доверия, впрочем, как и его главный руководитель Якушев. Утверждения Потапова (псевдоним «Волков») о разочаровании верхушки Красной армии в политике советских властей барон считал ложными.

Артузову пришлось немало потрудиться, чтобы его люди внушили генералу Кутепову, будто именно он, боевой генерал, а не Врангель, имеет все права на то, чтобы встать во главе всей военной белой эмиграции. Эта игра на слабостях Кутепова, всегда намного завышавшего собственную роль в Белом движении, на протяжении нескольких лет умело велась участниками операции «Трест». И если даже проскальзывали в мыслях генерала некие подозрения, отказаться от поддержки «Треста» он уже не мог. Слишком долго продолжалось его взаимодействие с Якушевым и другими руководителями монархической организации. Отречься от мало что приносящего сотрудничества было все равно что признать всю многолетнюю неправоту своих действий.

Все же отношение к Якушеву у РОВСа с годами менялось. Если раньше в переписке он проходил под псевдонимом «Федоров», то впоследствии стал «Рабиновичем». Не слишком лестно для действительного статского советника.

Но не назову барона Врангеля настоящим провидцем. В 1928 году, незадолго до своей кончины, Врангель, вынужденный из-за недостатка денежных средств работать инженером брюссельской фирмы, обращался к собратьям по оружию: «Час падения советской власти недалек».

Когда эти слова барона были доведены агентами ЧК в РОВСе до Артузова, он громко рассмеялся. Хорошо смеется тот, кто смеется последним?

Увы, эта пословица не об Артузове.

Часть II

Герои отечества

«Ахилл» прошелся по «Манхэттену»

Герой России Артур Александрович Адамс

(1885–1969)

Артур Адамс – старейший из героев этой книги и один из наименее известных разведчиков-нелегалов Героев России.

Судьба невероятная. Прямо фантастический роман, но с абсолютно документальным содержанием. Вряд ли когда-нибудь за всю многолетнюю историю военной разведки в ее ряды приглашали новичка в возрасте 50 лет, родившемся в 1885 году в шведском городе Эскильстуна. Он получил прекрасное образование, объездил множество стран, где работал инженером. Английский, шведский и русский языки – его родные. Был коммунистом, работал на руководящих постах в СССР. Но не имел, заметьте, ни советского гражданства, ни воинского звания.

И несмотря на это, военная разведка отправила его на работу в «особые условия» – нелегалом. Не куда-нибудь, а в США, где в 1944 году агент «Ахилл», которому было уже под шестьдесят, добыл сверхсекретные документы по американскому атомному проекту «Манхэттен». Это был прорыв, поток документов, подтверждавших, что еще усилие – и американцы получат оружие небывалой разрушительной силы – атомную бомбу.

Как же все-таки удалось «Ахиллу» выйти на источника, получить ценнейшие материалы и кто тот ученый, или военный, или… что предоставил ему горы ценнейших сведений?

В Разведывательное управление РККА Адамс приглашен в 1935 году. Случайными такие приглашения не бывают, хотя с этим, на первый и даже на второй взгляд, опоздали на пару десятилетий. Неверно думать, будто у Адамса, долгое время жившего и работавшего за границей, не было связей с разведкой. В ту пору такое было абсолютно исключено. Занимая высокие посты, зная английский, как родной шведский, наверняка помогал. Да и знакомство с руководителем военной разведки Яном Карловичем Берзиным было давнишнее. В начале 1920-х годов, когда Адамс работал на Московском автомобильном заводе АМО, на территорию предприятия заехал товарищ Я. К. Берзин на своем автомобиле иностранного производства. Требовался срочный ремонт, к которому немедленно приступили. Чтобы скоротать время ожидания, большой начальник познакомился с одним из заводских руководителей.

Невольный, чисто случайный контакт. Но, полагаю, сыгравший решающую роль в жизни Артура Александровича Адамса. Бывший первый директор автозавода продвигается, может и с партийного благословения Берзиня, по служебной лестнице, занимая все более ответственные посты в военной промышленности.

Приход в военную разведку – естественное, вполне логичное завершение полугражданской карьеры и начало новой.

Интересно, как смотрели преподаватели разведывательной школы на совсем не молодого ученика? Впрочем, долго учиться не пришлось. Тут еще и вопрос: кому у кого было поучиться. В неповторимой биографии Артура Адамса был период, когда он, гражданин Соединенных Штатов с 1913 года, служил в технической службе американской армии. Всегда стремясь к совершенству, Адамс окончил курсы офицеров Национального резерва. Ему было присвоено звание майора. В РККА – никаких званий, кроме оперативного псевдонима «Ахилл» и задания вести военно-техническую разведку.

Уже в 1935 году Адамс в Нью-Йорке, где открывает «Техническую лабораторию». Отличное прикрытие для выполнения поставленных перед ним задач по получению информации в области химии, электромеханики, авиации, радиотехники и танковой промышленности. Все эти сведения «Ахилл» добывал, создав в Штатах нелегальную сеть, неводом прошедшуюся по интересующим СССР американским отраслям военной промышленности.

По замыслу высших чинов военной разведки, должен был войти в эту сеть и еще один будущий Герой России – молодой разведчик Жорж Коваль, который во второй половине войны не просто проник на секретнейшие атомные объекты США, но работал на них дозиметристом. Нелегал Коваль, оперативный псевдоним «Дельмар», был отправлен в США для получения информации по производству химического и бактериологического оружия. Удалось. И какая разница, что работал «Дельмар» не у «Ахилл», а под началом другого резидента.

Вторая половина 1930-х годов – тяжелое время в отечественной разведке. Адамс со своей богатой биографией немало поколесил по миру. Встречался с людьми разными, политические взгляды которых часто не совпадали с его собственными и с генеральной линией партии. В чем здесь вина Артура Александровича?

Однако все достижения резидента быстро перечеркнул полученный в Москве донос, немыслимый по нелепости. «Ахилл» вовсю развернулся в США, где и настигла его клевета. Он обвинялся в связи – вдумайтесь только! – с неким Блюгерманом. Ярый приверженец Троцкого, тот занимался контрреволюционной деятельностью. Всплыли имена и каких-то иностранцев, подозреваемых в шпионаже. Последовал отзыв в Москву, где обвинений Адамсу еще и прибавилось: будучи представителем Главного управления авиационной промышленности, он якобы закупал за рубежом необходимые для советских самолетов двигатели по завышенным ценам. Начались разбирательства, закончившиеся увольнением в 1938 году из Разведывательного управления. Начальству все же удалось отстоять «Ахилла», спасти от сурового наказания.

Расстрельные времена медленно уходили, война быстро приближалась. И в 1939 году случилось чудо из чудес: Артура Александровича не только вернули в разведку, но и вновь отправили в США, где ему пришлось срочно восстанавливать нелегальную сеть, им созданную и в его отсутствие бездарно утраченную.

Но начальник Разведуправления Генерального штаба Красной армии генерал-лейтенант Иван Иосифович Проскуров опасался, что и оправданного Адамса в покое не оставят. В этом случае на место резидента планировалось назначить молодого «Дельмара». К счастью, этого не произошло. Не было у Коваля ни достаточного опыта, ни той хватки, которой уже обладал Адамс.

Однако нежданные испытания действительно навалились. В 1940 году получены показания, «изобличавшие Адамса как резидента американской разведки». На сей раз «Ахилла» не отозвали. Выяснилось, что резидента американской разведки звали действительно Адамсом. Только шпионил он не в США, а в Китае, где «Ахилла» не могло быть просто физически. И Ковалю не пришлось занимать пост резидента, к исполнению обязанностей которого он был в те первые года в Штатах еще не готов.

А судьба Проскурова сложилась трагически. Герой гражданской войны в Испании, лихой летчик, Герой Советского Союза, получивший Золотую Звезду № 33, он был любимцем Сталина. По приказу вождя был произведен из старшего лейтенанта сразу в майоры. Через два года он уже заместитель наркома обороны, начальник Главразведупра и генерал-лейтенант авиации. И вдруг – полная немилось. Понижение в должности, а в первые же дни войны, когда его самолеты были уничтожены в воздухе и в основном на земле, арест – 27 июня 1941 года. Такого не бывало даже во времена террора 1936-го: Герой Советского Союза Проскуров расстрелян в октябре без суда и следствия по приказу наркома Лаврентия Берии. Однако Адамса от репрессий Проскуров спасти успел.

Нападение Гитлера на СССР для Адамса не стало неожиданным. Еще более напряженная работа, итог которой подведен в Москве. Ему, небывалое дело, так доверяли, что позволили проводить вербовки, не запрашивая разрешения Центра. «Ахилл» завербовал 16 (!) агентов. Действовал инициативно, смело…

Не выполнил только одного приказа: «Не отвлекаться по прочим, хотя бы и соблазнительным возможностям, ограничиваясь извещениями о них в Центр». Обширную информацию получал от агента «Эскулапа». Особо интересовались в Москве новыми отравляющими веществами. В этой области мы от американцев отставали, что вызывало постоянную тревогу.

Как-то «Эскулап» обмолвился, что его старый друг занимается в закрытой лаборатории разработкой конструкции урановой атомной бомбы и готов помочь русским союзникам. «Ахилл» насторожился. Даже ему, опытному инженеру, было сложно представить, что это значит, к чему могут привести или уже привели атомные исследования.

«Ахилл» моментально связался с резидентом советской военной разведки в США «Мольером», он же майор Павел Меклишев. Тот, не раздумывая, предложил как можно быстрее встретиться с другом «Эскулапа».

Адамс торопился. Взяв на себя всю ответственность и дерзко пренебрегая некоторыми служебными инструкциями, договорился о встрече с ученым, назовем его «Мартин Кэмп». Познакомились в феврале 1944 года в небольшом городе вдали от Нью-Йорка.

«Ахилл» не мог и предположить, что работа над атомной бомбой ведется такими темпами и столь успешно. Секретный фонд президента США в миллиард долларов уже почти израсходован – и не зря. Тысячи инженеров и сотни ученых из разных стран вот уже несколько лет трудились под руководством великих ученых-физиков. «Кэмп» руководил одним из важных направлений и знал, о чем говорил: еще немного, и бомба будет готова к испытаниям.

Уже вскоре, 23 февраля, «Кэмп» передал Адамсу портфель. Нелегал не ожидал, что он будет таким тяжелым: как только в нем уместилось около тысячи страниц секретнейших материалов и образцы чистого урана и бериллия! Все документы надо было обязательно возвратить «Кэмпу» рано утром.

Всю ночь «Ахилл» фотографировал документы. В них помимо чисто технической информации в основном за 1943 год – отчеты об исследованиях, испытаниях, секретные инструкции. Как хватило сил у «Ахилла» все это переснять, да так, что ни разу не дрогнула рука? Потом в Москве ему скажут, что на всех 69 черно-белых пленках ни единого нечеткого изображения. Даже у профессиональных фотографов случаются промахи, нелегал же ночь напролет работал совсем не в комфортабельных условиях на конспиративной квартире. А возраст, нервы, жесткая необходимость во что бы то ни стало вернуть документы уже через несколько часов? Правда, никто ему не мешал. Тут сказался и опыт разведчика: хозяев квартиры он, словно предчувствуя, попросил на пару деньков уехать из города.

Еще одна встреча приблизительно через месяц – и еще 986 страниц документов по атомной тематике. А потом еще новые и новые материалы, образцы продукции…

За короткие минуты общения они поняли друг друга. «Кэмпа» нельзя было назвать завербованным агентом. Честный человек, он передал Советам то, чем должны были поделиться с ними сами американцы, изготовившие атомную бомбу. Понимая, что «Кэмп» совершенно далек от меркантильных соображений, Адамс все же передал ему вознаграждение – конверт с долларами. Вот где была допущена единственная ошибка. Ученый денег не взял, возмущения не выказывал, но было видно, что возникшее непонимание его расстроило. Адамс честно написал в Центр о своем промахе.

Оценка материалов вынесена будущим отцом советской атомной бомбы академиком Игорем Курчатовым – высочайшая. И еще одна похвала: «Все вышеуказанные материалы по отзыву Народного комиссара химической промышленности СССР представляют исключительную ценность. 21 июля 1944 года». Впервые за годы работы в особых условиях неизбалованный наградами и похвалами Адамс получает от руководителя советской военной разведки не только благодарность, но и премию в размере двухмесячного оклада «за инициативу, проявленную при добывании документов об американском атомном проекте».

Случайное ли везение – этот выход на «Мартина Кэмпа»? Свалившаяся с неба удача? Да, элемент везения присутствует. А случайности – никакой. Ведь Адамс – создатель нелегальной сети разведки, вербовщик, на связи у которого, напомню, было 16 своих агентов. Он мог и стал одним из самых результативных нелегалов военной разведки времен Великой Отечественной войны. Работа с ученым-атомщиком «Кэмпом» – итог, делающий честь Артуру Адамсу.

Послания начальнику Главного разведывательного управления писать было не принято, но, извинившись за нарушение, «Ахилл» отправил длиннющее письмо-исповедь. Ключевые, на мой взгляд, строки из его письма: «Я вертелся вокруг университетов около двух лет и до последнего ничего конкретного узнать не мог. Здесь научились хранить секреты. Только физики уровня нашего академика Иоффе могут разобраться в направляемых Вам материалах». И очень важное, провидческое, на которое в 1944-м внимания, быть может, не обратили, вспомнив слова Адамса лишь 6 августа 1945 года, когда первая бомба упала на Хиросиму: «Сейчас проектируется полное уничтожение Японии, но нет гарантии, что наши союзники не попытаются оказать влияние и на нас… Мы теперь имеем возможность получить достаточно данных, чтобы вести самим работы в этом направлении».

А «Кэмп» неожиданно исчез. Не пришел на заранее оговоренную встречу в сентябре 1944-го. «Ахилл» терпеливо ждал октября. Но тот так и не появился.

И судьба «Кэмпа», и его настоящее имя неизвестны. Известно другое. «Эскулап» позже сообщил Адамсу: его друг тяжело болен, и врачи никак не могут установить причину болезни, которая не позволяет «Кэмпу» вставать с постели. Возможно, во время испытаний ученый был облучен. В те годы о смертельной опасности, которой подвергаются все, кто работает в атомных лабораториях, подозревали и даже говорили. Но верили в это слабо. И болели, и умирали от неведомого медицине заболевания.

Как бы то ни было в истории создания американской атомной бомбы, которая переплелась с достижениями советской разведки, нашему другу так и оставаться «Мартином Кэмпом».

В ноябре 1944 года «Ахилл» почуял неладное. Сначала думал, что показалось, будто все чаще и чаще за его машиной неотступно следует какой-то автомобиль. Потом на хвост ему садилась наружка. Трудно сказать, когда и чем заинтересовал он ФБР. Сам Адамс мог лишь предположить, что, вероятно, его тщательно подготовленные встречи с советскими дипломатами не остались незамеченными.

Адамс тотчас прекратил все контакты с агентами. Как им действовать дальше, было уже давно оговорено. А вот ему надо было уходить. Он и уходил. Каждый вечер Адамс отправлялся на квартиру своего знакомого и часами гулял с его собакой. И не только: «прогуливал» он и четырех людей из ФБР, аккуратно сменявших друг друга. Этот вечерний моцион превратился для них в рутину. До тех пор, когда к порогу квартиры вернулся только хорошо выдрессированный пес.

Но еще год «Ахиллу» пришлось переезжать из одного города США в другой. Менять фамилии, документы и профессии, пока в 1946 году его наконец в результате сложной операции не вывезли в Москву, о чем доложили товарищу Сталину лично.

Артур Александрович не был увенчан наградами. Получил самую «массовую» медаль «За победу над Германией». Но все искупило присвоенное звание «инженера-полковника», которым Адамс гордился. Как и вступлением в советское гражданство. История Разведывательного управления, где он продолжал работать, подобного не знала.

Но трудные времена середины 1930-х годов если и не в кровавой, то в уродливой форме неким образом вернулись в 1948-м. Мать Адамса, рожденная в Российской империи и после смерти мужа в нее возвратившаяся, была еврейкой. И когда началась охота на космополитов, «Ахиллу», переславшему в Москву из Штатов пять тысяч страниц секретных документов по атомному проекту «Манхэттен» и 18 образцов чистого урана, тяжелой воды, бериллия… это обстоятельство припомнили. Уволили.

Как и многие его коллеги, вынужденные распрощаться с разведкой, он устроился работать в ТАСС. Писал, переводил, в общем-то не бедствовал и в 1969 году скончался в Москве в возрасте 83 лет.

Звание Героя России Артуру Александровичу Адамсу было присвоено посмертно в 1999 году «за мужество и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий».

Партизан и председатель

Кирилл Прокофьевич Орловский

(1895–1968)

Сталинская директива, посланная в феврале 1943 года в партизанские отряды, воевавшие на временно оккупированных территориях, была короткой и конкретной: уничтожить гитлеровских палачей-наместников: Коха – на Украине и Кубе – в Белоруссии. Этот приказ получили и две советские спецслужбы – военная разведка и разведка Наркомата внутренних дел. На Украине легендарный разведчик Николай Иванович Кузнецов совсем близко подобрался к кровавому убийце, но привести приговор в исполнение не смог. И Кох избежал наказания, дожил до 90 лет и лег в заждавшуюся его землю лишь в 1986 году.

Весь партизанский край охотился за гауляйтером Вильгельмом Кубе, за два года правления уничтожившего в Белоруссии более 400 тысяч белорусов, русских, евреев… Историки спорят, сколько же раз уходил Кубе от возмездия. Больше десятка – точно.

Но 17 февраля 1943 года казни, казалось, было не избежать. Еще в октябре 1942 года в районе Беловежской Пущи десантировалась спецгруппа во главе с майором Орловским. Относительно быстро «Соколы» (так называлась его разведывательнно-диверсионная группа) превратились в довольно крупный партизанский отряд. Диверсии на железных дорогах, когда под откос летели целые эшелоны, взрывы на важных для немцев стратегических объектах, уничтожение фашистских пособников. «Соколы» действовали и в относительно крупных городах. Так, в Барановичах уничтожили нескольких офицеров вермахта, захватили важные документы.

Через верного человека группа уже не майора, а ставшего подполковником Кирилла Орловского получила точные данные: Кубе вместе еще с несколькими высокопоставленными офицерами отправляется на охоту в Ляховический лес. Началась операция под названием «Кабанья охота». Засада, выставленная на дороге, уничтожила колонну автомашин с немцами. Гаупткомиссар Фридрих, обергруппенфюрер СС Захариус, 10 офицеров и более 30 солдат были убиты. В Центр пошла радиограмма: акт возмездия над палачом Кубе совершен.

Но нет, гауляйтер с его звериным чутьем на полпути из Минска остановил свой конвой. Его машина развернулась и помчалась обратно в сторону города. Покушение не удалось.

Группа Орловского не понесла потерь, но сам командир был тяжело ранен. И несмотря на это продолжал руководить операцией. И только после полного разгрома фашистской колонны, обессиленный, весь в крови, дал уложить себя на самодельные носилки. Партизаны доставили его в лагерь. Шансов выжить оставалось немного. Правую руку предстояло ампутировать по плечо. А как сделать это зимой, в землянке и без всяких медицинских инструментов? Врач отряда отрезал руку обычной ножовкой, никакой анестезии. Удалил и четыре пальца на левой руке. Слух был потерян процентов на 60. Но Кирилл Прокофьевич выдюжил.

Прошло три месяца, и в Москве получили радиограмму: «Выздоровел. Приступил к командованию отрядом». Центр настаивал на возвращении Орловского. Но командир все оттягивал свой отъезд. На Большую землю его переправили только в августе 1943-го после третьего приказа.

А справедливость свершилась. Подложенной миной Кубе был разнесен в клочья в своей собственной постели: акт возмездия совершили 22 сентября Елена Мазаник, Надежла Троян и Мария Осипова. Им троим, как и Кириллу Орловскому, было присвоено звание Героев Советского Союза.

Орловский продолжал работать в НКВД. Вышел в отставку только в конце 1944 года по состоянию здоровья. А как воевал полковник и Герой можно судить по боевым наградам – трем орденам Ленина, ордену Красного Знамени…

Выйдя в отставку, сразу же написал личное письмо товарищу Сталину. Как бы мы сейчас ни относились к вождю, авторитет его в годы Великой Отечественной войны был непререкаем. Вот отрывки из письма:

«…Благодаря Народному комиссару государственной безопасности товарищу Меркулову и начальнику 4-го Управления товарищу Судоплатову материально я живу очень хорошо. Морально – плохо. К моральному удовлетворению я глубоко убежден в том, что у меня имеется достаточно физических сил, опыта и знания для того, чтобы еще принести пользу в мирном труде».

И в заключение просил разрешить ему возглавить колхоз в родном селе «Рассвет» Кировского района Могилевской области. В просьбе Герою Советского Союза, полковнику НКВД в отставке не отказали. В январе 1945 года он был избран председателем колхоза. Под руководством Орловского его «Рассвет» стал в послевоенные годы одним из первых в стране колхозом-миллионером. В 1958 году у Кирилла Прокофьевича появилась еще одна Звезда – Героя Социалистического Труда.

Многие, и справедливо, считают, что именно Орловский стал прообразом председателя колхоза Егора Трубникова в популярнейшем фильме «Председатель». Сюжет прямо из жизни Орловского: израненный фронтовик возглавляет разрушенный войной колхоз. Борется, сражается с ленивыми и впавшими в безразличную апатию, мучается и побеждает. Актеру Михаилу Ульянову роль председателя давалась тяжело. Не совсем его амплуа. Да и для режиссера Алексея Салтыкова, взявшегося за труднейшую тему, фильм стал дебютным. Что и как тут подскажешь? Сценарий Юрия Нагибина был сложен для киновоплощения. Балансировал на грани и вашим и нашим, показывая колхозную нищету, но и не доводя картину до настоящих трагических нот. Фильм «вытащили» Михаил Александрович Ульянов и… Кирилл Прокофьевич Орловский. По признанию народного артиста, он случайно наткнулся на статью о безруком инвалиде – герое войны, ставшем председателем разоренного войной колхоза в белорусском селе Мышковичи – родине Орловского. Увидел его фотографии и понял, каким должен быть настоящий Егор Трубников.

Но кем же все-таки был воин, созидатель и дважды Герой, родившийся в 1895 году в крестьянской семье в глуши Кировского района Могилёвской области?

Профессиональным разведчиком, осмелюсь написать: исконным партизаном. Первый партизанский отряд создал летом 1918 года. И тогда тоже бился с немцами. Ушел в ЧК. И шесть лет – с 1920 по 1925 год – руководил партизанскими отрядами. Действовали они в Западной Белоруссии, которая тогда входила в собранную по лоскуткам Польшу. В Разведывательном управлении Рабоче-крестьянской Красной армии работал по линии «активной разведки». Действовали его отряды жестко. Число ликвидированных – и не только жандармов, но и помещиков – зашкаливало за сотню.

А затем пришло время службы в военной, а потом и во внешней разведке. И тут ответ на вопрос, почему отряд Орловского «Соколы» действовал в годы Великой Отечественной войны столь успешно. С 1930 по 1936 год работал в спецгруппе НКВД СССР по подбору и подготовке диверсионно-партизанских кадров на случай войны с Германией на территории Белоруссии.

Некое понимание, что в грядущей битве может случиться всякое, появилось еще в начале 1930-х годов. Существовал план «глубокой операции», согласно которому в тылу наступавшего противника должны были проводиться разведывательные действия, поддерживаемые постоянными диверсионными вылазками. «Глубокая операция» была обкатана во время маневров Красной армии и доказала свою эффективность.

Тогда же, в 1930-х, в приграничных регионах тайно готовились на случай вторжения врага – любого – партизанские отряды. Составлялись они в режиме секретности из членов партии и комсомольцев. А руководили и обучали потенциальных партизан такие опытные специалисты, как Орловский. Для отрядов закладывались подальше от границы тайные схроны оружия. Даже сборы не часто, но проводились. Командирами назначались не просто опытные, а сугубо профессиональные чекисты.

Однако тактику ведения боевых действий на своей пусть и временно захваченной противником территории признали ошибочной, идеологически порочной, расслабляющей советский народ. Официальная военная доктрина подобного не допускала.

Представление о начальном периоде войны было неоправданно оптимистичным. Оборона рассматривалась как исключительно краткосрочный фактор. Ее цель – проведение мобилизационных действий. Основой военной доктрины был боевой наступательный дух. Стратегия предусматривала переход в наступление сразу после отражения первых атак противника и ведение войны на его территории. Так что какие партизанские отряды, да еще и действующие в связке с дисциплинированной агентурой?

Даже теоретически предполагать, будто Гитлер может нарушить пакт и напасть на СССР, было запрещено. Похожих запретных тем накануне Великой Отечественной войны в Красной армии и советской военной науке существовало немало.

А ведь планы заброски партизанских отрядов в приграничные западные районы страны изучил, а затем и одобрил нарком Климент Ефремович Ворошилов. Но изменилась политическая конъюнктура, взяла верх точка зрения Сталина, что воевать предстоит с Англией, и осторожный, послушный Ворошилов возражать не посмел. И летом 1939 года, накануне Второй мировой войны, партизанские отряды распустили, приказав о них забыть. Закладки оружия и боеприпасов изъяли.

Но не везде и не отовсюду. В Белоруссии часть таких закладок осталась. Мало кто знает, что в Белоруссии с 1930 по 1936 год будущие народные мстители прошли отличную подготовку. Многие из них применили приобретенные навыки уже в первый год Великой Отечественной войны. Один из организаторов партизанского движения, наставник Зои Космодемьянской, полковник Артур Спрогис писал в своих мемуарах: «Мы осваивали методы партизанской борьбы, работали над созданием партизанской техники, обучали будущих партизан минно-подрывному делу… Все, чему мы научились в мирное время, оказало неоценимую помощь нам в борьбе с немецкими оккупантами».

А Орловскому партизанские навыки пришлось применять в Испании в 1937–1938 годах. Во время гражданской войны командовал диверсионной группой. Как правило, его бойцы выполняли боевые задания в тылу войск Франко. Однажды его отряд совершил дерзкий восьмисоткилометровый рейд, посеяв панику в рядах фалангистов.

Тем более не берусь сказать, чем был вызван его уход со службы в 1938 году. Могу лишь предположить, что и Кирилл Прокофьевич не избежал гонений, обрушившихся на многих чекистов, оставшихся в строю после расстрельных зачисток двух предыдущих лет. Формулировка «уволен со службы в органах госбезопасности по состоянию здоровья» мало что объясняет. Уверен, что хорошо справлялся со своими обязанностями, да и чувствовал себя неплохо, но разведку во время развернувшихся репрессий должен был не по своей воле покинуть. Близилась Вторая мировая война, участились массовые провокации на советских границах, началась наша кровопролитная война с Финляндией. А опытнейший чекист осваивает обязанности проректора по хозчасти Оренбургского, тогда Чкаловского, сельскохозяйственного института.

Внешняя разведка вспомнила о нем ранней весной 1941 года. Он отправлен в спецкомандировку в западную часть Китая. Прикрытие для него необычное – геолог. Мог бы и дальше продолжать свои «геологические», полезные для разведки исследования, но мучило осознанное: началась война, и я не на своем месте. Личную просьбу откомандировать в СССР и отправить за линию фронта услышали только в марте 1942-го. Требовались, нужны как воздух проверенные командиры, имеющие партизанский опыт.

Орловский восстановлен в органах. Его непосредственный начальник – Павел Судоплатов, возглавляющий Особую группу НКВД СССР. И в октябре 1942-го партизанский отряд особого назначения «Соколы» под его командованием уже бьется в Беловежской Пуще.

Необычнейшая судьба человека-победителя, где только не защищавшего и не восстанавливавшего свою страну. А похоронен дважды Герой в родной деревне Мышковичи Кировского района Могилёвской области Белоруссии.

Шумит сурово брянский лес

Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев

(1898–1954)

Лучший памятник чекисту, партизану, писателю и Герою Советского Союза Дмитрию Медведеву – наша благодарная память. Поэтому и возвращаюсь к легендарному разведчику, о котором рассказывалось в книге серии «ЖЗЛ» «Легендарные разведчики-1». Он уроженец города Бежицы – сейчас это один из районов разросшегося Брянска. Именно здесь в самый тяжелый год Великой Отечественной войны действовал партизанский отряд «Митя», названный в честь командира. Здесь в 2023 году и отмечали с достойной сердечностью 125-летие со дня рождения героя Брянщины Дмитрия Николаевича Медведева.

Как добрался отряд, первым из всех партизанских соединений заброшенный через линию фронта, до брянских лесов, что совершил и как сражался – детали установлены, факты подтверждены. И мой долг рассказать об одном из наиболее успешных, организованных в Москве, чекистских партизанских отрядов, действовавших на временно захваченной фашистами территории.

Брянчане поразили необычным патриотизмом. Не в том плане, что патриотизм у нас в стране необычен. А в том, что на Брянщине патриотизм очень силен. Корни у него с военных времен глубокие, партизанские – такие никому и никогда не выкорчевать.

Идем по улице Медведева

И не надо ждать праздника, чтобы понять: Медведева здесь помнят. На улице имени Медведева старый памятник и новое, во всю, как теперь принято, стену дома изображение Героя. Его именем названы школа, Дом культуры, музей… На праздник пригласили из Москвы сына Виктора, внука Сергея, правнучку Анну. Круглый стол историков, Медведеву посвященный, не менее важен, чем интерес людей к своему партизанскому прошлому, которым гордятся и сегодня. Это главное – помнить и уважать то, что было вчера и что дает жизнь наступающему завтра.

А чтобы это завтра пришло, надо бороться, как боролись на Брянщине за этот памятник Медведеву. Распадался Союз, началась на Украине вакханалия, и надежные люди из Ровно дозвонились в Брянск до своих строгих коллег: «Националисты оскверняют памятники Кузнецову (Герой Советского Союза, разведчик-нелегал. – Н. Д.) и Медведеву. Пока сдерживаем. Но приезжайте. И скорее, скорее!»

Быстро отправили транспорт в Ровно. С трудом, но вывезли в 1991-м памятник Дмитрию Николаевичу в Бежицу. А земляки Кузнецова доставили его памятник на Родину в Талицу Свердловской области. Эвакуировали Героев с чужой временно оккупированной чужими территории. Вот такое продолжение того самого незаконченного боя с бандеровцами. Чекист и партизан, Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев не погиб в дни войны, даже когда гибель была неизбежна. Выжил и сегодня.

«Митя» навел на фашистов страха

В 40 лет с небольшим грозу шпионов и контрабандистов, почетного работника ВЧК Медведева после двадцати лет оперативной работы уволили из органов. Был честен, строптив, презирал людей, выносивших приговоры невиновным.

И как бы ни менялось название спецслужбы, в которой служил Медведев, из поколения в поколение передается как невиданное событие поступок, совершенный Дмитрием Николаевичем в марте 1938 года. Тогда он был вызван в Москву и по всем правилам большой неправедной игры должен был быть из этой игры выведен: арест, тюрьма. И прямо на вокзале Медведев объявляет «смертельную голодовку», требуя передать свое письмо Сталину и наркому Ежову. Все приводимые в этой главе письма Медведева и рапорты о его работе на временно оккупированной территории привожу с копий писем Героя, переданных мне из Брянского музея Медведева.

«Генеральному Секретарю ЦК ВКП(б)

Тов. Сталину

Секретарю ЦК ВКП(б) Ежову

От члена ВКП(б)

п/б № …

Д. Н. Медведева

Заявление

Беспримерное издевательство надо мной со стороны антипартийных личностей из отдела кадров ГУГБ НКВД и из секретариата наркома, длящееся уже свыше полутора лет, из которых я семь месяцев без работы, вынудили меня объявить смертельную голодовку. С сего числа я объявляю голодовку, т. к. других средств у меня нет против нарушителей решений партии и советских законов.

Нет и не может быть через четыре месяца после решений январского пленума ЦК большего факта издевательства над честным, преданным партии и родине чекистом.

14. III.38 г.

Москва

Нахожусь на Курском вокзале, в Центральном вестибюле, у портрета тов. Сталина».

Еще хорошо, что не посадили – не выслали – не расстреляли, оставили в партии. Три года прожил на подмосковной даче, изредка читая лекции для немолодых партийцев из одной с ним ячейки. Не знал Дмитрий Николаевич, что 25 июня 1941 года на заседании Люберецкого райкома его должны были из партии исключить. Публично высказался о неизбежности войны с фашизмом, о чем тут же донесли куда надо. Какая война, о чем этот паникер…

Но тут же грянуло, стало не до какого-то Медведева. А он уже 22 июня – обиды прочь! – пишет рапорт:

«Народному Комиссару

Государств. безопасн. СССР

Тов. Берия Л. П.

От почетного работника ВЧК

Бывш. капитана Госбезопасности

Д. Н. Медведева

Рапорт

В ноябре м-це 1939 года, после двадцатилетия оперативной работы в органах ВЧК—ОГПУ—НКВД я был из органов уволен.

В первые же дни войны как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной я обращался к Вам полный готовности на любую работу и на любой подвиг.

Теперь, глубоко осознавая свой долг перед родиной, я снова беспокою Вас, тов. народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все силы, всего себя на борьбу с фашизмом.

Жду Вашего приказа.

22. VI-1941 г.

Ст. Томилино, Ленинск. ж. д., пос. б. Егорова, Центральная ул., д. № 8, Медведев Д. Н.»

Рапорт был зарегистрирован 2-м отделением секретариата НКВД 25 июня 1941 года. 27 июня ему присвоен входящий номер 72715.

25 июня уже готова бумага о партизанской борьбе на временно захваченной немцами территории.

Потом Дмитрий Медведев писал, что на создание партизанских отрядов вдохновили идеи героя Отечественной войны 1812 года Дениса Давыдова. Боевой кулак партизанского отряда – чекисты, пограничники, спортсмены. Обязательно нужна мощная радиостанция.

У идеи партизанской борьбы много авторов и соавторов. Но первый – Дмитрий Медведев. Он передал рапорт хорошо знакомому надежному сослуживцу, работавшему в органах. И за опальным Медведевым присылают на дачу в Томилино машину. Семья в отъезде, и Дмитрий Николаевич прикрепляет к дачному замку записку: «Ушел на фронт. Прошу беречь сад». Капитан госбезопасности снова в строю. Это и ему поручена важнейшая задача: «Пусть наша земля горит под ногами оккупантов!».

И уже, как значится в докладной записке, «24 августа 1941 года партизанский отряд НКВД СССР в составе 34-х товарищей выехал из Москвы к линии фронта».

Привожу документы «Отряд тов. Медведева».

«Сов. секретно.

Приказ № 1

По Н-скому партизанскому отряду

1. Личный состав утверждаю согласно приложенного списка.

2. Командиром отряда назначается – Капитан Гос. безопасности МЕДВЕДЕВ Дмитрий Николаевич.

3. Комиссаром отряда назначается – КУЛАКОВ Георгий Николаевич.

4. Начальником штаба назначается Воен. инженер 3-го ранга СТАРОВЕРОВ Д. Д.

5. Командирами отделений назначаются:

1. Лопатин П. Г.

2. Езубчанк А. Т.

3. Шоуро Н. Д. (Правильное написание: Шауро. – Н. Д.)

6. Утверждаю врачом отряда ВАЙНШЕН Алекс. Матвеевича. (Правильное написание: Александр Файнштейн. – Н. Д.) Радистом ШМАРИНОВА А. А.

7. Назначаю выезд из Москвы в район действия на 24/VIII – c. г. в 14.00.

8. Выражаю уверенность, что отряд оправдает всякое (поправлено на «высокое». – Н. Д.) доверие партии и правительства и покажет образцы доблести и геройства, присущие советским людям.

За дело Ленина – Сталина – вперед!

ЗАМ. НАЧ. ОСОБОЙ ГРУППЫ при НАРКОМЕ

Ст. МАЙОР ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ ЭЙТИНГОН»

Немцы наступают на Москву, а капитан Медведев со своим отрядом держит путь на Брянщину. Отряд назван его именем – «Митя». Биться в тылу придется на одном из наиболее важных участков наступления немцев. Вот отряд уже в Брянске, город в огне. Партизаны пять ночей подряд не могут перейти линию фронта, чтобы прорваться в брянские леса: немецкие ракеты, стрельба по всему, что только движется, или кажется, что движется. Пересечь реку Десна, разделяющую на две части поселок Белоголовль, в темное время суток невозможно. На одном берегу держат оборону красноармейцы, с другой стороны – палят немцы. Сегодня смотрю на спокойные воды: не широка же ты, речушка. Но и не узка. Вот как описывается этот бросок в докладной записке тому же Берии:

«Сов. секретно.

Все попытки, сделанные отрядом перейти линию фронта, оказались безрезультатными, так как фронт в тот период в районе реки Десна был стабилен и производились крупные боевые операции. При каждой попытке перейти линию фронта отряд попадал под ураганный ружейно-пулеметный и минометный огонь и обстрел с воздуха. Один из бойцов отряда в одну из таких попыток был легко ранен».

Теперь в селе Белоголовль установлен памятник Медведеву. Как и все, что на Брянщине встретилось, он прост, понятен, ухожен. Здесь 13 сентября в 12 часов совсем не ночи, а дня медведевцы и совершили свой рывок. Чекист Медведев времени даром не терял. Заметил, что к полудню канонада замолкает. У фрицев – обед. И Медведев использовал эту немецкую пунктуальность. Отряд переправился на другой берег. Потом бойцы по-пластунски переползли через пустую улицу и, поднявшись во весь рост, минут 40 бежали к спасительным брянским лесам. Ни единого выстрела, и никаких потерь.

Далее снова цитата из «Докладной записки»: «Линию фронта отряд перешел только днем 13 сентября у д. Белоголовль Жуковского района Орловской области».

Таким был первый из 120 дней отряда «Митя» в тылу врага. А о первом бое в «Докладной записке» сообщается так: «Через два дня – 15 сентября отряд совершил свою первую боевую операцию – налет на большаке у деревни Сальникова Кленянского района на автоколонну противника, во время которого отрядом было уничтожено: одна штабная автомашина, один мотоцикл, подбита одна легковая автомашина и убиты несколько немецких солдат и офицеров, в числе которых оказался один генерал».

Можно долго приводить победные цифры о том, сколько немцев уничтожено, сколько поездов с чужим оружием пущено под откос, какие ценнейшие разведданные передавали в Центр радисты Медведева.

Встречались с командирами стихийно возникших партизанских отрядов. В архиве Брянского исполкома хранится любопытный документ: «Товарищ Медведев проинструктировал руководство по развертыванию партизанской борьбы. Он указал путь и методы развертывания народного движения. Всего было создано 15 групп». Эта цитата – из книги «Дмитрий Медведев» писателя Теодора Гладкова.

Главным успехом стала операция «Ночь перед Рождеством». Конец декабря 1941 года, немцы рвались к Москве, отправляя десятки эшелонов с техникой. И тут сработал план Медведева. Отряд «Митя» вместе с другими партизанскими отрядами Бернта и Пуклина, пусть на время, но парализовали движение по железной дороге. Взрывали полотно, атаковали железнодорожную станцию Судимир, даже захватили районный центр Жиздра. А действовавшая с ними в связке советская авиация почти двое суток бомбила и бомбила эту огромную пробку. Движение на Москву было на несколько дней сорвано. Рождество завершилось смертельным исходом.

Об этой, как и о некоторых других крупных операциях отряда «Митя», нарком Берия докладывал в Государственный Комитет Обороны Сталину, Молотову, Ворошилову, Маленкову и в Генеральный штаб РККА Шапошникову и Васильеву:

«25-го декабря 4-мя минами подорван воинский эшелон на ж. д. Рославль – Сухиничи, шедший в сторону фронта. Разбиты паровоз, 15 вагонов убито до 300 солдат, много раненых. Движение остановлено на много дней. Созданы пробки на станциях Киров и Фаянсовая в сторону Рославля.

Того же числа при вторичном налете на Жиздру окончательно ликвидирована немецкая комендатура полиции, разбита грузовая машина, захвачено пятьсот тысяч руб., взят живым Львов-Корзухин, сын князя Львова, перешедший к немцам».

О том, как искали и нашли изменника Львова-Корзухина, расскажу чуть позже поподробнее.

Похожие операции проводили и другие партизанские соединения. Они заранее согласовывались с Москвой и наносили фашистам огромный урон.

Но гибли люди. Нельзя было без жертв. Медведев позже писал: «Если война – это тяжелый труд, если война требует самоотверженности, большого напряжения воли, то вдвойне и втройне тяжелее приходится людям, борющимся с врагом в его тылу». На грани смерти оказался и Медведев. Гитлеровцы поняли, какая грозная сила противостоит им, и бросили против партизан карателей. В бою командир был ранен в колено правой ноги. И с поля боя Дмитрия Николаевича вынес адъютант Николай Королев. Несколько километров тащил он Медведева на себе. Такое было под силу лишь ему – тяжеловесу, абсолютному чемпиону Советского Союза по боксу. Врач Файнштейн извлек пулю. Пришлось Дмитрию Николаевичу ходить на костылях. Мучительной боли, испытываемой при этом, Медведев ни разу не показал.

Каким он был командиром

Жестким, требовательным. Иногда благодарил одним лишь взглядом, показывая, что доволен. Особой чести – дружеского похлопывания по плечу, удостаивались немногие, совершившие настоящие подвиги. Бойцы называли своего командира «железным». В страшнейшие морозы отряд по его приказу совершал длинные пешие переходы, чтобы не попасть в кольцо фрицев, за ним охотившихся. Около 60 тысяч немцев пытались уничтожить отряд «Митя» и другие партизанские формирования Брянщины. Силы на это отвлекались, как на крупные стратегические операции. Может, как раз их и не хватило, чтобы взять Москву.

Однажды немцы окружили отряд. Прорваться можно было лишь через оставшийся узкий проход. И тут одного из бойцов тяжело ранило. На вопрос Медведева, выдержит ли переход, доктор лишь покачал головой. Требовалась операция, и немедленная. «Сорока минут хватит?» – спросил командир, и врач кивнул. Сорок минут отряд ждал, пока врач спасал умиравшего партизана. И спас. «Митя» ушел без потерь. Конечно, Дмитрий Николаевич рисковал. Одна жизнь или существование целого отряда. Но человек был спасен. Дожил до конца войны. И еще долгие годы приезжал в Брянск на встречи партизан из отряда «Митя». Об этом рассказала мне Нина Владимировна Шик – заведующая Музеем Медведева. Существует он уже 48 лет, а Нина Владимировна работает в нем 45 лет. Иногда во время ее рассказов мне казалось, что она чувствует себя Медведевым. Энтузиазма хватает почти на полвека.

Шпионам – смерть

Отряд Медведева разросся до 280 человек. Как сообщал в Москву Медведев, «отряд растет за счет военнослужащих, оказавшихся в окружении немецких войск. Вооружается за счет трофеев».

Некоторые боялись предателей, шпионов. Но не Медведев, повторявший: «Что же мы за чекисты, если не сможем разоблачить врага».

Действительно, пытались проникнуть в отряд немцами засланные провокаторы. Два красноармейца, бежавшие из плена, поначалу подозрений не вызвали. Таких было немало, их определяли в хозяйственный взвод, за ними приглядывали. Спустя несколько дней один из новичков подошел к Медведеву с признанием. В лагере их завербовали, инсценировали побег. Задание: проникнуть именно в этот отряд. Красноармеец согласился, лишь бы спастись, а сейчас очень боится своего напарника. В лагере тот был безжалостен, бил его смертным боем.

Некоторое время Медведев приглядывались к напарнику. Тихий, сломленный человек. Допросили, и тот раскололся: он всего лишь помощник вражины, который хуже фашиста, его ненавидел весь лагерь.

Оказалось, не врет. Красноармеец, признавшийся в том, что завербован, как раз и есть главный. А тот, кого он выставил фашистом, лишь приманка: сдав его, он должен был завоевать доверие командира. С предателем поступили по законам военного времени.

Однако пришел момент, когда Медведев понял: за его отрядом немцы начали настоящую охоту. И командир принялся за изучение методов работы абвера и тайной полиции, засылавших в отряд своих агентов. Как-то обратили внимание на немолодого человека. Одет в простую крестьянскую одежду, а выглядит типичным горожанином. Спросили, что потерял старик в глухом лесу, и тот, словно ждал вопроса, ответил, что пытается найти свою пропавшую корову. А потом он снова попался на глаза: беседовал с недавно присоединившимся к отряду красноармейцем. Тот называл себя ветеринаром и якобы обещал старику вылечить всю ту же корову, на сей раз переставшую давать молоко.

Вскоре «ветеринар» попытался бежать. Допросили, и он признался, что завербовали его в лагере, дали задание разузнать, сколько человек в отряде, как вооружены партизаны. Кое-что он успел сообщить «пастуху» – немецкому связнику.

Выяснил Медведев любопытную деталь. Всех пытавшихся в отряд проникнуть, вербовал в лагере один и тот же человек. Носил он поверх шинели повязку санитара, запоминавшуюся завербованным ярким красным цветом. Был он, бесспорно, русским, но, как уверяли разоблаченные, бойко говорил с немцами на их языке. Выяснили и фамилию вербовщика: Корзухин, Николай Корзухин.

Подробнее о нем узнали в ту самую «Ночь перед Рождеством», когда партизаны захватили управу в Жиздре. Среди попавших в руки медведевцев и внимательно ими изученных документов было и письмо коменданту города: «Я представляю при этом прошении свою автобиографию и прошу разрешить мне до конца войны жить и работать в городе при местной управе. Думаю, репутация моей семьи и моя прошлая деятельность позволят вам удовлетворить мою просьбу… Я сочту за счастье выполнять любую работу по установлению нового порядка в России». И подпись: «Львов».

Медведев сопоставил прошение с несколькими другими захваченными бумагами. Пришел к выводу: против них работает опытный провокатор. Рано или поздно его усилия внедрить в отряд диверсантов могут и осуществиться. И командир приказал во чтобы то ни стало найти в Жиздре таинственного Львова. Он же Корзухин?

Удалось. Тот самый санитар Корзухин Николай Владимирович. Обыскивали тщательно. И нашли при предателе старинное, поначалу удивившее Медведева групповое фото: премьер Временного правительства Александр Керенский и его министры. Дмитрий Николаевич определил, что один из них очень похож на санитара Корзухина. Да, точно – сходство с председателем Синода Владимиром Николаевичем Львовым. После революции его сын сменил фамилию, работал против советской власти. В первые же дни войны сдался в плен, служил в СД.

Медведев вел допросы напористо. Заманивал в словесные ловушки. Признание было неизбежно: да, посылал всех лазутчиков в отряд именно я, князь Львов.

Связались с Москвой. За Львовым-Корзухиным прислали самолет. Предателей наказывали по всей строгости.

Кто такой ТИМ?

Этими тремя буквами Дмитрий Николаевич Медведев подписывал свои донесения. Расшифровывается просто: Татьяна Ильинична Медведева, его жена, уже в нашем, XXI веке, скончавшаяся.

А еще он называл супругу «Тимофейчик». Любовь с первого взгляда и в тяжелейшее время, когда брата, тоже чекиста, бросили в тюрьму, а судьба самого Дмитрия Медведева висела на волоске. Первая жена от него ушла, думала, что и мужа арестуют.

Харьковчанка Таня Мачерет сразу понравилась Медведеву. Но она уже была чужой невестой. Скоро и свадьба с молодым инженером, часто бывавшим у Татьяны дома. Но Дмитрий не думал сдаваться. Тоже заглядывал на огонек, стараясь не обращать внимания на мать девушки, никак не одобрявшей это знакомство. Медведев был старше Тани на 15 лет, да и не успел еще официально развестись.

Этот поединок за новую и самую большую свою любовь Дмитрий Николаевич выиграл.

Был он вызван в Москву. Решил до конца бороться за правду. А Татьяна согласилась и приехать к Дмитрию Николаевичу, и стать верной спутницей. Но жених пребывал в бедственном положении: у него не было даже трех рублей, чтобы заплатить пошлину и официально зарегистрировать брак. Татьяна заплатила сама. «Будут говорить, что ты купила меня за три рубля», – вздохнул Медведев. С тех пор в семье Медведевых и существует эта семейная шутка.

А взаимная любовь была совсем не шуточная. Вот письма «железного» командира Дмитрия Николаевича жене, после которых все вопросы об искренности чувств отпадают. Это письмо Медведев отправил еще 27 августа 1941 года, до перехода отрядом линии фронта: «Тимофейчик, любимый! Пишу тебе из Брянска. Это уже последняя весточка. Через полчаса буду проезжать Орджоникидзе-град. Взгляну на свой родной дом. А потом часа через четыре буду уже на месте назначения. В Орле сфотографировался и просил одного товарища получить карточку и отправить тебе. Позу принял очень боевую, только ты не пугайся, это я нарочно. Ну, будь здоровенькой, радость моя. Крепко целую»

А это более позднее послание: «Тимофейчик, когда бывает сложно, опасно, я всегда мысленно, а если поблизости никого не было, то вслух, обращался к тебе и говорил: “Ну, Тимошенька, курносенький, выручай”. И всегда все кончалось благополучно. Я не боялся смерти. Может быть, поэтому я и не погиб даже тогда, когда гибель была неизбежна. Я не думал о смерти… В общем, я еще не ухожу от тебя и хочу быть с тобой. Но если нужно будет, пойду снова, и ты благословишь меня на новые подвиги и будешь охранять так, как охраняла до сих пор. Митя. Москва, госпиталь, 16 марта 1944 года».

…Двери Музея Медведева не закрываются. Сегодня чаще всего заходят те, кому предстоят тяжелые испытания. Слушают, смотрят, учатся. Им ведь скоро в бой.

Провидец со станции Узловая

Леонид Романович Квасников

(1905–1993)

Если бы вдруг кто-то начал подсчитывать, в какой части СССР выросло больше всего хороших разведчиков и близких к ним на душу населения, то станция Узловая Тульской области вырвалась бы в лидеры. Численность населения этой станции Московско-Донбасской железной дороги до революции не превышала пяти тысяч человек. А помимо Квасникова здесь родились разведчик и писательница Зоя Воскресенская-Рыбкина и генерал-лейтенант, замнаркома внутренних дел, один из создателей атомной отрасли Авраамий Завенягин (дважды Герой Социалистического Труда, награжденный шестью орденами Ленина).

Не уверен, сумею ли подробно рассказать о Леониде Романовиче Квасникове. Он скончался в 1993 году, когда о вкладе разведки в создание атомной бомбы почти не упоминали. Сам он был немногословен. Свою роль не выпячивал. Тут и скромность, и профессиональная осторожность. Получил известность лишь среди своих, так же, как и он, дисциплинированно молчаливых. В его эпоху достижения разведки, тем более великие, хранились в такой же великой тайне. Материалы пришлось собирать по крупицам, за что благодарю Героя России Владимира Борисовича Барковского, атомного разведчика и незабвенного соратника Квасникова. О Квасникове он рассказывал с уважением. А еще писателя Виктора Николаевича Андриянова, в начале 1990-х годов попытавшегося обобщить все, атомной разведкой сделанное, и ученика Квасникова Анатолия Борисовича Максимова, с которым мы о многом так и не договорили.

И все равно понятно: именно Квасников был главным двигателем советской, несколько не по своей вине запоздавшей в работе по атому, разведки. Тут напрашивается сравнение с Константином Циолковским, пионером отечественной космонавтики. Их роднит многое. Оба вышли из российской глубинки. Циолковский был туговат на ухо, Квасников – близорук, но и тот и другой услышали и увидели такое, что иным не виделось и не слышалось.

С детства Леонид Квасников мечтал о движении вперед. И совсем не карьерном. Ему нравилась скорость. Ощущал ее в быстром движении проносившихся мимо поездов. Он и сам в 17 лет укладывал рельсы, строил мосты. Но хотел идти дальше, учиться. Вот кому советская власть была словно мать родная. Окончил железнодорожную профтехшколу и был принят помощником машиниста, а потом и машинистом паровоза. В 25 лет, совсем не мальчиком, поступил на механический факультет Московского института химического машиностроения. Пусть не смущает выбор. В 1930-х годах в стране верили, что все передовые достижения, в том числе и в военной области, будут именно за химией. Эта вера до войны господствовала и в разведке.

Понятно, что учился с полной отдачей – на красный диплом. И, окончив в 1934-м институт, около года работал инженером на химкомбинате в городе Дзержинске. Хотелось расти, быть полезным, и родной МИХМ принял Квасникова в ряды аспирантов. В чем потом не раскаивался. В 1938 году аспиранта включили в специальную комиссию Наркомата оборонной промышленности по обследованию военных заводов. И конструктор Квасников придумал, как быстро автоматизировать производство артиллеристских снарядов.

Он ушел в науку с головой, но в 1938 году по партийно-комсомольскому призыву был вытащен оттуда за чуб и определен в разведку. Квасников просил лишь одного: разрешить ему защитить уже написанную кандидатскую диссертацию, связанную с производством боеприпасов. На что получил уклончивое: выпадет там, в госбезопасности, время, тогда и защитишь. Время так и не выпало. Но, если честно, отечественная наука потеряла от этой смены деятельности Квасникова меньше, чем приобрела зарождавшаяся научная разведка, в которой новичка-лейтенанта назначили заместителем начальника отделения научно-технической разведки.

Как раз здесь и было место человека с чисто научным, аналитическим складом ума и великолепными техническими познаниями. Он быстро разобрался в приоритетах и задачах своего направления. Этому помогли и довольно частые командировки в Польшу и Германию.

И вскоре бесстрашно схватился с наркомом Лаврентием Берией. Пытался объяснить, что грядущая война принесет много научных открытий не только в создании традиционного вооружения. Еще в 1939 году, пожалуй, первым в разведке, а может, и не только в ней, обратился к нетронутой ранее теме создания атомного взрывчатого вещества и его использования в виде сокрушительного оружия. Позже объяснял, что это было озарение.

Интуиция не подвела. В том же 1939-м из американских научных журналов, которые на удивление регулярно поступали в Советский Союз, разом исчезли все статьи по ядерной тематике. Это натолкнуло на мысль: центр по работе над атомными проектами, пока не ясно, что из себя представляющими, однако уже существующими, похоже, находится в США.

Попытки привлечь внимание наркома Берии к созданию за границей совершенно нового смертоносного оружия никакого результата не дали. В 1940-м Лаврентий Павлович отправил упрямца, но и смельчака подальше – в Польшу, где уже хозяйничали немцы, на мало значащую должность. Под прикрытием участвовал в советско-германской комиссии по репатриации. По мере возможности занимался вербовкой поляков, шедших на нее весьма неохотно. Польские офицеры много обещали взамен на освобождение из плена, а потом отказывались от сотрудничества. Знания и потенциал Леонида Романовича использовались совсем не так и не там, где по-настоящему требовались.

Все же Квасникова вернули. С приближением войны без таких, как он, в Центре было уже не обойтись. И Леонид сразу огорошил Берию личным письменным обращением, уже не несколько абстрактным, как прежде, а вполне конкретным: «За границей ведутся работы в области возможного использования атомной энергии в военных целях». Ну разве не чушь, рассуждать о каком-то неведомом атоме, когда не хватало реальных самолетов и танков, которые так нужны в надвигающейся войне? Как такое могло понравиться Лаврентию Павловичу? Какой-то новичок-очкарик, только призванный в органы, выдвигает чуть не новую доктрину, о которой в госбезопасности если кто и слышал, то краешком чуткого уха.

Однако уже в конце 1940 года, а не позже, как принято считать, Квасников посылает первую свою шифровку в наши резидентуры в США, Великобритании и Германии. В этих странах, по его пока всего лишь предположениям, могли вестись работы над суперсекретным атомным оружием.

Когда грянула война, то схожие шифровки были отправлены по приказу Квасникова во все раскинутые по миру и потихоньку восстановленные резидентуры. Всю информацию о научных исследования в области атома, о добыче урана, хоть в Норвегии, хоть в Чехословакии, быстро и без сомнений – в Москву.

Первыми откликнулись Дональд Маклин и Джон Кернкросс из «Кембриджской пятерки». Каждый прислал в сентябре 1941 года не просто информацию, а документы, подтверждающие начало работ над атомным проектом в США и Британии. Почти полностью совпавшие сведения встревожили Квасникова. Его руководство тоже обеспокоилось. И настолько, что Берия дал приказ нашим авторитетнейшим экспертам проверить достоверность из Лондона полученного. И был успокоен, когда ведущие умы вынесли вердикт: создание подобного оружия возможно, но не сейчас, а лет через десять, а то и двенадцать.

Сейчас часто и в принципе заслуженно вспоминают о Берии как о создателе советской атомной промышленности. Но тогда, в 1941-м, он обозвал донесения «дезой» (дезинформацией), цель которой им была мгновенно разгадана: отвлечь в тяжелейший для Советского государства час силы, средства и людей на занятие чем-то настолько же дорогостоящим, насколько и бесполезным.

Квасников же и придумал название грандиозной операции нашей разведки по добыче секретов изготовления атомной бомбы – «Энормоз». В переводе с английского – огромнейший, грандиозный. Задачи резидентурам ставились конкретные. Чтобы понять, что из себя представляет бомба и что необходимо для ее изготовления, технарь Квасников засел за книги по ядерной физике. И вскоре он уже относительно точно понимал те ряды длиннющих интегралов, что пока еще «вслепую» присылали из Штатов, Англии и Канады его подчиненные. Усвоил все тонкости и премудрости, запомнив их до конца дней своих. Задачи резидентурам превратились из несколько расплывчатых во вполне конкретные. Он обязал сотрудников, работающих в «закордонной» разведке, освоить хотя бы учебники для студентов-физиков. Сам набрасывал вопросы, которые надо было задавать нашим иностранным агентам, иногда удивляя тех точно сформулированной конкретикой.

Информация разведки от 20 июля 1942 года о результатах секретной встречи президента США Рузвельта и премьера Соединенного Королевства Черчилля на многое раскрыла глаза и пребывающему в неверии Берии. Руководители двух стран решили сосредоточить усилия своих ученых в центрах на территории Соединенных Штатов. Англичане дали добро на переезд лучших своих физиков в лаборатории Америки. А нам – ни слова.

Ради справедливости сам Квасников называл свой характер «скверным». Я бы определил его иным словом – «самовольным». Он не собирался дожидаться окончательного прозрения наркома Берии. Написал напрямую Сталину докладную записку о разработке союзниками втайне от СССР атомной бомбы.

И пошел дальше простого пересказа тревожнейшей информации. Предложил срочно заняться на территории Советского Союза созданием своего атомного потенциала. Перечислил меры, для этого немедленно требующиеся. Среди них и создание некого объединения всех организаций, занимающихся подобными и схожими научными проблемами. Не преминул упомянуть: информацию разведки от своих источников надо тщательно и быстро изучать и доводить ее до структуры, занимающейся исключительно работой над атомным оружием.

Беда заключалась в одном. Подобной структуры еще не было. Но, полагаю, благодаря и напору Квасникова ее все-таки создали в октябре труднейшего для Советского Союза 1942 года. Сталину рекомендовали талантливого молодого ученого, который мог бы возглавить атомный проект, – Игоря Курчатова. Но Иосиф Виссарионович со свойственной ему прямотой рубанул, что такого не знает. Предложил пост руководителя испытанному академику, отцу советской физики Абраму Иоффе. Но Абрам Федорович, ему было в то время немногим за шестьдесят, тактично отказался, тонко намекнув на возраст. Зато тотчас назвал нужного человека: конечно, Курчатов. Сталин согласился.

Забегая вперед скажу: Квасников и Курчатов были обречены на долгую совместную исключительно нервную работу. Не считая нескольких лет, проведенных Леонидом Романовичем в Штатах, им приходилось общаться именно вплотную. Передача разведданных проходила по сверхкороткой цепочке из двух «К»: Квасников – Курчатов. Иначе и быть не могло. Игорь Васильевич вчитывался в донесения, с превеликим трудом переведенные. Выбирал главное, отсеивал побочное, ставил вопросы, просил о конкретных уточнениях.

Позволю себе важное уточнение. Полученные коллегами Квасникова документы поступали не только в распоряжение одного лишь Курчатова. С ними надо было работать, анализировать, претворять в жизнь. А объем развединформации оказался таким всеобъемлющим, что даже гениальному физику не под силу было справиться одному. В последнем своем интервью, а давал он их очень редко, Леонид Романович сетовал своей землячке из Тульской области на то, что многие ученые — не Курчатов — как бы забыли об им переданном. Но Квасников помнил, что, когда и кому. Поэтому некоторое забвение роли его соратников полковника в отставке огорчало. Квасников ушел в 1993-м. Тогда об операции советской разведки «Энормоз» по понятным причинам было почти неизвестно. И справедливость восторжествовала лишь в середине 1990-х, когда группе атомных разведчиков, в том числе, конечно, и Квасникову, были присвоены звания Героев России как раз за добычу секретов немирного атома. Леонид Романович до этого дня признания не дожил.

Но давайте вернемся в 1943-й. Берия наконец-то понимает, что Квасников — провидец. Однако слишком упрямый, неукротимый. И отправляет его — кто же, если не ты? — в США, где до создания атомной бомбы оставалось всего ничего. Ясно, что не ссылка, но и не повышение для главного координатора операции «Энормоз».

Признаем: проявить себя в чисто оперативной работе Леониду Квасникову было сложно. Иностранные языки не были его коньком. Очень мешало плохое зрение. Не зря носил очки чуть не с самого детства. Уходить от слежки и умело проверяться перед встречей с агентами… Все это было не его. Он брал иным — четким анализом, выдумкой. Ведь начинал как инженер-изобретатель. Даже заведомо невыигрышные ситуации обращал в свою пользу. Один из лучших работников резидентуры Семен Семенов, оперативный псевдоним «Твен», трудился в США успешно, однако настолько долго, что привлекал внимание ФБР уже одним своим появлением на улице. И, таская за собой неизбежный «хвост», все равно отрывался от него, встречался со своими агентами. Рискованно для бывшего студента из СССР, а затем сотрудника «Амторга». А для наших друзей еще больше.

И Квасников нашел выход. Он посылал Семенова «в город», как говорят разведчики, зная, что за ним потянется одна, а то и две машины наружки. И когда это обязательно происходило, он подзывал уже ждущего своего часа сотрудника: «Иди, Саша (или Антон), иди».

Сашей и Антоном были два молодых оперативника: Александр Феклисов и Антон Яцков. Когда Квасников только приехал в Нью-Йорк, в его отделе, занимавшемся научно-технической разведкой, царила почти полная пустота. Работать — некому. И заместитель резидента Квасников, заприметив двух способных ребят, через Москву добился их перевода под свое крыло. Решение оказалось вернейшим, хотя в 1943-м никто и предположить не мог, что под началом Леонида Романовича служат два будущих Героя России. Кстати, не обращал он внимания и на то, что Феклисов был глуховат. Прозорливый разведчик Квасников, не снимавший очков, на собственном примере знал, что такие физические недостатки для способных людей не помеха.

Два года неистового напряжения. Утром работа, и настоящая, в «Амторге» под прикрытием торгового представителя. А вечерами — главное: научно-техническая, в основном атомная разведка. Он направлял деятельность своих сотрудников и наших друзей-агентов. Знал их сильные и слабые стороны, используя сильные в интересах дела.

Именно от Квасникова Москва узнала о дне испытания первой американской атомной бомбы. А потом и о том, что взрыв перенесут из-за неблагоприятных погодных условий. Леонид Романович непосредственно руководил атомной сетью внешней разведки с января 1943 по 1945 год.

Вернувшись в 1945-м, он стал заместителем начальника, а затем и руководителем отдела технической разведки. Иногда говорил: «Я сам смогу попробовать собрать бомбу. Полученной информации хватает».

Леонид Квасников понимал: все, что сделано и добыто, только начало. Работа в США убедила его: если американцы развяжут войну против СССР, битва будет тотальной.

Квасников первым в советской разведке заговорил о возможности появления в Штатах убийственного оружия. Он следил за каждым шагом по его созданию. Это во многом благодаря лично ему советские ученые создали «изделие», испытание которого в 1949 году прошло успешно и стало полной неожиданностью для американцев. Он шел за бомбой прямо от ее американо-британской купели и довел до взрыва в Семипалатинске.

Ну а горечь, что ученые подзабыли о вкладе разведки, сегодня уступила бы место профессиональному удовлетворению. Квасников не дожил до того дня, когда разведчики и академики договорились, что успех они разделяют поровну.

Под псевдонимом «Джонни»

Анатолий Антонович Яцков

(1913—1993)

Анатолий Антонович Яцков был из тех немногих, судьбой и разведкой избранных, кто, рискуя головой, добывал секреты атомной бомбы.

Имя полковника внешней разведки Яцкова почти неизвестно. Откуда же? Да, в 1996 году ему присвоено звание Героя России. Но посмертно. Умер в 1993-м, а тогда о роли разведки в создании грозного советского оружия прочно молчали. О себе он успел рассказать очень немного, словно взвешивая «нельзя» и «можно», где им же и выбранное «нельзя» явно перевешивало.

Правда, имя Яцкова, всегда произносимое с неизменным уважением, проскальзывало в наших разговорах с его собратьями по атомной разведке Владимиром Барковским, Александром Феклисовым и Моррисом Коэном, награжденных одним с ним «геройским» указом. Им на склоне жизни, на последних годах и дыхании разрешили частично поведать, как добывались спасшие нас и мир секреты.

Никого из этих прекрасных людей, горжусь, что всех их знал, уже нет. Попробую с их добрых слов нарисовать портрет Анатолия Яцкова, действовавшего в США и участвовавшего в гонке за атомной бомбой под фамилией Яковлев и оперативными псевдонимами: «Алексей» — для своих и «Джонни» — для друзей, агентов-американцев.

Биография под копирку

У всех пришедших в разведку после кровавых чисток середины 1930-х годов биографии похожи, будто две капли чистой воды. Все из рабочих семей, все преодолели трудный путь от исконных трудяг, потом студентов почти всегда с красным дипломом и до способных инженеров. И все это, чтобы, пройдя строжайший отбор, попасть в разведку. Безошибочным селекционером на самом высшем и сугубо персональном уровне выступал будущий начальник разведки военных лет Павел Михайлович Фитин. Как разглядел он в чернорабочем, окончившем девятилетку, затем рабочем сахарного завода, строителе, слесаре, постоянном жителе рабочего барака и, наконец, выпускнике Полиграфического института, распределенного в 1937 году инженером-технологом на картографическую фабрику, перспективного разведчика? Чутье, вера, умение распознавать людей. Фитин предпочитал парней, окончивших технические вузы. Они — трудолюбивы и изобретательны, не склонны к болтовне, как некоторые выпускники гуманитарных институтов. Так считал начальник разведки. И если кто и захочет с этим мнением поспорить, то только не я.

На учебу в Школе особого назначения (ШОН) Яцкову, как и всем, в чекисты тогда призванным, отвели в 1939 году 10 месяцев.

Их разбили на «десятки». Не здорово же, если бы все зачисленные знали друг друга. Круг общения ограничен. Другие «десятки» обучались где-то неподалеку. Всегда удивляет: какая же тогда была конспирация. Да и для персонального ускоренного обучения не годились шумные чекистские потоки.

Александр Семенович Феклисов, друг и однокашник Яцкова, вспоминал, что небольшой деревянный дом в Подмосковье виделся всем слушателям чуть ли не райским дворцом. А чем еще, если он, как и дружище Анатолий, всю жизнь прожил в старых бараках. А тут уютные комнаты на двух человек, чистые постели, душ, отличное питание — три раза в день.

Молодых парней радовала выданная одежда. Никто не был франтом-щеголем — откуда же. А в ШОНе получили костюм по размеру, пару рубашек, крепкие ботинки и несколько экзотическую для неизбалованного пролетарского племени непривычную деталь туалета — шляпу. Некоторые из ребят, обходившиеся в лучшем случае отцовскими кепками, поначалу оставляли диковинный головной убор в комнате. Но приказ есть приказ, надо осваиваться, привыкать к буржуазной жизни, в которую совсем скоро предстояло окунуться, так не со своим же уставом.

Обстановка в ШОНе была, что в те годы являлось немаловажным, спокойной. Слушателей избавили от излишней подозрительности в принадлежности к «врагам народа». Их естественные промахи во время учебы никогда не расценивались как вредительство. Доброжелательность преподавателей придавала уверенности будущим разведчикам.

Яцков гордился собой: хорошо стрелял, занимался в аэроклубе и совершил 28 парашютных прыжков. Ничего этого в разведке Анатолию ни разу не понадобилось. Переквалифицированных из инженеров в чекисты готовили к работе в условиях зарубежья с упором на научно-техническую разведку, а не к сражениям врукопашную. Учителя были строгие. В основном чекисты, успевшие поработать в зарубежье и не попавшие в ежовский молох. Обучение, порой и индивидуальное, требовало полной отдачи с обеих сторон. Отлынивать, жаловаться на усталость после ежедневного шестичасового ускоренного натаскивания, да еще и выполнения домашних заданий, было не принято.

Но все же от себя добавлю. Такая уж у нас, россиян, не доля, не участь, а планида. Всегда и во всем торопимся, спешим. Порой не поймешь, то ли догоняем, то ли рвемся опередить, выйти вперед. Так во всем, не только в разведке. Иного нам не дано.

С неимоверным напряжением он осваивал все то, что требовалось разведчику. С остервенением грыз неведомые иностранные языки. Пятеро учились английскому, двое — немецкому, трое, в их числе и Яцков, — французскому. Его готовили в парижскую резидентуру, и как тут без языка. Это теперь французы пусть и со смешным акцентом, но болтают на английском. А раньше иностранцам без знания местного наречия в Париже делать было нечего. Французский Анатолий с огромным трудом в принципе освоил.

Но Гитлер разбил Францию за 40 дней, и легенду, как теперь говорят, пришлось изменить. Куда тут ехать! Куда? Срочно в Америку, не зная английского, на освоение которого отвели жалких три месяца. Торопили, гнали и подгоняли. Определили должность прикрытия: стажер в нью-йоркском генконсульстве. Даже дипломатического паспорта — на случай провала — на таком посту не полагалось. Зато о важности назначения свидетельствовало хотя бы то, что собеседование или инструктаж Яцков и отправлявшийся вместе с ним в Штаты друг Саша Феклисов прошли лично у наркома иностранных дел Молотова.

Догнать во что бы то ни стало

Язык он осваивал в 1941 году уже в генконсульстве в Нью-Йорке, общаясь с посетителями. Приходило немало русских эмигрантов. «Яковлев» надеялся, что уж с соотечественниками отношения установить будет проще. Попались уже на первых порах несколько могущих представлять интерес инженеров, работавших в военной промышленности. Но те на контакты не шли, души и сердца не открывали. Оставалась в белоэмигрантах если уже не былая озлобленность, то понятная настороженность к непонятной им Советской России. Так что «на своих» (именно в кавычках), и это стажер уразумел быстро, ставку не сделать.

Существует расхожее мнение: да, так было до нападения Гитлера на СССР, а как напали фашисты, Белая гвардия побежала в советские загранучреждения всячески спасать историческую Родину. Нет, потребовалась битва под Москвой и через несколько лет победа в Сталинградском сражении, чтобы в людях одной с нами крови пробудилось некое чувство сопричастности. Гордости, что они из той же породы мировых защитников. И действительно, некоторые добровольно или после соответствующей с ними работы пошли на сотрудничество. Однако в важных, разведку интересующих областях наших соотечественников трудилось немного.

Но случались и редкие исключения. Анатолий Яцков был человеком упорным. Проработав некоторое время в консульстве, он быстро понял, что сюда приходят в основном эмигранты или их дети, искренне переживающие за Россию. После нападения Гитлера на СССР антисоветская волна несколько схлынула, уступив место не потоку, нет, а еще только ручейку сочувствующих. Как рассказывал близкий друг и ближайший по совместной работе в Нью-Йорке сослуживец Александр Феклисов, Анатолий примечал тех, кого волновала судьба покинутой, иногда совершенно неизвестной, но Родины.

Октябрь 1941-го, немцы на подступах к Москве, а в консульство наведывается американец с украинскими корнями. Выражает сочувствие Советскому Союзу, переживает из-за тяжелых потерь под Москвой. И Яцков вступает с ним в беседы — искренние, доверительные. Молодой человек, родившийся в США уже после бегства родителей из Совдепии, русского не знает. А Анатолий уже немного освоил английский. Этим двоим есть о чем поговорить. И постепенно отношения перерастают в дружеские. Американец придерживается весьма консервативных взглядов, он никогда и близко не состоял в организациях левого толка. Но любовь к исторической Родине и готовность помочь ей в труднейшей момент современной истории пересиливает осторожность, которую поначалу испытывает постоянный посетитель.

Встречи переносятся «в город». Анатолий узнает от собеседника, что и его отец-эмигрант испытывает к нам дружеские чувства. И после долгих прощупываний, бесед Яцков решается на вербовку. Другу, ни Феклисов, ни Яцков никогда не говорят «агент», присваивается оперативный псевдоним «Девин». Тот работает инженером по радарам и радиолампам, может и согласен давать полезную информацию.

Год «Девин» был на связи у Яцкова. Поставляемая документация становилась все более востребованной и в то же время сложной. И тогда Анатолий передал «Девина» на связь Феклисову — по мирной специальности инженеру-связисту. Год сотрудничества с Анатолием и два года с Александром превратили совершенно далекого от разведки американца в дисциплинированного, инициативного источника. Яцкова и Феклисова сменили их коллеги. Содружество «Девина» с советской разведкой продолжалось в общей сложности 18 лет. Это означает, что не было никаких подозрений, намеков на провалы. Настоящее имя «Девина» так и не было раскрыто. Даже в очень откровенной книге Анатолия Максимова «Атомная бомба Анатолия Яцкова» этот важный эпизод из американского периода жизни Анатолия Антоновича приводится с деликатной завуалированностью. Молчание хранил и Александр Феклисов.

Еще об одном, что противоречит многому из того, о чем поведал в своих воспоминаниях, записанных его сыном Анатолием, прославленный генерал Павел Судоплатов. Уважаемый Павел Анатольевич утверждал, будто на нас работал чуть ли не весь цвет американской науки во главе с отцом атомной бомбы Робертом Оппенгеймером. Ничего подобного. Научный руководитель Манхэттенского проекта действительно симпатизировал левым всяческого толка. Давал на обустройство в США личные деньги ученым, в основном евреям, которые были вынуждены бежать из нацистской Германии. Помогал американцам, отправлявшимся на гражданскую войну в Испанию. До сих пор, несмотря на все поиски его соотечественников-исследователей, так и не дан ответ на вопрос, состоял ли он в компартии. Но суть не в этом. Нет никаких свидетельств того, что Оппенгеймер хоть как-то помогал русским. А уж шпионажем тут и не пахло. Правда, как было документально установлено, однажды какой-то американский ученый-коммунист туманно намекнул в атомной лаборатории Лос-Аламоса своему другу Роберту, что было бы благородно поделиться секретами изготовления атомной бомбы с союзниками. Вместо секретов получил вызов на допрос от секретной службы, которую возглавлял генерал Гровс. Кто же сообщил генералу о конфиденциальном разговоре? Ни малейших доказательств шпионского сговора найдено не было, и физик продолжал работать с Оппенгеймером до момента успешного испытания бомбы. А Роберт продолжал руководить 150 тысячами сотрудников (цифра из изданной в США книги-документа Крейга Брауна «Внутри центра»), осуществлявших замыслы своего гениального наставника. Только в одном атомном центре Лос-Аламоса трудились 12 нобелевских лауреатов.

Среди них было и немало английских физиков. В Британии поняли, что одним, без американцев, супероружия не изготовить. Участие русских союзников даже не рассматривалось и тогда, когда на остров посыпались бомбы, сброшенные с немецких самолетов. Работать дома стало рискованно. И гордые бритты не то чтобы смирились с поражением, но сознательно уступили первенство ученым США. Посадили своих практиков и теоретиков на военно-транспортный самолет. Не забыв вывезти и наиболее нужных из иностранцев, сбежавших к ним в свое время из Германии и других стран, Гитлером оккупированных. Среди избранных оказался и антифашист, коммунист Клаус Фукс. Связь с ним советская резидентура, действовавшая в Лондоне, несмотря на активные поиски потеряла. И только «выйдя» на сестру физика, удалось добраться до Фукса, который и сам искал контакта с нашей разведкой. А сделать это, сидя в засекреченной лаборатории Лос-Аламоса, было архитрудно. Хорошо еще, что Роберт Оппенгеймер относился к немецкому теоретику с теплотой необычайной и с удовольствием принял его под свое крыло. И вот тут Фукс порадовал русских друзей потоком бесценной информации. Но рисковал ради русских друзей и установления атомного паритета не только Фукс, но и «Персей», и еще двое ученых, работавших на объекте. Оппенгеймер же пребывал в раздумьях о судьбах мира, особенно заботясь, а как иначе, о собственной, но никак не о симпатичных ему русских. А ведь это и мы давали американцам работать над чудо-оружием, расплачиваясь за сдерживание фашистской машины своими жизнями.

Единственное конкретное, зафиксированное, хотя и расплывчатое описание попытки установить сотрудничество с Оппенгеймером дано трижды Героем Социалистического Труда Юлием Борисовичем Харитоном. Оно впрямую касается четырех наших атомных разведчиков: Квасникова, Барковского, Феклисова и Яцкова. На встрече с ними в Музее истории разведки в штаб-квартире СВР в Ясенево Харитон припомнил Оппенгеймера. По словам Харитона, в 1937 году в Ленинграде принимали иностранного физика, заметного по работам, связанным с атомной проблематикой. Этот человек, как говорил Юлий Борисович, «левых взглядов» был приглашен из родной Англии в Лос-Аламос. Вот кто действительно уговаривал Роберта Оппенгеймера поделиться секретами немирного атома. Увы, уговорами и ограничилось.

Ну а дальше, приписывая Оппенгеймеру некое сотрудничество с Советами, ссылаются на неприязнь, которую испытывал к великому ученому невежда-президент Гарри Трумэн. Терзаемый после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки укорами совести, создатель смертельного оружия с трудом добился встречи с ним в Белом доме и упрекнул в недобросовестности. Он-то, по его разумению, создавал бомбу для установления мира, а вышло, что атомная «малышка» служит Америке в чисто военных целях. Трумэн пришел в ярость и приказал никогда не подпускать к нему и близко (цитата) «этого идиота ученого», на деятельность которого потрачена не укладывавшаяся в куриных мозгах Трумэна сумма — два миллиарда долларов. Сумма по тем еще деньгам баснословная.

Но определенное раскаяние никак не зачисляет Оппенгеймера в ряды наших агентов. Да и другие ученые высочайшего уровня отделывались лишь комплиментами в адрес Красной армии, храбро разбивающей фашистов. Будущий лауреат советской премии мира датчанин Нильс Бор, к которому нарком Берия послал после войны целую делегацию наших разведчиков с подробным атомным вопросником, вообще струсил. Ответы опустил до уровня учебника физики для первого курса, а главное, тотчас уведомил, как стало известно позднее, датскую полицию о визите русских. Та моментально поделилась информацией с американцами, засветив целую группу ученых. Зато Берия и Судоплатов написали победный рапорт о поездке, в результате которой были добыты ценнейшие сведения, на самом деле годные разве что для букваря. Типично бериевский прием: Сталину надо было постоянно показывать, будто прогрессивная мировая общественность вовсю поддерживает вождя народов.

Нет, не было в истории отечественной разведки ничего такого. Великие создатели мощнейшего оружия если и поддерживали в дни войны советских коллег, то лишь комплиментами. Биться за секреты приходилось самим, «в поле», привлекая к работе честных и самоотверженных ученых все же не первого, а второго плана. Этим и занимались в советских резидентурах настоящие разведчики, шаг за шагом продвигаясь к намеченной цели.

И опять не обойтись без упоминания роли Яцкова. В преддверии Потсдамской конференции, начинавшейся 17 июля 1945 года, Центр требовал детальной информации о готовящемся, это из донесений разведки знали точно, испытании атомной бомбы. Особенно волновала дата. И благодаря одному из агентов, работавшему в Лос-Аламосе, с которым встретился «Джонни», в Москву полетело донесение: «Ориентировочно взрыв “Штучки” (так американцы называли свое детище. — Н. Д.) — 10 июля в Аламогордо, штат Нью-Мехико. Справка составлена для устной ориентации ак. Курчатова». Но испытания не последовало, чему разведка дала исчерпывающее объяснение. 10 июля ветер дул в сторону континента. Решили не рисковать и перенести взрыв на 16 июля.

Трумэн, вроде бы невзначай сообщивший 18 июля в Потсдаме Сталину о появлении у США нового сокрушительного оружия, был обрадован равнодушной реакцией Сталина на это сенсационное сообщение. Похвастался премьеру Великобритании, и оба решили, что тот не понял. Тут и понимать было нечего. Сталин знал. Чертежи первой собранной в Лос-Аламосе бомбы резидентура в США получила через десять дней после ее окончательной сборки. Еще до конференции Фукс через нашего агента Лону Коэн передал «Джонни» чертежи по устройству двух атомных бомб: «Малыша» и более мощной бомбы «Толстяк». Тут же прилагалась и другая важная информация о возможном применении атомных бомб в войне с Японией. Так что Сталин все понял. Вождь был недоволен. Приехав после заседания в резиденцию, дал волю чувствам. В рукописных воспоминаниях начальника охраны Сталина генерал-лейтенанта Власика, которые довелось прочитать, подробно рассказывается о сталинской вспышке гнева. Ярость была такова, что изо рта вождя, как пишет его верный страж Власик, даже пошла белая пена. Грубые ругательства обрушивались на всех, под руку попадавшихся. Успокоился Сталин не скоро. И сразу приказал передать Курчатову, что нашу работу надо еще больше ускорить.

В исследовательской литературе на эту тему эпизод трактуется по-иному. Сталин с доброй снисходительной усмешкой поведал о коротком разговоре с Трумэном Молотову, отпустив на счет американского президента язвительную ремарку. Я все же больше склонен верить рукописным заметкам Власика. Но если гнев и был проявлен, то не в адрес разведки. Она сделала все, что только могла, и генералиссимус это понимал.

А разведчикам до победы в Великой войне, до Потсдамской конференции еще предстояло пройти сквозь плотный ряд невзгод и менее плотный ряд радостей.

Атмосфера, особенно до 22 июня 1941 года, была в США по отношению ко всем без исключения советским враждебной. Какая там рука помощи! По рукам готовы были дать тем немногим, кто хоть как-то даже не симпатию проявлял, а просто призывал к сдержанности. Вместо нее демонстративно неприязненное отношение, постоянные придирки, грязные обвинения невесть в чем, которыми были переполнены газеты. Президента Рузвельта, пошедшего в 1933 году на восстановление дипломатических отношений с СССР, называли холуем Сталина. Так что в 1941-м молодому дипломату — и разведчику — Анатолию Яцкову на первых, да и на вторых порах пришлось очень трудно. Однако оказался он не из стеснительных. Если чего не понимал, переспрашивал, просил объяснить.

Однажды в одном из скромных визитеров дипучреждения вдруг почувствовал такую искреннюю симпатию к СССР, что грех было ее не использовать. Догнал на улице. Принялся объясняться на своем ломаном английском, и они прекрасно поняли друг друга. Спонтанное чувство не подвело: незнакомец стал агентом и другом. Но разве можно поощрить такое, начальством не санкционированное, знакомство? Попахивает авантюризмом, и еще каким! А если подстава, провокация чужой разведки? Риск, и в лучшем случае высылка стажера без дипломатической неприкосновенности. Могло быть и так. Но проснулся в новичке особый нюх, его не подводивший. У «Джонни» он был обострен, безошибочен.

Раз все же произошло чудо. Однажды после ухода из консульства невзрачного гостя, завязавшего малозначащий разговор с сотрудниками, нашли в комнате для ожидания «случайно» оставленный плотный пакет. В нем — совершенно секретные материалы по Манхэттенскому проекту. В Центре их оценили как «исключительно интересные». Бешеное везение. Но такое случалось редко. А личность человека, внесшего благородный вклад в установление атомного паритета, выяснить так и не удалось.

За все приходилось бороться, добывать с превеликим трудом. Хотя хороший разведчик, помимо всего прочего, должен быть и везучим.

Было неимоверно тяжело чисто физически. До обеда он — стажер консульства. После — его ждала совсем иная работа. По ночам, другого времени на это не выкроить, часто приходилось переводить полученную от агентов информацию. Вот что превратилось в настоящее мучение. Конечно, никто не имел, да и не мог иметь представления о сложнейшей, только нарождавшейся новой научной терминологии. Учеба шла на ходу, подсказки могли дать — и давали — только сами американские поставщики информации. Яцков побаивался, что все эти формулы, термины, описания неведомых процессов не смогут сразу «раскусить» и специалисты Центра. Годы спустя это подтвердила капитан госбезопасности и блестящая переводчица Зоя Зарубина. Она с несколькими допущенными до секретнейшей информации коллегами порой приходила в отчаяние: переводу присланное не поддается. Пришлось Зое Васильевне создавать специальный словарь атомного переводчика. Но, с другой стороны, приходила и радость: есть над чем работать.

В начале 1943-го «Алексея» взял под свое крыло новый заместитель резидента в Нью-Йорке Леонид Квасников. Мозг научно-технической разведки, он создал в резидентуре специальный отдел, занимавшийся научно-технической разведкой, главным образом атомной проблематикой. Не было такого в традициях разведки. Но и угрозы атомной войны до этого тоже не существовало, поэтому приходилось работать по-новому. «Заметил и забрал к себе двух толковых молодых людей, — рассказывал Квасников. — Они стали потом основными, через которых я получал материалы от физиков». Эти двое, Анатолий Яцков («Джонни») и Александр Феклисов («Калистрат»), уже два года работали в Штатах. Были состоявшимися разведчиками. Теперь же все их усилия были сосредоточены на научно-технической разведке.

Бесспорно, Квасникову и его команде научно-технических разведчиков повезло с руководителем. Опытнейший 47-летний Василий Зарубин, возглавлявший резидентуру в США с 1941 по 1944 год, не подавлял, как иногда бывает, инициативу своего энергичного зама по линии научно технической разведки. Так что от отца — Зарубина — к его дочери-переводчице Зое информация шла обширнейшая. Квасников самостоятельно принимал оперативные решения. У него была личная связь с Москвой. О чинопочитании не шло и речи. Уж очень поджимало время.

Для группы Квасникова наградой поначалу было запоздавшее признание не только Центра, но и советского правительства важности выполняемой работы. Поначалу и его не было. Яцков считал, что их информация о создании «союзниками» разрушительного оружия стала полезной и ценной только тогда, когда была понята ее значимость.

Уже в наши дни Служба внешней разведки России рассекретила эти документы, добытые и Яцковым. До этого, признаться, не предполагал, что советское проникновение в атомные секреты, и не только в американские, но и в английские, канадские было таким глубоким.

С «Плана мероприятий по агентурно-оперативной разработке “Энормоз”», напечатанного под грифом «Сов. секретно» в двух экземплярах и утвержденного 5 ноября 1944 года «нач. 1 Управления НКГБ СССР, комиссаром госуд. безопасности 3 ранга» Фитиным, снят гриф секретности. Напомню, что «Энормоз», или «Манхэттенский проект», — это и есть план создания Соединенными Штатами атомной бомбы.

Состояние работы советской разведкой характеризуется так: «Наиболее важный центр — США. Срок изготовления атомной бомбы — должна быть готова осенью 1944 г. Работы англичан по “Энормоз” поставлены в зависимость от американцев, благодаря меньшим экономическим возможностям Англии». Добралась разведка и до Канады, куда «работы англичан были перенесены из-за соображений большей безопасности от вражеских налетов с воздуха и с целью сближения с американцами». Почему-то об этом мало говорится и пишется, но почти никак не затронутая боевыми действиями Канада к концу войны и на решающем этапе изготовления бомбы превратилась в важный полигон для работы не только своих физиков, но и лучших ученых-атомщиков из Великобритании и других государств.

Точно указаны атомные центры в этих трех странах. Дана характеристика атомных установок. Перечислены «мощности атомных машин, системы, время пуска машин». Подробно описано, чему уделяется в данный момент «наибольшее внимание — работам по быстрым нейтронам, т. е. выделению урана 235 из природного урана диффузионно-магнитным способом для непосредственного использования их в атомной бомбе». Отмечается, что по уровню достигнутых результатов канадский центр — второй после американского, «на последнем месте стоят работы, ведущиеся в Англии». Сообщается о перемещениях специалистов этих трех стран из одной лаборатории в другую, называются места добычи урана.

И еще один важный вывод. Хотя в воюющей с нами Германии есть известные ученые — специалисты в этой области, «при ее экономическом и военном положении она не может вести сколько-нибудь серьезных работ в области “Энормоз”».

Не побоялись разведчики дать эту информацию по Германии, что уже само по себе очень важно. Ведь Гитлер в последние два года войны угрожал союзникам сверхоружием. И многие, пусть и не до конца веря фюреру, воспринимали речи бесноватого с опаской: а вдруг правда? Тем более вспомнилось, что непонятные тогда эксперименты с неизвестными взрывчатыми веществами в Германии начались как раз с приходом к власти нацистов. Еще в 1935 году (!) наш агент в гестапо Вилли Леман прислал странный, так и не понятый ни в Центре, ни в РККА доклад о работе молодого ученого Вернера фон Брауна над созданием ракет, предназначенных для доставки каких-то бомб с грандиозной разрушительной силой. О том тревожном донесении Лемана, способном при более глубоком подходе изменить весь ход наших припозднившихся работ над «изделием», было забыто. Не понял, о чем идет речь, никто: ни знавший толк в действиях красной конницы маршал Буденный, ни другой, гораздо более образованный и знавший цену современному оружию маршал Тухачевский. Не сочли нужным даже элементарно доложить о тревожнейшем сигнале руководителям страны. А зря. Источник-то — надежнейший. В середине 1930-х годов как раз гестаповец Вилли Леман головой отвечал за полную секретность испытаний в немецкой оборонной промышленности. Но прохлопали, упустили. И напор, с которым Гитлер трезвонил о практически уже изготовленном оружии возмездия, мог в 1943—1945 годах напугать, запутать в истинных ориентирах не только наших ученых, но и высшее руководство страны. Разведка выяснила и взяла на себя смелость вынести точный прогноз: противник блефует. Германия истощена, анализ всех данных подтверждает: работы над атомным оружием фактически прекращены, заморожены. По крайней мере, с этой стороны опасаться нечего.

А вот то, что делается в США, Великобритании и Канаде, заставило высшее руководство СССР изменить прохладное вначале отношение к атомным исследованиям. Отечественная наука с помощью разведки взялась за дело.

И в заключение пронумерованных синим карандашом страниц с 220-й по 224-ю две фразы: «За период ведения агентурной разработки, т. е. с конца 1941 г. до настоящего времени, достигнуты довольно внушительные результаты. За это время была создана агентура, систематически снабжавшая нас ценной информацией, позволившей следить за развертыванием научных работ по странам, а также ценными техническими материалами по существу проблемы».

«Внушительные результаты» достигнуты и благодаря Анатолию Яцкову. У «Джонни» на связи было четыре важных участника атомного Манхэттенского проекта. Это ему через связника, ученого-биохимика Гарри Голда, передавал в США бесценные документы «Чарльз» — Клаус Фукс. Многие исследователи полагают, что именно благодаря немцу-антифашисту наше отставание в создании бомбы сократилось лет с восьми-десяти до четырех. Яцков «сражался» с переданными Фуксом документами с непонятными поначалу терминами-абракадабрами. То ли они получили? Действительно ли ценны материалы? Не работаем ли в черную дыру? Наградой стал отзыв творца нашей бомбы Игоря Курчатова: «Перспективы этого направления необычайно увлекательны».

Так что долго мучиться и переживать по поводу того, приносит ли плоды его работа, капитану Яцкову не пришлось. Понял: все присланное — используется. После каждого его сообщения из Центра поступали новые и новые вопросы, все глубже уточняющие атомную тему. Иногда источники информации даже удивлялись: «Как хорошо вы стали разбираться в атомной тематике». Яцков лишь качал головой, предпочитая не уточнять деталей своей работы. Но он действительно постепенно стал разбираться в атомных реалиях.

Анатолий Антонович о своих атомных подвигах говорил скупо. На связи у «Джонни» были и руководители группы «Волонтеры» супруги Морис и Лона Крогеры. Вот для кого работа шла на грани посадки на электрический стул. Именно Лона, по мнению Яцкова, рисковала больше всех. Это ей приходилось совершать поездки в городок Альбукерк неподалеку от атомной лаборатории Лос-Аламоса. Там она встречалась с юным физиком «Персеем», передававшим ей густо исписанные листы. В уме он держал тысячи формул и цифр. Но при этом все равно путал точно оговоренные даты встреч, являясь на них с опозданием. А элементарные слова пароля забывал начисто. Хорошо известен рассказ, как Лона несколько недель прождала «Персея» в Альбукерке. Гениальный физик перепутал дни встречи, а заодно и пароль. Но важнейшие документы передал. С ними Лона чуть не попалась при посадке в поезд. Спасла чертежи и себя тоже, попросив остановившего ее полицейского подержать коробочку для бумажных носовых платков, куда успела переложить бесценные тоненькие листы бумаги. Полисмен протянул их симпатичной блондинке уже на ходу тронувшегося поезда. И с ними была Лона такова. Этот эпизод вошел в учебники всех спецслужб мира.

А каждый раз, возвратившись, передавала документы, что были дороже золота, именно «Джонни». Тоже огромный риск, которого ей и Яцкову было никак не избежать. Но Лона всегда была настроена по-боевому, даже когда чуть не попалась в Альбукерке, и при встрече уже в Нью-Йорке пошутила: «Осторожно, Джонни. Эти документы побывали в руках у полиции».

Интересно, что и Яцков, и Моррис Коэн, с которым мне довелось подробно беседовать поздней весной 1995 года, перед его кончиной, были уверены, что настоящее имя «Персея» никогда не всплывет. Но все в нашей жизни меняется. И уже в 2004 году, через девять лет после встречи с Моррисом, довелось мне узнать фамилию святого и бескорыстного человека, так нам помогавшего. Американского физика звали Тед, Теодор Холл. Он скончался от рака в 1999 году, не изменив своим убеждениям. Работал с ним, сложным и трудно предсказуемым гением, и Яцков.

А Моррис Коэн прямо сказал мне, что считал «Джонни» — Яцкова одним из лучших своих связных, и добавил, что тот не уступал даже полковнику Абелю, с которым он работал уже в конце 1940-х годов.

Действительно, «Джонни» выполнял свою опасную работу не просто хладнокровно. У некоторых, в том числе и наших ученых, с созданием атомной бомбы связанных, возникал порой комплекс грешника. У одного это случилось в период мучительного создания «изделия». Другой, заслуженно увенчанный наградами, вдруг публично проявил раскаяние годами позже. Яцков, как и все чекисты, за платками в карман никогда не лез. И не в одной дисциплине дело. Существовало четкое понимание идеологической обоснованности задания. Сотворим изделие, и страна будет спасена. А если нет, проиграют не Сталин с Берией, не разведка: погибнет Родина. В таком случае непростые моральные аспекты типа «а праведными ли способами добывались атомные секреты?» с полным основанием отбрасывались в сторону. Союзники по борьбе с Гитлером держали главного бойца с фашизмом в неведении относительно создания смертельного оружия. Вернее, думали, что держат все под секретом. И какая тут может быть иная мораль, когда спасали и спасли Отечество, добившись всеми возможными методами атомного паритета.

А еще миллионы по тем меркам, а ныне равные бессчетным миллиардам не были отняты у обескровленной, с трудом восстанавливавшейся после 1418-дневной битвы на смерть державы. Говоря канцелярским языком, разведка, на которую и тратили-то не так много, превратилась в военную пору пусть в специфическую, зато рентабельную отрасль народного хозяйства.

Затрону и другой исключительно деликатный аспект. Берия, успешно руководивший последней стадией реализации советского атомного проекта, повторял великим нашим академикам и тем, кому предстояло ими стать, вроде бы всё и всех уравнивающую в победах и поражениях фразу: мы вместе или изготовим «изделие», или не выполним приказ Родины, вместе и будем отвечать. Это создавало иллюзию: при неудаче ученые и Берия понесут одинаковую ответственность. Какой эта мера ответственности могла быть, до какой расстрельной степени дойти, все академики и профессора помнили по репрессиям, осуществлявшимся против отдельных их коллег в середине 1930-х годов. Но ученые все же надеялись на лучшее: ведь сам нарком дал слово. Академик Петр Капица даже жаловался на Лаврентия Берию лично товарищу Сталину. В своем письме посмел написать правду, поведал, что тот ведет себя в общении с учеными как сверхчеловек. Сравнил его с дирижером с палочкой в руках, которая была бесполезна, ибо руководитель оркестра не понимал партитуры: «С этим у Берии слабо». Не получил ожидаемого ответа от вождя, понял, что проиграл в битве со сталинским наркомом и, как теперь говорят, «соскочил», ушел из проекта. Сталин пощадил всемирно известного Капицу, ограничившись лишь отстранением академика от административной должности.

С разведчиком любого ранга этот номер не прошел бы. Отдел ИНО был практически обезглавлен в 1935—1937 годах, испытал ужасы террора на своей шкуре. И потому словам Лаврентия Павловича чекисты заведомо не верили. И это тоже, давайте будем честны, если не придавало сил, то подстегивало.

Закончилась выигранная Советским Союзом при участии США и Великобритании война, и о союзнических отношениях было мгновенно забыто еще до речи Черчилля в Фултоне в марте 1946 года. 19 мая 1945 года заместитель госсекретаря США Джозеф Грю доложил Трумэну, что в мире нет ничего более определенного, чем грядущая война между СССР и США. Со дня подписания Акта о полной и безоговорочной капитуляции Германии прошло всего десять дней! А в начале ноября победного 1945 года в первом и главном параграфе доклада № 329 Объединенного разведывательного комитета вышестоящему Комитету начальников штабов США предлагалось отобрать приблизительно 20 целей, «пригодных для стратегической бомбардировки СССР». Это теперь, в ХХI веке, мы узнали о существовании полудюжины тщательно разработанных планов атомного уничтожения СССР. Сколько же было этих документов! И какие зловещие названия им были присвоены: «Тотэлити», «Троян», «Черриотер», «Пинчер», «Бройлер». Самый известный сегодня — «Дропшот», принятый 19 декабря 1949 года. В нем указывалась и точная дата начала ядерной войны с СССР — 1 января 1957 года.

У нас не так часто вспоминают о Корейской войне 1950—1953 годов. А если и обращаемся к этому побоищу, то в основном рассказами о героически сражавшихся там советских летчиках. Только вот одна важнейшая деталь ускользает, не приводится. Вот где мир был на грани третьей мировой и первой ядерной войны. Терпящие поражение американцы пошли на вопиющее нарушение всех правил ведения боевых действий. Летчики ВВС США в звании майоров и даже капитанов получили от командования право в зависимости от сложившейся боевой обстановки самим определять надо ли (не можно ли, а именно надо ли) применять ядерное оружие. И какое-то Божье чудо, что ни одна бомба не была сброшена. К каким последствиям это привело бы… Так что не убаюканная успехами разведка и после войны эйфории не поддалась, свою задачу отчетливо понимала. Мы стремились в атомную эпоху. Но после войны соотношение нашего промышленного потенциала с американским выражалось в горьких цифрах — 1 к 5. Президент Трумэн бесстыдно ликовал, прилюдно заявляя, что Америка вышла из войны как самая мощная в мире держава, возможно, самая могущественная в человеческой истории. Отбросив бахвальство, это высказывание можно считать близким к истине.

И Яцкову с товарищами по Службе сомневаться, колебаться, копаться в собственных чувствах было некогда. Приказали спасать Отечество. И они спасли.

29 августа 1949 года в Семипалатинске было проведено первое успешное испытание советского «изделия». Американцы сбросили свою первую атомную бомбу на Хиросиму 6 августа 1945-го. В 1949 году в Кремле Сталин высказался об этом так: «Если бы мы опоздали на один — полтора года, то, наверное, испытали бы этот заряд на себе».

Нельзя без неудач

Впрочем, и у товарища Яковлева случались проколы. Чем дольше и успешнее работаешь «под крышей» в чужой стране, как это было с «Джонни» в США, тем больше следов оставляешь. И хотя в 1945 году у Анатолия Антоновича уже был дипломатический статус, полной неприкосновенности он все же не гарантировал. Случилось, что еще до войны американцы задержали нашего дипломата, оспорив его принадлежность к касте неприкасаемых. Можно было сесть не только в тюрьму, но и на электрический стул. Причина — предательство шифровальщика в Канаде. Среди множества им выданных и дипломат Яковлев, работавший в Нью-Йорке.

И Анатолий Яцков в 1945 году покинул Штаты через Мексику, как это делали многие русские и американцы, оказавшиеся в его положении.

Сразу же, не зря учил в ШОНе французский язык, объявился в Париже. Пару лет исполнял обязанности резидента и вице-консула, дослужился до ранга второго секретаря посольства.

Юрий Сергеевич Соколов, последний связник нашего ныне знаменитого резидента в США Абеля — Фишера, рассказывал мне, что направляясь в Нью-Йорк, совершил «плановую остановку» в Париже. Там Яцков за несколько дней снабдил молодого лейтенанта таким обилием информации, что Соколову — оперативный псевдоним «Клод» — ее хватило для установления самых теплых и доверительных отношений не только с «Марком» (Фишером), но и с группой «Волонтеры» во главе с Моррисом Коэном и его женой Лоной. Кстати, в нужный момент «Клод» подготовил их побег из Штатов через всю ту же Мексику.

А Яцков с 1947 по 1949 год успешно занимался научно-технической разведкой. Франция в эти годы активно занималась ядерными исследованиями. В них и проникали агенты Анатолия Антоновича Яцкова. Его донесения из Франции о новинках в электронике и авиаракетной технике помогали сократить наше отставание в этих областях. Девять лет службы в зарубежье — и наконец благополучное возвращение на Родину.

Несмотря на исполнительность, точность и безотказность и «Джонни» иногда проваливал задания, к счастью, с разведкой не связанные. Его лучший друг Фомин, он же Александр Семенович Феклисов, попросил забрать из роддома жену с дочкой. Сам он шел на встречу с агентом и никак не мог успеть на святое для каждого отца событие. По семейным преданиям в изложении дочери — Наталии Александровны Асатур-Феклисовой, дядя Толя тоже опоздал. Забыл захватить заранее приготовленные для новорожденной вещи. И Наташу пришлось доставлять домой, завернутую в кожаное пальто папиного друга.

А старый чекист Виталий Викторович Коротков припомнил еще одну историю, случившуюся с Яцковым. Такое бывает: Анатолий Антонович уже работал в Центре в сугубо закрытом управлении, руководил которым прекрасный разведчик и человек исключительно строгих правил Иван Иванович Агаянц. И когда из рапорта Яцкова он узнал, что подчиненный собирается разводиться, то был разозлен донельзя. Суровые бытовали нравы, когда за развод можно было схлопотать и строгий выговор по партийной линии, а уж среди чекистов семейный разлад, доведенный до суда, мог закончиться и увольнением. Перед партийным собранием генерал-майор Агаянц лично для себя решение уже принял. Но выступил Яцков. Признался: да полюбил, обманывать жену не хочет, а в жизни всякое случается. Просит товарищей его понять, разрешить работать дальше, бывшую супругу умоляет его простить. Был Яцков, говоря на разведжаргоне, отличным «уговорщиком». И Анатолия Антоновича неожиданно поддержали. Морально осудили, наложили мелкое партийное взыскание и предложили оставить на работе. Агаянц понял, что перегибать не надо, даже слова брать не стал, и решение собрания было выполнено. Товарищи Яцкова всегда уважали, прощая ему то, что в былые времена считалось серьезным грехом.

Разведчик на все руки

Если у кого-то сложилось впечатление, что Яцков занимался лишь атомной разведкой, то оно неверно. В США, да и в других странах, куда забрасывала судьба, он в основном добывал информацию по линии научно-технической разведки. Распутывал хитрые узелки внешней и внутренней политики Афганистана и Ирана. Руководил группой научно-технической разведки в ГДР.

Приходилось Яцкову вступать в контакт и с нелегальной разведкой. Однажды душной нью-йоркской ночью он спас советского разведчика-нелегала от ареста. Моментально взяв бразды правления в свои руки, Анатолий Антонович успел посадить его на наш корабль. Пришлось тому за час до отплытия переодеваться в матросскую форму, драить палубу, считая про себя минуты: ну когда же отчалим. Фэбээровцы по всем признакам должны были вот-вот нагрянуть. Однако не успели, и разведчик-нелегал еще долго служил стране верой и правдой.

По собственному признанию, Анатолий Антонович испытал себя в нелегальной разведке и на практике. В 1955 году двадцатилетний король Ирака Фейсал II разорвал дипотношения с Москвой, выслав всех сотрудников советского посольства. Ни о каком дипломатическом прикрытии и речи быть не могло. И вскоре в Багдаде появился респектабельный канадский бизнесмен средних лет, одинаково хорошо, как и многие его соотечественники, говорящий на английском и французском. Информация о положении в стране шла оперативная и правдивая. Не без пользы проведя время в Ираке, Яцков, это был он, вернулся в Москву.

Вообще с языками у него было хорошо. Приходилось переводить на высоком уровне, как, например, беседу наркома Берии с только что перебежавшим к нам в 1950 году молодым итальянским физиком и будущим членкором Академии наук Бруно Понтекорво. Ну тем, которого Владимир Высоцкий воспел в своем «Марше физиков». И тем самым, которого один из столпов нашей разведки Павел Судоплатов называл советским агентом, что Понтекорво отрицал, а Яцков не подтверждал. Однако именно Анатолий Антонович представлял Понтекорво Курчатову и другим нашим физикам, вводя итальянского беженца в сугубо закрытый круг «атомного» общения. Кстати, красавчик Бруно переполошил советских чекистов, а вслед за ними и ученых одной-единственной условной фразой, переданной в 1942 году из лаборатории великого соотечественника Энрико Ферми: «Итальянский мореплаватель достиг Нового Света». Это означало, что первая цепная реакция американского атомного проекта осуществлена. Вот тогда в Москве и поверили в возможность невозможного: создание атомной бомбы не только реально, но и очень близко.

С 1963 по 1968 год Яцков был начальником отдела одного из управлений Первого Главного управления. Затем, как и принято в разведке, пришла пора передавать богатый опыт молодым, что он успешно делал в Краснознаменной академии, прививая умение работать по линии научно-технической разведки. Выступал он и в роли иностранца, экзаменуя будущих разведчиков на условной таможне или в полицейском участке будущей совсем не условной страны пребывания. Да и выйдя в 1985 году в отставку, продолжал свою специфическую преподавательскую деятельность.

Принципы Анатолия Яцкова

Анатолий Антонович ушел, не дожив нескольких месяцев до 80 лет.

Впервые рассказал о себе писателю-документалисту Виктору Андриянову в небольшой книге «Четыре портрета», вышедшей в год его кончины — в 1993-м.

Раскрыл и принципы своего относительного долголетия. Они просты. Не тратить нервы по пустякам. Не курить. Не переедать. Выпивать иногда и умеренно, в основном по праздникам и большим торжествам. Если есть силы, заниматься спортом. Сам Яцков до последнего три раза в неделю играл в теннис. Корты на «Динамо» почти всегда были заняты. И он, пораньше вставая, прибывал в раздевалку в 6.15, чтобы начать игру точно в 6.30.

«Гном» с ледорубом

Рамон Меркадер

(1913—1978)

Что же все-таки было? Может, начать с того, что годами скрывалось, от чего отнекивались и открещивались, но что приказали осуществить именно Рамону Меркадеру. С операции «Утка» по физическому устранению Льва Давидовича Троцкого. Здесь проявились все качества организаторов операции и ее исполнителей: Павла Судоплатова, Наума Эйтингона, Рамона Меркадера. Стратеги, разведчики «в поле» и ликвидатор уничтожали не какого-то невинного пожилого человека, засевшего в доме-крепости в Мексике, не эксцентричного ученого-теоретика и не только отъявленного политического противника Сталина. Подлежал уничтожению враг существовавшего в СССР строя.

Да, Сталин всегда ненавидел Льва Давидовича Троцкого, урожденного Лейбу Давидовича Бронштейна, получившего затем и документы на имя Льва Давидовича Седова. Однако вынужден был его терпеть аж до 1928 года, когда набрал силы для того, чтобы пока не расстрелять, не посадить Троцкого, а для начала выслать его из СССР. Естественно, Лев Давидович с этим не смирился. Иного от него и ожидать было нельзя. Но неужели Сталин рассчитывал на полное смирение и молчание экс-второго человека в государстве? Здесь видится мне какой-то просчет. Может, недооценка Троцкого — интригана, мало в чем уступавшего по этой части самому Иосифу Виссарионовичу. Было понятно, что Троцкий в той или иной форме начнет борьбу со Сталиным и с режимом. И готовился он к ней с давних пор, собирая все доступные материалы на политических соперников и уж конечно на главного из них.

Вряд ли Лев Давидович хранил их в СССР. Слишком рискованно. Наверняка верные люди, а таких хватало, вывезли архив куда-нибудь за границу. Легко предположить, что в руках Троцкого были и документы, компрометирующие первых лиц Страны Советов. Раненый, но не добитый Лев готов был вбросить их в уже разбушевавшееся пламя политических страстей в нужный для себя момент.

Правда, говорилось о том, что чекистам удалось отыскать и уничтожить архив Троцкого. Или его часть? Быть может, наиболее важное для себя — и для Сталина — Троцкий, как человек многоопытный, хранил на расстоянии вытянутой руки? И Сталин сыграл на опережение.

Все ли методы были здесь хороши? Ведь жестокость проявлена необыкновенная. Да, вникать в этические глубины операции «Утка», завершившейся убийством Троцкого 20 августа 1940 года, глядя на нее из ХХI века, исключительно трудно. Цель иная: как можно ближе познакомиться с ее главным исполнителем.

Возможно, некую определенность внесли во все эти «за» и некоторые «против» западногерманские ученые, которым, как ни странно, тут со стороны сомневающихся или осуждающих больше веры, чем утверждениям наших историков. Мы и без них слышали, что Лев Троцкий «снюхался с фашистами». Готовил заговор против советской власти. И тут кое-что могло и не сойтись. Кто и как решил бы «снюхаться» с Львом Давидовичем при зверином антисемитизме нацистов?

Документы, опубликованные еще в середине 1950-х годов в ФРГ, называют конкретного переговорщика, встречавшегося с Троцким в декабре 1935 года. Это заместитель фюрера, второе лицо в партии и рейхсминистр Рудольф Гесс. Без приказа Гитлера такая встреча была бы невероятна. Договорились, что в случае войны Троцкий после оккупации части советских территорий получает от нацистов важный пост. Но для этого ему надо было выполнить ряд условий, фюрером поставленных. Основное: объединить в СССР людей, которых можно будет считать, как стали говорить после гражданской войны в Испании, пятой колонной. Организовать до начала Второй мировой войны и во время нее активную диверсионную работу на военных предприятиях и на фронте. Плюс пойти еще на несколько выдвинутых фюрером и озвученных Гессом политических и экономических требований. Троцкий согласился на все.

Знали об этом в Москве? Почти уверен: вести дошли из окружения Льва Давидовича, в близкий круг которого внедрили несколько агентов и сотрудников-нелегалов отдела ИНО.

Приказ Сталина был понятен. Уничтожить Троцкого любыми средствами. Они и были перечислены в жестком приказе разведки от 9 июля 1939 года: «Отравление пищи, воды, взрыв в доме, взрыв автомашины при помощи тола, прямой удар — удушение, кинжал, удар по голове, выстрел. Возможно, вооруженное нападение группы».

Но был и другой такой же приказ. Его отдал еще в июле 1935 года, правда, неофициально, нарком Ягода в личной беседе с заместителем начальника ИНО Шпигельгласом. Тот этого приказа не выполнил, конечно же, понимая, что исходит он не от Ягоды, а от вождя. Так что «демон русской революции», как неизменно величала Троцкого после высылки из Советского Союза иностранная пресса, относительно благополучно переехал из Франции в Норвегию, а уже оттуда в Мексику, борясь с личным врагом Сталиным и ненавистным его окружением всеми возможными методами.

В 1937-м скорейшего уничтожения Троцкого требовал от Шпигельгласа уже сам Сталин. Но Троцкий серьезным угрозам не подвергался. Хотя почти каждый его шаг был известен, архив украден, а наш нелегал испанка Африка де лас Эрас, подобравшаяся совсем близко к «Демону» и вошедшая в число его доверенных лиц, даже передала в Центр подробнейший план комнат в доме Троцкого.

Но в Москве дальше приказов о дальнейшей детальной разработке дело как-то не двигалось. Наверное, это припомнили Шпигельгласу, объявив его в ноябре 1938 года иностранным шпионом и — внимание! — припаяв «участие в троцкистском заговоре в Наркомате внутренних дел». Расстреляли его в 1941-м. Чего было здесь больше: глупости, жестокости или ненависти к Троцкому? И зачем пошли на жертвоприношение, казнив Шпигельгласа?

Пахло войной, и Иосиф Виссарионович был уверен: медлить больше нельзя. Троцкий стоял костью в горле.

Сталин недолго искал исполнителя приказа. Провести «акцию», так с необычной для себя деликатностью называл он ликвидацию Льва Давидовича, или «Старика», как именовали его работники ИНО, было поручено испытанному чекисту Павлу Судоплатову. На робкую попытку Павла Анатольевича объяснить, что «Старик» обосновался в Мексике, а он не знает ни слова по-испански, Сталин никак не отреагировал. Зато дал право привлечь к «акции» всех, кого только Судоплатов сочтет нужным, и пообещал, что партия не забудет ее участников. Срок исполнения — год.

Слова «не забудет» имели особый смысл. Даже Сталину, никогда особо не переживавшему за судьбы тех, кто выполнял его суровые приказы, было понятно: человеку, которому предстоит уничтожить Троцкого, вряд ли удастся скрыться. Уйти живым с места совершения акта возмездия почти невозможно. Исполнителю его приказа грозит смерь. Так что пусть не беспокоится за родственников. Партия им поможет. Стало ли после этого кому-нибудь легче?

Павел Судоплатов сразу решил: без сражавшихся в гражданской войне в Испании интербригадовцев не обойтись. Но, конечно, первым и основным разработчиком операции «Утка», ее исполнителем и непосредственным руководителем стал близкий ему человек — Леонид Александрович Котов. Под этим именем работал в Испании чекист с 1920 года Наум Исаакович Эйтингон. План операции разрабатывали в кабинете Судоплатова № 755 на седьмом этаже Лубянки.

Здесь невольно тянет отойти от повествования. Мог ли тогда Павел Анатольевич предположить, что его, верного исполнителя воли Сталина, засадят как пособника Берии, и он, заслуженно прославленный, отсидит весь пятнадцатилетний срок? Часть из него — в одиночной камере Владимирского централа. Той самой, в которой начальник IV управления НКВД допрашивал в годы войны пленных фашистских генералов. А рядом с ним будет отсиживать свое другой сиделец — друг и единомышленник генерал-майор Эйтингон.

Возвращаясь к теме, замечу, что именно Эйтингон и придумал кодовое название операции по уничтожению Троцкого. «Утка» — на журналистском жаргоне распространение заведомо ложной информации. Этим и занимался Троцкий, сидя в хорошо укрепленном доме, купленном им в Койоакане — предместье Мехико.

Эйтингон, в отличие от Судоплатова, согласие дал сразу. Гражданская война в Испании не только отозвалась горечью поражения, но и обогатила действовавшего там заместителя резидента, затем и резидента «Котова» огромным опытом. Но не только. Внешняя разведка приобрела внушительную агентуру. Боец интернациональной бригады, впоследствии Герой России Морис Коэн рассказывал мне, что на собеседование с советскими разведчиками кандидатов в помощники или агентов свозили буквально грузовиками. Отбирали лучших. Среди них, конечно, подавляющее большинство испанцев. При Франко они вынуждены были перебраться в страны самые разные, в том числе и в испаноговорящую Мексику.

Руководить этими людьми на месте было поручено «Тому» — Эйтингону. План операции «Утка», им и разработанный, существовал в одном-единственном экземпляре. О деталях были осведомлены лишь трое: начальник ИНО Павел Фитин, Судоплатов, которому поручалось руководство всеми участниками из безопасной Москвы, и «Том».

Предусмотрительный Эйтингон иллюзий относительно быстрого и удачного осуществления «акции» не питал. Не вызвала никакого понимания и подкинутая непосредственным начальником Судоплатовым идея привлечь к операции раскаявшихся иностранных сторонников Троцкого. «Том» считал их публикой колеблющейся, ненадежной, склонной к предательству. Он понимал, что операция может стать кровавой, смертельной не только для Троцкого, но и для чекистов. Знал, на что все они шли. Необходимо было подстраховаться.

Без дара предвидения классному разведчику не обойтись. И Эйтингон предусмотрительно предлагает два плана операции «Утка». Это сейчас мы говорим об использовании плана «А» или плана «Б» как о нечто само собой разумеющемся. В довоенные годы это было в новинку. Да и требовало солидных расходов, что не могло радовать руководство. Но, как говорят французы, les circonstances exigent — обстоятельства требуют, и с дальновидной предусмотрительностью «Тома» скрепя сердце согласились.

Как и настаивал Эйтингон, участники двух групп не знали друг друга. Даже не подозревали, что существует два плана уничтожения «Старика». В случае неудачи одних другие, стараниями «Тома», были гарантированы от провала.

Первую группу — «Конь» — возглавлял уже тогда знаменитый мексиканский художник-коммунист Хосе Давид Альфаро Сикейрос. Он должен был вместе со своими соратниками ликвидировать «Демона» во время налета на его дом. Точно по приказу НКВД от 9 июля 1939 года: «Возможно вооруженным нападением группы».

Вторая группа получила трогательное название «Мать». Главным исполнителем приговора должен был стать Рамон Меркадер.

У нас бы сказали, что Хайме Рамон Меркадер дель Рио — из каталонских дворян. Он родился в Барселоне 7 февраля 1913 года. Отец, Пау Меркадер, владел ткацкими фабриками. Была богата и мать — Каридад дель Рио Эрнандес, кубинка по происхождению.

Познакомились они на великосветских скачках. Последовало предложение. В семье кроме Рамона было еще четверо детей. Но деньги не принесли Каридад счастья. Она увлеклась идеями анархизма. Ей претила буржуазная сытость. Была готова устраивать, и даже на самом деле устраивала, забастовки на фабриках собственного мужа, что Пау, естественно, бесило.

Да и до супружеской верности обоим было далеко. Каридад влюбилась во французского летчика Луи Делрие. Не уступал ей здесь и муж, не гнушаясь посещением борделей. И в 1923 году пара развелась.

Разгорелся спор: с кем оставаться детям. И Пау Меркадер поместил бывшую жену в психиатрическую лечебницу, с чем неожиданно согласились и братья Каридад, считавшие сестру по-настоящему чокнутой. Детей у нее отобрали.

Но Каридад никогда не сдавалась. Находясь в больнице, сумела связаться с друзьями-анархистами, которые и совершили налет на клинику. Подкупленные санитары помогли ей бежать. Она сумела забрать детей у мужа и добраться до Франции, где ждал ее любимый летчик. Но и с Луи Делрие совместной жизни не получилось. Утешало одно: дети всегда и во всем оставались на стороне матери, особенно второй сын — Рамон.

Она попыталась самостоятельно встать на ноги. То вкладывала деньги в выращивание овощей, то открывала ресторан. И каждый раз — неудачно. Не помогали ни красота, ни безупречное знание трех языков.

Изменились политические взгляды. От анархистских сначала к социалистическим, потом, что в принципе для таких, как Каридад, было неизбежным, к коммунистическим. Взрослея, Рамон шел по стопам матери, которую считал для себя образцом.

Школу Рамон окончил в Тулузе. Собирался стать гидом. Но родная Испания тянула, манила, и Меркадер вернулся домой. Устроился на работу, потом пришла пора отслужить в армии. Ему нравилась карьера военного. Но капрал саперной роты Рамон Меркадер испанской армии был не нужен. Взгляды молодого коммуниста никак не совпадали с позицией армейского начальства. А в июле 1935 года за организацию подпольной ячейки молодежной коммунистической организации Меркадер попал в тюрьму, где и отсидел девять месяцев. Интересно, что при этом Рамон Меркадер впервые проявил качества подпольщика-нелегала. Коммунистическая ячейка действовала под видом художественного кружка.

Рамон вышел из тюрьмы, и тут летом 1936-го начался мятеж фалангистов против Республики. Вся семья Меркадер сражалась в гражданскую на стороне республиканцев. В январе 1937 года старший брат Пабло бросился с гранатой на танк противника, взорвал его и погиб сам.

1936 год мог стать последним и для Каридад. Из ее тела извлекли 11 пуль и осколков. Ранения в грудь, в руку, в живот, в ногу, в бедро… Выжила чудом. Дочь Каридад в это время жила в Париже. Младшего сына, как и многих испанских детей, чьи родители сражались с Франко, отправили в Москву.

Подробнее о Меркадере. Вот как позднее напишет о нем в своей книге младший брат Луис: «Мой брат Рамон обладал железной волей и умел подчинить себе окружающих. Физически брат был очень развит. Занимался на кольцах и перекладине. Я сам видел, как он тремя пальцами сгибал медную монету».

Служба в армии дала много полезных навыков. Меркадер был метким стрелком. Разобрать и собрать винтовку он мог с закрытыми глазами. Ранение правого предплечья на полгода выбило его из строя. Небольшой, но заметный шрам остался на всю жизнь. Он вернулся на фронт, был командиром батальона, сражавшегося в тяжелейших боях под Гвадалахарой.

На войне Рамон и встретил молодую коммунистку Елену Имберт. Ей — всего 22 года. Они стали мужем и женой. Сражаясь на разных фронтах, лишь изредка видясь, они были верны друг другу. Меркадер никогда не был ловеласом, каким его пытаются представить некоторые соотечественники. В его отношениях с женским полом доминировала уважительная галантность. Существовало лишь одно, что могло заставить его изменить твердым принципам: общее дело борьбы с фашизмом. Высоко? Пафосно? И верно.

Но гражданская война близилась к завершению. Франко с помощью Германии и Италии добивал республиканцев. Бойцы-интернационалисты из республиканской армии разъезжались по домам. Испанцам дали приют в Советском Союзе, многие осели во Франции. Были полны решимости продолжить борьбу с фашизмом. Главной надеждой и силой, это поняли многие, для них оставался СССР. Поэтому Каридал Меркадер и приняла предложение Наума Эйтингона, известного в Испании под оперативным псевдонимом Леонид Котов, о сотрудничестве. Вряд ли она знала, что ее знакомый — заместитель резидента ОГПУ в Испании. Но понимала, что только так может продолжить свою схватку с фашизмом. Согласилась сразу.

Некоторые отечественные и зарубежные исследователи разведки полагают, что сама Каридад впоследствии, уже при более близком знакомстве с Эйтингоном в Париже, предложила использовать своего сына Рамона как ликвидатора Троцкого.

О Рамоне Меркадере до сих пор пишут как о любителе-новичке, зарубившего «Старика» ледорубом в отсутствие других подручных средств. Ничего подобного. Меркадер в Испании не просто участвовал в боевых действиях. На его долю приходилась опасная работа. Он выполнял рисковые задания в тылу фалангистов. Ножом или ледорубом бесшумно «снимал» часовых-франкистов, охранявших штабы, мосты, склады. В 24 года дослужился до майора. А еще Рамон был, по сегодняшнему определению разведки, настоящим «Ромео», то есть соблазнителем. Испанский красавец нравился женщинам и умел этим пользоваться.

К тому же приехавший в Париж Эйтингон, где его ожидали Каридад и Рамон, времени даром не терял. Нелегал Меркадер выдавал себя за бизнесмена. А «Том» в ускоренном темпе попытался научить «Мать» и главным образом Рамона, оперативный псевдоним «Сын», необходимым разведывательным навыкам. Вскоре «Сын» не только знал, как менять внешность, но и каким образом вступать в контакт с нужными людьми, отвечать на каверзные вопросы. А боевым и холодным оружием он, прошедший школу гражданской войны, и без своего наставника «Тома» владел неплохо. Так что недооценивать Меркадера ни в коем случае нельзя.

Как, впрочем, и Давида Сикейроса, которого с усмешкой изображают неумехой, неуклюже полезшим на «Старика». Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» 1967 года за три десятилетия до этого в течение двух лет героически воевал в Испании, закончив войну полковником. Он был готов выполнить любой приказ Сталина, а значит, и «Тома».

И получил его в мае 1940 года. До этого была проведена определенная агентурная работа. В США помощники Эйтингона завербовали Роберта Харта. И пришла удача: этому агенту под псевдонимом «Амур» удалось стать одним из охранников Троцкого. Американец с часто меняющимися политическими взглядами и настроением был неизменен в одном: любил деньги. И крупная сумма, с удовольствием Хартом принятая (не зря Эйтингон в Москве настаивал на выделении немалых средств на эту активную операцию), воодушевила его. Именно во время своего ночного дежурства он и открыл ворота дома-крепости «Старика».

Эйтингон и Сикейрос действовали профессионально. Понимая, что охранники, пусть и с открытой Хартом дверью, сразу дадут отпор группе неизвестных, они нарядили десятка два нападавших в форму мексиканской армии и полиции. Поначалу это и вызвало замешательство охраны. Ночью 24 мая 1940 года группа Сикейроса ворвалась в дом, произвела больше двух сотен выстрелов, изрешетив спальню Троцкого. Успех казался очевидным. Но «Старика» и его жену спасло чудо. Они забрались под кровать, не получив ни единой царапины.

Пострадал лишь четырнадцатилетний внук Троцкого — Сева (Всеволод) Седов. Услышав первый выстрел, он сразу спрятался под кровать. В комнату вбежал один из нападавших. Он не видел мальчика, но наугад выстрелил в кровать. Пуля, пройдя сквозь покрывало и матрас, попала в палец ноги Севы. Дождавшись, пока стрелявший покинет комнату, мальчишка бросился в комнату охраны. Он — единственный член семьи Троцкого, получивший тогда ранение.

Но не единственный, пострадавший за годы охоты на его деда. Отца Севы — Платона Волкова, верного последователя и проповедника троцкизма, в 1928 году сослали в Сибирь. Там и теряются его следы. Жена Платона, Зинаида, выехала с сыном за границу. В 1933 году, не выдержав напряжения, сломленная тяжелыми невзгодами женщина совершила самоубийство. Севу взял к себе Лев Седов — его дядя, старший сын Троцкого. Но в 1938 году не стало и его. Так и не удалось документально установить, какая из двух версий его смерти правдива. По одной — он скончался в феврале 1938 года в Париже. Операция по удалению аппендицита закончилась летальным исходом. По второй — был фактически убит французскими врачами, действовавшими по указке агентов Сталина. Считается, что хранившийся у Льва Седова архив был тогда же похищен и доставлен в СССР. А Сева отправился в Мексику, где с августа 1939 года жил с дедом.

Но возвратимся к первому неудавшемуся покушению. Сикейрос и его люди ушли, прихватив с собой и охранника Харта. Больше об этом человеке никто и никогда не слышал. Да, почти наверняка был уничтожен теми, кому он и отворил калитку: струсил и мог выдать.

Сикейрос недолго оставался на свободе. Он и девять его соратников были арестованы. На них вывел найденный полицией человек, покупавший для нападавших военную форму. Группа «Конь» прекратила свое существование. Но благодаря предусмотрительности «Тома» группа «Мать» осталась выведенной из-под удара.

Эйтингон непосредственно в нападении не участвовал. Возможно, одна из причин провала была и в этом. О том, насколько болезненно переживал он неудачу, свидетельствуют строки из радиограммы, кружным путем отправленной из Мексики в Центр: «Принимаю целиком на себя вину за этот кошмарный провал. Готов по вашему первому требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания».

Вместо наказания Эйтингон вскоре получил телеграмму, в которой ему выказывалось полное доверие и приказ продолжить акцию альтернативными средствами. Такое решение принял Сталин: надо было добивать Троцкого, и кому как не Эйтингону и группе «Мать».

После первого покушения забор вокруг дома «Старика» сделали выше, стены укрепили мешками с песком, на окнах поставили решетки. К охранникам Троцкого прибавились и мексиканские полицейские патрули. И тогда в дело вступил Рамон Меркадер.

Для начала он, как и планировалось «Томом», познакомился с верными последователями и друзьями Троцкого супругами Розмер. Затем завязал знакомство с близкой семейству Троцкого Сильвией Агелофф (ее фамилия пишется по-разному). Ее сестра Руфь (или Рут) была постоянной секретаршей Троцкого, его доверенным лицом. Сильвия часто помогала Льву Давидовичу в Мехико как секретарь и переводчица. Агелофф с родителями жила в нью-йоркском Бруклине. В Париж, где и познакомилась с приятным молодым человеком, она, верная сторонница Троцкого, приехала на съезд IV Интернационала. Ей Меркадер представился Жаком Морнаром, сыном бельгийского дипломата и богачом-аристократом.

Рамон выдавал себя за обеспеченного плейбоя. Он искал свое место в жизни, время от времени оставляя прибыльный бизнес ради приобщении к большой политике. Впрочем, и она ему быстро надоедала, отталкивала консерватизмом. Поэтому так и привлекал порой политический экстремизм, ярко проявлявшийся в троцкизме.

«Случайная» встреча с красавцем произошла в Париже, что добавило знакомству определенной романтичности. От простых ухаживаний быстро перешли к другой стадии отношений. И Сильвия поинтересовалась, откуда на правом предплечье любимого такой странный шрам. Не рассказывать же о ране, полученной на гражданской войне в Испании. Вспомнив об увлечении своего семейства скачками, красавец объяснил, что упал с лошади.

Непонятно только, каким образом невообразимо скучная и некрасивая дама поверила в искренние чувства красавца-фотографа Жака Морнара, за которого выдавал себя Меркадер, работавший тогда под оперативным псевдонимом «Раймонд». Но любовь не только зла, она вселяет и веру. Женщине с не слишком яркой внешностью льстило внимание со стороны красивого «бельгийца» из семьи дипломатов. Пара появлялась в каком-нибудь ресторане или на концерте, на нее обращали внимание. Сильвии казалось, что это и ее заслуга. Но нет, дамы самого разного возраста заглядывались на элегантно одетого, крепко сбитого статного кавалера. При ближайшем знакомстве особенно привлекали в нем такие искренние зеленоватые глаза. Не зря же в жилах Меркадера текла аристократическая испано-кубинская кровь.

Надежды Сильвии на вечное счастье были подкреплены предложением сына бельгийского богача-дипломата о вступлении в брак. В 1939 году Сильвия на время вернулась к родителям в США. В сентябре этого же года за ней отправился и возлюбленный. Внимание: уже началась Вторая мировая война. С уничтожением Троцкого надо было торопиться. Чтобы у агента «Раймонда» не возникло трудностей при пересечении границ США, советская разведка передала ему паспорт на имя канадца Фрэнка Джексона. Паспорт был подлинный. Его обладатель был убит на войне в Испании.

Встреча в Штатах была трогательной. Морнар честно признался любимой, что приехал к ней в Штаты, чтобы не участвовать в войне. Меньше всего на свете он хотел быть мобилизованным, что было правдой. Поэтому и потребовался паспорт на чужое имя, получить который помог отец-дипломат. Проведя с «возлюбленной» нечто вроде медового месяца, бельгиец сделал еще одно признание. Ему нужно срочно отправиться в Мексику, где он открывает свой бизнес по импорту продуктов. И это частично было правдой. Предприятие, запущенное с помощью людей Эйтингона, должно было послужить хорошим прикрытием.

Могла ли Сильвия не последовать за женихом в Мексику? Тем более там, в городке Койоакане, работала ее двоюродная сестра. Не то что о конспирации, об элементарной осторожности было забыто. В марте 1940 года Сильвия представила своего жениха, канадца Фрэнка Джексона, Троцкому и его окружению, отметив, что Фрэнку близки идеи троцкизма.

Все заметили, с какой любовью этот настоящий джентльмен относится к Сильвии. Быстро и очень простым способом канадец завязал добрые отношения с охраной. Старо как мир. Бдительные стражники всегда с удовольствием принимали от него в подарок столь ценимые в Мексике сигары. Его перестали обыскивать при входе, как предписывали строгие правила. Ведь был он такой приятный и такой свой.

Симпатяга-канадец стал вхож в дом-крепость. К его визитам, по подсчетам дотошной, но обведенной вокруг пальца охраны, их было не меньше дюжины, привыкли. Он разыграл перед «Стариком» не только роль влюбленного в его секретаршу, но и заблудшего агнца, мятущегося в поисках истинных идей грядущей революции. Играть эту партию Меркадеру пришлось почти полгода. Нельзя было показывать интерес к хозяину дома. Но можно было воспользоваться его тщеславием, чтобы однажды обратиться с польстившей ему просьбой: прочитать его статью на животрепещущую тему — «Бонапартизм, фашизм и война». «Демон» согласился, подписав себе смертный приговор.

Между «Томом», «Матерью» и «Раймондом» поначалу не было согласия, как осуществить «акцию». Эйтингон разумно предлагал отвлечь внимание охраны. Он, Каридад и еще несколько сподвижников нападают на виллу, в которой уже находится Меркадер, облегчая ему выполнение заключительной фазы операции «Утка» и побег.

Но Меркадер был готов и хотел лично уничтожить Троцкого, даже ценой собственной жизни.

Шел на смерть без колебаний. Вместе с Эйтингоном придумали легенду: он убивает «Старика», якобы решительно возражавшего против вступления своей секретарши в брак с ним. Орудия возмездия — нож, ледоруб или один из хорошо освоенных боевых приемов. Все это Рамон, как уже говорилось, применял в Испании. Убив Троцкого, Меркадер должен был быстро покинуть дом и броситься к одной из машин: либо к своей, оставленной совсем рядом с воротами, либо к находящейся чуть дальше, в которой его ждали Каридад и «Том». Не удалось.

Вечером 20 августа 1940 года Меркадер вошел в дом. Охрана была начеку: осведомилась, почему в такую теплынь он в плаще. И разведчик быстро ответил, что чуть простужен, немного знобит. А Троцкий пребывал в прекрасном настроении. Утром отпустил шутку, не понравившуюся его жене: «Мы смогли проспать всю ночь, и никто нас не убил».

Вместе с «Демоном» Меркадер прошел в его кабинет. Положил свою статью, точнее ее тезисы, на стол Троцкого. Сюда же небрежно бросил плащ, в кармане которого уместился малый альпинистский ледоруб со специально укороченной умельцем Меркадером рукояткой. Он пронес в комнату револьвер и кинжал. Надеялся воспользоваться ими, если все-таки удастся вырваться во двор, пробиваться к машине. Но Троцкий склонился над статьей, и Рамон легко выхватил ледоруб. Один удар по голове… «Демона» могло бы спасти легкое движение корпуса в сторону, сделанное им за секунду до этого: удар пришелся по касательной. Однако все равно был силен: глубина раны — семь сантиметров.

Троцкий прожил еще несколько часов, фактически сутки. Когда приходил в сознание, слышал утешения врачей, склонявшихся над ним в больничной палате: «Рана не такая серьезная». Быть может, доктора искренне так думали, потому что после удара Троцкий добрался до двери комнаты, увидел жену и, теряя сознание, вымолвил: «Не убивайте его, он должен говорить». «Демон» и на пороге смерти хотел услышать признание, что убить его приказал Сталин. Добить «Демона» Меркадер не успел: в кабинет ворвались телохранители и стали избивать его рукоятями пистолетов. И Рамон, с перевязанной кровоточащей головой, был арестован, помещен в больницу. Утром Троцкий скончался, а Меркадера из госпиталя перевели в тюремную камеру.

В книге Виктора Стечкина «Павел Судоплатов. Терминатор Сталина» приводятся показания Меркадера: «Я вытащил ледоруб из плаща, сжав его в руке и, закрыв глаза, нанес им страшный удар по голове. Троцкий издал такой крик, который я никогда не забуду в жизни. Это было очень долгое “А-а-а”, бесконечно долгое, и мне кажется, что этот крик пронзил мой мозг. Троцкий порывисто вскочил, бросился на меня и укусил мне руку. Посмотрите, еще можно увидеть следы его зубов. Я его оттолкнул, он упал на пол. Затем поднялся и, спотыкаясь, выбежал из комнаты».

В Москве хоть и сожалели об аресте «Гнома», но были довольны исходом операции. Сталин в опубликованной в «Правде» статье подвел итог жизни Троцкого: «Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона на челе».

После ареста Меркадера «Мать» и «Том» долго метались по миру, скрываясь от преследователей. Куба и Китай — не единственные страны, через которые пролегал путь Эйтингона домой, завершившийся в мае 1941 года на конечной станции поезда Харбин — Москва.

Так закончилась «акция», проведенная под руководством «Тома».

Награды отыскали героев за две недели до начала войны. Каридад и Эйтингону были вручены ордена Ленина.

Вот каким безжалостным было то время стоического выживания. Его героев нельзя судить по сегодняшним меркам.

Ликвидатора после выписки из госпиталя поместили в камеру-одиночку. Те полгода оказались самыми трудными из двадцати им отсиженных лет. Били, шантажировали, говоря, что его арестованные подельники во всем признались. Требовали назвать имена заказчиков и свое настоящее имя. Адвокатов к Меркадеру не пускали, что было крайне опасно для узника: в тюрьме с ним могли сделать все что угодно — искалечить, убить, выдав смерть за самоубийство. Через полгода режим немного смягчили. Перевели в общую камеру. Троцкисты могли достать Меркадера и в тюрьме. И людям, во что бы то ни стало старавшимся обеспечить его безопасность, удалось быстро нанять адвоката. В мексиканских тюрьмах свои порядки. Адвокат, чтобы максимально обезопасить своего подзащитного от мести троцкистов, договорился представлять в судах интересы его сокамерников. Это не только избавило Меркадера от возможных избиений. Проникни в тюрьму троцкисты, и сидельцы при необходимости готовы были в знак благодарнсти защитить от них Рамона. Прошло какое-то время, и он нашел общий язык с уголовниками. Учил их читать и писать.

Меркадер за четыре года следствия, избиений, угроз не рассказал о «Томе» и советской разведке. Суд состоялся лишь в мае 1944 года. Доказать, что это политическое убийство, не удалось. Показания Сильвии Агелофф не были приняты во внимание. Она называла Меркадера агентом ГПУ, кричала, что убийца обманывал ее с самой первой встречи в Париже. Но судьи словно пропустили все это мимо ушей. Больше того. Самые преданные делу Троцкого обвинили Сильвию в предательстве. Это она сознательно привела в дом Льва Давидовича убийцу, разыграв любовную драму. Мексиканцы ее даже арестовали. Агелофф пришлось оправдываться, судьям — тратить время на новые и ни к чему не приведшие разбирательства. Но и после этого группа троцкистов попыталась снова привлечь Сильвию к суду. Однако абсолютно никаких доказательств ее вины не было. Сильвию полностью оправдали. Да, вот кого не назовешь счастливой невестой.

Нигде в мире не верили и подсудимому, твердившему, что тот покончил с Троцким по личным мотивам: тот не давал ему жениться на Сильвии. Из политического убийство превращалось в чисто бытовое. Но сурово наказанное.

Из двадцати вынесенных ему приговором лет Жак Морнар, настаивавший на своем, отсидел 19 лет, 8 месяцев и 14 дней в мексиканской тюрьме Люкемберри и вышел на свободу 6 мая 1960 года. И за все эти годы — ни слова! А акт возмездия совершен исключительно из ненависти к человеку, попытавшемуся разрушить его личное счастье. Мало кто верил в версию об убийце-одиночке. Но ничего другого предъявить ему было невозможно.

В 1942 году, когда связи с внешним миром были относительно налажены, Меркадеру сообщили о смерти его жены, Елены Имберт. После поражения республиканцев она нашла приют в Москве. Но суровый московский климат вынести не смогла. Все время болела и умерла от туберкулеза.

С мексиканкой Рокелией Мендосой Буэнабад Меркадер познакомился в начале 1950-х годов. Рокелия навещала брата — сокамерника Меркадера. Завязались отношения, завершившиеся через несколько лет свадебным обрядом, совершенным прямо в тюрьме.

О Рамоне в Москве не забывали. Были готовы выкупить или, проще говоря, добиться освобождения узника за деньги. В Латинской Америке такое порой удается. Но не в этом случае — крайне запутанном, политическом: принять взятку в Мексике не решились.

6 мая 1960 года Рамон обрел свободу. Друзья предоставили в его распоряжение паспорт Чехословакии. И в тот же день Меркадер с Рокелией распрощались с Мексикой и улетели на Кубу. Затем последовала Прага. И потом — Москва, где 31 мая 1960 года Рамону Меркадеру присвоили звание Героя Советского Союза и вручили орден Ленина.

В начале 1970-х годов в ресторан Дома журналистов иногда заходил хорошо одетый человек с неизменным загаром на лице. На лацкане темного пиджака поблескивала Звезда Героя. И всезнайки-журналисты перешептывались: Меркадер, тот самый, что Троцкого… ледорубом… Звездочка была присвоена закрытым указом. Но Рамону Меркадеру, отсидевшему двадцатку, было глубоко плевать на все указы и приказы.

Стала ли Россия для него родной? Как и почти для всех людей его профессии, жизнь в совершенно чужой стране давалась нелегко. Может, тут стоит вставить слово «поначалу» нелегко. Приспособились же, выучили неимоверно сложный для освоения уже в зрелом возрасте язык обосновавшиеся в СССР разведчики-англичане Джордж Блейк, Дональд Маклин. Нашел здесь любовь своей жизни Ким Филби. Бойко торговалась на Тишинском рынке американка — Герой России Лона Коэн. Общалась с друзьями партизанской молодости и семьями своих учеников-нелегалов испанка Африка де лас Эрас. Если бы ее не выдал предатель, останься она в доме Троцкого, «акцию» осуществляли бы другими методами. Но Африке еще до покушений пришлось бежать. Москва стала домом, русские ученики — будущие нелегалы превратились в родных и близких.

Но так было далеко не со всеми. Иная среда обитания, замкнутый круг общения, дефицит привычных и так доступных «там» товаров. Иногда раздражали строгости, наложенные кураторами из спецслужб. Порой они казались приехавшим в Советский Союз разведчикам-иностранцам (не пишу агентам) чрезмерными. Некоторые, особенно выходцы из южных стран, болели. Это для нас дедушка Мороз — привычный персонаж, и все холода и сосульки, что он с собой несет, коренных россиян не пугают. И снова о языке общения — трудном, сложно постижимом, запиравшем в полузамкнутом пространстве.

Как правило, все жили под чужими фамилиями. Чтобы оправдать акцент тех, кто все же учился говорить на труднейшем русском, им «присваивали» прибалтийские имена и фамилии. Даже Ким Филби до конца дней своих значился неким Мартинсом.

В случае с Рамоном Меркадером все было еще сложнее. Он добрался до Москвы в 1960-м. После уничтожения Троцкого пролетело уже два десятилетия. Прошел ХХ съезд партии, культ личности Сталина был развенчан и осужден. Но и намека на то, что с «Демоном» революции было покончено по приказу Сталина, не допускалось. Да, многие знали, догадывались, но вслух говорить об этом было нельзя, а сотрудникам спецслужб и вовсе запрещено. Как, впрочем, и о деяниях других наших иностранных друзей. Не всем из них такая завеса секретности была по душе. Но все принимали негласные правила игры. Всего лишь два заметных исключения из правил: член «Кембриджской пятерки» англичанин Гай Бёрджесс и ирландец Шон Берк, который помог бежать из тюрьмы приговоренному к 42 годам Джорджу Блейку. И Гай, и Шон были если не алкоголиками, то людьми, явно не знавшими отпущенную им меру. Бёрджесс искал встреч с редкими тогда да и теперь британскими туристами, представлялся им тем самым Гаем, что работал на Советы. Никаких результатов это не приносило, кроме бесконечных заморочек, сваливавшихся на головы его опекунов из КГБ. Бедный Гай скончался в возрасте 52 лет от цирроза печени. Шон Берк, не мысливший жизни без ирландских пабов, после долгих увещевательных бесед и душеспасительных разговоров был с миром отпущен домой, где вскоре совсем спился и ушел из жизни.

Ну а почти все остальные жившие у нас герои — бежавшие от ареста, обмененные или срок, как Рамон Меркадер, отбывшие, невольно тянулись к своим, к тем русским, советским, с которыми они работали «там».

Так, фактическая родственница Эйтингона, журналистка и переводчица Татьяна Козлова, вспоминает: Леонида (Наума) Эйтингона сразу после его освобождения из Владимирского централа стал одним из первых навещать именно Рамон Меркадер. А к кому, как не к организатору операции по устранению Троцкого мог тянуться Рамон? Вот уж кто не боялся, в отличие от многих других, запятнать себя связями с опальным генералом, с которым пройдено столько испытаний и сделано главное дело жизни. Эйтингона («Тома») и Меркадера («Гнома») связывало героическое прошлое. Упоминать о нем было нельзя, как в игре «да и нет не говорите». Эти искусственные правила Меркадера не касались, вернее, не всегда им соблюдались. Но от этого боевые, тяжелые, мало кому понятные, действительно одновременно темные и светлые месяцы совместной работы не могли забыться, испариться, Новый год встречали вместе. Не это ли явная степень доверия, близости?

Но как могли понять Рамона Меркадера другие? Любому человеку, попавшему в чужую страну, сложно. Не всегда понятные обычаи. Иногда какие-то требования, выдвигаемые незнакомыми людьми. Да, его опекали кураторы из КГБ. Но и им всего не расскажешь. Например, того, о чем он однажды на первых порах московской жизни поведал Эйтингону. Ему предлагают некое «уплотнение». Это слово из дурных советских времен сейчас забыто, а в 1960-е оно еще как давило испанца и его жену Рокелию. К ним в честно заработанную подвигом и двадцатилетним молчанием четырехкомнатную квартиру приходили люди, представлявшиеся «общественниками». Жилище было по нашим, но только по нашим, меркам просторным. И «общественники» предлагали товарищу Лопесу, под этим именем жил в Москве Меркадер: надо бы, как это по-русски, «уплотниться». Рамону было строго запрещено рассказывать, и уж точно посторонним, кем и за что предоставлена ему квартира. Обращаться к кураторам он стеснялся. Но предпринимать что-то было нужно.

И умудренный опытом и знанием советской жизни Наум Исаакович Эйтингон дал другу совет. Почему бы не порадовать настойчивых общественников. Встретить их в пиджаке со Звездой Героя Советского Союза. Рамон не очень-то поверил «Тому». Но совету последовал. И был поражен скоростью, с которой «общественники» покинули — и навсегда — его квартиру. Звездочка подействовала магически. Тем более что не понятно было, за что и когда она человеку в очках присвоена. К радости Рамона, к ним с Рокелией перебрался младший брат Меркадера, Луис. Часто наезжала мать. Каридад постоянно жила в Париже, где и умерла в 1975 году.

На работе — Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС — он появлялся в пиджаке со звездочкой. Формально занимался историей гражданской войны 1936—1939 годов в Испании. Но утверждать, будто Рамон Иванович Лопес внес большой вклад в ее изучение, трудно. А сотрудников явно раздражала его звездочка, неизвестно за что Рамоном Ивановичем полученная.

Но не рассказывать же о Звезде всем и каждому при неминуемо возникающих сложных ситуациях. Это было секретом (возможно, и Полишинеля), государственной тайной, которую раскрыли лишь в 1990-х годах.

Да, Герою-испанцу требовалась помощь.

Опекать Меркадера, отсидевшего 20 лет в мексиканской тюрьме и обосновавшегося в Москве, было приказано молодому тогда чекисту Олегу Нечипоренко. Он — сын старого большевика с опытом дореволюционной подпольной работы. С десяти лет Олег, начиная с 1942 года, рос и мужал на явочной квартире Управления НКГБ по городу Москве. Позже полковнику разведки довелось работать — и успешно — во многих странах. Круг знакомств невероятно обширен. Поэтому книги писателя и разведчика известны и популярны. Несколько лет назад Олегу Максимовичу Нечипоренко исполнилось 90 лет. Он подвижен, активен, не расстается с пером, мольбертом и тюбиками пастели. Слушать его — одно удовольствие. Седовласый полковник разведки в отставке, знакомы мы много лет, с удовольствием вспоминает о своем подопечном.

— Олег Максимович, правда ли, что даже в годы Великой Отечественной войны в Мехико из Москвы была послана специальная группа, чтобы освободить узника? Своими ушами слышал об этом от вашего коллеги по службе — сына одного из членов группы.

— Так рассказывают. Но и ей не удалось вызволить Рамона. С ним выходили на связь. Но очень осторожно. Боялись, как бы не вылезли советские уши. Сразу после освобождения Меркадер вылетел в Прагу, а уже оттуда — в Москву. В 1960 году Рамону Меркадеру было присвоено, пусть и на чужое имя, звание Героя Советского Союза. История Рамона Меркадера обросла немыслимыми подробностями. Но я работал с «Гномом» в Москве, и мифы с выдумками имею право откинуть.

— Почему вы называете Рамона «Гномом»? Ведь во время операции по уничтожению Троцкого он носил псевдоним «Раймонд».

— Так окрестил его Судоплатов. Рамон и «Раймонд» — очень прозаично и близко к разгадке. Чтобы обезопасить разведчиков, псевдонимы часто меняют, и Меркадеру присвоили «парадоксальный», превратили в «Гнома» — был он парнем атлетического сложения, на лилипута никак не походил.

— Почему именно вам было поручено работать с Меркадером?

— Честно: не знаю, почему выбор пал на меня, зеленого новичка. Разведчику без году неделя выпала — волею руководства — такая честь. Я как раз перешел из отдела США и Канады в отдел латиноамериканский. Готовился к загранкомандировке, уже был на подготовке. Новый начальник вызвал в свой кабинет, представил немолодому сотруднику — Алексею Прохоровичу, долгие годы находившемуся в Мексике. Сообщил, что мне дается ответственное поручение: предстоит работать с человеком, вернувшимся из-за рубежа. Надо помочь ему поскорее адаптироваться к нашей жизни, проявлять заботу, уделять максимум внимания ко всем просьбам. А подробности сообщит Алексей Прохорович.

Что тот и сделал уже в своем кабинете. Как я понял, именно наш ветеран на первых порах поддерживал связь с в Москву приехавшим. Оказалось, подопечным моим будет тот самый Меркадер, что уничтожил Троцкого. «Гном» обосновался в столице сравнительно недавно и с реалиями советской жизни не очень-то и знаком. Так что надо помогать ему в обустройстве.

Я был поражен. Конечно, мы слышали о Рамоне, но вслух о нем говорить было как-то не принято. Справлюсь ли? Это здорово волновало.

— И как вы работали с Меркадером? Что входило в обязанности?

— Никаких оперативных поручений. Установить доброжелательные отношения и, главное, помогать в решении бытовых проблем. По существу, стать его опекуном, проявлять чуткость. Сами представьте: после двадцати лет тюрьмы оказаться с женой, не говорящей, как и «Гном», по-русски в Москве. Другой уклад, иная жизнь. Мне рекомендовали не бередить чувств подопечного, не расспрашивать о прошлом.

— Наверняка у вас возникло много вопросов.

— Никаких вопросов. Только чувство растерянности. Хотелось осмыслить ситуацию. Ведь мне предстояло встретиться с главным участником события, которое всколыхнуло весь мир. Я — разведчик без году неделя. И сразу вхожу в такой круг. Тогда ведь было как. Мы всячески открещивались от покушения, заявления недругов об участии НКВД и приказе Сталина об уничтожении клеймили «клеветническими». Даже в спецслужбах об этом не говорили, да и сами толком многих подробностей не знали.

— Такая секретность?

— Плотная завеса. Считали, что упоминать об этом вообще не надо. Годы и годы спустя я понял, что каждая узнанная тайна ложится на душу. Но что мои переживания! Был живой человек, герой, нуждавшийся в опеке. Назначили встречу на остановке около Площади Революции. Спустились с Прохоровичем с Лубянки — идти два шага. Меркадер вышел из троллейбуса и направился в нашу сторону. Иван Прохорович меня представил. Неброский светлый плащ, то ли шляпа, то ли берет, из под которого выбивались темные волосы. Выделялся из толпы разве что ростом и толстыми линзами очков, неестественно выпуклыми. Рукопожатие крепкое, руки сильные. Мы обменялись телефонами, адресами, договорились, как будем работать. Разговор сугубо нейтральный. Заняло все это минут пятнадцать, не больше.

Дошли до Музея Ленина. Сплошная символика: Лубянка — Площадь Революции — Музей Ленина. И рядом человек, ко всему этому непосредственно причастный, вошедший в мировую историю.

Вот так я и стал бебиситтером.

— Это кем же?

— Жаргон американских спецслужб. В переводе с английского — няня для ребенка или просто няня. Оперативный работник, опекающий иностранца, на службу поработавшего и в чужую страну перебравшегося.

Оказался Меркадер исключительно скромным, если не молчаливым, то точно немногословным. С просьбами обращался редко — всегда с конкретными. Чаще приходилось помогать его супруге.

— Вы и о ней заботились?

— Рокелия — мексиканка, в нашем климате, да и не только климате, жить ей было непривычно. Были некоторые проблемы со здоровьем. Приходилось возить ее из их дома на «Соколе» в ведомственную поликлинику «Интуриста» на Большой Никитской, общаться с докторами — простужалась она часто. Наша служба своих никогда не бросает. Да, Рамону и Рокелии на первых порах было здесь нелегко. Но сказать, что они здесь так уж скучали… Рокелия работала диктором в испанской редакции Госкомитета по радиовещанию и телевидению.

— Правда ли говорят, что Рокелия была нашим агентом под псевдонимом «Пчела» и навещала Рамона в тюрьме по заданию советской разведки, а потом, по-настоящему проникшись чувствами, они поженились?

— Как вам сказать… Поначалу посещала она брата, сидевшего, как и Меркадер, в тюрьме Лекумберри. По режиму — наша «Таганка». Брат — братом, но люди, которые в курсе, намекали мне: Рокелия «подведена» к агенту в результате мероприятия, спланированного нашей резидентурой. Какое-то время она использовалась как посредник для связи с сидельцем. Предпринималось все, чтобы помочь Рамону. Влиятельные мексиканцы, хорошо к нам относящиеся, в некотором смысле «агенты влияния», старались всеми способами скостить срок. Условия пребывания в камере пытались облегчить, что иногда удавалось. Ведь в мексиканских тюрьмах так: платишь деньги — получаешь послабления и привилегии, вплоть до регулярных визитов подруг. Но с Меркадером поначалу было сложнее. У политических узников это не всегда проходило. Но в его камере появился холодильник, телевизор. Иногда он вместе с начальником тюрьмы обедал в ресторанах. Но в дело вмешивалась большая политика. Вот и организовать побег не получилось. Меркадер благодаря налаженным контактам о наших усилиях знал. Все действия с ним заранее согласовывались.

— А каким все-таки человеком был Рамон Меркадер?

— Выдержанным, вежливым. В разговорах мы не переходили определенной грани. Как и требовало руководство, с моей стороны никаких расспросов. Но иногда мне казалось, что Рамон как бы живет в двух мирах. Он и рядом, в сегодняшнем нашем дне, а мысли возвращают его в далекое прошлое. Давил груз секретности — о том, чтобы расширить круг общения не заходило и речи. Чем больше погруженных в тайну, тем выше риск утечки. И когда срок моей командировки стал уже близок, я «передал» Меркадера на связь своему сослуживцу. Распрощались тепло, однако без излишней фамильярности. Знаете, иногда в общении с Рамоном я испытывал некую неловкость. Теперь понимаю, что он порой ощущал себя мавром, сделавшим свое дело…

Провести столько лет в заключении — и все равно не признать причастности советской разведки к покушению. Его подлинная личность была установлена после десяти лет отсидки при случайных обстоятельствах.

— Напрашивается вопрос: при каких?

— Настоящее имя Меркадера стало известно мексиканцам, а за ними и всем интересующимся убийством Троцкого лишь через десять лет, в 1950-м, когда Рамон уже отсидел половину срока. Перед судом он предстал как канадский журналист Франк Джексон и сын бельгийского дипломата Жан Морнар. Вскоре стало понятно, что обе фамилии вымышленные. Джексон к тому времени уже несколько лет как скончался. А на посланный запрос о дипломате Морнаре из министерства иностранных дел Бельгии прислали исчерпывающий ответ: сотрудник с такой фамилией у них никогда не работал. А Меркадер все молчал.

Волею разведки и обстоятельств я оказался в местах, Меркадеру хорошо знакомых, — в Мехико. Побывал и в доме-крепости Троцкого на улице, или проспекте, Вена. Странный особняк. Проникнуть в такой бункер — почти невозможно. Рамону Меркадеру удалось. Но какой ценой. А перед Олимпиадой 1968 года дом превратили в музей. Внук Троцкого Эстебан Волков, такое испанское имя взял Всеволод — Сева, чтил память деда. Мог бы пострадать и во время второго покушения. Но повезло, вернулся из школы поздно. Дома увидел окровавленного человека — того самого, которого считал бельгийским фотографом. А в столовой лежал стонущий дедушка. Был в сознании и все понимал: даже попросил охрану не пускать Севу в комнату. И Сева-Эстебан всегда об этом помнил. Умирая, дед не хотел, чтобы внук видел его в луже крови. Что там говорить — Троцкий особо не дорожил людьми. Но не своим внуком, которого любил. И тот отвечал ему взаимностью до конца своих долгих лет. Эстебан не покидал Мексику и прожил в ней до 2023 года. Умер в 97 лет.

— Пережил деда на восемь десятилетий. Но кто же и как все-таки установил настоящее имя человека, покаравшего Троцкого?

— Десять лет личность преступника пытался установить мексиканец доктор Альфонсо Кирос Куарон. Опытный криминалист, он и на суде придерживался версии, что по произношению и манере поведения подсудимый — испанец. Надеялся отыскать его родственников — но безуспешно. Как, если привычной теперь процедуры ДНК тогда еще не было? Но упорный Куарон верил в свое предположение: это испанец. Манера поведения, акцент, построение фраз… И, попав в Мадрид, добился в полиции встречи с ведущим специалистом по дактилоскопии. Передал ему документы на осужденного с отпечатками пальцев.

Испанский офицер пообещал поискать преступника по хранящейся в архиве картотеке. Предупредил, что процедура, в удачном результате которой он совсем не уверен, может продлиться от нескольких часов до полутора недель. Куарон расстроился: на днях он должен возвращаться в Мексику. Испанец все мгновенно понял, на всякий случай попросил подождать, предупредив, что вряд ли испанская полиция даже за десять дней сделает то, чего не сумела добиться полиция мексиканская за десять лет. И через полторы с небольшим минуты ошеломил мексиканца. Субъекта поиска зовут Хайме Рамон Меркадер дель Рио Эрнандес. Надо же, отпрыск старинной испанской дворянской семьи был в свое время арестован за принадлежность к запрещенной компартии. Отсюда и отпечатки. Вот так. В Мексике Меркадера буквально прижали к стенке. Ответ все тот же: убил Троцкого по сугубо личным мотивам. Тот уперся и никак не разрешал своей секретарше выйти за него замуж.

(Есть и иная версия. Вскоре после окончания Второй мировой войны Меркадера опознал один из интербригадовцев, воевавших в Испании. Покинув ряды компартии, он сообщил мексиканской полиции настоящее имя узника. Те не сразу поверили, но отправили запрос в Испанию, откуда в Мехико и прислали полное досье на Рамона Меркадера дель Рио.

Возможно, навела на след сына и импульсивная «Мать» — Коридад. Еще в 1946 году в порыве откровения она рассказала о своем сыне коммунисту-испанцу. Тот казался ей надежным другом. А друг подвел. Сообщил об этом испанцам, а те — мексиканцам. — Н. Д.)

Теперь я понимаю, что определенная изолированность «Гнома» в СССР была в значительной степени вынужденной мерой, на которую пришлось пойти нашей службе. Каждое лишнее слово, ненужное общение могли отозваться вспышкой погашенных было пересудов и разговоров. Да и личная безопасность Меркадера подверглась бы, возможно, рискованным испытаниям, для него и семьи не нужным. А Меркадер к тому же совершил благородный поступок. Своих детей у них с Рокелией не было. И в Москве они усыновили двоих: их мать умерла, а отец погиб в Испании.

Годы спустя пришло ко мне чувство, что Меркадер нуждался не только в надежной защите и бытовой заботе, но и в поддержке — моральной, даже психологической. А разрядки в этом плане не было. Наверняка возникали, не отпускали, как и в камере, мысли о жестокости совершенного. И, по-моему, никогда не сомневаясь в правоте, в необходимости выполнения приказа, он все же раз за разом взвешивал метод им содеянного. Может, его грызли сомнения о добре и зле. В нем я видел образец выполнения долга и высочайшей человеческой стойкости.

Я не переходил определенных границ в общении. И, признаться, испытал облегчение, когда мы расстались тепло, но без всякой фамильярности. Камень с моей души был снят. А с его?

— И больше не встречались?

— Пути господни… Работая в Мехико в резидентуре, вновь встретился с Рокелией. Накал страстей с годами сводился на нет. И она приехала в Мексику, чтобы навестить родных. Мне снова предстояло оказать ей поддержку. На этот раз в оформлении каких-то документов, виз. С гордостью показала фотографию их сына в форме курсанта Ленинградского морского училища. Я передал привет Меркадеру и уверен, что он до него дошел.

А насчет личных встреч… В 1970-е годы часто ездил по службе на Кубу. Знал, что там обосновался и Рамон, к которому благоволил Фидель Кастро. Был бы не прочь повидаться. Но у нас так не принято. Не было, как говорится, «оперативной необходимости». Знаю, что Рамон Меркадер, как практически все люди его судьбы, оказавшиеся в СССР, получил новые имя и фамилию в придачу с отчеством. Догадывались ли сослуживцы Рамона Ивановича Лопеса по Институту марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, что трудятся рядом с человеком, совершившим акт возмездия в отношении Троцкого, а не ветеран Великой Отечественной войны, за которого многие его принимали?

Но московский климат был явно вреден для Меркадера. Откликнувшись на предложение Фиделя Кастро, в 1974 году Рамон вместе с Рокелией, приемными детьми и двумя борзыми собаками уехал на Кубу. В Гаване Меркадер работал советником команданте по иностранным делам. Тяжело заболел, понимал, что неизлечимо. Причина ухода из жизни — саркома легкого.

И перед смертью сделал вот такое признание моему коллеге, помогавшему ему бороться со смертельным недугом: «В 1939-м было уже совершенно очевидно: Германия развяжет войну против СССР. Я видел, что Троцкий является лидером довольно многочисленного движения и в случае войны оно может представить дополнительную угрозу, ведя войну против Советского Союза. Целесообразность моих действий не вызывала у меня каких-либо колебаний».

18 октября 1978 года ушедшего из жизни Рамона кремировали в Гаване. По предсмертной воле Меркадера урну отправили в Москву. Но и тогда все с ним связанное находилось под грифом «секретно». Тихие похороны в присутствии группы родственников и соратников. Слава пришла позже. Рокелия и дети перебрались в Мексику, где регулярно получали пособие на мужа и отца.

В Москве я побывал на его могиле, положил цветы. Там же покоится прах его брата, написавшего книгу о Рамоне. Памятник из розового гранита без всякой помпезности. На портрете человек в белой рубашке и в очках. Но даже надпись по-прежнему свидетельствует о некогда тайной миссии «Лопеса Рамона Ивановича, 1913—1978», здесь похороненного.

Но тут мне хочется вспомнить еще об одном участнике покушения — знаменитом живописце-монументалисте Давиде Сикейросе.

Как же по-разному складываются человеческие судьбы. Его попытка покончить с Троцким не удалась. Сикейроса заключили в тюрьму, но карать гордость Мексики не посмели и вскоре выслали в Чили, откуда через некоторое время он возвратился на родину. Своим взглядам не изменял, оставался верным другом Советского Союза, никого и ничего не боявшимся.

Когда нескольких сотрудников посольства СССР в Мехико, и меня в том числе, по несправедливому обвинению объявили персоной нон грата, Сикейрос подарил каждому из нас по авторской литографии. На моей изображен младенец в распашонке. Подпись такая: «Хесусито станет Христом» и пожелание «Олегу М. Нечипоренко с благодарностью от имени мексиканского народа».

Жизнь в триумфах и трагедиях

Евгений Иванович Ким

(1932—1998)

В этой главе нашей книги впервые приведена подробная биография разведчика-нелегала Евгения Ивановича Кима. Рассказано и о его работе в стране, у которой пока нет названия.

Он не должен был стать разведчиком и уж тем более советским нелегалом. Он вообще не должен был оказаться в нашей стране. Он начинал свою жизнь в «особых условиях» с такого круглого нуля, что о головокружительной карьере, им самим и сделанной, нельзя было даже мечтать. Он добывал секреты, обходя немыслимые кордоны. Он стал, редчайшая честь, Героем Советского Союза…

И человеком, чей семейный очаг был разрушен нескончаемо долгим его отсутствием. И отцом трагически погибшего единственного сына. И нелегалом, преодолевшим все, что только можно преодолеть там. И закончившим жизнь под шальными колесами случайного автомобиля здесь, в нескольких шагах от родного московского дома.

Все это о полковнике-нелегале Киме, фантастически удачливом разведчике и глубоко несчастном в личной жизни человеке. Триумфы и трагедии одного из символов нашей нелегальной разведки сплелись в клубок из оборванных нитей, не имеющих ни начала, ни конца.

Суровые профессионалы, вручившие мне относительно подробные выдержки из спецдосье, уверены: чудо уже то, что о Евгении Ивановиче Киме можно вообще рассказывать. Даже опуская немыслимые, лишь нескольким людям разведки известные подробности его оперативной работы. Как и некоторые важные детали биографии, типа страны, где десятилетиями действовал советский нелегал.

Исключительно благодарен и питерскому исследователю Вячеславу Геннадьевичу Калганову. В Санкт-Петербурге уже несколько лет во многом его благородными и бескорыстными стараниями регулярно проходят встречи, семинары (называйте, как хотите), посвященные жизни наших разведчиков, ушедших давно и недавно. Приглашаются их родственники и коллеги. Литераторы, пишущие о спецслужбах. Студенты институтов, интересующиеся сложной темой.

На одной из таких встреч Вячеслав Геннадьевич щедро поделился подробностями о детстве и юности будущего Героя Советского Союза. Использую в этой главе всю информацию, а когда она порой не совпадает с официальными данными, то привожу две точки зрения, ни в коем случае их между собой не сталкивая.

Ким — это фамилия, а Ен Чер — настоящее имя — родился 27 февраля 1932 года в уезде Кохчан в провинции Кёнсан-Намдо, что относится сейчас к Южной Корее. В 1978 году решил поменять имя на более привычное русскому уху — Евгений Иванович. Он седьмой и младший ребенок в многодетной — шестеро сыновей и дочь — корейской семье.

Отец — зажиточный крестьянин и торговец. Его грузовики доставляли рис в порт Пусан, а оттуда груженые корабли шли в Японию, которая аннексировала Корею еще в 1910 году. Торговля у Кима-старшего шла настолько неплохо, что он мог позволить себе иметь кроме жены и официальную наложницу, которая родила от него детей.

Об определенной зажиточности семьи свидетельствовала и религиозная принадлежность. Все шестеро братьев и сестра были крещены католиками еще при рождении в Корее.

Но относительное благополучие было нарушено, когда отец в 39 лет занемог. Пустяковая болячка оказалась смертельной. Дело было передано, как и принято, старшему из шести братьев и очень скоро рухнуло. Всем членам совсем недавно еще довольно состоятельной семьи пришлось взяться за работу. Совсем трудно бы пришлось, если бы груз забот на первых порах не взяла на себя мама — умная, трудолюбивая, самоотверженная.

В довоенные годы в Корее образование для детей бедняков заканчивалось на начальной школе. Ким пошел туда с семи лет и должен был бы через четыре года покинуть школу. Однако вся семья решила, что младшему надо обязательно продолжить учебу. Ким Ен Чер отличался не только прилежанием, чем в его стране было никого не удивить, но и явными способностями, а в изучении языков — и талантом. Да еще губкой впитывал все то хорошее, что веками развивалось в древней культуре Юго-Восточной Азии.

Один из братьев уехал на заработки в Маньчжурию, в 1932 году оккупированную Японией. Оттуда быстро перебрался в Токио, где стал таксистом. Быстрый, активный, не боящийся перемены мест, он, чем мог, помогал семье. Но был призван в армию. Выбрал альтернативную службу. А это значило, что работа предстояла ему тяжелая.

Послали в южную часть острова Сахалин, принадлежавшей тогда японской империи. Добывал уголь. Пригодились навыки шофера: трудился в шахте машинистом электровоза. Через пару лет освоился, обустроился и перетащил большую часть своей семьи — мать, старшего и младшего (нашего героя) братьев и сестру на Сахалин. Было это в 1942 году. Значит, Ким Ен Черу исполнилось тогда десять лет.

Придется в некоторых местах повествования довольствоваться датами приблизительными: значительная часть досье Кима до сих пор засекречена. Даже неизвестно, как звали его маму, с которой наш герой, несмотря ни на какие разлуки, сохранял трогательные отношения до конца ее дней. Существует предположение, что она происходила из корейской знати или из рода священнослужителей. И на фото с сыном выглядит женщиной благородной, достойной.

Жили в поселке Торо, в 1947 году переименованном в Шахтерск. Сейчас его население всего 6500 человек. Было в два раза больше. Корейская община держалась плотно и дружно. Семейство Кима обитало в построенном еще японцами бараке с фанерными перегородками. Приходилось нелегко. Но Ким ходил в корейскую школу. Был он любимцем и надеждой не только матери — всей семьи. Главной целью было вывести мальчика в люди. С ним занимался брат — учитель. Даже жена одного из братьев, когда вся семья собиралась за столом, отдавала лучшие куски не своему сынишке, а Киму.

В 1945 году, после Победы над Японией, остров стал советским, японцы были с Сахалина депортированы. А корейцы остались, но в положении весьма двойственном: в начале 1950-х годов советские паспорта им не выдавались. Эта страница истории еще до конца не раскрыта. Но, понятно, что такая жизнь влекла за собой некую неуверенность: что завтра? Паспорт, депортация?

Семья Кима верила в будущее. Накопили денег и построили дом. Скромный, небольшой, но зато свой. Значит, об отъезде не помышляли.

Ким Ен Чер окончил семилетку, что для ребят из небогатых семей считалось тогда уже достижением. Надо было помогать родственникам. Грамотный и смышленый паренек устроился техником в Бюро технической инвентаризации. Но тянуло к учебе, занимался вечерами сам или с братом. И эти его сверхусилия заметили, приняли в вечернюю школу — сразу в девятый класс. Выучил русский язык. Естественно, прекрасно знал и корейский, на котором общалась семья. Когда на острове еще находились японцы, он освоил и этот язык. Помогло, что учил его до десяти лет, когда семья жила в уезде Кочхан. Решил не бросать занятий японским языком и после депортации его носителей.

Школьником, в 1953 году, добровольно принял советское гражданство, вступил в комсомол. Кима, признанного лучшим учеником школы, особенно тянуло к наукам гуманитарным.

Как отличника-активиста в 1955 году Ким Ен Чера отправили в Москву в Центральную комсомольскую школу. Туда его, паренька с далекого Сахалина, должны были принять без экзаменов. Но столица не понравилась, оттолкнула. Люди суматошны, на его вежливое обращение некоторые отвечали грубостью. Это был не его город.

И решил Ен Чер наведаться в колыбель трех революций — Ленинград. Сам не понял почему, но дешевый билет на сидячую боковушку в плацкарте взял только в один конец. Может, уже тогда пробудилось в будущем нелегале обостренное чутье? И, возможно, совсем не случайно попалось ему на глаза объявление о приеме на факультет восточных языков Ленинградского университета имени тов. Жданова? Не подозревая, что поступает в престижнейший вуз, где на одно место претендовали 22 человека, на отлично сдал русский язык и литературу, историю, географию. Особо блеснул знаниями сложного языка, широко практикуемого в Азии.

Но, кроме учебы, где ему почти не было равных, требовалось и еще одно, очень важно-банальное, что давало возможность существовать, — деньги. Семья помогать не могла. Конечно, немного выручала стипендия в 290 рублей, в общежитии жил бесплатно. А зарабатывал на жизнь занятием отнюдь не гуманитарным — ночной погрузкой-разгрузкой товарных вагонов. Бывало, так уставал, что и спал, забравшись в вагон и накрывшись для тепла мешками. Потом пошел кочегаром в котельную. На хлеб с чаем, а иногда и с маслом, хватало.

На старших курсах подрабатывал переводчиком в Институте зоологии. Познакомился с профессором, которому переводил сразу с нескольких языков, и неожиданно увлекся этой наукой. Преподаватель помог Киму поступить на заочный факультет биологии университета.

Редкий случай: одновременно учился на двух факультетах — очном и заочном. И оба окончил в 1960 году отличником.

Ким не служил в армии. После учебы прошел военные сборы. Официальная военно-учетная специальность — командир взвода мотопехоты.

Предложение о поступлении в аспирантуру восточного факультета «как проявившего склонность и способности к научно-исследовательской работе» виделось логичным продолжением мечты о научной карьере. Но…

Читающий эту книгу о разведке уже догадывается, что последовало за этим «но». Может, парня приметили еще в 1957 году в штабе Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве, где он впервые публично продемонстрировал навыки работы с языком и с иностранцами? Там и познакомился с Примаковым, который, уверен, как и Ким, не помышлял о разведке. Отношения с Евгением Максимовичем, будущим первым директором СВР поддерживал до последних дней: и когда академик руководил разведкой, и потом, когда работал министром иностранных дел, премьером.

Выпускник ЛГУ свободно владел корейским и японским языками. Знал в определенных пределах становившийся интернациональным английский язык. Говорил и на испанском. Некоторая неувязка: зачем востоковеду этот язык? Неужели при тяжелейшем своем учебном графике — учился на двух факультетах — вдруг решил взяться за язык Сервантеса? Или подсказали?

Как бы то ни было, в 1960 году Кима пригласили в разведку, причем нелегальную. Что заставляет верить в предположение о его более ранних связях с КГБ. Прежде чем сделать предложение, кандидатов в нелегалы изучают по два-три года. Или заметили Ким Ен Чера еще на острове Сахалин?

Но официально разговор о разведке завели с ним незадолго до окончания университета. Представитель КГБ сразу заговорил об «особом резерве» — нелегальной разведке. Согласие Ким дал сразу.

Интенсивная учеба по 12, а то и по 14 часов в день один на один с «тренером» продолжалась три года. Обычно и этого бывает мало. Но не в случае с Ким Ен Чером. Рискну предположить, что удалось «сэкономить» на сложнейшем восточном языке, в совершенстве и естественным путем освоенным в детстве.

Сам Ким пишет об этом так: «В то время моя мать еще жива была в далекой глубинке. И с тех пор, как пять лет назад я уехал учиться в другой город Советского Союза, я не мог вернуться. И это вполне естественно, потому что у меня не было возможности поехать туда. А мать чуть ли не каждый день выходила на улицу, потому что наш дом находился именно на маршруте самолета к аэропорту. И вот каждый раз, когда самолет гудит, она выходит и смотрит на него: “Может быть, сын там едет?” И так все время. Окружение мне ее так рассказывало. И мне очень хотелось хоть раз в жизни слетать туда, доброе дело сделать для матери. А денег на билеты взять неоткуда. В то время на самолете путь туда был очень далекий. Но мне обещали: “Поскольку вы уже будете работать у нас, вот вам подъемные на билет туда и обратно”. Это по закону так положено. Они мне обещали, и я согласился пойти на предложенную мне работу. Не прошло и пятнадцати дней, и я встретился с матерью, и мы оба были счастливы. Но через две недели телеграмма: “Срочно явиться в Москву!”».

Вот как об этом пишется в официально рассекреченном документе: «Занимался освоением новых для себя профессий по прикрытию, изучал различные спецдисциплины и иностранные языки. Прошел подготовку по страноведению, приобрел навыки в области оперативной психологии, конспирации и обеспечения безопасности. Весьма интересной была дисциплина, касающаяся организации связи. Он освоил радиоаппаратуру, научился приему и передаче радиосообщений, пользованию аппаратурой ближней связи, проведению тайниковых операций и использованию сигнализации, работу с шифрами. Тренировался выявлять наружное наблюдение. Особое внимание при этом Е. И. Ким уделял спорту, занимался борьбой самбо, лыжами и плаванием». Набор — полный!

Неожиданным, повторюсь, может показаться лишь язык, усердно изучаемый в тот период, — испанский. Для его полного совершенствования Ким Ен Чер два года прожил в стране, где этот язык был основным. Выскажу предположение: легенда, по которой в дальнейшем предстояло жить нелегалу, была исключительно непроста. Она предполагала, что в «особых условиях» Ким проработает три, ну четыре года и вернется домой к жене, только родившемуся сыну и в родное управление внешней разведки.

«На оперативной работе в разведке с 1962 года». Это утверждение из спецдосье не подвергается сомнению. Работа была оперативной, но, возможно, легальной. Оценкой полученных результатов стала первая боевая награда — медаль «За отвагу».

Не вызывает сомнений и следующая чеканная фраза: «В 1966 году в качестве разведчика-нелегала выведен в страну со сложной агентурно-оперативной обстановкой. Зарекомендовал себя опытным работником, отличавшимся высоким профессионализмом, широким кругозором, хорошими аналитическими и организаторскими способностями».

А дальше началась работа «в особых условиях». Как это было? По рассказам, слышанным и опубликованным мною до недавнего частичного рассекречивания, его доставили на унылое побережье с мрачными скалами на веслах. Или высадили со всплывшей подводной лодки, подобравшейся на максимально близкое расстояние к берегу. В условленной точке он быстро отыскал припрятанную в камнях скромную крестьянскую одежду. И странник пошел по новой своей жизни.

В рассекреченном параграфе служебного досье описывается более прозаический и достоверный способ доставки. В 1966-м советское торговое судно тайно высадило нелегала в порту одной страны. Здесь коллега из легальной разведки передал ему деньги и документы. Понадобилось 17 лет на то, чтобы построить биографию совершенно другого человека. Из безработного с годами он превратился в почетного гражданина города.

Стараниями нелегала работа пошла исключительно успешно. Настолько, что прерывать ее, ведущуюся для обеспечения безопасности СССР в неимоверно тяжелой обстановке, было бы нецелесообразно. Ведь Ким быстро ориентировался в сложных условиях. Не особо мешкая, приступил к поиску тех, кто мог быть полезен советской разведке. Информация из страны пошла быстро. А потом он получил доступ и к документам, которые в Центре оценили, как важнейшие. Командировку, во время которой разведчику пришлось перемещаться по разным городам двух полушарий, включая государства дальневосточного региона, продлили до десяти лет. Потом продлевали еще и еще. Он тосковал, но не жаловался. Знал, что его работа нужна.

Знали это и в Центре. В характеристике об этом написано так: «С чувством высокой ответственности относился к выполнению поставленных задач. Успешно справлялся с ними. Проявил при этом высокие морально-психологические качества. Показал себя политически зрелым и оперативно грамотным разведчиком. В решении оперативно-разведывательных вопросов действовал смело, целеустремленно, с проявлением инициативы и творчества, добился на этом направлении конкретных результатов. Им добыта и направлена в Центр разведывательная информация, которая получила высокую оценку».

Ким пользовался всеми языками, которые в совершенстве знал. На спецподготовке нелегал освоил несколько полезных профессий. Пока неизвестно, какая из них понадобилась больше всего.

Нелегалы, как правило, работают парами. По идее, жена Кима должна была к нему присоединиться, деля все тяготы (и радости тоже) совместной боевой работы и семейной жизни.

С будущей супругой Ким познакомился в университете. В Ленинград она приехала из Калининграда, где служил отец, занимавший высокий пост. Мать — зубной врач. Семья солидная, интеллигентная, в которой дочь решила заняться изучением китайского языка. А свадьбу сыграли в Москве, где совершенствовал свои разнообразные знания Ким Ен Чер. Жена работала вместе с известными востоковедами в солидном учебном заведении. Занималась переводами с китайского языка.

Тут позволю задать себе и только себе наивный вопрос: а как бы смогла жить, не привлекая внимания, в сугубо азиатской стране простая советская женщина с европейской внешностью? Хотя и это можно было как-то предусмотреть в сложнейшей легенде, которую, увы, так и не пришлось использовать.

Но все же после четырех лет отсутствия, когда стало понятно, что командировка Кима затянется, жену начали было готовить к отъезду. Однако совершенно новый язык давался сложно. Вряд ли какое-либо прикрытие спасло бы от подозрений женщину, похожую на жительницу Прибалтики. Да и характер, по воспоминаниям многолетнего начальника нелегалов, был сложный, неуступчивый. Жена Кима так и не была выведена за кордон. Используя терминологию разведки, «сошла с подготовки». Бывает.

Невозможность быть вместе с годами оборачивалась для этой пары чисто семейной, однако, драмой, в последнем акте даже трагедией. Два любящих человека были обречены на долгую разлуку. Брак угасал, распадался.

Хорошо в нем вовремя родился сынишка, призванный радовать родителей. Рождение сына за три месяца до отбытия отца «в никуда» было вполне реально и легально. Мальчика назвали Юрием в честь отца супруги. В семье его звали Юрчиком.

Командировка нелегала затянулась на 23 года и завершилась в 1989 году. И все это время нелегал был незаменим. Его легенда, сложная и неоднозначная, выдержала длительную проверку, благодаря хладнокровному мужеству ее обладателя.

Конечно, это не означает, что Евгений Иванович безвылазно находился в одной стране. Раз, иногда и два раза в год придумывалась легенда, позволявшая приезжать на месяц, очень редко на более продолжительный срок на родину. Конечно, нелегально. Между беседами с людьми, отвечавшими за его работу, докладами руководству он успевал испытать и радости семейной жизни. И особенно — отцовства.

Но за коротким отпуском следовал неминуемый отъезд на срок абсолютно непредсказуемый. Супружеских уз это не укрепляло.

Нелегал удивительно быстро сроднился со страной постоянного пребывания. Вот уж кто никогда не был для нее чужаком. Освоился. Закрепился. Приступил к выполнению задач в стране чувствительной (то есть со сложной политической обстановкой), порой непредсказуемой, очень для нас важной. Жизнь была одновременно и захватывающей, и однообразной. Неизбежные проверочные маршруты. Встречи. Тайниковые операции. Сеансы радиосвязи.

Удавались вербовки. Он получил постоянный доступ к ценнейшей разведывательной информации. Карьера прикрытия резко пошла вверх. О том, каких высот он там добился, свидетельствует удивительнейший факт. Был Ким на такой высоте, что однажды столкнулся буквально лицом к лицу со своим бывшим начальникам Александром Шелепиным и его переводчиком и — надо же — сокурсником по университету. Переводчик все быстро понял. А экс-председателю КГБ, возглавлявшему прибывшую в страну делегацию, тут бы не подать виду, пройти мимо, а он бросился обниматься с хорошо знакомым подчиненным. Рядом представители местной власти, среди которых, понятно, и люди из секретных служб… Вот он, типичный провал. Но неимоверным образом обошлось. Ким ухитрился улизнуть от медвежьих, во всех смыслах слова, объятий.

Тем более поразительно: ведь режим в стране — жесточайший, пронизанный подозрительностью. Контрразведка бесцеремонная, приучившая поголовно все население к доносительству. У нелегала ни минуты на расслабление, постоянная концентрация.

Все это сказывалось на здоровье. Болел тяжело, но на ходу. Оставался фактически единственным вжившимся в местные условия нелегалом высочайшего класса. Из Центра предлагали в случае необходимости вернуться, и Ким сам должен был решать: уезжать домой или оставаться. Но кто вместо него? Он сделал рисковый выбор и работы не прерывал. Ким был незаменим и понимал это, каждый раз извещая Москву, что продолжит. И даже когда сообщили, что он может попасть под подозрение из-за предательства Олега Гордиевского, хорошо его знавшего, нелегал остался.

Приведу строки из хранящегося в Центре совершенно секретного личного дела Ким Ен Чира, сменившего в 1978 году имя на Евгения Ивановича Кима: «Будучи в стране со сложной агентурно-оперативной обстановкой, нелегал с чувством высокой ответственности относился к выполнению поставленных задач, успешно справился с ними, проявил при этом высокие морально-психологические качества, показал себя политически зрелым и оперативно грамотным разведчиком. В решении оперативно-разведывательных вопросов действовал смело, целеустремленно, с проявлением инициативы и творчества, добился на этом направлении конкретных результатов. Им добыта и направлена в Центр разведывательная информация, которая получила высокую оценку». Сухо, официально, зато понятно. Разве не триумф?

Дома подрастал сын. Высокий симпатичный парень хорошо учился. Занимался стрельбой, любил плавать. Окончил восемь классов.

Евгений Иванович не просто любил сына. Всерьез видел в нем продолжателя своего дела. Вырываясь в Москву, встречался с ним. Признавался, что «на земле больше нет никого, кроме этого единственного, живущего вдалеке от тебя сына…». Мальчику объясняли постоянное отсутствие отца: он служит глубоко засекреченным испытателем космической техники. И тот верил.

Мальчишка был непосредственным, подвижным, рос большим выдумщиком. Когда отец вырывался «на перекладных» в отпуск, проводили они почти все время вместе. Однажды почувствовав, что отпуск папы близок к концу и он отправляется на свои космические испытания, Юрчик подготовил сюрприз. Незаметно засунул ему в карманы советские деньги. Вдруг понадобятся. К счастью, рядом с нелегалами работают очень внимательные люди. И при кропотливом осмотре одежды при выводе они были поражены: как такое возможно? Как возможно, стало понятно после короткого внутрисемейного расследования. Маленький мальчик хотел, чтобы папа не был голодным.

«Сын долгое время даже не подозревал, кем я работаю. Будучи в отпуске, я попросил у нашего руководства разрешение продемонстрировать своему ребенку многочисленные награды, в том числе и Звезду Героя. Санкция была получена, и вот, на конспиративной квартире (по словам Юрия Ивановича Дроздова, это было где-то в Германии, в ГДР. Но так ли? — Н. Д.), я неожиданно вышел к сыну при полном параде, в пиджаке, тяжелом от орденов и медалей. Немая сцена… Хороший был мальчик. Скромный, трудолюбивый, послушный. Из него со временем могла бы выйти неплохая смена для меня. Жаль, что так рано ушел из жизни…»

С сыном произошло несчастье. Разные люди описывают ту трагедию по-разному. Сходятся в одном: утонул.

Юрий Иванович Дроздов рассказывал мне, что все случилось в пионерском лагере на Черном море. Как раз незадолго до трагедии Евгений Иванович приезжал домой, встречался с мальчиком. Уехал успокоенным: с Юрчиком все в порядке. Нелегалу сразу сообщили о гибели мальчика. Чудом Ким сумел приехать домой. Попрощался с сыном. День просидел в полном одиночестве. И снова уехал. Так было надо.

Есть и другая версия. Юрий погиб, окончив 9-й класс. После тренировки в школе плавания «Динамо» вместе с приятелем сели на мотоцикл, недавно подаренный Евгением Ивановичем, и погнали на Клязьминское водохранилище. Вода теплая, Юрчик здорово плавал. Но утонул…

Евгений Иванович делал все, чтобы поскорее приехать, проститься. Не получалось. Его ждали. Выбрался только через месяц. Переживал тяжело, болезненно.

Столько лет было проведено вдали. И всегда Служба разведки помогала остававшейся в Москве семье. В трудные годы тотального дефицита окружала сына и жену заботой. Прикрепленный сотрудник старался решать бытовые проблемы, которые не могли не возникать. Так было и при жизни сына, и потом, когда мальчик погиб. Жену Кима не бросили на произвол судьбы и после того, как они расстались.

Давайте время от времени предоставлять слово самому Герою, полностью сохраняя его своеобразную манеру повествования, совсем не напоминающую официальную. Оставленные им воспоминания, скорее короткие записи, это позволяют:

«Мама умерла, когда я был в командировке. В один из отпусков меня отвезли к ней на кладбище. Стояла зима, и все могилы были засыпаны глубоким снегом. Я безуспешно пытался искать место, где она покоилась. Хотел встать перед ней на колени и положить к подножию памятника полученную буквально накануне Звезду Героя Советского Союза. Ведь это ее награда, она меня таким воспитала. Слезы катились по моему лицу, и я ничего не мог с этим поделать. Про себя попросил у матери прощения за то, что так долго к ней ехал».

А вот и о гибели сына. Не было в жизни Евгения Ивановича Кима ничего более трагичного:

«…В ходе моей работы я встречался со многими хорошими людьми. Я всегда благодарю Бога за то, что Он свел меня с этими достойными людьми. Встречались порой в их среде и недостойные, но они все ушли, они были не в состоянии вынести подобное бремя. Для этого нужно особую смелость иметь. Не каждому дано такое качество. В качестве примера припоминаю произошедшее со мной в связи с трагической смертью моего сына. Я очень долго не мог смириться с этим, вынести это. Вечером я получил сообщение о том, что моего сына не стало. Было где-то около девяти. Машину я оставил километрах в двух от места встречи с представителем Центра. Я на место контакта машину никогда не вожу. Я ее бросил и пошел пешком. Одновременно и лишний раз проверился, нет ли “хвоста”. Работы было очень много, я ответственно относился к подобным вещам. Но когда я получил ту весть, я сам не могу понять, как это получилось, что со мной было. Это как бы вторая жизнь, параллельная реальность, в которой делаешь все на автомате, не понимая, что с тобой происходит. Бывает у человека такое состояние. Тот человек, который вышел на встречу со мной, испугался, он меня приобнял, не зная, как меня успокоить. Но я вел себя внешне спокойно: не кричал, не прыгал, ничего. Я просто как будто сознание потерял. Я просто шел и шел себе. А он… По нашим правилам он должен был давно уйти, сообщил и ушел — вот как надо. Как можно скорей. А он шел рядом со мной. Туда, где стояла моя машина. Лишь за несколько шагов до нее, он знал ее номер, он отстал, сказав: “Евгений Иванович, будьте осторожны! Если что, я готов с вами поехать”. Я ему отвечаю: “Ради Бога, не надо! Этого не надо делать. Сначала вы уходите как можно скорее отсюда, потом я уеду”. Потом уже, конечно, он исчез. Я сел, поехал. Вы знаете, куда я поехал? Я сам не знаю, для чего я туда поехал. Поехал в другой крупнейший город, который находился в пятистах километрах. И вот, по так называемому хайвею, скоростной дороге, по которой можно в ночное время гонять со скоростью двести пятьдесят километров в час, я и несся. Обычно я в тот город ездил два-три раза в году, на скоростном поезде. На машине туда ни разу не добирался. Я ехал, ехал. К утру прибыл туда. Как будто какие-то дела там у меня есть. Я сошел с этой скоростной дороги, машинально куда-то свернул, в какой-то переулок, все еще не понимая, куда приехал. А потом внезапно как бы пришел в сознание: “Зачем я здесь?” Всю ночь ехал и к утру только немного пришел в себя. Я сильно рисковал. Меня в таком состоянии подстерегала масса опасностей, тысячи опасных моментов. Это, во-первых, скорость. И потом, хайвей почти все время как бы по мосту проходит. И только утром я осознал, насколько опасной была та поездка. Чтобы вынести такое известие, нужна сверхчеловеческая сила. И вот его не стало… Человека, которому ты все посвящаешь, именно этому маленькому человеку. И вот его не стало… Стало быть, никакой цели в жизни больше нет. Да еще страна, которой ты служил, ее тоже не существует. Бывает и такое в нашей работе».

Но взял себя в руки. Продолжал работать. Из безработного, приехавшего в страну на поиски счастья, превратился в крупную фигуру, почетного гражданина большого города.

Он поставлял информацию неустанно. Особенно ценна была документальная информация. Вот что называется «высшей» разведкой — самым высочайшим уровнем разведки. Как говорит один заслуженный ветеран СВР, «это пять с плюсом». Проблематика в годы холодной войны была понятна: планы ГР — главного противника. Так в спецслужбах называли Соединенные Штаты. Главное направление — ядерное оружие. И работал Евгений Иванович Ким так, что в 1987 году «за достигнутые результаты в служебной деятельности и проявленное при этом мужество» ему присвоили звание Героя Советского Союза.

Снова строки из служебной характеристики: «В особых условиях работал до 1989 года. Успешно руководил созданной при его непосредственном участии автономной нелегальной резидентурой, имел на связи источников ценной документальной информации, добывал сведения по приоритетной проблематике, получившие высокую оценку и реализованные по высшей разметке.

В работе в полной мере проявил свойственные ему смелость, решительность, сочетавшиеся с такими присущими ему качествами, как хладнокровие, общительность, предприимчивость и находчивость.

За достигнутые результаты в работе, проявленные при этом мужество и героизм в 1987 году удостоен звания Героя Советского Союза. Награжден орденами Ленина, Красной Звезды, Красного Знамени, “За заслуги перед Отечеством” IV степени, медалью “За отвагу”, нагрудными знаками “Почетный сотрудник госбезопасности” и “За службу в разведке”, другими ведомственными знаками и медалями».

От Юрия Владимировича Андропова Ким получил личное именное оружие с подписью. У председателя КГБ СССР установились с Кимом добрые отношения. Когда Киму удавалось вырваться в отпуск, Андропов всегда принимал его для доклада в своем кабинете на Лубянке. И хотя Юрий Владимирович почти не пил, после этого следовала неофициальная часть, на которой аскет Андропов поднимал рюмку вместе с одним из лучших нелегалов.

Десятилетия шли. Не могли они не нести с собой перемен. Часто печальных. Брак его окончательно распался. Почти невозможно годами оставаться один на один с ночью. Ким познакомился с местной жительницей. Сообщил об этом в Центр. Изучал ее, завербовал (да, именно так) и, получив разрешение, связал с ней судьбу. Обучил, и она помогала Киму, став радисткой-шифровальщицей.

Интересно, что с той женщиной было потом? Никаких сведений о ее появлении в Москве пока нет. Или осталась в той стране? Значит, еще одно расставание для Кима.

Человек общительный, внешне приятный, он не был обделен вниманием прекрасного пола. Жизнь в «особых условиях» допускала подобные контакты. Но супругу любил, и не его вина, что любовь на расстоянии счастливой бывает редко.

Последние годы работы в «особых условиях» складывались для нелегала по многим причинам трудно. Признавался: «Меня очень сильно тянуло на Родину. Вот даже березку иногда увижу там на улицах, хотя в тех южных краях их редко встретишь, разве что в Ботаническом саду. Вижу березку, и уж лучше я ее не видел сегодня. У меня теперь на весь день испорчено настроение, потому что так хочется поехать домой и где-нибудь там походить среди березового леса».

И во время редких отпусков это удавалось. Уезжал на свою дачу, холил участок в четыре сотки. Как исконный уроженец южной страны с удовольствием вскапывал грядки, высаживал рассаду, не особенно расстраиваясь, что ему самому из-за предстоящего отъезда не дано будет собрать взращенные плоды. Приобрел российские привычки: часами ходил по лесу, высматривая грибы. Иногда ловил рыбу, но без всякого азарта, не стремясь во чтобы то ни стало уйти с богатым уловом. Скорее, это было спокойное и продолжительное созерцание, возможность сосредоточиться на будущем или отрешиться хоть на время от гложущих мыслей о предстоящем и снова неминуемом отъезде туда, где риск и неизвестность.

Да, Ким чувствовал, что тучи над ним сгущались. Причина оставалась непонятной. Можно предположить, что предавал кто-то из тех, кого полковник, возвращаясь временами в отпуск в Москву, считал своими. Ему сообщали, что если станет совсем невозможно продолжать, если почувствует опасность, то можно возвращаться. Он тщательно взвешивал, анализировал. Порой хотел поставить точку. И оставался. Здесь, не по своей вине, он оказался на грани трагедии, которой все-таки удалось избежать. Центр сумел предупредить Кима об опасности. Командировка длиной в десятилетия была завершена.

Начинал с нуля, был одиночкой. Рисковал. А за годы работы создал разветвленную резидентуру. Руководил сетью агентов из всех слоев общества.

В спецдосье указаны потрясающие по убедительности цифры: «За период командировки им добыты и направлены в Центр более девятнадцати тысяч листов совершенно секретных документов, а также не менее полутора тысяч подготовленных на их основе сообщений и обзоров».

Многолетний руководитель советской нелегальной разведки Юрий Иванович Дроздов, никогда не называя имени Героя-нелегала, рассказывал мне о встречах с Евгением Ивановичем Кимом уже после его окончательного возвращения.

У Дроздова было собственное мнение относительно того, почему нелегал смог проработать так долго — с 1966 по 1989 год. Во-первых, Ким неуклонно соблюдал все правила конспирации. На последнем этапе с подачи начальника нелегального управления практически прекратил все встречи с людьми из легальной разведки, работавшими в той стране. Никаких контактов — только безличные связи. Доклады нелегалов, конечно же включая Кима, минуя промежуточные подразделения, поступали только к Дроздову. Опыт работы показывал, что именно так лучше обеспечить безопасность. С этим нововведением согласились, но руководители некоторых других управлений на Юрия Ивановича обижались. Генерал-лейтенант Николай Леонов, главный аналитик разведки, высказывал свои претензии. Дроздов твердо стоял на своем: нелегалы действовали результативно, пошли серьезные разработки. К тому же начальник Управления «С» опасался предательства. Как показали дальнейшие события, опасения были далеко не напрасны. В разведке чувствовали огромную угрозу, над страной нависшую.

Ким переживал распад страны, которой служил, как личное горе. Не мог смириться, принять вроде бы логичные объяснения. Не все было понятно ему в новой жизни. Не роптал, нет. Но задумывался, как такое могло произойти. Ведь и его родная разведка рисковала не уцелеть, когда кто-то решил, будто в изменчивом мире наступило всеобщее братство.

Боль за державу была с ним, не уходила. Он не давал воли эмоциям, хранил глубоко в себе. Наверняка от этого нести тяжесть всех утрат было еще сложнее.

Наступил критический промежуток и в жизни огромного государства. Юрий Иванович Дроздов вспоминал вечер после вручения Евгению Ивановичу Звезды Героя Советского Союза:

— Крючков и другое начальство уехали. Мы остались вдвоем. И Евгений Иванович мне признался: «Если бы тогда мне сказали, что все этим закончится, я бы никогда не поверил». Это все заставляло его переживать, страшно переживать, он знал, что на нем висит, какие возможности, что нужно делать. Но пришлось работать там еще».

Вернувшись окончательно домой, Евгений Иванович помогал молодым преемникам, выбравшим ту же дорогу. Начальник отдела Ким был с ними предельно искренен. Доносил до молодых ребят открытую им на собственном примере истину. У них разведчики работают за деньги, у нас — за Отечество. Надо всегда оставаться конспиратором, но иногда приходится превращаться и в авантюриста. Быть готовым к нестандартным ситуациям, которые могут возникать совершенно неожиданно. Именно они показывают, на что способен разведчик-нелегал.

Вот его неизменное жизненное кредо: «Чтобы стать разведчиком, нужно быть универсально подготовленным, образованным человеком… И потом, нужно бесконечно любить и свою Родину, и страну, где ты находишься… Нужно быть бесконечно добрым человеком. И нужно, чтобы вас любили за это все и всюду. Чтобы обеспечить себе безопасность, вы не должны иметь ни единого врага. Трудолюбие также залог успеха в нелегальной разведке. При подборе кадров нужно именно человека трудолюбивого, трудоспособного искать. Никто за вас ничего не будет делать. Нелегальная разведка — это именно “один в поле воин”. Даже если нелегал молодой человек и женился на иностранке, эта его жена не должна знать, кто он. Такой закон».

Было ли возвращение в Москву окончательным? Занимался ли он только воспитанием чекистской смены? Быть может, его опыту по-прежнему находили практическое применение, выводя на короткое время за кордон для участия в различных сложных операциях.

По-разному сложилась судьба его раскиданных по свету родственников. В 1953 году жившим на острове корейцам начали выдавать советские паспорта. А тем, кто хотел, разрешали выехать в Корею, понятно, что социалистическую, Северную.

Один из братьев воспользовался разрешением. В КНДР окончил медицинский институт. Великолепный врач, он до конца своих дней обслуживал высшее и наивысшее руководство страны. Есть фото военного медика Кима в офицерской форме с руководителями страны чучхе. Об авторитете доктора и о его положении можно судить и по закрепленному персонально за ним автомобилю с шофером. Такое для Северной Кореи — редкость. Не исключено, что не потерял связи с семьей, оставшейся в СССР. Переписывался и, наверное, встречался с родственниками. Еще один брат в 1930-е годы на Сахалин так и не переехал, остался в Корее. Его дети сейчас живут в Сеуле.

Старший брат жил в Шахтерске, работал завучем в той же школе, где учился Ким. Еще один брат, Ким Ен Ток, трудился на Сахалине: сначала на шахте, потом на лесозаготовках. И наконец, пятый из братьев Ким перебрался с острова в наш анклав — в Калининград.

Сахалин — край суровый. Не просто выжить, а жить достойно здесь потруднее, чем где-нибудь на московском Садовом кольце или в переулках у Невского проспекта. Дружной семье Кима это удавалось. Быт в их доме был налажен.

Но однажды после наводнения один из братьев потерял все, годами нажитое. Личные вещи, документы смыло, пропало, унесло. И тогда брат, трудившийся на лесозаготовках, продал единственно ценное, что у него было, — лошадь, перевозившую лес. Деньги отдал брату. Так и поднимались на ноги, выживали.

Младший брат Ким Ен Чер — Евгений Иванович — своих родственников никогда не забывал. Человек добрый и щедрый, помнил, кто помог ему выбиться в люди. Когда на короткое время приезжал в отпуск, одаривал семью подарками: одеждой, продуктами, всем, что только было нужно и что было можно сложными путями доставить на Сахалин. Купил дефицитнейший в 1970-е годы «Москвич-412», да еще в экспортном исполнении, и отправил близким на Сахалин. Племянникам посылал небольшие денежные переводы. Не забыл и о брате-враче, жившем в КНДР. Тому, несмотря на высокий пост, тоже приходилось нелегко в сложные 1990-е годы. И, окончательно вернувшись в Москву, Евгений Иванович посылал ему целые контейнеры со всем необходимым.

Заботился о племяннике Александре Яковлевиче. Имя для корейца несколько непривычное. Но я уже упоминал, что вся семья была крещеной. И Евгений Иванович, тоже сменивший имя, порекомендовал приехавшему в Москву племяннику последовать его примеру и обрести имя, более привычное русскому уху. Евгений Иванович увидел в родственнике определенные способности, советовал продолжить учебу. И тот поступил в Горный институт. Дядя помогал не только советами. Деньгами тоже. Из страны, в которой работал, привозил вещи, в ней умело сделанные.

О личной жизни Кима после возвращения известно немного. Бывал на своей маленькой даче. По-прежнему вскапывал грядки, выращивал овощи, особо не огорчаясь скудному порой урожаю.

Не любил шумных застолий. Но на торжество по случаю вручения Звезды Героя Советского Союза в ресторане «Пекин», который в те годы был любим и предпочитаем соратниками по профессии, собралось немало приглашенных. Предложили ему опустить награду в стакан, как у нас почему-то принято. Евгений Иванович отшутился: «Нет, в армянский коньяк не будем, испортится».

К спиртному был равнодушен. При необходимости поднимал рюмку коньяка. В прежние годы курил, но бросил. Изредка, но все-таки просил у знакомых сигаретку. Пару раз затягивался, и хватало.

К еде относился спокойно. Когда еще состоял в браке, нахваливал жену, даже когда что-то не получалось. Громко говорил, что, да, сыровато, но так даже вкуснее и полезнее. Предпочитал, что неудивительно, восточную кухню. У него в доме ели палочками.

Когда вытаскивали Евгения Ивановича на загородный пикник или на рыбалку, то предпочитал тихо любоваться природой, уходя в глубокую задумчивость. Мне кажется, что рисую портрет типично восточного человека. Наверное, и так?

Много читал. Вот и все хобби.

Одевался элегантно. Предпочитал костюмы хорошего покроя. Аккуратно подбирал к ним галстуки.

К нему была прикреплена персональная «Волга». Дали просторную квартиру около старинной линии метро. Значит, уважали крепко.

Если Евгений Иванович и грустил, как рассказывал генерал Дроздов, то вида не показывал. Хмурым его никогда не видели. Улыбчивый, вежливый.

Старался скрывать от окружающих, что чувствует себя неважно. Видел плохо. Постоянно наблюдался у офтальмолога. Вот и 12 ноября 1998 года шофер служебной машины доставил Евгения Ивановича в закрытую, сугубо служебную клинику.

Ноябрьская непогода перешла в стужу и снегопад. Рановато для этого скучного времени года. Обратно добирались долго, простаивая в пробках. Ким попросил водителя остановить машину неподалеку от дома. Хотел размять ноги, прогуляться.

И пробил час последней трагедии Евгения Ивановича Кима. У самого дома, уже во дворе, его сбила машина. Винить ли в этом сидевшую за рулем женщину? Ехала медленно, скорость меньше 20 километров. Подвело Кима, это точно, ослабевшее зрение.

В тот день невезенье взяло вверх над полковником-нелегалом. Из-за снежных заносов, заторов на дорогах вызванная скорая везла его до больницы полтора часа. Полученная рана виделась не смертельной. Погиб Ким от внутреннего кровоизлияния. Приехали бы чуть быстрее…

После смерти мебель, собранная в одну комнату, так и осталась в его квартире. Было мне видно, до чего же скромно он жил, вернувшись из-за границы. Потом в ней поселился другой человек с женой и двумя детьми. Он, конечно, слышал о Киме, однако знаком с ним не был. А относился к низенькой старой мебели восточного стиля бережно. Помнил, кому она принадлежала. И о предшественнике, бывшем жильце, вспоминал добрым словом.

Только ничего о нем не рассказывал. Потому что и новый хозяин квартиры — тоже нелегал и Герой России, уже в веке нынешнем «оттуда» вернувшийся.

Если откровенно, то славные представители корейской общины рассказывали мне о Киме еще очень давно. Не знали его подлинного имени, но что-то просачивалось, проникало. В одном закрытом музее попадалась на глаза редких и облеченных доверием посетителей маленькая табличка с надписью: «Ким. Герой Советского Союза». Но без имени и хоть каких-то подробностей. Полковник-экскурсовод и даже хороший писатель клялся мне, что не знает о Герое ничего, ну никаких подробностей: «Ким, и только Ким».

Но в феврале 2020 года директор Службы внешней разведки Сергей Евгеньевич Нарышкин раскрыл имена семи нелегалов. Среди них и Евгений Иванович Ким. А на территории Корейского культурного центра в Южно-Сахалинске установлен бюст Евгению Ивановичу Киму. Право снять завесу с монумента, автор которого скульптор Михаил Баскаков, предоставили Ким Ген Су. Выбор не случайный. Ген Су родной племянник Героя.

Своим земляком гордятся не только члены общественного объединения «Сахалинские корейцы». В 2023 году имя Евгения Ивановича Кима внесено в список на увековечение памяти людей, внесших вклад в защиту России в различные исторические периоды. И это значит, что в свое время нам еще многое о нем предстоит услышать.

Дорога длиной в 13 лет

Владимир Ильич Горовой

(1932)

Владимир Горовой, первый послевоенный Герой Советского Союза во внешней разведке, рассказывает о своей работе с нашим «золотым» источником в США и неизвестные детали о хорошо известном тревожном эпизоде современной истории.

Хроника исторических спасений

Мир спасенный не всегда знает, кто, как и когда не дал наступить ядерному апокалипсису. Это мудрые государственные мужи, искусные дипломаты, хладнокровные военные. И разведчики. Давайте о них.

— Карибский кризис 1962 года — самый известный из мировых кризисов. Столкновение между СССР и США уже было неизбежно. Но резидент нашей разведки в США Александр Феклисов сумел довести через друга клана Кеннеди журналиста Скали: нападете на Кубу, и наши танки за несколько часов займут Западный Берлин. И кризис разрешился.

— Берлин, 1961-й — противостояние между СССР и бывшими союзниками перерастало в ядерный конфликт. И тогда наш агент и друг «Жюльен», он же француз Жорж Пак, передал в Москву о красной линии, которой нам нельзя пересекать. А возведение Берлинской стены Запад готов был и проглотить. Стену построили, войны — избежали.

— Мощнейшие натовские учения «Искусный лучник — 1983» были восприняты советским политическим и военным руководством как преддверие внезапного ракетно-ядерного нападения на СССР. Такова и была задумка натовцев: вполне правдоподобная имитация якобы полномасштабного нападения на Советский Союз, с тем чтобы, спровоцировав нас на ответные действия, получить возможно более полную информацию о силах и действиях с нашей стороны в случае такого конфликта. Разведчик из ГДР Райнер Рупп, оперативный псевдоним «Топаз», долгие годы работавший в брюссельской штаб-квартире НАТО, проник в чужие планы: США и их союзники нападать на страны Варшавского пакта боятся, все ограничится наглым прощупыванием. Рупп регулярно снабжал правдивой информацией своих руководителей в Берлине, а те немедленно отправляли его донесения в Москву. Наши на провокации не отвечали. «Искусный лучник» промахнулся.

— Война Судного дня 1973 года между коалицией ряда стран Арабского мира и Израилем могла бы перерасти в катастрофический мировой конфликт с участием СССР и США. Наши дипломаты предпринимали колоссальные усилия, чтобы предотвратить столкновение. А разведчик Владимир Горовой передал из Вашингтона детальные сведения от своего агента о планах Запада. И в результате этих совместных усилий беда прошла стороной.

Владимиру Ильичу Горовому за девяносто. А он вовсю разъезжает по нашей необъятной стране. Вот махнул из столицы во Владивосток. Через несколько дней Владимир Ильич, отличный оратор, уже в Курске, где напутствует добровольцев, отправляющихся в зону боевых действий специальной военной операции. Потом встречи, встречи, встречи в Москве. И наконец, длинные беседы со мною, малая часть из которых получила шанс быть напечатанной в этой книге. Остальное, возможно, будет опубликовано позже или гораздо позже.

Инициатива не наказуема

Нельзя сказать, что в посольство СССР в Вашингтоне не обращались люди с предложениями о сотрудничестве. Называли таких профессиональным термином «инициативники». Приходили сами, добровольно, обычно не уславливаясь заранее о встрече. Можно сказать, совали голову в пасть льву. Ведь за входом-выходом в посольство следила чужая служба безопасности. Могли сфотографировать, заставить объяснить, что делали на территории другого государства в течение нескольких часов или десятка минут. Засечь, поставить наружку (наружное наблюдение), вызвать на жесткий допрос для суровых объяснений.

Но все равно приходили. Условно инициативников разделяли на три главные категории. Первая — это люди с психическими расстройствами, вообразившие себя первоклассными шпионами. И таких было немало.

Категория вторая — подстава местных спецслужб: вдруг русские откликнутся на предложение заполучить, купить секретные сведения, а потом получат крупный скандал. Статьи с обличительными фотографиями в прессе, высылка из страны, сознательное ухудшение и так натянутых отношений.

И наконец, третья категория: они действительно обладали секретной и нужной нам информацией. До войны, в период всеобщей веры в торжество светлого будущего, немало людей передавали ее совершенно бесплатно. В период Великой Отечественной войны количество бескорыстных увеличилось. Чтобы резко упасть в годы войны холодной. Идеология отходила на дальний план. Возможно, и сочувствовали, однако за секреты и риск хотели много денег.

Уверен, инициативники и сегодня бродят по самым разным посольствам и прочим иностранным учреждениям. Пишут письма с предложениями, звонят, посылают электронные сообщения, перебрасывают, прогуливаясь вдоль высоких посольских заборов (насквозь просвечиваемых контрразведкой), послания, бросают в открытые окна машин с дипломатическими номерами записки, в которых для приманки содержатся сведения, которые могут сразу и явно заинтересовать, доказать, что у автора есть свой ключ к государственным секретам.

И задача резидентуры исключительно сложна, почти невыполнима. Надо быстро определить, кто перед тобой: психопат, подстава или действительно ценнейший источник. Всё или почти всё зависит от того, кто возглавляет разведчиков, обеспечивающих на чужой территории безопасность собственной страны.

Легче всего сразу отказаться от услуг. В этом случае никаких неприятностей, скандалов, высылок, объяснений с московским начальством. Но и уж точно никаких приобретений, лишь гложущее душу настоящего разведчика сожаление об утере нечасто выпадающего шанса.

В Вашингтоне резидентуру возглавлял ас вербовки Борис Соломатин, с которым я не раз беседовали в его уютной квартире. Часто пенял мне в своей манере: «Ну что ты, Колька, заладил и заладил: нелегалы, нелегалы… Кто спорит — нужны. Но главное, пойми, вербовка и еще раз вербовка».

Бориса Александровича, человека резкого, жестковатого нельзя было отнести ни к категории рисковых, ни к категории осторожных. Он был гениальным вербовщиком и потрясающим аналитиком. О его чутье ходили и сколько уже лет после его тяжелого, долгого ухода по-прежнему ходят легенды. Он не был простым ловцом заблудших или меркантильно-алчных человеческих душ. Соломатин обладал чутьем, которое, насколько знаю, его ни разу не подводило.

Заявившийся прямо в посольство неведомый инициативник попал не к резиденту, а к его сотруднику. Тот, Соломатиным вымуштрованный, не испугался, посетителя не выгнал, доложил об американце шефу. Борис Александрович быстро проанализировал ситуацию, оценил материалы, для затравки незнакомцем принесенные, и поверил: у этого парня столько для нас полезного. И огромные деньги, которые просит, будут потрачены не зря, окупятся многократно, защитят Родину.

Запросил, как полагается, Центр. Убедил доказательной шифровкой: надо идти на контакт. И получил согласие вместе с предупреждениями об особой бдительности.

Инициативника вывезли из посольства со всеми мыслимыми мерами предосторожности. Проверялись на маршруте, координировали действия, следили, не уцепился ли кто. Высадили вдали, в людном месте, где засечь его было бы проблематично. Сто не сто, но 99 процентов гарантии, что фэбээровцы ничего не заметили.

Контакт был установлен. Агент регулярно поставлял данные, добраться до которых без него было абсолютно немыслимо. Поначалу даже Соломатин не мог до конца представить, какие бесценные сведения попадали в течение долгих лет на стол Хрущева, а за ним и Брежнева. Никакой дезинформации. Чистая правда, которую оказалось исключительно просто проверить. Сногсшибательная удача, которую не оттолкнули, не вспугнули и платить за нее согласились суммы по тем временам невиданные.

Сотрудник резидентуры, с этим источником работавший, свои обязанности выполнял. Однако возникло два «но». Он уже готовился к отъезду домой: находился в командировке давно и одним этим мог привлечь внимание. И, как полагали в резидентуре, был за годы пребывания не то что засвечен, но для ФБР понятен: очень похоже — разведчик. А вдруг выведет на источника? Горовой с ним месяц вместе проработал, пока тот передавал ему дела. И показалось Владимиру Ильичу, что поведение предшественника было не очень конспиративным. Свою принадлежность он не скрывал. А если она была известна и понятна по крайней мере всем посольским, то и его сменщика они сразу зачислили в ту же когорту. А по правилам все о приехавшем имеет право знать лишь единственный человек — посол.

— Стечение обстоятельств, что работать с важным агентом поручили мне, — считает Владимир Горовой. — Он обладал немыслимыми сведениями. Теперь созданы целые методики привлечения к сотрудничеству. В мое время мы и на практике гребли шире. Смотрели: где работает? Кем? Пойдет — не пойдет на контакт? Профессионал или так, любитель? Этот был профессионал.

«Отвага» за отвагу

Сотрудничество Владимира Горового с группой наших источников из Соединенных Штатов продолжалось 13 лет. Для разведки — это же совсем не культурный обмен — очень долго. О встрече, которая могла бы закончиться провалом, а завершилась присвоением медали «За отвагу», рассказывает сам Горовой:

— Мы с ним всегда делали всё как надо. Парень он был надежный — смелый, изобретательный, расчетливый, не боящийся рисковать для получения доступа к сверхсекретным материалам и в то же время не рисковавший безоглядно. Все условия соблюдал. Ход каждой операции детально прорабатывался и согласовывался между нами. И работа шла бесперебойно долгие годы. Но однажды случилось так, что мы оказались в сложном положении. Поступавшая информация носила стратегический характер, и отчета об успешном завершении проводимых операций ждали с огромным нетерпением.

Наш источник должен был прилететь издалека, с другого побережья. При вылете там погода была нормальная, а в районе Вашингтона неожиданно ну просто ни в какие ворота. Всю ночь валил снег при сильном ветре — настоящая пурга даже по нашим меркам. Резко упала температура до минус 14—15. Дороги завалены снегом и сильно обледенели. Американцы не привыкли к таким передрягам. Сплошной хаос. Здесь и там съехавшие в кювет или столкнувшиеся автомашины. И главное, очень много патрульной полиции.

Мы никогда ничего не срывали. А здесь возникла проблема: надо было и получить столь необходимые материалы и в то же время обеспечить предельную безопасность проведения операции. Дело в том, что надо было передать крупную сумму денег, задание и условия проведения на следующий период. А в такой обстановке чего доброго и сам съедешь в кювет без всякой надежды выбраться оттуда самостоятельно или, того хуже, попадешь в ДТП, не дай бог серьезное, требующее доставки в больницу с возможным попаданием в поле зрения полиции. Думаю: ходить, не ходить? Вообще-то в таких условиях целесообразно было не рисковать, ведь у нас есть запасные условия. Но по зрелому размышлению решил, что возникшие сложности можно использовать к своей выгоде. Главная цель на начальном этапе операции: обнаружить, ведется ли за мной наблюдение автомашинами контрразведки. Обычно это требовало длительной тщательной проверки. А в сложившихся условиях вести за мной такое наблюдение скрытно было очень и очень непросто. И выявить его было намного легче. Ну и, конечно, сознание того, что это важно, я же обязан, там ведь волнуются и ждут. Хорошо, постараюсь делать все с максимальной осмотрительностью.

Выехал на дорогу, проехал метров триста — буксую. Сразу на заправку — поставить цепи. В шиномонтаже на меня обратили внимание, спросили: а что это у вас за номер такой интересный? В ту пору наши дипломатические номера хотя и были похожи на местные, но все же от них отличались. И продолжать разговор, мол, кто ты, откуда и тому подобное, мне было ни к чему. Пришлось поставить цепи самому, хотя на таком холоде дело это, честно говоря, не очень приятное. Но главное было в том, что дороги-то занесены, а под снегом гололедица. Пока километра два проехал, вижу: семь или восемь машин свалились в кювет, только чуть-чуть тормознут — и поехали туда. Еду, смотрю: мать честная, что такое? Фары какие-то яркие, свет на перекрестке и большая вереница машин, штук пятнадцать. Стоят полицейские и что-то проверяют. Не знаю, что проверяют, кого? Но рядом аэропорт. Если меня сейчас засекут, то спросят документы. И возникнет вопрос: а что это сотрудник советского посольства в такую позднюю пору (было уже около десяти вечера), по такой погоде, в такой отдаленной лесистой местности делает? Могут тут же в ФБР (контрразведку) сообщить. И меня сразу же возьмут на карандаш. А это крайне нежелательно, потому что потом в контрразведке начнут смотреть: а что это ему понадобилось в этом районе? Там же ничего подходящего для посещения нет. Значит, он мог с кем-то встречаться. С кем? Сразу check — проверка, кто из могущих заинтересовать нас прилетал примерно в это время. И могут выйти на того, кто прилетел: с какой это стати он сюда? Что ему здесь делать? А делать ему здесь совершенно нечего. И он уже является персоной номер один для подозрения.

Что прикажете делать? Очередь машин все ближе к полицейскому посту. Решил развернуться и изменить маршрут. Осторожненько так, чуть ли не дыша, приступаю к развороту. А дорога узенькая, обочины обледенели и загибаются в сторону кюветов. И вдруг чувствую: машина начинает потихоньку сползать в кювет. Еще сантиметров тридцать — и всё: я в кювете со всеми вытекающими последствиями. Выскочив на дорогу, пытаюсь ее удержать, но ничего не получается, скользко. Заскакиваю обратно. И вдруг машина останавливается. Не понимаю, почему. Может, была там, на мое счастье, какая-то кочка. Смог развернуться и уехал.

А меня время поджимает, до встречи — буквально сорок минут. Как бы не опоздать. Впереди ровная гладь, покрытая снегом, ничего подозрительного. Прибавил газу. И вдруг словно повис, колеса крутятся, а до земли не достают. В чем дело? Вышел, глянул. Оказалось: полотно дороги делает в этом месте небольшую ложбинку, полностью занесенную снегом, и я с ходу въехал на него брюхом (снизу стоял металлический лист для защиты картера) и завис. Надо выгребать снег из-под машины. Иначе никак. А у меня ни лопаты, ничего. Начал рыть руками. Руки заледенели — бесполезно. Надо снять колпак с колеса и им разгрести. А чем снять? Попробовал руками, но только ноготь подорвал. Смотрю: сухое дерево повалено. Отломал подходящий сук, откуда только силы взялись, достал из багажника отвертку, приспособился, нажал раз, другой, и колпак отлетел. Выгреб им из-под задних колес и моста снег. Колеса коснулись земли, я на газ — и выехал на широкую дорогу невдалеке. Еду и чувствую: машину ведет. Глядь, а у меня со стороны водителя переднее колесо приспущено. Вот же незадача. Шины бескамерные, и от долгой езды по глубоким снежным колеям одно колесо подспустило. Остановился. Тороплюсь. Вокруг никого. Лишь машины мимо взад-вперед. Только стал менять колесо, вдруг меня сзади кто-то за плечо трогает. Поднял голову: батюшки, а рядом полицейский стоит. Подъехал неслышно, пока я возился с домкратом. Откуда взялся? Я вежливо-вежливо: «В чем дело, офицер?» А он строго-строго: «Сэр, извините, но вы стоите так, что вас может сбить проезжающая мимо машина». Я: «Может быть, вы поможете или немножко постоите, пока я закончу?» А он: «Не имею права, я патрульный полицейский. Видите, какая погода. Будьте осторожны». В общем, сел в свою машину и уехал патрулировать дорогу. Ну и я поменял колесо и поехал.

Успел. Все, что нужно, получил. Время — два часа ночи. Хорошая дорога. Никаких автомашин. Только много перекрестков со светофорами — съезды к небольшим кластерам загородных домов. И тут одна из цепей лопнула и, чуть я прибавлю скорость, с силой бьет в крыло. Еду неспешно и спокойно — дело сделано. Центр будет доволен.

Тут в зеркале заднего вида что-то сверкнуло. Довольно далеко, за несколько светофоров позади меня. Вгляделся: автомашина. Да, рано я успокоился. Сзади полиция. Наверное, все еще патрулируют дороги, помогая попавшим в какую-нибудь передрягу автомобилистам. Ситуация скверная. Сейчас ведь догонят, засекут мой дипломатический номер, и опять встанет тот же сакраментальный вопрос: что делает здесь советский дипломат глубокой ночью в такую погоду? В целом я, конечно, прикрыт дипломатическим иммунитетом, так что задерживать или обыскивать меня они не имеют права. Но грозит та же опасность попасть в поле зрения ФБР, ну а там, и гадать не надо, сразу поймут: проводил специальную операцию.

Хотел поехать побыстрее, но эта порванная цепь, начинавшая разносить крыло машины, и частые светофоры, и полиция на хвосте вынуждали строго соблюдать правила. Хорошо хоть, что полицейские, видать, тоже никуда не торопились и исправно останавливались на каждом светофоре. Однако расстояние между нами все же неуклонно сокращалось. Интервал — уже только в один светофор. Но в ту ночь все как-то складывалось удачно: впереди маленький поселочек в пять-шесть домиков, и как раз оттуда выезжает на главную дорогу какая-то машина. Я мгновенно свернул в поселок, а полицейские проехали мимо.

В общем, добрался я домой. На следующее утро прихожу на работу, резидент мне: «Слушай, я чуть не поседел». Он знал, какой важности была операция. Полученные материалы были архиважными. Через два часа Центр успокоился. Все обошлось.

До суда не дошло

Горовой — строгий редактор. И по обоюдному согласию, чтобы избежать ошибок и неточностей в оценке событий, сам взялся за перо, точнее, сел за компьютер. Эта часть главы дается в его собственной редакции:

— Особое место в моей работе занимает разразившаяся в 1973 году война между коалицией арабских государств во главе с Египтом и Сирией, опиравшихся на поддержку СССР, и Израилем, прикрываемым США. Это было четвертое по счету вооруженное арабо-израильское столкновение, известное как война Судного дня (по названию самого почитаемого в иудаизме праздника, в день которого она началась, — 6 октября 1973-го). Ее целью явилось стремление арабов вернуть территории, оккупированные Израилем в результате захватнической войны 1967 года. Носившая поначалу региональный характер, война переросла в серьезнейший американо-советский конфликт, поставивший мир на грань ядерной катастрофы.

Военные действия, шедшие с 6 по 25 октября 1973 года, носили ожесточенный характер с тяжелыми потерями личного состава и техники с обеих сторон. Советский Союз и США оказывали своим союзникам массированную военно-техническую помощь, ведя по воздуху и по морю поставки самого современного оружия и демонстрируя решимость обеспечить защиту дружественных им участников конфликта. С этой целью в Средиземном море дислоцировались 6-й американский флот и самая мощная в советских ВМС 5-я оперативная эскадра.

В течение первых нескольких дней арабские войска добились опасных для Израиля успехов. Однако затем, проведя всеобщую мобилизацию и перегруппировавшись, израильтяне перешли в контрнаступление, переломили ход военных действий и поставили самоотверженно сражавшиеся арабские войска в крайне тяжелое положение.

Принятая Советом Безопасности ООН резолюция, призывавшая стороны к прекращению огня, была проигнорирована Израилем. Израильские танки вышли на шоссе в 100 километрах от столицы Египта Каира, а артиллерия заняла позиции в 35 километрах от столицы Сирии Дамаска. Арабским войскам угрожал полный разгром.

В этой обстановке президент Египта Анвар Садат обратился к советскому руководству с просьбой о срочной помощи, позвонив ночью генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу и попросив в кратчайший срок направить в Египет советские войска для спасения положения. СССР, исходя из своих национальных интересов, не мог допустить полного поражения арабских государств и незамедлительно принял комплекс мер по принуждению Израиля к прекращению военных действий.

На усиление нашей 5-й оперативной эскадры были направлены пять ударных подводных лодок, на кораблях сформированы десантные группы, а общая их численность доведена более чем до 80 вымпелов. Специальные корабли неотступно вели плотное наблюдение за действиями американских авианосцев, чтобы накрыть их огнем в случае попытки начать боевые действия.

К египетскому порту Порт-Саид подошли несколько советских кораблей с десантом, готовым к высадке на берег. В семи дивизиях ВДВ (такие данные приводит американская разведка) была объявлена повышенная боевая готовность. Новый истребитель МИГ-25, обладавший высокими тактико-техническими возможностями, совершил облет Тель-Авива, демонстрируя свою неуязвимость для израильской ПВО и тем самым реальную угрозу нанесения бомбового удара, в том числе и ядерного, по столице Израиля.

С американской стороны в ударной авиагруппе 6-го флота, имевшей и ядерное оружие, был объявлен предпоследний перед открытием военных действий уровень боевой готовности № 2. Дальние бомбардировщики Б-52 (американская стратегическая авиация), могущие нести на борту ядерное оружие, постоянно находились и дозаправлялись в воздухе, чтобы в любой момент быть готовыми направиться к границам СССР.

Ввиду нарастающего обострения кризисной обстановки Советский Союз принял в дополнение к военным также жесткие меры по другим направлениям для прекращения огня. 24 октября 1973 года Кремль предупредил израильское руководство о «самых тяжелых последствиях» в случае продолжения им агрессивных действий против Египта и Сирии.

Это было фактически ультиматумом. Одновременно президенту США Ричарду Никсону была направлена телеграмма с предложением ввести в зону боевых действий миротворческие контингенты обеих сторон и с предупреждением, что в случае пассивности США в урегулировании кризиса СССР придется «срочно рассмотреть вопрос о том, чтобы принять необходимые меры в одностороннем порядке».

США после экстренного ночного совещания высших руководителей — государственного секретаря, министра обороны, главы президентской администрации, председателя Объединенного комитета начальников штабов и директора ЦРУ — отклонили это предложение, заявив в ответ: «Мы должны рассматривать Ваше заявление об односторонних действиях как вызывающее серьезнейшую озабоченность и могущее привести к непредсказуемым последствиям».

Было принято решение поднять уровень боевой готовности войск США по всему миру, о чем немедленно стало известно советскому руководству. (Я думаю, понятно, откуда в Москве знали обо всех американских планах. Надежный источник нашу разведку не подвел. — Н. Д.) Авианосец «Джон Кеннеди» был направлен из Атлантического океана в Средиземное море, а еще два авианосца в зону возможных боевых действий к острову Крит. 82-я десантная дивизия в штате Северная Каролина была приведена в боевую готовность. В американских войсках в Западной Европе объявлена тревога, а главнокомандующий и командующий Атлантическим флотом предупреждены, что Советский Союз может вмешаться в войну на Ближнем Востоке. Угроза прямого вооруженного столкновения ядерных держав типа Карибского кризиса 1962 года стремительно нарастала.

Однако демонстрируемая Советским Союзом твердая решимость принудить Израиль силовым путем к остановке военных действий, невзирая на опасность вооруженного столкновения с США, вынудила американское руководство пойти на оказание давления на израильтян, и к 26 октября бои были прекращены.

Длившаяся 19 дней война была остановлена, Египет и Сирия спасены от нависшего поражения. А Израиль вынужден был в дальнейшем перейти к процессу мирных переговоров с арабской стороной.

Следует отметить, что принимать советскому руководству решения по острым, прямо-таки судьбоносным вопросам по ходу развития кризиса, верно оценивать и обоснованно справляться с возникавшими рисками вооруженного столкновения с США и опасностью его перехода в ядерную стадию самым существенным образом способствовала работа советской внешней разведки, через агентурные возможности которой непрерывно шло отслеживание в режиме реального времени намерений и действий американской стороны. Итоги получили самую высокую оценку руководства страны, а сотрудники разведки удостоены государственных наград, в том числе самой высшей. (Владимир Ильич Горовой скромно умалчивает, кто ее был удостоен. И пока почти не упоминает о своих конкретных действиях. Но это только пока. — Н. Д.).

Часть III

Нелегалы

Блеск и нищета графа советской разведки

Дмитрий Александрович Быстролётов

(1901—1975)

Такую жизнь было дано прожить только Быстролётову. Вот как оценивает он сущность деятельности разведчика в разговоре с самим собой, которому не соврешь и которого уж точно не обманешь:

«— Какая это была работа?

— Грязная.

— И всё?

— Героическая. Мы совершали подлости и жесткости во имя будущего… Делали зло ради добра».

Он внебрачный сын графа Александра Николаевича Толстого — юнкера, потом священника, но такого для церкви опасного, что Священный синод отправил его на Соловки. А мама, Клавдия Дмитриевна Быстолётова, учительница. И бунтарка, что подтверждает редкое в ту пору решение родить ребенка вне брака. Авантюрные жилки легко просматриваются в родительской генетике.

Родился в Крыму 3 января 1901 года в селе Акчора, сменившем с тех пор несколько названий. До 14 лет мальчика, получившего отчество по отцу, воспитывали в Санкт-Петербурге в доме графини де Корваль — доброй знакомой графа Александра Толстого и имевший некие родственные корни с королем Румынии Каролем.

Полученное домашнее образование не уступало гимназическому. Иностранным языкам мальчика обучал гувернер из Швейцарии. Дмитрий рос в благородном обществе, приобретая соответствующие манеры, свойственные высокому окружению. Фамилию ему дали, конечно, мамину. Вполне подготовленного и хорошо физически развитого Дмитрия приняли в Морской кадетский корпус в Севастополе.

Быстролётов плавал юнгой на миноносце Черномоского флота. В Первую мировую войну участвовал в морских операциях. Очень пригодилось, когда в силу обстоятельств пришлось стать моряком. Но до этого после Февральской революции 1917 года решил завершить гражданское образование и учился в гимназии в Анапе.

Дальше биография дает крутой крен. Чтобы не служить ни в какой из бьющихся на смерть армий, отчаливает от родных брегов и бросает якорь в Константинополе. Не хотел или боялся оставаться и жить при новой советской власти? Видимо, так. Бегство в Турцию не было ни спонтанным, ни хорошо обдуманным. Спасались все, и он тоже. Профессия моряка, полученная в Кадетском корпусе, стала одной из многих, им впоследствии освоенных и в трудный час его на плаву удержавшей. Возможно, с течением времени он решил сменить ее, когда однажды из всей команды его корабля, попавшего в катастрофу, оказался одним из нескольких чудом спасшихся.

Ему, перебравшемуся потом в Чехословакию, не хотелось поначалу быть ни белым, ни красным. Через эти метания проходили почти все, покинувшие Родину и не знавшие, где применить свои таланты, знания, способности. Он начал с медицинского факультета университета в Братиславе, через два года снова переезжает — учится в Карловом университете в Праге. Его лидерские качества несомненны. И в 1923 году колеблющаяся, сомневающаяся, разношерстная студенческая масса избирает Быстролётова секретарем созданного «Союза студентов граждан СССР в Чехословакии». В 1924 году переходит с факультета медицинского на юридический.

Дмитрий хотел быть и остался русским. Что во многом и привело его в советскую разведку. Никаких моментальных объятий от советских работодателей. Надо было пройти весь путь. В 1925 году он уже трудится в советском торгпредстве, где начинает со скромнейшей должности сначала технического регистратора, потом переводчика.

А там, где переводы, в полутора-двух шагах и ОГПУ. Заместитель резидента советской разведки в Праге быстро понял, что ему в руки попал благодатный материал, что Дмитрий способен на нечто большее, чем выполнение простых поручений.

Деятельность студента Быстролетова называлась «работой по эмиграции». Ему уже доверяли, однако проверяли. Потом, когда все порученное сумел выполнить быстро и точно, в него поверили и присвоили, как полагалось тогда и теперь, оперативный псевдоним — «Андрей». Разведка никак не мешает его учебе, она за такое совмещение, это же отличное прикрытие. Он уже референт торгпредства СССР и начинающий журналист, пишущий статьи и для бюллетений советского представительства, и для пражских газет.

Любовь к оставшейся вдали Родине привела Дмитрия к тем, кто его из России и выгнал. В апреле 1925 года Быстролётова отправили на смотрины в Москву. Там его проэкзаменовал сам основатель советской внешней разведки, глава КРО ОГПУ СССР Артур Христианович Артузов. Парень понравился. В голове стратега разведки созрел план: «Надо использовать его выгодную наружность, знание языков, общий культурный уровень. Он может нравиться людям на верху общества, и это редкая у наших людей черта».

Артузов не ошибся. «Я вел двойное существование — скромного экономиста и неизвестного со многими масками на лице», — признает Быстролётов. В кого только он не превращался в зависимости от поступавших из Москвы заданий. Самое главное из которых пришло в 1930 году: самостоятельно получить соответствующие паспорта и перейти на нелегальное положение. Несмотря на сумасшедший, напряженнейший темп работы, в 1928 году он окончил юридический факультет и получил степень доктора юридических наук.

В Чехословакии для него стало тесно, здесь больше ничего не держало. Пересекал границы с разными паспортами — американским, бразильским, голландским, греческим, французским, канадским. Большинство документов пришлось добывать самостоятельно. Каждый новый паспорт — это и его новая легенда, новая маска.

Итак.

1930 год: чехословацкий студент-медик Лайош Пирелли, обучающийся в Цюрихе, и торговец, гражданин Греции Александр Галлас. Английский лорд с британским паспортом и канадским гражданством Роберт Гренвилл.

1932-й: венгерский граф Ладислав де Киральгаза, художник из Голландии Ганс Галени.

1934-й: наглый американский мафиози-коммерсант; агент японской разведки и снова английский лорд.

Некоторые персонажи с годами исчезали и вновь появлялись в зависимости от оперативной необходимости. Можно сказать, они были сыграны Быстролётовым на бис.

Обычно подготовка нелегала занимает годы и годы. Но не в случае с Быстролётовым. Во-первых, времени на освоение профессиональных истин совсем не было. Он должен был поскорее продолжать свою деятельность в переполненной русскими эмигрантами Праге не завтра, а позавчера. Во-вторых, Дмитрий Александрович обладал тем, что дается только от Бога. Талантом, который нельзя воспитать даже в самом старательном и работоспособном разведчике. Он вступил в игру сразу, без всякой раскачки. Больше десятилетия непрерывной работы во враждебной Западной Европе, в том числе и в фашистской Германии, Италии, Франции, Швейцарии, Великобритании. Но он успевал выполнять сложные задания в Аргентине, Сингапуре, Китае, где каждый его потрясающий успех был закономерен и в то же время достигнут вопреки законам логики. Не очень понятно, что привело его в Африку. Сам он намекал, будто спасался там от преследований. Каких, пока непонятно.

Что давалось ему в разведке лучше всего? Он был блестящим вербовщиком — высшее отличие даже в нелегальной, самой засекреченной разведке. Приятная внешность, благородные манеры, не зря незадолго до Октября 1917-го официально признан графом, позволяли привлекать к работе не на Советы (что вы, ни в коем случае), а только на себя — молодых и не очень женщин.

Дмитрий Александрович знал, чего ждут от него в Москве на Лубянке: шифров и вербовок. Позже в литературных трудах он так определил свою роль и задачу: «Вербовщик должен быть не только хитрее и умнее вербуемого. Он обязан еще и видеть дальше. Понимать общее положение яснее и глубже».

Больше всего Быстролётова, точнее ОГПУ, интересовали шифры. Добраться до них получалось только с помощью вербовки. Вот и сотрудница секретариата посольства Франции Мари Элиан Окютерье не могла в 1927 году отказать любимому человеку в удовольствии проникнуть во все тайны французского МИДа. Мари, получившая псевдоним «Лярош», попала в элементарную «медовую ловушку», но как умело расставленную! Тогда и термина такого не было. Да и еще один термин, обозначающий разведчика-соблазнителя — «Ромео», родился позже, во времена канувшего социализма. Его появление приписывают мускулистым блондинам из Министерства внутренних дел ГДР, именовавшегося постоянно уступавшими противниками презрительным «Штази». Загорая на пляжах Болгарии, высматривали одиноких женщин, в основном из ФРГ. Сюда приезжали одинокие немки-секретарши и серьезные фрау, отпущенные мужьями отдохнуть от семейных забот. И «Ромео» из ГДР выискивали среди них работавших в закрытых учреждениях незамужних женщин или тех, чьи мужья потенциально могли быть носителями государственных секретов. Следовало знакомство, соблазнение и аккуратное выяснение с помощью мужской потенции разведвозможностей очутившейся в капкане жертвы. Иногда в сети попадались и весьма полезные особи. Но то была работа наугад, с огромной затратой времени и туманными результатами.

Обольщение в сугубо оперативных целях применялось с древнейших времен. Но одним из наиболее ярких соблазнителей стал как раз Дмитрий Быстролётов. Он, в отличие от гэдээровских «Ромео», действовал прицельно. Объект для его чар подбирали, как правило, целенаправленно в московском Центре или в закордонной резидентуре. Распыляться по мелочам не позволялось.

Быстролетов прекрасно знал, на что шел тогда первый раз в Праге. Чувств к француженке Мари не испытывал. Кроме одного: избранница (не его, а ОГПУ) трудилась на незаметной должности во французском посольстве, зато имела доступ к шифрам. В душе он несколько стыдился своей роли, даже раздумывал, как потом оправдать перед ней неминуемое расставание вместо ожидаемого предложения руки и сердца. Да, изменял жене, что не приводило Быстролётова в восторг. Однако никаких угрызений совести. Родина была дороже всего, и даже намека на мысль о том, чтобы каким-то образом уклониться от выполнения неприятнейшего задания, не было.

Так что сотруднице секретариата французского посольства Дмитрий заранее уготовил роль жертвы. Откровенно: она попала в умело заброшенные сети, как бедный доверчивый карасик, заглотнувший симпатичного червячка. Поначалу приносила важные секретные документы, не представляя, какая роль ее ждет в конце одноактной драмы. Но часы пробили свое, и милейший любовник попросил посольские шифры. Предлог был выбран Быстролётовым ничтожный, а вот шифры были нужны Москве ради святого дела: переписка Франции с Чехословакией и Германией никак не поддавалась расшифровке.

Как отказать, огорчить, подвести, когда ее страсть пылала жарким пожаром. Все же, наверное, понимала, на какое преступление ласково толкает любимый. И она добыла шифры — всего лишь на час. Хватило и его. После которого абсолютно неожиданно для Дмитрия Александровича влюбленная Мари была по-хамски списана со счетов, ибо уже вскоре он получил не подлежащий обсуждению приказ из Центра: связь с агентом прекратить. Может, Москва заботилась о своем вербовщике, волновалась о его нравственности? Ну уж это вряд ли. Здесь не было места привычным человеческим чувствам, которыми жервовали ради выживания своей страны. Зато шифры быстро дошли до лубянского адресата, задание было выполнено. Но Страна Советов никак не отблагодарила ни агента — а как еще назвать бедную Мари? — ни, главное, ее вербовщика-соблазнителя.

Таким был один из первых подвигов Быстролётова — «Ромео». Дело сделано, пора, пора приступать к осаде — и обязательно взятию — других таких же девичьих крепостей на новых берегах.

Иногда этому мешали обстоятельства, казалось, непреодолимые. Даже людям, не позволяющим себе ни минутного расслабления в обычной жизни, почти не под силу совладать с собой во время сна. Поймите мой прямой намек: постель тоже была местом напряженной работы. А разведчик, уснув в чужой кровати, иногда говорил во сне по-русски. Избавиться от этого было почти невозможно. Почти. Потому что все же неимоверными усилиями воли сделать это удается.

У легендарного разведчика Николая Ивановича Кузнецова, он же обер-лейтенант Пауль Зиберт, из ночного забытья иногда прорывались слова на русском, особенно часто — засевшая в мозгу фраза: «Мы еще посмотрим, кто из нас настоящий патриот». Об этом его предупредил сосед по землянке, врач партизанского отряда «Победители» Альберт Вениаминович Цессарский. Мало ли с кем пришлось бы Зиберту делить кровать. Доктору не удалось бы избавить Кузнецова от опасной привычки, если бы не стальная воля Николая Ивановича.

Вот так же и у его предшественника. Однажды одна из подруг Быстролётова мимоходом обронила, что во сне он что-то бормотал на странном языке. Нам-то ясно на каком. И Дмитрий Александрович избавился, непонятно как, никаким врачам довериться он не мог, от ночной болтовни. Сам считал, что помогла сила внушения.

В Германии, прикинувшись легкомысленным прожигателем жизни, сумел добиться расположения фанатичной фашистки с обезображенным в автокатастрофе лицом. Кому как не ей могли доверить работу в канцелярии, где хранились личные дела немецких разведчиков, работающих в СССР и некоторых других сопредельных с ним странах. В Центре операцию назвали простенько: «Архив». Но как было в него проникнуть? Единственный способ — сблизиться с фанатичкой. Дама опытная, она-то понимала, что красавчик граф интересуется ею с какой-то тайной целью. И Быстролетов внушил, с какой именно: далекий от политики, он хотел понять, чем же так привлекает людей совершенно неизвестный ему, иностранцу, человек по фамилии Гитлер. В попытке перевоспитать, вылепить заново и превратить холеного богача в настоящего националиста, фашистка не юных лет раскрывала ему всю глубину идеологии национал-социализма. А заодно и двери стальных берлинских сейфов, чтобы ловелас понял, за какие идеи и какими методами надо по-настоящему сражаться.

Женщина радовалось постепенному прозрению влюбившегося в нее и в идеи фюрера молодого красавца, превращающегося из шалопая-аристократа в настоящего нациста. А вместе с прозрением в Москву утекали из Третьего рейха секретнейшие сведения, касающиеся работы немецкой разведки на советской территории.

Дело между тем не могло не двигаться к свадьбе. Остановка за малым — венгерскому графу, он же тов. Быстролётов Д. А., надо было как следует обеспечить будущее семейное счастье. И всего-то что требовалось от невесты напоследок — достать документы некой химической лаборатории, с которой она в тот счастливый для Быстролётова момент имела прочные связи. Иначе суженый мог бы разориться, играя на бирже ради обеспечения их же счастливого и безбедного семейного будущего. Любовь — сильное и застилающее глаза чувство. Святое дело — помочь жениху, без пяти минут мужу.

А когда задание было выполнено, тот уехал на охоту в родную Венгрию. Где и погиб в лесу от случайного выстрела. Неутешная полувдова сильно горевала. И образ дорогого ей венгерского графа всплывал перед глазами так часто, что однажды почудилось, будто она увидела его живым и невредимым. Ей — показалось, а Быстролётову, все быстро понявшему, — нет. Столкнулись на званом обеде в берлинском ресторане. Не надо было бы туда «Андрею» так быстро возвращаться. Но «Центр» дал новое задание — пришлось. Такие вот незапланированные встречи и губят разведчиков, никто от них не застрахован. И венгерский граф, он же Быстролетов, исчез. Навсегда. Но только из поля зрения немки, материализовавшись уже в ином образе в Риме.

Не все проходило гладко. Иногда, чтобы избежать провала, а иногда и гибели явных врагов, приходилось «укладывать на дорожку». В Швейцарии бандюга из Сингапура, он же резидент японской разведки, он же «Андрей», пытался завербовать красотку-разведчицу, работавшую на французов, под «чужим флагом», в данном случае японским. Та в конце концов сориентировалась, поняла: разведка совсем не японская, а советская. И попыталась избавиться от вербовщика. Но вытащить пистолет не успела. Первый — и последний — выстрел остался за Быстролётовым. Вербовка закончилась далеко не победой. Хотя все могло завершиться для «Андрея» так же трагически, как и для его жертвы. Этот эпизод не очень-то часто вспоминают биографы Дмитрия Александровича. Но из саги о разведчике этот черный абзац не выкинуть.

Как и другого эпизода, на мой взгляд, еще более наглядно демонстрирующего безжалостность профессии. Вскоре после женитьбы по большой любви на чешке Иоланте Шелматовой, она же Мария, она же Милена, супруг откровенно предупредил ее о неизбежно грядущей измене. Приказано получить документы, касающиеся отношений Италии и Германии. Однако очаровательная графиня-итальянка, через которую это можно было сделать, оставалась верна мужу. Прежние подходы к ней, предпринятые коллегами «Андрея», результата не дали: верная жена не позволяла себя очаровать. Значит, Милене надо скомпрометировать супруга, сообщить об измене графине и…

И Шелматова со временем добилась своего: итальянец изменил жене. Как вдруг из Центра пришел полный отбой: операцию прекратить, долго возились, документы получены другим, более коротким путем. Каким? Не важно. Добыты, и точка. Забудьте. Забудьте? Но разве такое забывается?

Для поборников высокой морали, да и не только, и для меня тоже, использование собственной жены в оперативных целях выглядит неким кощунством. Тем более что в судьбе разведчицы однажды уже произошел неприятный сбой. Пересекая по приказу мужа Дмитрия бесчисленные границы с сумкой, набитой секретными материалами, она попалась пограничникам. Вина была не до конца доказана, и обвинения звучали расплывчато, зыбко. Зато приговор оказался весьма конкретен: шпионаж и пять лет в австрийской тюрьме. К счастью, дорогущий швейцарский адвокат, тут же нанятый Быстролётовым, нашел в деле смягчающие обстоятельства, и, год отмучившись, Шелматова была освобождена. Чтобы начать все сначала.

Постоянный стресс сказался на здоровье. Милена заболела туберкулезом, но и тогда ее использовали с полного согласия мужа для рискованных операций. В швейцарском Давосе, где лечилась Шелматова, у нее хранились документы, паспорта, деньги, за которыми иногда являлись неведомые для нее люди. База хранения, по-теперешнему почтовый ящик, действовала безупречно. Может ли вызвать подозрения действительно тяжелобольная женщина?

А ей пришлось принести еще одну жертву. По приказу мужа изображать любовь к старику, искренне в нее влюбившемуся. Но что делать, если Центру требовалось разработать полковника из итальянской военной верхушки. Да, они с женой дали слово, что как бы оба ни грешили физически, духовно останутся друг для друга самыми близкими людьми. А верность друг другу, забудем о постели, будут хранить свято. Но как оправдать Быстролётова, простите за отвратительное слово, «подложившего» под носителя тайн Муссолини собственную жену?

К тому времени она была уже опытной разведчицей. Мало кому из женщин-нелегалов присваивалось столько оперативных псевдонимов. Если по алфавиту, то: Айли, Венто, Длюони, Иоланта, Маргарита Викторовна и Мария Иосифовна, графиня Равенбург-Равенау и еще одна особа с графским титулом Эстергази, Рона.

Быстролётов предложил жене, выступавшей под титулом графини, использовать хорошо ему знакомый профессиональный прием — все ту же «медовую ловушку». В Локарно вдовствующая графиня Эстергази «невинным» кокетством привлекла к себе внимание полковника и ответила взаимностью на его искренние чувства. Подложил-таки Дмитрий жену под старика. Дошло даже до святого для итальянцев венчания. Затем последовала совместная жизнь с законным мужем в большой вилле с уютной спальней. А во время частых командировок итальянца его молодая жена открывала сейф с секретными документами, втаскивала карабкающегося по подвесному канату мужа в кабинет, где он быстро фотографировал переписку между Гитлером и Муссолини.

В 1936 году, когда дело уже точно двигалось к войне, Быстролётову приказали пренебречь не только собственной безопасностью, но и безопасностью жены. Если муж долго не отлучался, сидел на своей вилле, любуясь молодой красавицей женой, приходилось проводить съемку ночью, надеясь лишь на крепкий сон хозяина дома. И однажды надежда не оправдалась. Внезапно проснувшийся полковник услышал шорох в кабинете, в котором и застал любимую вместе с незнакомцем. Они занимались совсем не любовью. А фотоделом.

Последовало короткое объяснение. Быстролётов подсказал старику выход, позволявший тому уйти из жизни с незапятнанной офицерской честью: самоубийство. И сломленный, раздавленный полковник последовал совету. Выпив напоследок немало виски, сел за руль и погиб в автокатастрофе. Все было чисто. Вскрытие показало наличие в крови избыточной доли алкоголя, да и не требовалось никакого вскрытия. В машине нашли почти пустую бутылку крепкого напитка. Банально. Выпил, сел, разбился. А что переживала в этот момент графиня Эстергази, она же Милена Шелматова? Радовало ли ее, что в конечном счете с выполнением тяжелейшего задания было покончено, а искренне любивший ее человек бесславно ушел из жизни?

Правда, случился тяжелый эпизод, в то время непривычный, в котором Быстролётов был обманут и растоптан. Он по-настоящему влюбился в красавицу, щеголявшую в элегантных высоких сапогах и приталенных, прямо мужских, костюмах. Эдакая амазонка, которая отвергала все попытки Быстролётова познакомиться поближе. В своих записках Дмитрий называет ее явно вымышленным именем — Изольда. Ничего, ровным счетом ничего между ними не было, несмотря на все попытки Быстролётова завязать отношения — и совсем не деловые. Он был отвергнут с холодной насмешливостью. Никакого оперативного интереса дама не представляла, но Быстролётов ввел ее в свой дом, познакомил с Миленой. И то, что не удалось с красавицей Дмитрию, было очень быстро достигнуто Изольдой с женой разведчика. Милена влюбилась страстно, на какой-то период превратилась в ближайшую подругу красавицы-лесбиянки. Последующее воссоединение мужа и жены проходило медленно и для обоих очень болезненно.

Совсем не только Ромео

Женщины часто помогали Быстролетову добиться цели. Иногда, чтобы просто пробиться на встречу с высоким чиновником, приходилось тратить драгоценное время и нервы. И тут граф часто использовал секретарш, советниц и прочий женский персонал. В ход шли улыбки, комплименты, иногда маленькие сувениры, преподносимые симпатичным просителем. Отказать этому милому человеку было невозможно.

Но, конечно, роль Ромео была лишь одной из многих, сыгранных разведчиком. Очень удачной, однако отнюдь для него не главной. Он трудился в Лондоне вместе с Арнольдом Дейчем, считавшимся лучшим вербовщиком советской разведки. Быстролётов заставлял работать на московский Центр шифровальщиков разных стран, не до конца понимавших, кому они оказывают услуги, тянущие на долгие годы заключения.

Труд вербовщика, особенно разведчика-нелегала, считается самым рискованным. Подошел не к тому: даже не напугал, а чем-то насторожил, и объект со страху может отправиться в полицию. Иногда отказ от вербовки оборачивается провалом не сразу, а годы спустя, когда кандидат полностью меняет свои убеждения, переходит на другую сторону. Поэтому нелегалы останавливаются на том, что подыскивают подходящий «материал» для вербовочной работы. Сообщают о приглянувшемся им человеке в Центр, а уже там, в Москве, взвешивают и решают, как поступить. Например, легендарные разведчики Геворк и Гоар Вартаняны вербовкой не занимались. Разве что «втемную», «под чужим флагом», выдавая себя за представителей совсем другого государства.

А Быстролетову без вербовок и, соответственно, без огромного риска было никак не обойтись. Именно при помощи завербованных он добыл дипломатические шифры Италии, Германии, Великобритании, Турции. Не была обделена вниманием и Северная Америка: секретная информация шла напрямую из Государственного департамента.

Все же и здесь, не могу не заметить, иногда прибегал к помощи чужих жен. Пытаясь вытащить из бесконечных запоев своего лучшего добытчика шифров Арно, он же сотрудник британского МИДа Эрнест Олдхэм, Дмитрий познакомился с его супругой Люси, тяжело переживавшей пагубное пристрастие мужа. И она аккуратно сообщала молодому человеку, где тот находится, как лечится, что собирается делать.

Арно был нужен нашей разведке. Как быть, если такой источник совсем сопьется? Но Быстролётов вытаскивал его с самого запойного дна не только поэтому. Чувствовал симпатию к запутавшемуся в собственных делах дипломату, испытывал некую ответственность за судьбу доверившегося ему человека. Тратил деньги на докторов. Безуспешно. Напившись до безумия, Арно покончил жизнь самоубийством: отравился газом. И Быстолётова преследовала мысль: не он ли тоже довел Олдхэма до такого страшного конца? Ведь бесконечно давал ему деньги за передаваемые материалы. Просил — именно просил, а не заставлял — добывать новые. А тот, находясь в стрессовом состоянии, боялся разоблачения, тюрьмы. И глушил страх и все остальные чувства алкоголем. Оправдание — почти все англичане вообще пьют, и много — Быстролётов не воспринимал.

Шифровальщики — это предмет охоты для любой спецслужбы. В Великобритании «Андрей» завербовал троих, работавших в разных департаментах Форин Офиса. Наступил период, относительно короткий, когда все секреты Министерства иностранных дел были у Лубянки словно на ладони.

Проработав на нас какое-то время, один из троих, трудившийся над составлением шифров в дипломатической службе, был арестован. К счастью для Быстролётова, английская контрразведка на него самого выйти не смогла.

Вот они, жизнь и разведка без прикрас. Выбор по существу без выбора. Родина или любовь, верность? Верность — да, но только Родине! И что испытывал Быстролётов? Были угрызения совести? Сожаления о содеянном? Раскаяние?

Хотя наверняка тоже страдал. Для любимой выполнение задания по обольщению старого полковника обернулось психическим расстройством, клиникой. И что с того, если в руки Быстролётова попала переписка Гитлера и Муссолини?

Оба смертельно устали. В операции, а как еще называть, с полковником все могло обернуться для пары арестом. Опасная история. Покинув поодиночке Италию, они встретились в Париже. Супруга и твердая коммунистка так и не смогла оправиться от удара. Полное истощение. Она попросила отправить ее домой. А что могло стать домом для оставившей следы по всей Европе разведчицы? Конечно, Москва, где она обосновалась в 1930-х годах, кровавых для многих, и особенно для разведки.

И Родина так ждет тебя в конце нелегкого пути

На исходе сил был и Быстролётов. Вот его письмо в Центр после одиннадцати лет работы в разведке и шести из них — в нелегальной. «Я устал и нездоров. Работать больше без серьезного отдыха не могу. В моих руках судьбы нескольких человек. Я работаю только нервами и напряжением воли, без всякой радости по поводу успехов. Постоянная мысль: хорошо бы вечером лечь и утром не проснуться».

Тревогу Быстролётова по поводу его безопасности разделяли и в Центре. В отчетах начальник справедливо отмечал: «Не исключено, что “Андрей” может быть ликвидирован противником. Тем не менее директивы о его немедленном отъезде я не дам. Уехать сейчас, значит потерять источники, а при его значимости это равно ослаблению нашей обороны и усилению противника».

Наверное, поднимали боевой дух, но никак не способствовали обеспечению безопасности нелегала и такие послания из Центра: «Просьба передать “Андрею”, что мы здесь вполне осознаем самоотверженность, дисциплинированность, находчивость и мужество, проявленные в исключительно тяжелых и опасных условиях».

Наконец отозвали в Москву и Быстролётова. Вот уж действительно попал из огня да в полымя. Его немногочисленных коллег по прежней, еще артузовской разведке на Лубянке уже не было. Расстреляны, посажены, в лучшем случае уволены «по несоответствию».

А их с женой не трогали. Отношения с Марией медленно, но налаживались. Получили квартиру в районе Сокола. Дмитрия Александровича принял нарком Ежов лично. Поблагодарил, объявил о скором представлении к званию лейтенанта госбезопасности.

Он приступил к работе над учебником для нелегалов. Успел написать несколько глав о конспирации и легализации. «Разведчик должен быть культурным и образованным человеком, владеть несколькими иностранными языками и хорошо знать отрасль знаний, в которой он работает, — писал Быстролётов. — Разведчика на границе рассматривают в упор его смертельные враги. Ошибка может обозначать для него провал и смерть. Искусство игры у разведчика в тысячу раз более тонкое, чем у лучшего актера, и он не смеет в чем-нибудь снизить качество игры». Увы, наставления так и остались незаконченными.

Всерьез занялся живописью. И прекрасного художника не могли не принять в 1937 году в Союз художников СССР, в который проникали и настоящие мастера, и конъюнктурщики.

Вроде бы, ужасы 1936 и 1937 годов прошли мимо. И плевать на перевод на непрестижные, все более низкие должности. Это не смущало. Лишь бы не арест. А он был абсолютно неизбежен для такого высокого, удачливого интеллектуала, никак не вписывавшегося в нормы царившего по всему Союзу стукачества.

Они с женой решили уйти из разведки. Жить по-иному, не сгорая, не мучаясь непредсказуемостью. С них уже хватало для страны совершённого. Но не отпустили.

В Москве надо было немного подождать, освоиться, понять и примериться к новым реалиям. Но как принять для тебя чуждое? Для них это было невозможно. Все чаще Быстролетов чувствовал на себе презрительные взгляды сослуживцев, так и не превратившихся в товарищей. Ему завидовали.

А по логике, должны были любить. Дмитрий Александрович не мог не притягивать и не привлекать. Трудно поверить, чтобы в одном человеке сочеталось столько талантов. И многие из них, в нем, может, только зарождавшиеся, были развиты Быстролётовым из-за требований, предъявлявшихся профессией. Один из его будущих литературно-кинематографических персонажей, голландец Ганс Галлони, объяснял это так: «У меня было столько имен, масок и паспортов, сколько оперативных заданий. Потому что для каждой разведывательной линии требуется человек с подходящими для данного случая данными».

Интересно, путались ли начальники из Центра в оперативных псевдонимах Быстролётова? Сколько же все-таки у него было «сапог»? Так в «закордонной» довоенной разведке, ныне именуемой «нелегальной», называли паспорта и прочие важные документы, без которых было не обойтись живущим под чужой легендой. Уроженец Братиславы Лайош Йозеф Пирелли, граф Бэлой, Ладислав Переньи, Йожеф Переньи де Киральназа, сэр Роберт Гренвилл, Александр Галлас, агент Ганс, Андрей… И все это советский разведчик Быстролётов, превратившийся в эффективнейшего нелегала довоенных лет.

О писателе Быстролётове чуть позже. Но как он стал доктором? Играючи, словно не жил под Дамокловым мечом нелегала в чужом обличье, поступил на медицинский факультет университета в Цюрихе. С разведкой учеба была не связана. Учился под уже упоминавшимся именем Лайоша Йозефа Пирелли. Полученный диплом врача выглядел прихотью человека с невероятными способностями. Глупо же предполагать, что на Дмитрия Александровича снизошло предвидение. Хотя, почему бы и нет? Так, на всякий случай. Но именно профессия доктора, требующаяся везде и всем, спасла жизнь на каторге заключенному номер 0-837 Быстролётову. Зачем закапывать в землю тюремного врача, когда его можно использовать и в Норильлаге, и в Сиблаге, куда заточила, казалось навсегда, судьба.

Трудно представить, но 20 ноября 1938 года пара нелегалов сложными окольными путями должна была снова отправиться в долгий путь. Сначала в Японию, оттуда в Канаду. Конечная точка — Англия.

Арестовали, понятно ночью, 18 ноября 1938 года. Как же старательно вместе с избивавшим его следователем искали они, за что в биографии разведчика-вербовщика-нелегала можно зацепиться, чтобы оболгать, выставить врагом народа. Не нашли бы — и тогда Быстролётова забили бы до смерти еще до вынесения приговора. Об этом «заботливо» предупредил именовавшийся следователем изверг. Он даже перестарался. У Быстролетова сотрясение мозга, перелом нескольких ребер. Постоянно мутит после бесконечных ударов в живот. Может быть, его тогда не забили до смерти потому, что он уже не мог держаться на ногах и был помещен в тюремную больницу.

Истинная причина ареста: работал под руководством «дяди Яши» — знаменитого разведчика Якова Серебрянского. Того самого, что похитил в Париже руководителя Российского воинского союза, участвовал в охоте на Троцкого. 10 ноября 1938 года арестовали Серебрянского, а через восемь дней, тут никаких случайных совпадений, — Быстролётова.

Сейчас высказывается немало версий о конкретной причине ареста. Одна из них: личная вражда Дмитрия Александровича с мелкой сошкой — начальником, знавшим его еще с давних времен. Быть может, сыграло роль и это.

Но еще задолго до ареста им всерьез занялись несколько изворотливых липачей во главе с Всеволодом Балицким. Липачами настоящие чекисты называли лепивших высосанные из пальца дела: признавали шпионами, диверсантами, троцкистами кого угодно, лишь бы повысить цифры раскрываемости и угодить наркому-палачу Ежову. Балицкий, как рассказывал мне старейший советский чекист Борис Игнатьевич Гудзь, один из первых липачей, начинал еще на Украине. Снискал расположение начальства. Его ставили в пример московским работникам, старавшимся до поры до времени держаться в стороне от грязи. Но Балицкий и его соратники, они же злейшие между собой враги по работе в Киеве, были переведены в Москву, где развернулись во всю свою кровавую мощь. Привожу стык в стык тексты двух приказов, вопиюще противоречащих друг другу:

«За успешное проведение ряда разработок крупного оперативного значения и проявленную при этом исключительную настойчивость — НАГРАЖДАЮ: БЫСТРОЛЕТОВ Д. А. — сотрудник ИНО ОГПУ боевым оружием с подписью “За беспощадную борьбу с к.-р. От коллегии ОГПУ. Зампред ОГПУ Балицкий».

Печать, разборчивая подпись. И тут же устные приказы как следует «разработать» Быстролётова. Но вот Балицкий уже арестован в собственном вагоне поезда и расстрелян. Расстрела заслуживал, однако не по обвинению в заговоре и шпионаже, в чем не повинен, а за уничтожение невиновных людей.

И все равно позже следует бесчеловечный, циничный, безжалостный приказ по делу, начатому с подачи Балицкого: «Народный комиссариат внутренних дел. Управление государственной безопасности. ОРДЕР № 90—2957 17 сентября 1938 г., Куличенко — на производство ареста и обыска Быстролетова Дмитрия Александровича, пос. “Сокол”, ул. Врубеля, кор. к.». И чья подпись под уже почти что приговором? Л. Берии. Того самого, которого теперь почему-то пытаются если не до конца обелить, то оправдать, представить в ином, более приемлемом свете.

Но разве не читал товарищ Берия недавнего «Представления к награждению Знаком “Почетный чекист”» на того же Быстролётова? «Работает в качестве заместителя резидента. Проявил себя как преданный, храбрый, настойчивый, дисциплинированный чекист. Своей исключительной выдержкой и проявленной при этом исключительной настойчивостью провел ряд разработок крупного оперативного значения: участвуя лично в ряде опасных операций, добился серьезных результатов». Уж в чем в чем, а в наивности и незнании истинного положения дел Лаврентия Берию обвинять глупо. Ягода, Ежов, Берия шли на преступления, клепали дела и ставили подписи под «разработками» таких как Балицкий, Фриновский… Справедливость восторжествовала. Ни один из этих палачей не умер своей смертью, не был амнистирован. Но сколько же честных и преданных уничтожили, сколько судеб загубили. Урон нанесли страшный.

А Быстролётова признали чехословацким шпионом, припаяв еще и заговор. Якобы еще в Чехословакии местными спецслужбами был создан тот самый Союз студентов, в который вошли молодые русские эмигранты, жившие в Праге и Брно. Цель: переброска в Советский Союз шпионов-диверсантов. Быстролетова уверенно называют одним из лидеров этой террористической организации. Проведя какое-то время в разных европейских странах, агент чешской разведки вернулся в СССР в 1936 году. Вел активную разведывательную работу, но возглавляемая им террористическая организация вскрыта и ликвидируется советскими органами.

Откуда эта чушь? А оттуда, что некоторые члены Союза студентов, перебравшиеся в СССР, были арестованы и с пристрастием допрошены. Из нескольких бывших студентов Пражского университета лишь один пытался опровергнуть сфабрикованную ложь, однако сломали и его. Все дали признательные показания. История, в принципе, знакомая.

Но нашелся единственный член Союза студентов, который держался твердо. Быстролётов, поняв, что наказания за несделанное не избежать, признался в несодеянном, взяв всю вину на себя, выгораживая тех, кто раньше были его друзьями.

Могло бы закончиться хуже, чем полученные в 1938-м двадцать лет по все той же страшной 58-й статье и пять лет поражения в правах. И все же кровавое время ежовщины прошло, сменивший его нарком Берия милостиво разрешил не расстреливать. Будем благодарить: «Спасибо, Лаврентий Павлович»? Ставить в заслугу?

Быстролетов признавал все, в чем его обвиняли. Подписывал любые бумаги. Здесь протестовать было бесполезно. Его признания, как полагал Дмитрий Александрович, могут спасти от ареста жену. И ее — по этой ли, по другой ли причине — не арестовали. А вот оговаривать других, которым с его помощью старались припаять то же предательство, что и ему, Дмитрий Александрович не стал.

Когда в 1938-м мужа арестовали никакие не итальянцы-немцы-турки-французы-англичане, а свои, родные, Милена думала, что больше ей такого существования не выдержать. Но получила несколько писем, отправленных Дмитрием то ли с этапа, то ли уже из лагеря и не понятно каким образом до нее добравшихся. Он был жив. И она держалась. За день до начала войны ей дозволили свидание с мужем, и она приехала в лагерь. Тяжелобольная, исхудавшая, туберкулезом к уходу приговоренная.

Разведчица и жена покончила жизнь самоубийством в 1942 году, в эвакуации. Убила ее болезнь? Или добровольный уход был совершен, потому что высшие идеалы, ради которых они с мужем страдали и бились, перестали для нее существовать с арестом Дмитрия, а жизнь без веры потеряла смысл?

Жизнь — пытка

А его жизнь превратилась в допросы, пытки, этапы, голод, тюрьмы и лагеря, по сравнению с которыми меркнут ужасы «Одного дня Ивана Денисовича» прозаика Солженицына. О смерти жены он узнал в декабре 1942 года. И казалось, что и его конец, к которому он был готов, совсем близок.

Его бросали в самые страшные места — Норильск, Сиблаг, Краслаг… Работал, как и все зеки. Его ненавидели уголовники и охранники. Впрочем, кого они любили. Могли бы растерзать и забыть. И наверное, Быстролётов закончил бы жизнь так, как заканчивали ее многие политические: общей могилой без фамилии, если бы не потребовалась его полученная в Чехословакии профессия. Специальность врача спасала его и людей. Он выжил и благодаря ей. Уничтожать таких лагерному беспределу и начальству было невыгодно. Он должен был спасать. Что и делал, не отдавая предпочтения ни соратникам-зекам, ни криминальным паханам или охранникам.

Нашлись силы не погибнуть в этих недостойных человека местах. Он взялся за записки. Говорят, они положили начало его шедевру — «Пиру бессмертных». Не уверен. Но были уж точно какие-то записки, наброски, вошедшие в написанную после освобождения книгу.

Он выдюжил. В лагере встретил женщину. Это совсем не походило на подвиги прежнего Ромео. Анну и его спасала любовь. Как она пришла к заключенной Анне Михайловне Ивановой и Дмитрию Александровичу Быстролётову, достоверно не известно. Встретились. Тайком она приносила ему кусочки хлеба из столовой для охранников, где работала, шерстяные носки. И надежду. Они говорили, и разговоры все больше походили на исповеди.

Срок Анны Михайловны подходил к концу. Перед отправкой Анечки, так называл ее Дмитрий, на поселение поклялись, что будут ждать и дождутся друг друга. Как в тяжелом сне проползло почти одиннадцать лет лагерей, разлуки, ожидания. Они выжили, и разлучила их только смерть Анечки.

После войны, в 1948 году, Быстролётова этапировали в Москву. Замаячило освобождение: министр государственной безопасности СССР Виктор Абакумов предложил амнистию и быстрое возвращение к чекистской работе. На что последовал отказ. Никакой амнистии, категорическое требование безусловного признания невиновности. И взбешенный Абакумов, чья наркомовская милость была твердо отвергнута специально вызванным на Лубянку зеком, уже отбывшим «десятку», засадил непокорного и не смирившегося в одиночку Сухановки — Сухановской особорежимной тюрьмы. Даже в те годы, когда тюрьмы соревновались между собой в смертельной жестокости к сидельцам, эта считалась адовой. А Быстролётова бросали еще и в темную клеть, называвшуюся карцером. Выходивший из нее человек терял ориентировку, еле передвигался. Через три года он покинул камеру. И снова в лагерь.

Еще один случай спастись, убежать неожиданно представился в тайге. Сопровождавший заключенного Быстролётова охранник утонул в болоте. Лагерник остался один с мешком продуктов за спиной. И путь к свободе был открыт. Но это была не та свобода, о которой он мечтал. В Норильсклаге Быстролётова уже объявили сбежавшим, а он через несколько дней блужданий в глухих лесах вернулся. Начальство и зеки были поражены. Поступок, никому не понятный. Кроме одного человека — Быстролётова.

Ему нужен был совсем не побег. Он не жаждал прощения и амнистии. Он хотел, чтобы перед ним извинились, мечтал о справедливости. Это, быть может, сложно понять нам, живущим в XXI веке.

В 1954 году пережил инсульт. И был не освобожден, нет, а «актирован». То есть не амнистирован, а выпущен на свободу по болезни. Инсульт и тяжелый туберкулез попадали в короткий список болезней, по которым выпускали. А он был настолько истощен, что едва стоял на ногах, когда ему объявили: «Свободен».

Инвалид первой группы Быстролётов и Анечка жили, как тогда и полагалось, за 100-м километром. Несколько раз переезжали с места на место, меняя Александров на Рязань, кое-как сводили концы с концами. Но жили, жили.

1956 год стал для тяжелобольного и тем не менее не сломленного Быстолётова годом реабилитации.

Все-таки непонятно, как он выстоял, как выжил. Объяснения типа «помогла железная сила воли» тут не проходят. Железных ломали, и еще как. Объяснение для меня одно: свершилось настоящее чудо.

Изможденный, полуослепший Дмитрий Александрович Быстролётов написал 17 книг! Его многотомный «Пир бессмертных» — шедевр писательского мастерства, точных, в нокаут вгоняющих наблюдений и жутких подробностей.

Только вслушайтесь в этот ужас:

«В Бутырке на допрос водят: арестованный, наклонив голову и заложив назад руки, идет по широкому и светлому коридору. В Лефортово на допрос волокут: два дюжих мордобойца заламывают руки назад так, что спина и голова сами собой наклоняются книзу, и бегом тащат арестованного по железному балкону и узкой винтовой лестнице в подвал. Там толчком ноги раскрывают дверь следовательского кабинета и волокут дальше, пока не швыряют на стул… Отдышавшись, я поднял голову и увидел за столом Жабу».

Так, «Жабой», окрестил он палача из палачей лейтенанта Савельева. В Лефортово таких было немало. За два с лишним года террора в этой тюрьме около пятидесяти заключенных скончались от пыток прямо на допросах или после них. Об этом есть и дошедшее до наших дней заключение тюремного врача.

Как же после реабилитации были оценены заслуги Дмитрия Александровича перед Родиной, которая долгие годы и не собиралась отвечать ему взаимной любовью? Еще до ареста случилась высокая, но ведомственная награда. Он получил звание «Почетного работника ВЧК—ОГПУ». Повторюсь, что в 1932 году Д. А. Быстролётов был награжден боевым оружием.

По существу, выдающийся герой был вольнонаемным, не попадавшим ни под какую высочайшую милость. Вопреки часто встречающемуся заблуждению Дмитрий Бытролётов никогда не был офицером. В «Списке кадрового состава органов Госбезопасности СССР за 1935—1939 гг.» «сведения о присвоении званий отсутствуют». Быстролётов объяснял: «Был представлен к старшему лейтенанту, но из-за последовавшего ареста не оформили».

Ничего удивительного. В разведке случается. Не присвоили офицерского звания, да и вообще никакого, великим Героям Советского Союза Рихарду Зорге и Николаю Кузнецову. В ранге «специалиста» так и остался современник Быстролётова Арнольд Дейч, признанный лучшим вербовщиком советской разведки. Другой нелегал, Иосиф Григулевич, успел стать академиком, но не офицером. Сподвижница первого послевоенного Героя Советского Союза среди разведчиков-нелегалов Гоар Вартанян звания не имела. А сам Геворк Андреевич получил полковника не без труда. Сумел-таки преодолеть сопротивление кадровиков, носящих звездочки, но его переспрашивавших: «Ну зачем оно вам?»

Знание 22 языков и прозябание в жалкой должности мелкого совслужащего, консультанта-переводчика Всесоюзного научно-исследовательского института медико-технической информации Министерства здравоохранения СССР с соответствующей зарплатой или ее подобием. И все же ему, еще раз повторюсь, удалось чудесным образом выжить. Каким неуместным кажется здесь слово «повезло». Но это так. Добрался почти до 75. Нашел новую любовь и обрел новую семью.

В 1959 году перевел книгу «Китайская медицина в период династии Мин». И труд его опубликовали. Через год вышли две книги: «Юноша превращается в мужчину» и «Девушка превращается в женщину».

После шестнадцати лет жизни на грани Дмитрия Александровича оставили в относительном покое. И он решился: «Я не смею умереть, не дав свидетельских показаний советскому народу». Но как довести эти показания до людей бывшему зеку? Кто поверит и рискнет опубликовать им на пяти тысячах (!) страниц написанное?

И тут я совершенно случайно наткнулся на статью доктора исторических наук Аполлона Давидсона в журнале «Азия и Африка сегодня». В начале 1960-х годов в журнал приходил немолодой седовласый человек с рукописью книги об Африке. Благородные манеры, деликатность в разговоре произвели впечатление на сотрудников. Но в то, что он не раз бывал в Африке в 1930-е годы, никто из них поначалу не мог и представить. СССР до войны и тропики? Да как туда можно было попасть в то время советскому человеку? Пусть Быстролётов и сообщил изумленной редакции, что «бывал в Африке наездами». Еще и «наездами»… Никак этого не проверить. Но все же после пары лет сомнений и раздумий в 1963 году рискнули напечатать в «нескольких номерах журнала очерк с продолжением “По следам одного путешествия, или Путевые заметки голландского художника”».

Так в журнале была проложена тропа, с которой и начался путь Быстролётова в большую литературу. Потом нашлись и подтверждения рассказам седовласого автора: да, точно, бывал в Африке. Об этом сообщил и его коллега по разведке, объяснив, как попал в Конго Дмитрий Александрович: «Бежал в тропики, спасаясь от преследования контрразведки». Но почему же автор не сообщил в журнале, что он и сам разведчик? Попробуй он это сделать в начале 1960-х! На сколько бы вопросов пришлось отвечать: какой разведчик, кто и зачем туда посылал?

А дальше приведу еще одну гипотезу, высказанную искренне уважаемым историком-африканистом, ныне членом академии РАН Аполлоном Борисовичем Давидсоном, родившимся в 1929 году в Туруханском крае. Однажды на глаза ему попалась ссылка на книгу «Африка. Справочные материалы», вышедшую в Магадане в 1943 году. Издательство «Советская Колыма» — не наводит ли на аналогии? Фамилия автора, Тайц, больше смахивает на псевдоним. Может, Быстролётов чудом напечатал книгу, еще находясь в лагере? Было же в его жизни немало чудес.

И одно из них, кинематографическое, произошло в 1973 году. Дали возможность создать не какой-то там документальный, а вполне художественный фильм «Человек в штатском» о вымышленном разведчике Сергееве. Просматривались меж бегущих кадров какие-то правдивые детали жизни настоящего разведчика-нелегала. Автор сценария Д. А. Быстолётов сыграл и небольшую эпизодическую роль. Что характерно — иностранца.

Обязательно должен сказать: совсем не случайно за этот фильм взялся давний знакомый нашей семьи режиссер Василий Николаевич Журавлев. Еще в 1937 году он снял по сценарию моего отца Михаила Долгополова и Ильи Бачелиса «Границу на замке», картину, вошедшую, как писали до войны и после, «в золотой фонд советской приключенческой киноклассики». Журавлев со сценаристами долго ломали голову над названием. Тогда фильмов о разведчиках почти не снимали. И Василий Николаевич добился, чтобы кино-рассказ о пойманных диверсантах назывался «Граница на замке». Именно так, как предложил один из авторов сценария Мих. Долгополов. Не буду скромничать, но и название превратилось в своеобразную классику. Журавлев был человеком простым, без малейшего налета обычной режиссерской звездности. Сохранил дружеские отношения с отцом до самого его ухода. Папы уже не было, когда в конце 1970-х годов «Граница на замке» вдруг возвратилась на экраны и Василий Николаевич пригласил нас с мамой на торжественный просмотр в не существующий ныне московский кинотеатр «Повторного фильма» у Никитских ворот, вспомнив перед показом и о том, кто придумал название.

Почему-то уверен, что Быстролётову с Журавлевым на фильме «Человек в штатском» работалось хорошо. У меня даже возникают некие ассоциации: журавль быстро летит в небе.

Пробиться на экран в качестве сценариста в 1970-х было ничуть не легче, чем позавчера и послезавтра. Для этого требовались не только определенные способности, знание темы, но и огромнейшее упорство. Быстролётов и на этот раз прорвался.

А вот другой его сценарий на заданную «разведтему» ждала иная судьба. Трехсерийный телефильм «Щедрость сердца» не получил добро от Комитета госбезопасности. Люди, пишущие и снимающие о разведке знают: такое бывает. Не пришло время; живы родственники положительных и отрицательных героев здесь, в России, и там, у них; сюжет напоминает реальные оперативные эпизоды, о которых дано знать только узкому профессиональному кругу. Ничего личного.

Зато вышли его повести «Para bellum» и, уже перед самым уходом, «В старой Африке». Издать в советские времена сразу две книги за год было на грани невозможного.

А если о Быстролётове, то разведчик со сломанной, казалось бы, судьбой не дал себя смять, раздавить. Не просто выжил, а победил в споре не только со сталинской системой, но и со многим, что стояло на пути.

Позволю себе цитату из Быстролётова: «Наша жизнь — это момент истины. Это беззаветная любовь к людям, радость свободы и творчества в труде, радость рождения в себе нового человека — бессмертного созидателя и обновителя жизни».

Годы спустя пришло к Дмитрию Александровичу посмертное признание строгого разведывательного сообщества. Поверьте, немногие люди этой профессии заслужили знак высшего внутреннего отличия, которому не полюбоваться широкому кругу. Фамилия «Быстролётов» сверкает на мемориальной доске одного из закрытых музеев. В октябре 2021 года в Симферополе открыли памятник Дмитрию Быстролётову. Очень даже похож!

Впервые о Быстролётове-разведчике было рассказано — пусть вкратце — после его кончины 3 мая 1975 года в сборнике «Чекисты», изданном в 1988-м году в молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей». А до этого он, работая в стол, сам брал у себя интервью, лишь уклончиво намекая о своих настоящих подвигах.

Потом наступил черед публикаций его многотомных произведений, охи и ахи по поводу того, что не заметили одну из выдающихся личностей ушедшей эпохи. Но, увы, талантливейший писатель, на мой взгляд, ничем не уступающий даже лучшему мастеру лагерной прозы Варламу Шаламову, как-то обойден вниманием и заслуженным благоговением современных литераторов и издателей. Жаль.

Пройдут годы, и написанные до 1970-го и опубликованные в 2014 году тома «Пира бессмертных» все-таки появляются на свет божий. И народ понимающий будет читать их с еще большим упоением, чем «Архипелаг ГУЛАГ».

Жаль, что сегодня читать почти разучились, а последователи благородного этого искусства прочно записаны в отсталые консерваторы, ряды которых, что поделаешь — биология, быстро редеют и скоро совсем истощатся. Так что здесь Дмитрию Быстролётову отобранной у него возможной писательской славы уже не обрести.

Как же многообразен, всеяден сталинский молох, до сих пор с самого дна всплывающий и никогда затянутых в кровавый водоворот не отдающий.

Английский лорд мог и укусить

А вот о разведчике-нелегале Быстролётове мы можем узнать, и немало. Чтобы не отпугнуть читателя, не стану ворошить тяжелое, подчас неподъемное прошлое, приведу только эпизоды его героической жизни, которые на языке сегодняшних сослуживцев Дмитрия Александровича называются оперативными. И интересно, и тайны никакой не выдам.

Задачи по собственному перевоплощению Быстролётов ставил практически, да и теоретически, невыполнимые: «Разведчик должен быть актером, но не таким, как в наших лучших театрах, а в тысячу раз более совершенным». А также: «Разведчик должен верить в то, что говорит, а то обязательно сфальшивит. Он должен сначала вжиться в роль, потом полностью перевоплотиться» Чересчур высоко? Согласился бы с этим Константин Сергеевич Станиславский? Наверное, если бы увидел странную сцену, разыгравшуюся на римском вокзале. Хорошенькая молоденькая монахиня в одеяниях святого ордена, помогавшего тяжелобольным, и молодцеватый служитель в форме известной американской больницы, где лечатся только богатые, вели, вернее чуть не волочили по перрону странного человека: явно старого, совсем не здорового. Скрюченный, с головы до ног укутанный в теплые пледы, он упирался, что-то мычал, то обвисая, то вырываясь из сильных рук сопровождающих. Шествие завершал слуга, без всяких усилий несший легкий, видно, полупустой саквояж и длинную сумку, из которой торчали металлические концы клюшек для гольфа. Процессия, приковавшая немало любопытных глаз, медленно приблизилась к шикарному спальному вагону поезда Рим — Берлин.

Монахиня прощебетала проводнику, что больной — сумасшедший лорд. Время от времени он впадает в неимоверное буйство, неизменно заканчивающееся укусами любого, под крепкие зубы попадавшегося. Но укусы относительно безопасны, ибо безумие через слюну не передается. Обычно припадки провоцируются резким стуком, дребезжанием, да и вообще от лорда лучше держаться подальше и в разговоры с ним не вступать, за лордом привычно ухаживают санитар и она сама.

Какие там разговоры! Перепуганный проводник быстро обвязал полотенцами все, что только могло дребезжать в купе люкс, включая ночной горшок, и на протяжении пути старался не заглядывать к проклятому лорду, советуя то же самое всем подряд — от пассажиров до пограничников и таможенников. А безумца не без труда усадили на нижнюю полку, заботливо накрыв еще одним пледом. Рядом устроились монахиня, сразу же принявшаяся за чтение Евангелия, и санитар. Мощный слуга небрежно поставил под окно купе чемодан, пристроил дурацкую сумку с клюшками в угол и ушёл.

Так началось выполнение задания советской резидентуры в Берлине. Нелегалу Дмитрию Быстролётову было приказано срочно отправляться в Рим и, несмотря на очевидный смертельный риск, доставить из Италии в нацистскую Германию ручной пулемет новейшей конструкции, а еще армейский костюм, защищавший от газов. Перед Второй мировой войной все боялись, что немцы снова возьмутся за применение отравляющих веществ.

Бог с ним, с газозащитным костюмом. Но вот пулемет… Как дотащил все это с показной легкостью здоровяк-слуга-разведчик? Пусть чемодан с запихнутым костюмом был не тяжел. Но сумка с пулеметом и клюшками весила неимоверно, любой вокзальный носильщик согнулся бы под таким гнетом килограммов и почувствовал неладное. Так что в показной легкости все это играючи тащившего «слуги» был и особый смысл, и потрясающая физическая подготовка.

Но главное заключалось в том, что дуло, как писал потом сам Быстролётов, «предательски торчало из сумки и хорошо просматривалось между стальными лопаточками клюшек». И все это надо было вывезти из Италии, протащить через швейцарскую, а потом и немецкую границу. Задача невыполнимая. Но не для «лорда» Дмитрия Быстролётова и его помощников. «Наша затея была психологической атакой, весь расчет ставился на то, что ни итальянские чернорубашечники, ни швейцарские жандармы, ни гитлеровские эсэсовцы, пораженные необычным видом его лордства, не обратят внимания на саквояж и клюшки, — писал под старость Дмитрий Александрович. — Они будут смотреть только на лорда, который кусается! Так и случилось: на границах проводник еще издали шипел представителям власти “с-с-с!” и, захлебываясь, рассказывал о необыкновенном больном, монахиня молилась не поднимая глаз, служитель сидел в позе пса».

Страшнее всего пришлось на немецкой границе. Эсэсовцы были поражены: настоящий лорд — и кусается. Глянули в паспорта и быстренько, чуть не на цыпочках, проскользнули мимо. А если бы хоть один взгляд упал на кончик пулеметного дула, предательски торчавшего из сумки? Но психологически операция была разработана Быстролётовым безупречно. Смотрели на ужасного лорда. Тут не до разглядывания сумок!

Таких заданий почти за 11 лет нелегальной работы было немало. Почему тогда рассказываю об этом? Оно было особенно дерзким и по-голливудски киношным. В главной роли — советский нелегал Дмитрий Александрович Быстролётов.

О пользе пьянства

Хотел бы поведать еще об одной роли Быстролётова. Впрочем, при чем тут я? Об этом рассказывал в своих лекциях молодым будущим последователям великий и гораздо более, нежели Быстролётов, известный нелегал Вильям Фишер, давно и прочно вошедший в историю разведки — и не только! — под чужим именем (тоже ведь судьба!) полковника Рудольфа Абеля.

«Находчивость — необходимое качество разведчика. Нашему товарищу пришлось в далекие предвоенные годы разъезжать по Европе по венгерскому паспорту.

Венгров не так много, а знающих этот язык — не венгров — очевидно, еще меньше. Его пригласили на уик-энд — в загородное поместье довольно знатной английской семьи. Гостя, как и полагалось, встретил батлер — дворецкий, который проводил в предназначенную ему комнату, разложил вещи по комодам и шкафам и предоставил возможность выкупаться и переодеться, прежде чем предстать перед хозяевами дома.

Ну, наш герой привел себя в порядок и спустился вниз в гостиную, где его ожидала хозяйка дома. Они поздоровались, и затем дама сообщила, что пригласила для него специально какого-то венгерского барона из посольства. “Чтобы вам было приятно и чтобы вы могли поговорить на родном языке”, — обрадовала она.

Все это было, конечно, очень мило и предусмотрительно с ее стороны, но для нашего товарища прозвучало похоронным колокольным звоном. Положение аховое! Удрать невозможно: вещи разложены, да и не так просто уйти. Ближайшая станция железной дороги в 10 километрах. Глушь, да и удирать страшно. Но главное, что для дела, ради которого он добивался знакомства с владельцем поместья, нельзя было ему бежать. Что делать? Заболеть? Придет врач и разоблачит! Прибудет венгерский барон и посочувствует на родном венгерском. Нет, не годится. Оставалось только одно: напиться до потери сознания. Хорошо, что в английском обществе, даже высшем, много людей сугубо пьющих. И наш товарищ вместе с хозяином — что было удачей для этой затеи — быстро и решительно напился.

Он дал отвести себя в отведенную комнату, где слуга его заботливо раздел и уложил в кровать. Проспал весь субботний вечер и большую часть воскресенья.

Путем осторожных расспросов слуги он узнал об отъезде барона и после этого снова спустился в гостиную, где принес свои извинения хозяйке, публично коря себя за собственную слабость к виски».

Эта история, рассказанная Абелем — Фишером, вошла во многие учебники разведки. Понятно, что в то время, в конце 1960-х, называть имени нелегала было никак нельзя.

А теперь можно и дополнить Абеля. Венгерский граф — это Дмитрий Быстролётов. Он и граф русский.

И даже граф советской разведки.

Любовь на глазах у Берии

Исхак Абдулович Ахмеров

(1901—1976)

Разведчик-нелегал Ахмеров совершил два почти невозможных, но все-таки не подвига, а дела. Завербовал будущего создателя Международного валютного фонда США и женился на американке.

Берия негодовал. Он приказал отозвать из Штатов нелегала «Юнга», заподозренного им лично в измене. Ведь работал он в нелегальной резидентуре Бориса Базарова, а того вызвали в Москву и расстреляли за шпионаж и измену Родине. И надо же, как совпало. «Юнг», понятия не имея о грядущем своем отзыве, обратился как раз в этот момент к руководству Центра с небывалой по наглости просьбой разрешить ему жениться на американке Хелен Лоури.

«Юнг» приехал и получил лично от наркома по первое число. Увольнение по несоответствию было еще не самым страшным наказанием из подготовленных для него «заботливым» Лаврентием Павловичем.

Но даже всезнайка Берия не предполагал, кто же она, возлюбленная этого красавчика-татарина Исхака Ахмерова. Да это же племянница Эрла Броудера — генерального секретаря компартии США, к которому благоволит лично товарищ Сталин!

Да и невеста-американка, действовавшая под оперативным псевдонимом «Таня», сама по себе была девушкой не из простых. «Юнг» завербовал ее вскоре после приезда в США. Очень нужна была помощница, хозяйка конспиративной квартиры, надежный связник. И Хелен — «Таня» со всеми этими обязанностями справлялась, работала, как тогда и было принято, не за деньги — за убеждения. Пользовалась для получения информации собственными связями в Белом доме и в Госдепе, что сначала вызывало в резидентуре некое удивление, вскоре уступившее место одобрению и даже восхищению. До таких источников ой как сложно добраться.

А еще Хелен превратилась в верного друга, любящую спутницу, настоящую жену, которую «Юнгу» разрешили-таки в виде исключения взять в официальные супруги. Ведь Ахмеров никогда до этого женат не был. Обязательно признаем, что случай для нелегальной разведки с ее железной и выстраданной дисциплиной далеко не типичный. Даже беззаветного полковника Абеля при каждой смене начальства на Лубянке «пытали» связники: «А как у вас с личной жизнью?» На что аскет-нелегал отвечал: он верен жене.

Зато уж как отыгрался Берия на Исхаке Ахмерове — «Юнге» по возвращении его в Москву. Опытный резидент был публично разжалован в стажеры. Его начальником определили молоденького, только в разведку пришедшего 26-летнего паренька Виталия Павлова, совсем недолго проработавшего в 5-м отделе внешней разведки и занимавшегося операциями в Северной Америке. И тут мог бы и назреть естественный конфликт. Но только не с Ахмеровым. Он-то понимал, что юный Павлов, пока совершенно далекий от разведки, здесь ни при чем. Ему помогать надо, а не доказывать собственное превосходство. Да и Виталий Павлов носа не задирал, интуитивно выбрал верную линию поведения с многоопытным стажером, старался не столько руководить Ахмеровым, сколько учиться у него — причем быстро, с пользой для себя и для дела. Может, и благодаря этому своему умению сходиться с людьми и работать не на себя, а на общее дело Виталий Григорьевич Павлов дослужился в будущем до генерал-лейтенанта, заместителя руководителя всей внешней разведки.

А примером стал для него Ахмеров, который успел многого добиться.

Исхак начинал с самых низов. Сын татарина-скорняка из города Троицка был после смерти отца отдан в люди, работал подмастерьем, батрачил. И неимоверным образом еще успевал учиться в школе. Не всегда стереотипное «талант — есть талант, он всегда пробьется» воплощается реальностью в непредсказуемой действительности.

Но в случае с Ахмеровым талант именно пробился. Исхак добрался до Москвы, окончил МГУ, а в 1930 году способного парня, с лету учившего иностранные языки, пригласили в разведку. На турецком он говорил как турок, английский и французский освоил будто родные.

Такому дорога прямо в нелегалы. Он и стал им, трудясь «в особых условиях» сначала в Турции, а потом через Европу под чужим именем проник в Китай. Там он поступил в американский колледж, и его хороший английский превратился в язык жителя Нью-Йорка. А еще в Азии он, как говорят в разведке, разрабатывал ценных японских источников.

В 1935 году пришла пора отправиться в США. Среди его агентов — завербованные лично им сотрудники Госдепартамента, министерства финансов и даже специальных служб. Из США нелегал выезжал в Китай и Европу. Эта сторона деятельности Исхака Абдуловича пока полностью засекречена.

Но после отзыва в Москву и расстрела его американского резидента Базарова Ахмеров попал в немилость. Кто бы его за границу выпустил. Надо было вновь завоевывать доверие, отвести от себя подозрения Берии, помогать молодым ребятам, только-только пришедшим в разведку.

И тут как раз последовал личный приказ Сталина. Осень 1940-го — почти год со времени конфликта с японцами на Халхин-Голе. Кажется, преподанный им в 1939 году Красной армией урок забылся быстро. Вновь бряцание оружием, угрозы. А если война на два фронта? Немцы (или, как тогда считали, англичане) нападут в Европе, а уж самураи поддержат их на Дальнем Востоке. Здесь надо действовать методами не только военными. Дипломатическими? Можно их назвать и так, хотя задуманная Сталиным операция проходила по ведомству наркома Берии.

Очень сложно, да и нужно ли, впрямую обсуждать этот хитроумный план? Общая цель сводилась к тому, чтобы отвратить Японию от ее агрессивных шагов в отношении Советского Союза. И сделать это предполагалось с помощью США, которые могли бы, осуществив ряд политических, экономических, а возможно, и военных мер, отвлечь внимание Токио от советских границ.

В своей книге «Операция “Снег”» Виталий Павлов вспоминал о небывалой секретности, в которой проходила подготовка к поездке в США. Указания в октябре 1940 года давал лично нарком. В Штаты как основному исполнителю приказал отправляться Павлову еще с одним чекистом. Тот в случае возникновения чрезвычайной ситуации должен был подменить Павлова, но вот парадокс: о деталях операции рассказывать ему Берия запретил даже после прибытия в США. В курсе были лишь начальник внешней разведки Павел Фитин и, как ни странно, Ахмеров. Никаких записей, письменных распоряжений, отчетов. После выполнения операции все трое, так категорически распорядился нарком, должны забыть о ней всё и навсегда.

Но почему стажер Ахмеров был лишь включен в состав московской группы, а не отправлен в Штаты сам? И почему операция называлась «Снег»? Берия боялся отправлять Ахмерова в Америку. Не оставляла его всегдашняя и так часто мешавшая делу подозрительность. А вдруг обиженный понижением разведчик выдаст все планы американцам или, того хуже, японцам? Нет, пусть уж сидит на Лубянке, разрабатывает все детали операции и натаскивает начальника-новичка Павлова. Он, и лишь он один был способен на это. Ведь влиятельный американский экономист знаком только ему, Ахмерову.

Уйдем от категоричной оценки, завербовал ли американца, тоже интересующегося сложными азиатскими проблемами, Исхак Ахмеров, еще находясь в Китае. Мнения на этот счет существуют разные, и Уайт, скончавшийся вскоре после войны в возрасте 55 лет, всегда резко отрицал, что работал на Советы. Но отношения между ними сложились дружеские. Ахмеров представился востоковедом-синологом Биллом, разрабатывающим целый комплекс азиатских проблем, что, в принципе, не являлось ложью. Два специалиста обменивались мнениями, информацией, которая всегда ценна и в науке, и в разведке, да и везде.

Ахмеров не собирался до конца раскрываться перед щедрым на информацию американцем. Если тот и пытался понять, на кого же работает Билл, то поле для догадок оставалось широким — от Турции, типично европейских стран и, что тоже не исключено, до страны Советов. И уже одно то, что американец не порвал с Ахмеровым контактов, оставил Биллу свои координаты в США, говорит о многом.

Вот с этим человеком, набирающим вес на родине, шагающим все выше по служебной лестнице, превратившимся в друга нескольких крупных министров и даже знакомого с президентом США Франклином Рузвельтом, и предстояло встретиться в США. Но не Ахмерову, а Павлову. Ему-то выезд за границу был разрешен.

Берия в новичка верил. И если сомневался в его способностях, то лишь в лингвистических. С ходу, с нуля этот пусть и относительно простой английский язык не выучишь. Толковый Павлов не щадя себя брал его ежедневным и еженощным штурмом. Успехи намечались, однако до окончательной победы было еще далеко.

И здесь требовалась помощь человека, изучавшего язык не в московских классах, а в «особых условиях» нелегальной работы, где каждый прокол даже в повседневном общении мог привести к неприятнейшим последствиям. Исхак и Виталий сошлись еще больше во время бесконечных уроков, которые терпеливо давал стажер своему начальнику.

Ну и, понятно, Исхак рассказывал Павлову все, что только знал о своем знакомце. Схватывавший на лету любые подробности, Виталий отчетливо представлял человека, с которым ему предстояло встретиться. А до этого еще и уговорить прийти на встречу. И тут советы опытного нелегала Ахмерова были бесценны.

Операцию обозначили словом «снег», ибо оно относительно соответствовало переводу с английского на русский язык фамилии американца — Уайт.

Было ли высшее чекистское начальство в курсе маленькой, однако абсолютно необходимой заготовки, подготовленной дуэтом Ахмеров — Павлов для важнейшего разговора? Павлов добился определенного прогресса в английском языке. Но хватит ли этого, чтобы в пылу беседы разъяснить американцу все подготовленные в Москве тезисы? Павлов что-то перепутает, собеседник чего-то не поймет, переспросит, и тогда разведчику придется сойти с заученной разговорной дорожки, а словарного запаса может не хватить. И Ахмеров очень сжато, в отточенных формулировках письменно изложил все основные пункты, которые и должны были быть затронуты. А потом, при благоприятном исходе, и претворены в жизнь.

Была и еще одна сложность. Павлов, отправленный на несколько дней в США под прикрытием дипкурьера, не имел права показывать, что он русский, советский. Но его, как и любого, учившего английский вдали от основных носителей языка, выдавал акцент.

К счастью, в США все сразу пошло хорошо. Правда, чтобы договориться о встрече и передать привет от общего знакомого синолога Билла, Павлову пришлось звонить американцу по телефону. Но тот как-то быстро все понял и вспомнил, назначил встречу в ресторане. Пришел вовремя. Устный привет, переданный соратником по востоковедению, принял с удовольствием. Перешли к делу, и Павлов пункт за пунктом перешел к теме отношений США — Япония, какими они виделись их общему другу Биллу. Собеседник слушал внимательно. Обещал подумать, кое с кем посоветоваться и обязательно передать мнение опытного специалиста своим коллегам.

А вот мое сугубо личное мнение: американец, опытный и много чего и кого в жизни повидавший, понимал, с кем имеет дело. Русский акцент ни с каким другим не спутаешь. Да и Павлов, сам не до конца уверенный, что собеседник вполне понимает очень и очень непростые советские, скажем так, пожелания, напутствия и предложения, решил для верности рискнуть и под конец ланча передал ему написанные Ахмеровым тезисы.

Прошло относительно немного времени, и ход военной мировой истории доказал, что Ахмеров и Павлов трудились совсем не зря. Американский коллега донес переданные ему предложения до высшего руководства. И события развернулись именно так, как Советскому Союзу и хотелось.

Теперь естественные вопросы. И возможные ответы на них.

— Понимал ли американец, кем на самом деле является синолог Билл?

— Думаю, не просто догадывался, а именно знал, и знал твердо.

— Не боялся ли провокации со стороны впервые им увиденного почтальона и понимал ли, чьи почтовые марки на послании?

— Провокаций не боялся, ибо занимал высокий пост, а мало что значащая (на первый взгляд) встреча с неизвестным посланцем вряд ли кого-то из интересующихся насторожила бы. А что перед ним типичный русский, раскусил еще на первой фразе, услышанной от звонившего из телефонной будки Павлова.

— Был ли американец завербован Ахмеровым еще в Китае?

— Не узнать никому и никогда, в отличие от того, что доводы Москвы были доведены им до министра финансов и президента США.

В 1942—1945 годах Ахмеров возглавлял нелегальную резидентуру в США. В годы войны он добывал для Москвы исключительно ценную политическую, научно-техническую и военную информацию.

Теперь на Алом Поле в Челябинске уроженцу здешних мест разведчику-нелегалу Исхаку Абдуловичу Ахмерову открыт памятник. Его земляки обратились в Службу внешней разведки с предложением увековечить память Ахмерова. Предложение было с благодарностью принято. Автор монумента — московский скульптор, народный художник России Андрей Ковальчук, создавший памятник разведчику, Герою Советского Союза Геворку Вартаняну. А потом в Челябинске появилась Площадь Разведчиков.

Повторюсь, что об Ахмерове известно не так много. Но если пришло время открыть памятник, то, быть может, настанет час рассказать и о многих других подвигах нелегала.

Искусство вербовки

Арнольд Генрихович Дейч

(1904—1942)

В Службе внешней разведки России Арнольд Дейч и сегодня считается одним из лучших мастеров вербовки.

Только в Лондоне, куда нелегала перебросили в феврале 1934 года, он лично завербовал больше двадцати человек. Плюс постоянно был на связи еще с девятью агентами. Его удачи были не случайны. Можно сказать, нелегал их заранее планировал. Иногда и методами, для разведки революционными.

Пожалуй, именно Дейч первым из всех советских вербовщиков понял: привлекать к сотрудничеству надо не только уже занявших высокие посты в чужих иерархиях, но и молодых. Многообещающих, способных со временем и под надлежащим контролем нашей разведки проникнуть в чужие высшие сферы. Необходимо работать на вырост. А искать таких надо в наиболее престижных британских университетах, обращая особое внимание на происхождение кандидатов на вербовку. Они должны происходить из древних родов и крупной буржуазии. Таким легче пробиться к цели и занять места в самых важных, интересующих советскую разведку правительственных учреждениях.

Москва не сразу приняла новаторскую идею. Даже если далекие от пролетариата и пойдут на сотрудничество, докажут свою преданность, над ними все время будет висеть угроза разоблачения. В любой момент и даже при рутинной проверке лояльности, которой в государственных учреждениях не избежать, эти верные нам люди будут первыми попадать под подозрение.

Дейч внушал московским начальникам иную теорию. Приглядываться надо именно к студентам. Текучка здесь огромная, одни приходят на учебу, другие ее заканчивают. Состав постоянно меняется.

И поэтому таких новообращенных не становится меньше. А если кого-то, на работу, допустим, в Форин Офис принятых, и заподозрят в неугодных британской короне взглядах, то выходцев из аристократии-буржуазии свой же истеблишмент легко и простит, если они повинятся, объяснят былые увлечения ошибками молодости и радостно перейдут в ряды, к которым принадлежат их отцы и деды.

К тому же, считал Дейч, людская память ненадежна, склонна к забывчивости. Обычно вершители судеб смотрят в настоящее, не хватает времени, чтобы рыться в прошлом.

Так довольно скоро произошло и с членами «Кембриджской пятерки». Сложнее всего пришлось при поступлении в МИД Дональду Маклину. Действительно, припомнили. Но он без особого труда привел аргумент Дейча, и был принят. Приблизительно так же оправдался и Гай Бёрджесс. А Филби, по настоянию Дейча, вообще отрекся от левых взглядов, перейдя на сторону крайне правых, и как британский журналист, аккредитованный на войне в Испании, поддерживал своими статьями фашиста Франко.

Считается, что среди наиболее перспективных именно Дейч и разглядел всю знаменитую теперь «Кембриджскую пятерку» во главе с великим Кимом Филби. Получилось так, что руководители лондонской резидентуры по разным причинам не могли вплотную работать с кембриджцами. И вся ответственность и тяжесть этой огромной и очень плодотворной, в течение нескольких лет продолжавшейся работы пала на Дейча. Если бы даже деятельность Арнольда Дейча ограничилась только этим, ее все равно можно было бы признать эффективной. В архивах внешней разведки сохранился не только его студенческий билет, но и пропуска в университетские библиотеки. Студент-разведчик убивал двух зайцев сразу. Он не только набирался знаний, но и внимательно прислушивался к разговорам соседей, порой сводил с ними «случайные» знакомства. Это помогало понять общую атмосферу, уловить настрой.

В 1930-х годах, когда лейбористы-социалисты предали интересы тех, кого были призваны защищать, многие интеллигенты и даже аристократы потеряли веру в таких вот защитников. Общественное мнение неуклонно смещалось влево. Сливки общества увлекались учениями Маркса — Энгельса, верили в скорое построение нового мира.

Однако вербовал ли советский нелегал, обосновавшийся в Англии под прикрытием студента, а потом аспиранта психологического факультета Лондонского университета, Кима Филби лично? Или не был он так прямолинеен и предпочел ради достижения стопроцентного результата более сложную дорогу? Привлечение к сотрудничеству Филби — событие в истории отечественной внешней разведки действительно эпохальное. Так что попробуем разобраться в нем подробно.

Вместе с Дейчем, который въехал в Британию по своему подлинному австрийскому паспорту и под оперативным псевдонимом «Отто», в британскую столицу перебирается из родной для него Австрии, маленькая группа из трех проверенных друзей. Его помощнику «Джону» не потребовалось много времени на изучение обстановки: он был англичанином. Агент «Эдит», иногда ее еще называют другим оперативным псевдонимом — «Стрела», умела найти общий язык с нужными для советских друзей людьми.

Кто же все-таки эта «Стрела», женщина, которой суждено сыграть важную роль не только в судьбе Кима Филби, но и Арнольда Дейча? Со временем выяснилось ее настоящее имя — Эдит Сушитски, родилась она в 1908 году в Вене. Родители-интеллигенты были владельцами книжного магазина, а дочь с детских лет увлекалась фотографией. Учеба в институте укрепила ее в левых взглядах, и еще в 1925 году она сблизилась с британским аристократом Александром Тюдор-Хартом, разделявшим ее убеждения и потом даже отправившимся воевать в Испанию против Франко. Возможно, и он помогал советской разведке.

В Вене Эдит работала в Отделе международных связей (ОМС) Исполкома Коминтерна. Признаем, что это специальное секретное подразделение оказывало содействие — финансовое и организационное — компартиям многих стран. Теперь считается, что ОМС действовал в связке с отделом ИНО ОГПУ (внешней разведкой) и Разведупром (соответственно, нашей разведкой военной).

И уж точно Эдит была заметной фигурой в Международной организации помощи беженцам. Уже тогда, в начале 1930-х, в Австрии собралось немало коммунистов и левых, вышвырнутых или бежавших из своих стран, попавших под фашистский сапог. Многие нуждались в благотворительной поддержке. Сначала в Вене их принимали спокойно, сочувственно. Затем, когда поступь штурмовиков Гитлера добралась до венских мостовых, дружелюбие сменилось крайней враждебностью. Но еще до этого Эдит и Александру, состоявшим в гражданском браке, стало ясно, что в Австрии с их коммунистическими взглядами делать нечего. Некоторых соратников по партии бросали в тюрьмы, отправляли в лагеря. Эдит тоже арестовали, хотя ее принадлежность к компартии не была доказана. Посадили на короткое время как сочувствующую. И, зарегистрировав в 1933 году брак в консульстве Великобритании, теперь уже семейная пара беспрепятственно переехала в 1934 году в Англию, где Александр занялся врачебной практикой.

Дела шли настолько успешно, что вскоре Александр Тюдор-Харт открыл в Лондоне собственную клинику. Услугами модного доктора пользовались известные политики, бизнесмены. Александр и его жена узнавали немало новостей, многие из которых интересовали нашу разведку. Эдит и до этого поддерживала с ней связь, работая в Международной организации помощи беженцам. В Лондоне «отношения» были оформлены официально. Миссис Тюдор-Харт стала связной в сети заместителя резидента (тогда его должность именовали помощником резидента) Арнольда Дейча. Пишу «Эдит» то в кавычках, то без них. На мой взгляд, это как раз тот неудачный случай, когда имя совпадает с присвоенным оперативным псевдонимом. Правда, британские исследователи склоняются к другому выводу. Оперативный псевдоним «Стрела» присвоен Эдит и ее мужу. Но это только гипотеза. Фамилия третьего агента до сих пор неизвестна. Почти с уверенностью можно сказать, что эту троицу завербовал в Вене сам Дейч.

Самой главной задачей «Эдит» был поиск будущих талантов, способных принести пользу Советам через несколько лет, когда они обоснуются на высоких постах. «Эдит» благодаря супругу общалась в высших кругах британского истеблишмента. Успешной работе способствовала и красота «Эдит». Поговорить с такой женщиной почитал за честь любой мужчина, считающий себя знатоком прекрасного пола.

Исключительно важный момент, к которому необходимо обратиться для полного понимания роли Харт в вербовке Кима Филби. «Эдит» была знакома с соотечественницей и единомышленницей из Вены Литци Фридман — в то время невестой Кима.

Ким оказался в Австрии совсем не случайно. В Вену он был послан Международной организацией помощи беженцам. С нею сотрудничала и Литци Фридман. Общее дело объединило Кима и Литци. Отношения быстро крепли, постепенно перейдя в личные. Взаимное влечение было столь сильно, что пара изредка предавалась плотским радостям даже в снегу, считая, что там их объятия самые жаркие. Любовь — не любовь, но предстояла женитьба. Однако еще до нее произошло некое охлаждение. Брак все же был зарегистрирован, потому что Филби проявил присущее ему благородство. Литци Фридман, наполовину еврейке, коммунистке уже тогда грозили неприятности, из Австрии ей надо было срочно уезжать. И брак с англичанином помог почти беспрепятственно выехать в Лондон. Вместо концлагеря она оказалась в Англии.

Но еще до отъезда Литци познакомила с Эдит жениха, ставшего в силу вынужденных причин и мужем. Знала ли невеста Кима, что Эдит Харт уже работала в Вене с австрийцем Арнольдом Дейчем, сотрудничавшим с советской разведкой? Да, и предложила Харт обратить внимание на своего будущего мужа. Имела ли сама Литци связи с ОГПУ, органом государственной безопасности СССР, вскоре переименованным в НКВД? Почти наверняка.

Обосновавшись в Лондоне, Ким и Литци вскоре расстались, чем очень огорчили мать Филби — Дору. И все равно между ними сохранились хорошие отношения. Русская жена Кима Руфина Ивановна Пухова-Филби рассказывала мне, что после долгих-долгих лет разлуки и неизвестности Литци вдруг появилась в московской жизни Кима. Неизвестно как и через кого получила адрес Кима и писала ему добрые, дружеские письма, на которые Филби отвечал с удовольствием. Откуда посылались эти письма, доходя до сбежавшего из Бейрута в Москву разведчика, Руфина Ивановна у мужа не спрашивала. По ее словам, Литци на несколько лет пережила Кима. Так что будем считать, что на советскую разведку Кима вывела, пусть и косвенно, его первая жена.

А «Эдит», кроме того, умела быстро, а если нужно, то и незаметно фотографировать и работать с фотопленкой. Это умение постоянно использовалось советской нелегальной резидентурой, добывавшей благодаря «Эдит» сотни секретных документов. Иногда ей приходилось работать с этими материалами ночи напролет: утром все переснятое должно было снова попасть на свои места в «надежных» сейфах.

«Эдит» стала хорошим профессиональным фотографом, публиковала снимки в популярных английских журналах и даже зарабатывала этим себе на жизнь в послевоенные годы. Она открыла собственную студию, где помимо фото занималась и дизайном. Устраивала выставки художников и фотографов. Однако наибольшим успехом пользовались ее собственные экспозиции. Некоторые фотографии вошли в фотоклассику. Так, нищая девочка, снятая Эдит на фоне витрины кондитерской, ломящейся от изобилия сладостей, обошла фотовыставки и музеи множества стран. В творчестве Эдит Тюдор-Харт преобладала тема социального неравенства, борьбы с толстыми кошельками. Стачки и демонстрации она умела снять как никто. И именно потому, что была вместе с теми, кто угнетен, и всегда показывая угнетателей в черном цвете.

В 1950-х годах, когда подавляющая часть сочувствующих отказалась от левых взглядов, Тюдор-Харт, нисколько не сомневаясь, продолжала трудиться на нелегальную разведку. Была связной у двух членов «Кембриджской пятерки» — Гая Бёрджесса и Энтони Бланта. Но после бегства Гая в Москву контрразведка с пристрастием допрашивала всех, Бёрджесса хоть каким-то боком знавших. Естественно, в их числе была и Эдит. Она отрицала всякие деловые связи с беглецом, а доказательств ее работы на СССР обнаружить не удалось. В тюрьму сажать вроде как не за что, а вот заставить работодателей Эдит не печатать сделанные ею фотографии в газетах и журналах, не разрешать открывать выставки — свои и чужие — получилось легко.

Тюдор-Харт прервала отношения с советской нелегальной разведкой. Возможно, и навсегда, ибо вскоре под подозрение попал еще один ее «знакомый» — Энтони Блант. Эдит была не из тех, кто легко сдавался. Публиковалась в левых журналах, издавала книги с фотографиями. Даже после признания смотрителя королевских галерей Бланта в сотрудничестве с русскими, Эдит Тюдор-Харт оставили на свободе. Последние годы жизни она провела в принадлежащем ее семье замке в Уэльсе. Где и скончалась в 1973 году.

Но сила искусства в том, что лучшие его образцы невозможно навеки растоптать и навсегда запретить. После смерти фотографа-разведчицы или, если больше нравится, разведчицы-фотографа, ее работы выставлялись во многих музеях мира, а постоянное пристанище нашли в Национальной галерее Шотландии. Персональные фотовыставки с успехом проходили и проходят в Австрии. И, наверное, мало кто из посетителей слышал, что автор маленьких обличительных фотошедевров долгие годы во многом обеспечивала работу советской нелегальной разведки и ее жемчужины — «Кембриджской пятерки».

В 1934 в Лондоне наступил звездный час миссис Харт. Ее специальность обозначается в спецслужбах не слишком благозвучным словом «наводчик». Иногда, чтобы отбить некий криминально-уголовный оттенок, это именуется «поиском молодых талантов». Сферы интересов Харт начинались с университетов Оксфорда, Кембриджа и Лондона, ковавших будущие кадры для государственных служб Британской империи.

Оксбридж — так именовались студенты двух самых престижных университетов Великобритании — Оксфорда, возникшего в 1096 году, и Кембриджа, что был не менее аристократичен, однако немного помоложе. Исследователи полагают, будто студентов левых взглядов в них было около 13 сотен. В Коммунистическую партию Великобритании вступили 300 человек. Из сотен студентов, благодаря усилиям друзей-агентов, для вербовки отобрали 25 человек. Сколько было завербовано, не скажет никто.

Конечно, интересы советской резидентуры и «Эдит» затрагивали также Форин Офис, различные правительственные учреждения, не говоря уже о разведке с ее дешифровальной службой, которая в Англии всегда отличалась высочайшим, в ногу со временем шагавшим, уровнем. «Эдит» искала и находила людей, уже занимающих определенные посты, плюс молодежь — на завтра и на послезавтра.

Исключительно осторожная, «Эдит» потратила еще некоторое время на изучение, прощупывание Кима. И поняв, что в нем не ошиблась, сообщила Филби: тобой интересуется человек, который мог бы сыграть очень серьезную роль в твоей жизни. Не раздумывая, Ким согласился на встречу. И «Эдит» представила его Дейчу.

Ответ на вопрос «кто и как завербовал Филби?» получен. Вот описание знакомства Филби с Дейчем. Однажды в июне 1934 года Тюдор-Харт несколько часов кружила с Кимом по Лондону, добираясь до Риджент-парка. Понимал ли Филби, что пересадки из такси в метро, а потом на автобус и прогулки по улицам были не чем иным, как стремлением 26-летней, однако уже опытной конспираторши «Эдит» проверить, нет ли за ними слежки?

В Риджент-парке спутница издалека указала Филби на человека, сидевшего на скамейке и внимательно читавшего газету. Подвела к нему Кима, которому незнакомец представился как «Отто». А «Эдит» ушла. В отличие от незнакомца.

Вот что пишет об этом сам Филби:

«Много позже я узнал по фотографии в файлах МИ-5, что его звали Арнольд Дейч. Думаю, он был чехом, с голубыми глазами и светлыми вьющимися волосами. Рост — около 5 футов 7 дюймов, довольно плотный. В нем, убежденном коммунисте, чувствовалась и сильная жилка гуманиста. Это был человек с высокими навыками культуры. И он прекрасно знал обо мне очень многое».

Или еще один пассаж:

«Это был чудесный человек. Абсолютно чудесный. Я почувствовал это сразу. И никогда этому своему мнению не изменял. Первое, что я в нем заметил, — глаза. Он смотрел этими своими глазами на вас так, что вы сразу понимали: из всех людей вы — самый важный для него в мире человек. Как и разговор, который он сейчас с вами ведет. И еще у него было потрясающее чувство юмора».

Они долго говорили по-немецки, а потом Дейч предложил Киму отказаться от идеи вступления в компартию. По мгновенно созревшему замыслу Дейча, этот яркий — и по происхождению, и по внешности — представитель британского истеблишмента, должен был выполнять роль совсем иную, нежели участие в антиправительственных манифестациях и продажа газеты «Дейли Уоркер». Ведь преданных делу революции коммунистов в Британии (в то время) хватало и без Кима. «Отто» объяснил Филби: ему предстоит стать агентом глубокого проникновения. Не задавая лишних вопросов, что «Отто» представляет — Коминтерн или советскую разведку, Ким принял его предложение.

В своей книге «Моя тайная война» Филби вспоминает о далеко идущих планах Дейча: «Когда он говорил со мной о перспективах будущей работы и упоминал о возможности моего поступления в секретную службу Британии, я думал, что он фантазирует. Возможно, так и было. Однако фантазии обернулись реальностью».

В том, что Филби стал Филби, огромная заслуга Дейча. Он быстро разглядел в нем способного ученика. Новичку присвоили псевдоним «Зенхен», в переводе с немецкого «Сынок». Есть две версии происхождения этого оперативного псевдонима. Первая: резидентура знала, что отец Кима, аристократ и арабист Сент-Джон Филби, трудится и в британской разведке. Было бы интересно прощупать возможность использовать отца через сына. Филби впоследствии отзывался об этом с иронией. Он-то отлично понимал, что подобное при политических взглядах Сент-Джона неосуществимо. Вторая версия проста: оперативный псевдоним «Зенхен» — «Сынок» очень соответствовал внешности Кима.

Множество раз беседуя с Филби, постепенно вводя его в круг широчайших обязанностей, «Отто» заставлял его обращать внимание на обеспечение собственной безопасности, тратя на это немало времени, — и собственного, и новичка.

Филби поначалу такое расточительство не понравилось, но Дейч твердо стоял на своем. И убедил-таки Кима в неизбежной необходимости везде и всегда соблюдать строжайшие меры предосторожности, сам показав пример еще во время первой встречи. Он сидел на скамейке, а Киму предложил устроиться на зеленой траве рядом. Создавалось впечатление, будто они просто отдыхают, а не обсуждают важнейший в жизни шаг, который предстояло совершить Киму. Впоследствии Филби признавал: он настолько проникся мыслями куратора, что «был буквально одержим идеями о безопасности и конспирации. В значительной мере именно поэтому мне удалось выжить».

Однако в цепочке, искавшей подход к Филби — Литци — «Эдит» — Дейч, не хватает еще нескольких важных звеньев. «Отто» — Дейч не мог встретиться с Филби без разрешения руководства. А резидент Орлов, он же будущий невозвращенец «Швед», как раз в то время находился в Москве. Его замещал Игнатий Рейф — оперативный псевдоним «Маро». Узнав о предполагаемой вербовке перспективного новичка, «Маро» изучил его биографию, сопоставил характеристики, которые давали Киму люди, выпускника Кембриджа хорошо знавшие, и только после этого разрешил Дейчу встретиться с Филби. Рейф вскоре понял, что он и его друзья в Филби не ошиблись. Забегая вперед надо заметить, что, когда Ким получил согласие своего друга Дональда Маклина работать на советскую разведку, Игнатий Рейф, а не Дейч, провел с ним первую беседу, и определившую судьбу условного второго номера «Кембриджской пятерки». В 1935 году «Маро» уехал из Британии и с другими молодыми кандидатами на вербовку не встречался. И еще одно важное звено: руководством «пятерки», в основном на расстоянии, занимался некоторое время, в 1936—1937 годах, Теодор Малли (он же «Поль», «Тео», «Манн»), сменивший на посту резидента Александра Орлова, пробывшего в Лондоне короткий промежуток времени: 1934—1935 годы.

А непосредственно общался с Филби и его друзьями, конечно, Арнольд Дейч. Вот даты вербовки членов «Кембриджской пятерки», четверо членов которой окончили учебу с отличием, и их оперативные псевдонимы:

Ким Филби («Сынок») — июнь 1934 года.

Дональд Маклин («Вайз») — август 1934 года.

Гай Бёрджесс («Медхен») — январь 1935 года.

Джон Кернкросс («Лист») — 1936 год.

Энтони Блант («Джонсон») — 1937 год.

По воспоминаниям Филби, одно из первых заданий «Отто» показалось ему скучным. Ему предстояло составить полный список своих знакомых и написать обо всех их взглядах, привычках, деталях поведения. Старательный Филби разделили друзей на коммунистов, сочувствующих, твердых лейбористов… На это он потратил несколько дней. Среди серых посредственностей встречались в списке и личности колоритные. Но радости такая работа не приносила. И Филби остановился где-то на середине перечисления своих контактов, честно признавшись во всем «Отто». А тот, приняв пачку исписанной бумаги, поблагодарил новичка и за это.

Из всех перечисленных лиц «Отто» заинтересовали 12 человек, в основном связанных с Кембриджем и Оксфордом. С ними, по просьбе наставника, Филби должен был переговорить, прощупать их, понять, кто может отказаться, а кто и согласится. Отсев получился значительным. Из массы отбирались перспективные, казавшиеся надежными.

И тут надо сразу отдать должное чутью «Отто». Прочтя короткие характеристики Кима, он сразу выделил первого кандидата. Его фамилию подчеркнул дважды. Это был уже упоминавшийся Дональд Маклин. Как распознал он в сыне бывшего министра правительства лейбористов одного из наиболее преданных и удачливых членов будущей «Кембриджской пятерки», или «Великолепной пятерки»?

(Кстати, «Великолепной» эту пятерку начали именовать после выхода на экраны культового вестерна «Великолепная семерка» с урожденным одесситом Юлом Бриннером в главной роли.)

Филби по поручению «Отто» отправился в Кембридж и переговорил с Маклином со всей возможной откровенностью. И Дональд тотчас согласился помочь. Как и просил «Отто», Ким намекнул Дону, что все контакты с левыми и коммунистами тому надо бы прекратить. В маленькой ячейке, создаваемой Филби и его советским куратором, появился твердый второй номер. Хотя не благодатное это дело — расставлять членов «пятерки» по номерам. После некоторого дополнительного изучения с Маклейном познакомился и «Отто». И в сообщении в Центр точно оценил возможности кандидата: «С другом Зенхена, Вайзе (оперативный псевдоним, присвоенный Маклину; между прочим, в переводе с немецкого «сирота». — Н. Д.), о котором мы вам писали, мы связались, он совершенно прекратил свои связи с земляками и стал членом общества высших кругов. Его связи исключительны, возможно, он получит хорошую должность».

И точно. Вскоре Дональд Маклин уже работал в Форин Офис. Снова Дейч попал в точку, обратив внимание на «исключительные связи». Рекомендательное письмо в МИД подписал Маклину сам Стэнли Болдуин, трижды становившийся премьер-министром Великобритании.

После короткого периода работы с Маклином резидент «Отто» посылает на него точную характеристику в Центр:

«Вайзе — совсем другой человек, чем Сынок. Он проще и увереннее. Он высокий, красивый парень и производит большое впечатление. Он это знает, но не злоупотребляет, так как слишком серьезен. Он был активным членом компартии в Кембридже и проделал всю партийную работу, начиная с распространения газеты и кончая пикетированием предприятий, где проходили забастовки. Он пришел к нам из честных убеждений: интеллектуальная бессодержательность и бесцельность жизни буржуазного класса, к которому он принадлежал, его оттолкнула.

Он много читал, умен, но не так глубок, как Сынок. Так же, как и Сынок, небрежно одевается и склонен к жизни богемы. Очень интересуется живописью и музыкой. Как и Сынок, сдержан и скрытен, редко показывает свой энтузиазм или восхищение.

Вайзе честолюбив и не любит, когда ему доказывают, что он совершил ошибку. Он смелый человек и готов все для нас сделать. В денежных вопросах он безупречен, не хотел брать от нас деньги, хотя они ему иногда и нужны были».

Но даже Арнольд Дейч не ожидал, что вскоре добытые Дональдом Маклином документы потекут в сейфы советской разведки гораздо быстрее, чем воды реки Темзы.

Последним, 12-м номером в списке потенциальных агентов значился Гай Бёрджесс. Персонаж непростой, порой нарочито скандальный. И уже тогда со сложившейся гомосексуальной ориентацией, что тоже отпугивало. Человек глубочайшего интеллекта и полного разгильдяйства, он никак не вписывался в рамки, пусть и широкие, определенные Дейчем для вербовки. Гай понял, что Филби и Маклин не просто так отказались от левых взглядов. И, сделав верные выводы, решил во чтобы то ни стало ринуться в опасный омут вслед за друзьями. Филби позже писал, что Бёрджесс быстро сообразил, что резкий его с Дональдом отказ от идей социализма лишь прикрытие, но для чего это нужно, от него скрывают. Мог неожиданно ляпнуть что-нибудь, но пока не высказывался по поводу их внезапного превращения в скучных, как ему казалось, ренегатов. И тогда, как пишет Филби, они с «Отто» решили, что «Бёрджесс, вероятно, будет менее опасен внутри, чем снаружи. Так было принято решение его завербовать. Он, должно быть, один из немногих, кто силой пробил для себя путь в советскую разведку».

Позже Гай привлек к работе и «четвертого» из «пятерки»: талантливого искусствоведа, дальнего родственника короля и будущего майора контрразведки Энтони Бланта, с которым был близок не только идеологически, духовно, но и физически. Бёрджесс сумел доказать свою преданность и настоящую эффективность, однако «Отто» относился к нему не то чтобы с недоверием, но с определенной настороженностью. Его импровизации очень беспокоили Дейча. Бёрджесс в любую минуту мог выкинуть неожиданный номер, сыграть не по четко определенным, а по собственным правилам.

В разведке это чревато провалом. Дейч уже был на том свете, когда сбылись его худшие опасения. В 1951 году Филби поручил Бёрджессу сопровождать до Праги бежавшего от ареста Дональда Маклина. Но вместо того чтобы тихо вернуться кружным путем в Англию, Гай решил добраться с другом Доном до Москвы, хотя клятвенно обещал Филби не делать этого. Из СССР он так и не вернулся.

Ну а разговоры об Александре Орлове как о главном вербовщике «пятерки» беспочвенны. Судьбы двух других резидентов, Рейфа и Малли, сложились, как и у многих чекистов, работавших за кордоном и отозванных Центром, трагически. Игнатий Рейф, отозванный в Москву, в 1938 году был расстрелян. Та же участь постигла резидента Теодора Малли.

На допросах от них требовали сознаться: все пять их лучших агентов — подстава британской контрразведки, помощник резидента Дейч — работает на немцев. Признание давало шанс избежать расстрела, получить вместо него длительный срок. Но не помогло. Применяя методы физического воздействия, Малли заставили оговорить себя, признаться во всех мнимых грехах, даже в том, что он — многолетний агент немецкой разведки, и расстреляли. Но показаний на Дейча и «кембриджцев» ни Малли, ни Рейф не дали. Ни слова хулы в адрес Арнольда и его агентов от них не услышали. Впоследствии Малли и Рейф были реабилитированы. Но разве от этого легче… И это несмотря на, что продолжавшаяся четыре года работа с пятью агентами принесла небывалые по ценности результаты. Дейч уже в Москве очень горевал, особенно из-за Теодора.

Когда из Британии по причинам вполне объективным отозвали и Арнольда Дейча, связь с «Кембриджской пятеркой» на некоторое время прервалась и была восстановлена новым резидентом в Лондоне Горским.

Помог ему в этом все тот же Арнольд Дейч. Его отъезд из Лондона был вынужденным. Тем более что английская контрразведка с помощью австрийской полиции могла понять, что за птица от них ускользнула. Еще в Вене коммунист Дейч арестовывался за участие в демонстрациях, распространение запрещенной литературы. В тюрьмах у него несколько раз брали отпечатки пальцев. Но обратиться на родину попавшего под подозрение австрийца британцы не додумались.

Вместо этого в сентябре 1937 года полицейские явились на квартиру Дейча в респектабельном районе Лондона. Без обиняков приказали Арнольду покинуть Великобританию: его учебная виза истекла.

Было бы обидно, если бы, оставшись без связи, «Кембриджская пятерка» законсервировалась, прекратила работу. И Дейч, не успевший передать Филби последние инструкции, долго уговаривал начальство из Центра разрешить ему съездить в Лондон на две недели. Сначала не разрешали: слишком опасно. Даже рисковый Павел Судоплатов был против. Вдруг провалится. Но Дейч убеждал, что сделает все как надо, и уговорил. Действительно встретился со своими друзьями-агентами, дал инструкции и быстро вернулся. Как это удалось, до сих пор неизвестно. Все подробности командировки засекречены и, похоже, навсегда.

Это показывает, как доверяли разведчику. И объясняет, почему в годы кровавых чисток Дейча на какое-то время оставили в покое.

Может, предполагали, что когда-нибудь ему снова придется поработать с Филби. Сдержанный Арнольд не скупился на похвалы Киму. Вот что сообщал он в московский Центр о молодом англичанине с оперативным псевдонимом «Сынок», когда тот успешно выполнил несколько его заданий: «Он всегда изучает всё основательно, но всегда скажет, что он знает мало… Он имеет большие знания по истории, географии, экономике и одновременно любит и разбирается в музыке. Он пользуется большой любовью и уважением за свою серьезность и честность. Он был готов все для нас сделать и на нашей работе проявил всю свою серьезность и старательность. Еще раз повторяю: “Сынок” поразительно развился — очень серьезный человек с большим аппетитом к агентурной работе и из него в будущем выйдет большой и ценный работник».

Ким на всю жизнь запомнил уроки Дейча. Вот как он отзывался о своем первом резиденте в 1977 году: «В то время я был очень молод — мне было чуть больше двадцати — и не слишком умудрен опытом общения с людьми. Так что, возможно, в каких-то моментах воспринимал Арнольда неправильно. Но и сегодня с высоты многих прожитых лет и несравненно более богатого опыта я все равно считаю его идеальным чекистом. Человеком, которого мог лично подобрать Дзержинский… Он всегда был способен помочь разобраться в наиболее сложных концепциях нашего учения. При этом он отличался редкой человечностью. Вскоре после нашего знакомства он превратился для меня в нечто среднее между приемным отцом и старшим братом».

И у каждого из остальных четверых известных нам членов так называемой «Кембриджской пятерки» была своя дорога в советскую разведку. Но аристократы Гай Бёрджесс, Дональд Маклин, Энтони Блант и сын хозяина продуктовой лавки Джон Кернкросс тщательно изучались, прежде чем предстать пред светлые и умные очи Арнольда Дейча. Окончательное право предложить сотрудничество было за ним. И отказывали ему редко, потому что в своих будущих подопечных он не ошибался. Или ошибся лишь раз, уступив обстоятельствам, от него не зависящим.

И не стало великой «Кембрижской пятерки». Подозрения в работе на русских сразу же пало на Филби и Бланта. Жена Филби Руфина Ивановна не раз рассказывала мне: «Ким грустил. Повторял, что если бы не Гай, он бы мог еще долго работать на СССР, приносить пользу». Давние дурные предчувствия Дейча в ненадежности Бёрджесса сбылись. Но обстоятельства сложились так, как сложились. Отказать Бёрджессу в работе было столь же опасно, как и привлечь к ней. По крайней мере, «Отто» сделал все, чтобы оставить Гая за бортом. Не получилось.

Возможно, когда-нибудь станет известно и о другой группе, якобы (или не якобы) помогавшей советской разведке в Британии. Ее иногда называют «Оксфордской». В одном из донесений Арнольда Дейча встречается пассаж, подтверждающий это предположение: «Все они пришли к нам по окончанию университетов в Оксфорде и Кембридже. Это произошло под влиянием широкого революционного движения, которое за последние годы захватило некоторые слои английской интеллигенции и в особенности две крепости английской интеллектуальной жизни — Кембридж и Оксфорд». Создается впечатление, будто несколько выпускников престижного Оксфорда последовали по той же дороге, что и «Кембриджская пятерка», чему способствовал, конечно, «Отто». Если допустить, что такая ячейка была, то ни одно из имен ее достойных членов, к счастью, не всплыло, так и осталось в безвестности, никто из оксфордцев не подвергался преследованиям. Значит, провалов у них в отличие от «Кембридж Файв» никогда не было.

Всплыл лишь оперативный псевдоним возможного агента из Оксфорда — второй «Зенхен», которого вербовщики оценивали по потенциалу никак не ниже «Зенхена» первого, то есть Филби. И всюду — рука, глаз, прозорливость и удачливость Арнольда Дейча. Это у него был на связи верный коммунист Артур Уинн, оперативный псевдоним «Скотт». В сравнительно недавно вышедшей работе британских исследователей утверждается: именно он предложил «Отто» несколько кандидатур на вербовку из Оксфорда. Четверо отвечали всем строгим критериям Арнольда Дейча. Эта безымянная группа проходит как «Оксфордская четверка».

Для полноты картины надо честно признать, что в Лондонском университете «Эдит», а следовательно, и нашу разведку поджидали неудачи. Почему-то тамошние студенты и аспиранты надежд не оправдывали, ограничиваясь лишь признанием в левых взглядах, и не более.

Биография Дейча напоминает популярную довоенную сагу, когда молодые люди верили в светлое коммунистическое будущее. Арнольд, к имени которого в СССР прибавили отчество — Генрихович, родился 21 мая 1904 года в Вене в небогатой еврейской семье, корни которой уходят куда-то в Словакию. Не случайно проницательный Филби подметил, что «Отто» похож на чеха. Его отец, человек глубоко религиозный, начинал учителем, но, чтобы прокормить семью, стал коммерсантом — мелким и не слишком удачливым.

Но очень осторожным. Запрещал сыновьям заниматься политикой. Их левые взгляды казались ему опасными в Австрии, глядящей в рот Берлину, где фашисты шаг за шагом захватывали власть. Дело шло к аншлюсу — присоединению к Германии, и он заставил старшего сына покинуть организацию КМА — Коммунистическая молодежь Австрии. Со средним, упорным Арнольдом, он справиться не смог. Был категорически против того, что братья вовлекли в борьбу и младшего. Но и старший, и младший приняли участие в февральском восстании 1934 года — последней попытке антифашистов предотвратить скатывание Австрии к ультраправому режиму. Ссора закончилась разрывом. Арнольд ушел из дома, куда так больше и не вернулся.

Однажды он все-таки встретился с отцом. Тот, как показалось Арнольду, в конце жизни понял, за что боролись его сыновья. В конце жизни — потому что вскоре Дейч-старший был помещен в гетто и погиб, как и несколько других родственников.

Есть в биографии Дейча и очень любопытное признание. Приехав на учебу в Лондон, он заполнил подробнейшую, с десятками вопросов анкету, которые так любят подсовывать иностранцам англичане. В графе «вероисповедование» указал, что является евреем, преданно исповедующим иудаизм. Может, для того, чтобы подозрительные британцы не заподозрили в нем коммуниста-безбожника? Или действительно верил, ходил в синагогу?

И другое, тоже нетипичное для коммуниста-ортодокса того времени. Помимо идей марксизма Арнольд увлекался учением Фрейда. Считал, что равенство, как социальное, так и сексуальное, может преградить дорогу фашизму.

Арнольд с младых ногтей работал на советскую разведку. И не случайно портрет Арнольда Дейча украсил один из стендов Кабинета истории внешней разведки в Ясенево. Такой чести удостаиваются немногие.

До чего же типичная у одного из лучших спецов по вербовке биография. В 15 лет поступил в гимназию, а в 1920 году стал членом КМА, с 1924-го — компартии Австрии.

С этого же года сотрудничал с австрийским отделением Международной организации помощи борцам революции, где юного Арнольда избрали членом Центрального комитета. За годы рисковой, беспокойной, опасной работы и постоянных переездов успевает — не совсем понятным образом: как хватило времени? — в 1928 году окончить с отличием после пяти лет учебы Венский университет, защитить диплом химика, стать доктором философии и еще изучать физику и химию плюс психологию с философией.

Тылы Дейча были надежно обеспечены. Его избранница Финни (Дженифер, затем Жозефина) Крамер (Рубел), оперативный псевдоним «Сильвия», с 1924 года помогала ему в жизни, а потом и в разведке. Молодая коммунистка Финни следовала за мужем повсюду. Пара нелегалов из них получилась отличная.

Впрочем, случился и прокол. Арнольд трогательно любил Финни. В первые годы женитьбы засыпал ее письмами, подробно описывая каждый свой шаг. Друзья по партии предположили, что одно из посланий, в котором Арнольд открыто сообщал о своей работе, могло попасть в чужие руки, а это поставило бы под угрозу судьбу товарищей по организации. Поступок серьезно обсуждался, Арнольду грозило исключение из рядов партии. Спасли беззаветная и уже многолетняя работа на благо дела коммунизма, публичное признание в любви к Финни и клятва никогда в будущем не нарушать дисциплины. Думаю, с этого момента Арнольд Дейч превратился в самого твердого блюстителя безопасности — собственной и своих агентов.

В 1928 году Дейч вместе с австрийской рабочей делегацией побывал в Москве. Можно предположить, что тогда и начались более тесные контакты с советской разведкой или с Коминтерном.

Ну а вернувшись в Австрию, применял полученные в университете знания инженера-химика на текстильной фабрике. И одновременно по направлению Центрального комитета компартии Австрии негласно работал три года в Отделе международных связей Коминтерна в Вене. Успешные поездки в качестве связника в самые разные страны — от Румынии и Греции до Сирии и Палестины свидетельствуют о доверии, которое ему оказывалось. И все это подпольно или, как говорят в разведке, с нелегальных позиций. Вероятно, познакомился в Отделе международных связей не с одним ценным агентом. Некоторых из них он привлек к работе еще в Вене.

Там же, полагаю, вступил в контакт с действующими сотрудниками ИНО ОГПУ. Их разнообразные поручения выполнял четко. Помогал доставать необходимые документы. Давал «наводку» на людей, которые могли помочь и поддержать. И, не забывая о полученной специальности инженера-химика, изготавливал чернила для тайнописи.

Но в декабре 1931 года в венском отделе Коминтерна начались аресты. И Дейч с супругой вынуждены были бежать. Куда? Ясно, что в Москву. Здесь с разрешения высших советских органов он переводится из компартии Австрии в ВКП(б).

Коминтерн своих не забывал: в августе 1932 года по рекомендации коминтерновцев надежного австрийского товарища приняли в ИНО Объединенного государственного управления (ОГПУ) под именем Стефана Ланга. Помимо богатого партийного опыта работы в сложных условиях у Дейча-Ланга был еще один важный козырь. Кроме немецкого языка Дейч владел английским, французским, голландским, итальянским, испанским и неимоверно сложным для иностранцев русским. Что подтверждает: среди выдающихся разведчиков много талантливых лингвистов.

ИНО ОГПУ такие верные патриоты и полиглоты были очень нужны. Весной 1932 года в его восьми отделениях трудились 110 человек. Начальник ИНО Артур Артузов и начальник 1-го отдела Наум Эйтингон знали, как использовать новичка. Тем более что в ноябре 1932 года был получен приказ: усилить работу по линии нелегальной разведки.

Подготовка к работе в нелегальных условиях много времени у Арнольда не заняла. У него уже был немалый опыт. Хотя лекции по конспирации, вербовке и психологии были как нельзя кстати. Финни пришлось потруднее: она осваивала новую для нее специальность радистки.

В 1932 году Арнольду Генриховичу и его супруге было пожаловано советское гражданство. Паспорта выданы Стефану Григорьевичу и Жозефине Павловне Ланг. Мудрить не стали, использовали оперативный псевдоним и почему-то переделали отчество «Генрихович» на «Григорьевич». Но у нелегалов такая путаница с именами — дело привычное.

В январе 1933 года Ланг уже во Франции на длительном, как казалось, оседании под крылом опытного резидента Федора Яковлевича Карина. Его жена пока оставалась на специальном обучении в Москве. В Париже Дейч работал под своим настоящим именем, используя австрийский паспорт. Иногда пользовался и приобретенной в Москве фамилией Ланг. Разведчик не порывал связей и с Австрией, порой туда наведываясь. Арнольду присвоен оперативный псевдоним «Отто». Но в Париже 29-летний Дейч задержался лишь на год, успев справиться со специальными заданиями в Бельгии, Голландии, Германии и не засветиться. Сначала под крылом резидента Карина он выполнял в основном чисто техническую работу, в основном связанную с фотографией. Потом ему поручили задачи гораздо более сложные.

Во Франции он не мог не пересечься с опытным нелегалом, резидентом Александром Михайловичем Орловым — Никольским, псевдоним «Швед», настоящее имя — Лейба Лейзерович Фельдбин. В Париже он появился как американец Вильям Гольдин. «Швед» и его группа всячески пытались найти хоть какую-то лазейку во Второе бюро Генштаба — французскую военную разведку, располагавшую неплохой агентурой в Советском Союзе. «Швед» постарался завербовать несколько сотрудников Второго бюро. Но французская контрразведка вышла на группу, и Орлова быстро отозвали в Москву. Пришлось покинуть Париж и Арнольду Дейчу.

Но до этого энергичный нелегал успел завербовать ценного источника «Люкси». Вступил в контакт с пограничниками. Создал нелегальные перевалочные пункты перехода через французские границы с Бельгией, Германией, Голландией. Договорившись с рыбаками, жившими в приграничье, он заручился их согласием работать ради правого рабочего дела в случае войны: на лодках можно было установить радиостанции и, начнись заваруха, французы тотчас бы передали нам сигнал тревоги. Рыбаки должны были также следить за перемещениями морских судов противника. Все это, до поры до времени «спящее», законсервированное, в определенной степени использовали во время Второй мировой войны и наша разведка, и ее союзники по коалиции. Это дало основание написать в характеристике о работе Дейча во Франции как о «талантливом нелегале».

Но и это не все. Выезжал помимо Австрии с различными заданиями в страны Европы. И — здесь прошу особого внимания — в Берлине вел работу с «Брайтенбахом» — единственным нашим агентом в гестапо Вилли Леманом. Одно это говорит и о доверии, которым пользовался «Отто», и о его мастерстве. Все же точного документального подтверждения о связи «Отто» и «Брайтенбаха» пока нет. Но считается, что именно Дейч сумел «расшевелить» Лемана. Тот сам вышел на советскую разведку, но особой активности не проявлял. После встреч с «Отто» сотрудник гестапо по-настоящему включился в работу. Сообщения из Берлина в Москву пошли если и не бурным потоком, то неиссякаемым ручейком.

Конечно, опыт общения с выдающимися разведчиками Артуром Артузовым, Наумом Эйтингоном, Василием Зарубиным, Федором Кариным, Теодором Малли дал Арнольду Дейчу главное — точное понимание задач нелегальной разведки.

Впереди было назначение в Лондон, которое принесло СССР фантастических агентов, а Дейчу, через десятилетия, славу лучшего вербовщика.

Иногда вербовка Филби и других членов «пятерки» ставится в заслугу резиденту Орлову, тоже обосновавшемуся в Лондоне в 1934 году. Но, как мы уже доказали, это не так. Другое дело, что резидент «Швед», конечно же, знал об успехах «Отто». А с Филби даже встречался, когда позже тот работал военным корреспондентом в Испании, изображая верного сторонника Франко, а Орлов уже был резидентом и советником НКВД у республиканцев.

Сам Орлов в своих весьма запутанных и не всегда вызывающих доверие мемуарах «Тайные преступления сталинского режима» пишет, что он руководил «Оксфордской группой», им и завербованной. С годами прояснилось: если такая группа и существовала, то завербовал оксфордцев не «Швед», а «Скотт», он же предположительно Артур Уинн.

Дейч же после отъезда «Шведа» из Лондона в 1935 году был в формальном подчинении у резидента Теодора Малли, а действовал фактически самостоятельно.

Но и короткий период работы «Отто» со «Шведом», ставшим в июле 1938 года невозвращенцем, отозвался Дейчу недоверием со стороны московского начальства. Попавшая в личное дело «Отто» характеристика, данная ему в свое время Орловым, могла лишь насторожить сверхбдительных руководителей: «Стефан — исключительно серьезный и преданный земляк. Он многое уже сделал и при правильном его использовании принесет еще много пользы». То же самое можно сказать и о восторженном отзыве резидента Теодора Малли: «Он передвигается за границей лучше, чем я и мой заместитель. И вызывает меньше подозрений в обществе, чем мы все».

В Британии у Дейча непростое прикрытие: он учится на психологическом факультете Лондонского университета под уже известным нам именем Стефана Ланга. И не важно, что в суровой своей жизни нелегала инженером-психологом человеческих душ он был весьма своеобразным…

Почему же Дейча так быстро перебросили в Лондон? Дипломатические отношения между СССР и Великобританией были не просто натянутыми, а откровенно плохими. В 1927 году их временно разорвали. Британская контрразведка МИ-5 следила за каждым советским, на землю Соединенного Королевства ступившим. Квартиры нагло обыскивались. Телефоны прослушивались. Люди, контактировавшие с русскими, постоянно допрашивались. Суровая обстановка требовала вести разведку в основном с позиций нелегальных. Что и делал Арнольд Дейч — «Отто» — Стефан Ланг.

Он провел в английской столице несколько лет, плодотворных для разведки. О привлечении под советские знамена «Кембриджской пятерки» уже рассказано. Были и другие ценнейшие агенты, чьи имена так и не раскрыты. Известны лишь их оперативные псевдонимы: «Аттила», «Бэр», «Джеймс», «Наследник», «Молли», «Найгель», «Ом», «Отец», «Поэт», «Саул», «Сократес», «Хельфер», «Шофер»…

Чтобы не создалось впечатления, будто Дейча интересовала в качестве агентуры только публика идейная, коротко о вербовке человека, от коммунистических идеалов далекого. Центру требовались шифры британского Форин Офиса. С помощью нелегала Дмитрия Быстролётова в первый же год работы в Лондоне удалось выйти на шифровальщика из МИДа. Эти скромные, незаметные люди всегда в цене. Занимая неприметные посты, они невольно проникают во многие тайны собственного государства, которые так бы хотелось узнать специальным службам других стран. И вскоре шифровальщик Управления связи министерства иностранных дел Дж. Кинг исправно снабжал Москву секретами коварной британской дипломатии.

Можно только удивляться таланту Арнольда, умевшего привлекать к разведывательной работе нужных людей. Ведь ясно, что в 1928 году, когда он как сотрудник Отдела международных связей австрийского отделения Коминтерна нелегально выезжал в Палестину, никаким навыкам вербовки он обучен не был. Приехал, чтобы попытаться расширить связи среди тех, кто мог бы впоследствии пригодиться для установления контактов среди левых разного рода. Между делом сумел познакомиться с молодым парнем-евреем, у которого неожиданно оказались широкие связи среди соотечественников-банкиров, живших в самых разных странах. Началось все с разговоров на религиозные темы. Вот где пригодился иудаизм. Новый знакомый, страстный приверженец его идей, нашел в лице Дейча внимательного слушателя, тонкого собеседника и, главное, знатока религии. Некоторые зарубежные биографы утверждают, что Арнольд так тонко разбирался в религиозных учениях благодаря отцу, который пытался сделать из сына верного приверженца иудейской веры и чуть не проклял его, узнав, что тот вступил в компартию. Дейчу с трудом удалось успокоить рассвирепевшего отца, а после поступления в Венский университет уйти от его назойливой опеки. Но полученные знания пригодились и были тонко использованы. Общение Дейча с юным банкиром длилось несколько лет, а советская разведка приобрела отличного источника в банковских кругах Европы. Сообщаемая им экономическая информация была исключительно полезна.

К Дейчу в Англию приехала жена Жозефина, освоившая радиодело. Информация от него поступала теперь в Москву быстро и регулярно. В Лондоне Дейч снял квартиру в Хэмпстеде, где жила прогрессивная, как тогда говорили, интеллигенция. За дорогие апартаменты платил его двоюродный брат Джон Оскар Дейч — удачливый коммерсант, давно обосновавшийся в Британии. Любопытно, что дом номер 7 по Лон-роуд находился по соседству с домом, где жила знаменитая Агата Кристи, автор детективов. Как хотелось бы написать, будто они были знакомы. Но документальных свидетельств этому нет. Да и вряд ли Дейч — Ланг — «Отто» поделился бы с ней историями из собственной практики. А так мог бы и подарить ей пару сюжетов, которые стали бы покруче уже восторженно принятых публикой романов «Десять негритят» или «Убийство в “Восточном экспрессе”».

В августе 1935 года Дейч на время вернулся в Москву, где работал в группе «Г» внешней разведки. Но в октябре снова появился в Англии. Доктор психологии не терял времени даром. Он продолжил занятия в университете в качестве слушателя с правом свободного посещения занятий. А его интенсивнейшая деятельность в разведке получала отличные оценки Лубянки.

21 мая 1936 года в доме номер 7 Жозефина родила ему дочь Ниннетту — Элизабет.

Активность австрийского пришельца не могла не привлечь внимания британской контрразведки. Никаких явных свидетельств его работы на СССР или другие страны не было. Доказать, что он советский агент, найти нечто конкретное, что позволили бы предъявить обвинения, англичане не смогли.

Хотя во второй половине 1930-х годов МИ-5 попыталась распутать сложную проблему, казалось бы, к Дейчу отношения не имевшую. Сеть кинотеатров «Одеон» была раскинута по всей Британии. И контрразведка с удивлением выяснила, что помимо показа фильмов администрация «Одеона» занималась мониторингом общественного мнения, часто меняющихся настроений, выясняла причины страхов, проявляемых жителями острова. Да, у сети «Одеон» были заключены соответствующие контракты с государственными учреждениями. Однако после тщательного изучения МИ-5 пришла к выводу: в действительности опросы «проводились в интересах третьей (так и не названной. — Н. Д.) страны. Но причем здесь Арнольд Дейч? Как раз и притом. Его родственник бизнесмен Оскар Дейч владел сетью кинотеатров «Одеон», им в 1928 году и созданной. Сам Оскар жил в Бирмингеме. Там он занимал два важных поста: был главным в синагоге и в театре, занимая пост генерального директора.

Вот оно — белое пятно в лондонской работе нелегала «Отто». Родственники изредка встречались, однако об их истинных взаимоотношениях можно только догадываться или не догадываться. Непонятно, знал ли Оскар Дейч, чем занимается в Британии Арнольд Дейч. Но богач, владелец киносети, помогал родственнику. Университет студент Дейч окончил. Видимых причин для продолжения жизни на острове не было. Уезжать, абсолютно понятно, не хотелось. И Оскар обратился с официальной просьбой разрешить ему взять дипломированного психолога на работу в «Одеон». Получил от правительства отказ. Но Арнольд — Ланг — «Отто» все равно начал трудиться у Оскара, официально получал зарплату. Это помогало на короткое время легализоваться в новом для бывшего студента качестве наемного работника. Иначе как было объяснить, откуда у него берутся средства на безбедное — относительно — существование. Не сообщать же о регулярном получении средств с Лубянки.

Все же интерес МИ-5 к Стефану Лангу мог перерасти в нечто большее, чем просто подозрения. И в ноябре 1937 года Дейча-Ланга с женой отозвали в Москву. Годы спустя выяснилось: совсем не зря. Ким Филби, уже работавший в СИС, наткнулся в архиве секретной службы на личное дело «Отто». Только тогда он узнал настоящую фамилию своего куратора — Арнольд Дейч.

Но каким образом узнали ее англичане? Как контрразведка вышла на Дейча? Выдали перебежчики: сначала Игнатий Станиславович Рейс (или Райс, не путать с Рейфом) — урожденный Натан Маркович Порецкий, а за ним другой невозвращенец — Вальтер Генрихович Кривицкий (Самуил Гершевич Гинзбург).

Да, основания беспокоиться за «Отто» у его московского начальства были. Оба предателя знали Дейча. И Порецкий, и особенно Кривицкий сдавали своих бывших коллег малыми порциями. Боялись продешевить. Первым «разговорился» Порецкий. Понять, кого он выдал английской контрразведке, кого не успел, невозможно. 4 сентября 1937 года, вскоре после перехода на чужую сторону, был по приказу Сталина уничтожен в Швейцарии, недалеко от Лозанны, французскими коммунистами. Однако вскоре в Москве поняли: о планах покушения на Троцкого Порецкий рассказал. Внедренных в окружение «Старика» агентов пришлось срочно выводить. Как мне кажется, поэтому и первая попытка устранения Троцкого была организована неудачно.

Основная угроза для советской резидентуры исходила от Вальтера Кривицкого. Еще раньше мужа с ним познакомилась в Вене Финни. Затем, уже в 1936 году, Гролль, так звался тогда Кривицкий, попросил резидента Теодора Малли представить ему своего сотрудника. Нельзя назвать это ошибкой. Кривицкий никаких подозрений не вызывал, из военной разведки перешел во внешнюю, все трое были братьями по тайному оружию. И кто же мог предположить, что один из них окажется предателем.

Кривицкий причинил немало вреда. Наверняка дал британцам описание и хорошо ему знакомого друга «Отто», работавшего в Лондоне. Англичанам оставалось сопоставить данные, выйти на след. Что они и сделали. Однако имя Дейча предатель Кривицкий назвал лишь в 1940 году, когда нелегал уже был в Москве. А вот завербованного шифровальщика Форин Офис заложил быстро. Арест и тюрьма последовали немедленно.

Только по необъяснимой ошибке МИ-5 не вычислила Кима Филби. Благодаря Энттони Бланту, работавшему во время войны в контрразведке, в руки Филби попала копия допроса Кривицкого. Вела его опытнейшая сотрудница, прозванная «Бульдогом» за умение выжимать из собеседников все до последней подробности.

В протоколе — 85 страниц. На одной из них приводится точное описание советского агента, неизвестного Кривицкому лично: молодой англичанин из высших слоев общества; работал во время гражданской войны в Испании собственным корреспондентом одной из влиятельных британских газет; выдавал себя за сторонника Франко. Любое простейшее сопоставление вывело бы на Кима Филби. Почему же этого не было сделано? Промах миссис «Бульдог» или удивительная удача для Кима Филби?

Предатель Кривицкий боялся возмездия. О судьбе Райса ему было известно. И, скрываясь от исполнителей вынесенного ему заочно в СССР смертного приговора, бежал в США. Успел написать книгу «Я был агентом Сталина». А тело Кривицкого нашли в роскошном отеле Вашингтона 10 февраля 1940 года. По утверждению Кима Филби, это было типичное самоубийство: иуда Кривицкий впал в глубокую депрессию и погряз в пьянстве; поняв, что никому не нужен ни в Штатах, ни в Британии, застрелился.

Есть и другие мнения, коротко сводящиеся к тому, что Кривицкий для пущей важности лично присвоивший себе звание генерала, коим никогда не являлся, был уничтожен в гостиничном номере советской разведкой. А оставленный рядом с изголовьем пистолет и невнятная предсмертная записка должны были «прикрыть» акт возмездия. Непонятно только, каким образом пистолет мог оказаться на тумбочке после смертельного выстрела. Не положил же его туда сам казненный по приказу Сталина предатель.

Ну а если подводить некоторые итоги работы Дейча в странах Европы, то главным его достижением стала вербовка двадцати ценных агентов. Как все-таки это удавалось? Одно дело симпатизировать Советам, другое — работать для них, рискуя оказаться за решеткой. Но харизма Дейча была такова, что он завораживал собеседника, располагал к себе. Затрудняюсь сказать, откуда взялась и где была воспитана такая внутренняя интеллигентность, покорявшая всех, с кем он общался. Не от отца же, отличавшегося иногда истеричной несдержанностью. Скорее она была врожденной. Возможно, помогла и приобретенная профессия психолога, так что годы учебы в Лондоне были полезны в чисто практическом плане и для советской разведки.

В общении Дейч превращался не в рассказчика, а во внимательного слушателя, вникающего во все детали ему поведанного, что придавало дополнительную значимость сказанному собеседником. Он не навязывал собственного мнения, а внушал уверенность, что самые трудные задачи при неуклонном соблюдении всех мер предосторожности будут выполнены. У «Отто» был дар предвидения, но не абстрактного предсказателя-волшебника, а разведчика, вглядывающегося в возможное будущее своего подопечного.

Он никогда не торопился, а отличался взвешенной педантичностью. Неторопливость его была нарочитой, выставляемой напоказ для успокоения и умиротворения людей, идущих на риск все же не ради далекого для них СССР, а ради него, «Отто».

Дейч был не только суровым профессионалом-нелегалом, но и теоретиком. Уже в Москве подготовил для ИНО доклад о методах английской контрразведки. Этот анализ им на себе испытанного помог тем разведчикам, кто работал на острове накануне войны и в военные годы. Дейч описал и то, как лучше провозить информацию и хранить ее. В частности, в полых монетах, которыми в 1950-х годах пользовался в США Абель — Фишер. Арнольд усовершенствовал методы тайнописи. Вот кто был рационализатором разведки.

И совсем неожиданной, никак не афишируемой была научная деятельность Арнольда. Еще а Англии он зарегистрировал четыре патента на изобретения. Потом еще два — в Москве. Наиболее известен тренажер для обучения летчиков, что в предвоенные годы было особенно ценно.

Разносторонность потрясающая, при которой и востребованность должна была быть соответствующей.

Но в Москве Дейчу было тревожно. Сентябрь 1937 года: «Большой террор» и большие чистки по всей стране и, уж конечно, в ЧК. Как ни странно, Арнольду Дейчу удалось неведомым образом их избежать.

Интересно, что в разведке служили два однофамильца Арнольда Дейча. Макс Абелевич Дейч в свое время возглавлял Одесское губернское ЧК. А Яков Абрамович Дейч дослужился до комиссара безопасности 3-го ранга. Оба были расстреляны. Первый — в 1937 году, второй — в 1938-м.

Может, Дейчу помогло, что в характеристиках и справках НКВД его работа в Лондоне отмечалась в основном эпитетом «исключительный»: «исключительно серьезный и преданный», «исключительно боевой», «исключительные заслуги», «исключительная инициативность»… Хотя и «исключительных» сажали и казнили без разбора.

У московского начальства возникли большие сомнения. А можно ли вообще использовать супругов на нелегальной работе? Не засветили ли их Райс с Кривицким? В какой-то момент в чьи-то дурные головы закрались пока что не подозрения, а лишь сомнения: вдруг «Отто» с «Сильвией» (Жозефиной) завербованы предателями? К счастью, удалось все эти подозрения быстро рассеять. Но Дейч с женой оставались в Москве в тяжелом ожидании: что дальше?

Жозефина была не только верной женой. Даже по количеству фамилий и оперативных псевдонимов понятно, что она помогала мужу в многотрудной работе. Елизавета Крамер, Финни Дейч, Жозефина Павловна Ланг, «Сильвия» странствовала по миру с мужем-нелегалом в том же качестве — нелегала. Родилась в Вене, там же в 1927 году вступила в компартию. Воспитательница детского сада по профессии, она добровольно выбрала занятие гораздо более сложное. Перебравшись с Арнольдом в Москву, год училась в школе радистов Коминтерна. В 1935 году зачислена в штат внешней разведки. Ей пришлось немало потрудиться радисткой-шифровальщицей в лондонской нелегальной резидентуре. Поток информации, добываемой мужем и его друзьями, был неимоверным.

Только вот в Москве никакой работы Дейчу-Лангу не предлагали. Здесь можно сослаться и на нездоровую обстановку в органах. Чистки, пусть не такие кровавые, как раньше, продолжались. Под подозрение попадал любой чекист, из-за кордона вернувшийся.

Один из руководителей ЧК, Зельман Исаевич Пассов, в 1940 году расстрелянный и после ХХ съезда КПСС признанный за кровавые деяния не подлежащим реабилитации, осторожно намекал наркому Берии: «А что делать с числящимся у нас Дейчем?» Лаврентий долго не давал ответа.

По воспоминаниям разведчицы Зои Зарубиной, дочери видного разведчика, в будущем генерала, Василия Зарубина, лето 1938 года Ланги провели у них на подмосковной даче. Гость, которого Зарубина называла «великим талантом», томился в неведении. Бездеятельность, как и неизвестность, тяготила. Человек необыкновенной притягательности и великих умений на 11 месяцев был оставлен за бортом привычной жизни. Ждал вызова к Лаврентию Берии, опасался роковых изменений в словно остановившейся своей жизни.

А его всё не вызывали. И Дейч написал рапорт лично наркому. На Лаврентия Павловича это не произвело никакого впечатления. Вспомнил о сомнениях Пассова и наложил резолюцию: устроить на работу, но только не в разведке. Хорошо, хоть никак не тронули, в 1938-м вывели из штата разведки и направили из уже созданного Пятого отдела внешней разведки в ИМХиИП — Иститут мирового хозяйства и мировой экономики Академии наук СССР старшим научным сотрудником… Не лучшее место для применения способностей разведчика накануне грядущей — все это понимали — войны с фашистской Германией. С другой стороны, можно предположить, что как раз временное расставание со Службой спасло Дейча, да и его Жозефину от репрессий.

В 1939 году у внешней разведки появился новый непосредственный начальник — Павел Фитин. Он начинал почти с нуля, ставя на ноги разгромленную Ягодой и Ежовым внешнюю (закордонную) разведку. Майор госбезопасности Фитин, несмотря на все преграды, терпеливо, но решительно и по возможности быстро восстанавливал иностранные резидентуры, разрушенные в процессе нескончаемых чисток. Чрезмерная подозрительность Павлу Михайловичу, к счастью, была не свойственна. И Арнольд написал рапорт теперь уже Павлу Фитину, просил о помощи и личной встрече. Такие асы, как Стефан Ланг, были очень нужны. И новый начальник, изучив личное дело разведчика, попытался было в 1940 году вернуть «исключительного» к работе.

Предположительно, Дейча собирались отправить в США. Прикрытие подобрали надежное: многие прибалтийские евреи в массовом порядке перебирались в Штаты. Среди них отыскалось бы и место для Дейча. Но его переброска по неизвестной причине не состоялась: затормозил кто-то на самом верху, всеми чекистами управлявший.

Но об «Отто» не забыли, сознательно не скинули с чекистского счета. И хотя положение его оставалось шатким, двусмысленным, именно к нему порой обращались сотрудники НКВД за рекомендациями, советами. Лучшего специалиста по закордонной работе (после расстрелов многих его начальников) было не найти.

И Дейч дождался своего часа. В марте 1941 года его вернули в разведку. В июне, с началом Великой Отечественной войны, назначили резидентом в Аргентине, где многие переругавшиеся между собой высшие руководители страны были едины лишь в профашистских настроениях. Почему Аргентина? В ту пору страна, несмотря на формальный нейтралитет, кишела немецкой агентурой. Оттуда, из Латинской Америки, отправлялись корабли, груженные сырьем, необходимым для военной промышленности Третьего рейха, и сельскохозяйственными товарами.

Именно туда бежали в 1938-м, еще до объявлении ограничений на въезд евреев, его родные братья. Иначе не уцелеть бы им после насильственного присоединения Австрии к Германии. В Буэнос-Айресе старший работал гравером, младший — разносчиком. Оба придерживались левых взглядов. Значит, было Арнольду на кого опереться и с кем начинать.

Но неудачи преследовали Дейча. Первоначальный маршрут выбрали длиннющий: сначала в Иран, оттуда в Индию, потом через страны Юго-Восточной Азии — в Буэнос-Айрес. Но грянула война между Японией и США. И пришлось Дейчу, потратив восемь месяцев на изнурительно-бесполезную дорогу, возвращаться из Бомбея в Москву: до Аргентины ему было никак не добраться.

Приходит крамольная мысль. Не плата ли это, с небес запрошенная, а не случайно свалившаяся за все победы, которых добился в Англии совсем молодой и удачливый разведчик Дейч, 1904 года рождения? Вопрос этот не больше чем риторический.

Вернувшись в Москву, Дейч ждал нового назначения. А его все не было и не было. Писал в июне 1942 года уже набравшему авторитет Павлу Михайловичу Фитину: если не в разведку, то отпустите на фронт на любую должность. Так можно было впасть в полную депрессию. А он в свои 38 лет находился в самом расцвете сил, был на многое способен.

Арнольд Дейч ждал и все-таки дождался: сложным и опасным северным маршрутом через Мурманск и исландский Рейкьявик и Северную Атлантику должен был добраться до Аргентины. Как видите, это была уже вторая попытка. Если бы попасть в Буэнос-Айрес не удалось, нелегал должен был осесть в Уругвае. Маленькой, но в годы Второй мировой войны стратегически важной стране. В те времена в ней кипела борьба разведок — союзнических и стран оси Берлин — Рим — Токио.

По завершению сложного периода оседания к нему должна была присоединиться жена, пока остававшаяся в Москве.

В годы войны знаменитые северные конвои, атакуемые немецкими подлодками и авиацией, играли со смертью. Немцы топили корабли союзников. И к осени было принято в принципе оправдавшее себя решение отправлять суда поодиночке, так называемыми «капельками». Шансов дойти до цели больше, но все равно исключительно рискованно.

Но Дейч-Ланг не знал страха. В душе была только радость: 4 ноября 1942 года танкер «Донбасс», и представлявший одну из таких «капелек», отправился из становища Белушья Губа в Рейкьявик, чтобы пересечь Атлантику. 7 ноября на палубе прошел торжественный митинг. Как говорится, ничто не предвещало… Но вскоре над танкером пролетел немецкий самолет-разведчик.

И здесь снова с горечью замечу: Арнольду Дейчу опять не повезло. Как и экипажу танкера «Донбасс», не получившему перед отходом новых радиошифров. А другим судам-«капелькам» была передана срочная шифрограмма: в этот день немецкие эсминцы рыскают по всему району около 67-й параллели, нужно соблюдать предельную осторожность. Может, предупреждение и помогло бы?

Немецкий эскадренный миноносец Z-27 быстро приближался к «Донбассу». Завязался неравный бой. По танкеру выпустили пять торпед. Две из них буквально отрубили носовую часть. «Донбасс» ушел под воду быстро, однако пятнадцати членам команды и пассажирам удалось спастись.

Но не Дейчу. Он так и не смог покинуть идущий ко дну корабль. А до этого помогал морякам «Донбасса» спасать пассажиров. Раненный в ноги, истекая кровью и оставляя красный след на палубе, подтаскивал артиллеристские снаряды к пушкам малого калибра, установленным на транспортном судне. До последнего вздоха бился за жизни других, принеся на алтарь собственную.

Об этом стало известно уже после войны от капитана танкера. Он и еще 14 членов экипажа, покинувших корабль, были взяты в плен немцами. Капитан мучился в фашистских концлагерях в Норвегии, но выжил, рассказал о последних минутах битвы разведчика-нелегала Арнольда Дейча с фашизмом.

За одного из самых удачливых резидентов советской нелегальной разведки в Лондоне рассчитались… англичане. 28 декабря 1943 года они потопили Z-27 в Бискайском заливе.

Как же ты трагична, мрачная ирония короткой и яркой судьбы…

О Дейче долго молчали. Но память о нем трогательно сохраняла жена. Как же повезло ей в ноябре 1942 года! Ведь «Сильвию» поначалу собирались отправить в Штаты на «Донбассе» вместе с мужем. Потом решили, что она присоединится к нему позже, когда он устроится на новом месте. Но это «позже» не настало…

Во время войны было не до подозрений. Жозефине Павловне Ланг предложили вернуться в нелегальную разведку. Проверенный человек, член Австрийской компартии с 1927 года, она в 1932-м вступила в ВКП(б). Опыт работыа — солидный: с 1935 года радиошифровальщица и связная помогала мужу в Лондоне. Владение языками вполне достаточное: родной немецкий, отличный французский, как и знание радиодела, удовлетворительный английский и относительно приличный, старательно изучаемый русский. Готовый кадр для нелегальной разведки, к тому же прошедший в первые годы войны курсы переподготовки радистов в Новосибирске. Но Жозефина знала, что не сможет работать без мужа, и потому отказалась.

Стараниями разведки в 1944 году была устроена в МИД преподавателем иностранных языков. Ей и дочери Ниннетте (Нине), иногда ее называют Ноннеттой, выплачивали пособие за погибшего Арнольда — 1000 рублей в месяц. Подбрасывали кое-что из одежды. С жильем, правда, было неважно. Жозефина со старенькой мамой и дочкой ютились в комнате коммунальной квартиры. Но кто жил в те времена и дожил до времен наших, помнит, что и это считалось неплохо, намного лучше общежития или какого-нибудь барака.

А в 1946 году по просьбе Австрийской коммунистической партии Жозефине с разрешения Центрального комитета ВКП(б) позволили вернуться домой. И даже откликнулись на ее просьбу: выплатили на прощание солидную сумму. С семейством Дейч-Ланг обошлись по-человечески, не оставили без работы во время войны и помогли после. Далеко не всем нелегалам так, сознательно употребляю это слово, везло.

В 1947 голу Жозефина с дочерью Ниной (Ниннеттой) и мамой Фридой Моисеевной Рубель обосновались в Вене. От работы на НКВД Жозефина отказалась, хотя в Австрии изредка на нее выходили люди, поддерживавшие контакты с женой погибшего нелегала. Вдова не отреклась от коммунистического прошлого, пресекала все возникавшие попытки знакомых и малознакомых узнать, что она с семейством несколько лет делала в Москве. Держалась достойно и твердо.

На первых порах пришлось сложно. Родственников у Жозефины не осталось. Отец мужа — Генрих Дейч, как уже говорилось, погиб в гетто. Ее мать вскоре после приезда из Москвы уехала в Израиль, оставив дочери и внучке квартиру в Вене.

Английская контрразведка, к этому времени уже немало знавшая об Арнольде Дейче, пыталась выяснить роль Жозефины в его работе на Советский Союз. Англичане были уверены, что Арнольд Дейч жив и по-прежнему работает против них.

Знали, что Жозефина была с ним в Лондоне с 1935 года. По наводке британцев австрийские спецслужбы начали расследование. Оно ни к чему не привело. Было лишь подтверждено, что до войны Жозефина Дейч находилась с мужем в Англии, а во время Второй мировой работала в советском МИДе. Ничего противозаконного: тогда мы были союзниками.

И англичане оставили женщину в покое. Фрау Дейч не сказала следователям ничего. Не зря же проходила выучку у мужа и на курсах Коминтерна.

Непонятно как, но сумела доказать, что ее мужа Арнольда Дейча в 1942 году забросили из СССР в Австрию для борьбы с фашистами. Он был пойман и замучен немцами. За это правительство страны выплачивало Жозефине пенсию. Советские «товарищи» встретились с ней в начале 1950-х годов. Предложили возобновить выплату пособия и сотрудничество. И от того и от другого Жозефина Дейч вежливо отказалась. Ее роман с советской разведкой был окончательно закончен.

В Вене стараниями жены на стене дома, где жил Арнольд Дейч еще до отъезда в Москву, была установлена мемориальная доска. Надпись на ней гласит: «В этом доме жил доктор Арнольд Дейч. Во время правления национал-социалистов он в 38 лет был убит фашистами СС в ноябре 1942 года. Он боролся за свободную демократическую Австрию, за мир и счастье человечества. Да будет памятна принесенная им жертва».

Конечно, Жозефина не могла не знать, где и как погиб ее муж. Но признаться в том, что Арнольд, да и она были советскими разведчиками, значило добровольно сунуть свою уцелевшую голову в пасть британского льва.

Жозефине удалось всеми правдами и немного неправдами добиться того, чтобы мужа сочли жертвой нацизма. Разве это не так? Разве не была вся его сознательная жизнь и героическая гибель борьбой с фашизмом?

Об Арнольде Дейче не забыли на Родине в Австрии. А у нас впервые заговорили в 1990-х годах.

Но в последнее время об Арнольде Генриховиче Дейче стали вспоминать чаще и чаще. Ведь для России разведчик-нелегал сделал столько… И к месту гибели великого вербовщика Дейча отправилась совместная экспедиция на судне «Ромуальд Муклевич»: моряки Северного флота и представители Управления нелегальной разведки СВР России. 7 ноября 2022 года исполнилось 80 лет со дня его гибели.

Дальше приведу короткий рассказ моего коллеги, тележурналиста Сергея Брилева, находившегося на борту «Ромуальда Муклевича». Давно известно, что в тяжелый путь Арнольд Дейч отправлялся с неким напарником. Теперь открыто его имя — Хосе Марио Эспозито, испанский коммунист. Экипировку двум пассажирам-разведчикам выдали простую: фуфайку, солдатские шаровары, носки.

Дейч захватил с собой фотографию. Но на ней не Финни с Нинеттой, а другая женщина. Оседание предполагалось провести по сложной легенде. Вслед за Дейчем несколько другим маршрутом должна была отправиться та, которую Центр определил в жены Арнольду, — Герда Франфуртер-Штерн. С ней внедрение в новую, незнакомую европейцу Дейчу латиноамериканскую среду могло бы пройти более гладко. В Монтевидео Арнольда уже ждал отец его легендированной жены, готовый предоставить любимому зятю свою квартиру номер 7 в доме 728 по улице Педро Барро. Но отец Герды, бывший берлинский адвокат Рихард Франфуртер, бежавший из фашистской Германии в Уругвай, чтобы не попасть в гетто, нового родственника так и не дождался. Его дочь Герда Франфуртер-Штерн, 1903 года рождения, после войны стала известным партийным деятелем ГДР и мирно скончалась в 1992 году в Германии.

А необычный экипаж корабля «Ромуальд Муклевич» 7 ноября 2022 года отдал Дейчу заслуженные почести. По словам руководителя экспедиции, «Арнольд Генрихович Дейч за ту великую работу, которую он сделал для нашей Родины, не получил ни одной ни ведомственной, ни государственной награды. Сейчас мы хотели бы восстановить историческую справедливость и этим опущенным на место его гибели венком передать Арнольду Дейчу знаки нашего подразделения».

Спасение в смерти

Мария Дмитриевна Доброва

(1907—1963)

Предательство или смерть — иного выхода военному нелегалу Марии Добровой было не дано.

У капитана военной разведки, нелегала Марии Добровой трагическая судьба. Успешно проработав несколько лет в США в «особых условиях», она исчезла. В ГРУ верили в свою разведчицу, несмотря на то, что американских спецслужб публично убеждали, будто после ареста Доброва сотрудничала с ними два года, а потом, не выдержав напряжения, добровольно ушла из жизни.

Все закончилось так

Чикаго. Май 1963 года. Вечер. Маленькая комната отеля, где остановилась разведчица с оперативным псевдонимом «Мэйси». Она заметила слежку в Нью-Йорке, где уже несколько лет работал ее косметический салон. Обманув наружку, добралась на автобусе до Чикаго. Оттуда, как заранее предусматривалось, должна была вылететь в Канаду. Потом в Европу — и домой.

Стук в дверь. Она открыла: ей не оставалось ничего иного. Вошедший представился, показал удостоверение специального агента ФБР. Как и принято в Штатах, произнес несколько фраз — настолько же вежливых, насколько и ничего не значащих. И вдруг ошарашил. О ее шпионской деятельности известно все. Тут же протянул фотографии: советский дипломат выставляет сигнал опасности у тайника, а она, приехавшая сюда позже, стирает оставленную им мелом отметку. Не останавливаясь, скороговоркой агент рассказал Мэйси, каким образом на ее имя были добыты документы давно умершей миссис Глен Мореро Подцески, по которым она жила в Нью-Йорке, нанося вред безопасности Соединенных Штатов. Неужели она думает, будто в ФБР поверят, что ее отец кубинец, а мать француженка. Вы — русская. Мэйси, она же 56-летняя капитан военной разведки Мария Дмитриевна Доброва, молчала, пытаясь не выдавать волнения. Удалось ли? Агент позволил себе высказать предположение, что долгое пребывание в тюрьме ей обеспечено. Как здесь, в Штатах, так и дома. Там с провалившимися разведчиками не церемонятся. И сразу предложение. ФБР даст ей уйти через Канаду, ведь она так планировала, и даже вернуться в Москву. Только перед этим надо подписать бумагу, ну да, обязательство, работать совсем на другую разведку и за очень высокую плату. Груз доказательств давил, мешал сосредоточиться. Доброва уже знала, каким будет решение. Но как хоть на минуту отделаться от фэбээровца? И Мэйси — Мария чисто по-женски, усыпляя бдительность наглеца мнимой наивностью, попросила оставить ее одну, дать немного подумать. Но и думать ей было не надо: ничего хуже предательства в жизни нет, да и какая жизнь у предателя? И Мэйси, миссис Глен Мореро Подцески, Мария Дмитриевна Доброва, совершила несколько последних и самых главных в своей жизни шагов. Вышла на балкон. И бросилась с четвертого этажа вниз…

Продавал Родину четверть века

Предварю эту главу короткими характеристиками, данными предателю Полякову людьми из двух противоборствующих лагерей.

Роберт Джеймс Вулси, директор ЦРУ: «Из всех завербованных в годы холодной войны агентов он был драгоценным камнем в оправе».

Владимир Крючков, председатель КГБ: «Американские агенты Поляков и… нанесли Советскому Союзу реальный ущерб, а тем, на кого работали, дали прибыль в миллиарды рублей и долларов».

Редкое единство взглядов. Генерал-майор Дмитрий Поляков шпионил на американцев с 1961 по 1986 год. По сравнению с ним предатель Олег Пеньковский — студент, мальчишка.

Да, нанес немыслимый ущерб. И, что самое страшное, не только в миллиардах, а в сотнях искалеченных, а то и загубленных судьбах. Это он выдал ЦРУ двадцать советских нелегалов, больше ста наших иностранных агентов и предоставил главному противнику информацию о тысяче действующих сотрудников советских спецслужб.

Не собираюсь копаться в биографии предателя. Вот лишь короткие штрихи из вороха его грязных дел.

В 1961 году в Нью-Йорке сотрудник ООН, он же заместитель резидента военной разведки по работе с нелегалами полковник Поляков, сам предложил свои услуги американцам. Таких, как уже упоминалось, в спецслужбах называют «инициативниками». Проявленная им на первой же встрече с представителем ЦРУ инициатива заставила американцев довольно потирать руки. Полковник назвал имена шестерых шифровальщиков из разных советских загранучреждений в США. Фантастическая удача для любой разведслужбы, охотящейся на этих скромных, малозаметных людей с еще большим старанием, чем на засекреченных представителей других «чувствительных» профессий.

И пошло. Вернувшись из США, проводил тайниковые операции в Москве, где занимал высокую должность. Работая в Индии, Бирме, снова в Индии, потом в Москве, выходил на связь с резидентами ЦРУ. Даже в отставке уже вольнонаемный генерал-майор Дмитрий Поляков трудился в отделе кадров ГРУ и сдавал цэрэушникам любых сотрудников, чьи личные дела к нему попадали.

Было ясно: аресты советских нелегалов и их помощников-агентов не случайны. И причастен к ним человек, хорошо знакомый с методами работы наших спецслужб. Сотрудники контрразведки охотились на крота долгие годы. Выявили шпиона совместными усилиями ГРУ и КГБ в 1986 году. Не обошлось без помощи верного источника в ЦРУ Олдрича Эймса и, возможно, другого нашего агента.

Поляков порой вызывал подозрения и раньше. Временами к нему пристально присматривались. Не отправили в новую командировку в Штаты, отозвали в 1980 году из Индии. Попросили пройти медицинскую комиссию и, сославшись на ухудшившееся состояние его здоровья, не позволяющее работать в жарком климате, закрыли ему дальнейшие выезды.

Почему же продержался так долго? Да потому, что был Поляков вроде бы безупречен. Фронтовик-орденоносец и отличный семьянин, он добился в разведке некоторых успехов. Еще бы. ЦРУ, чтобы поддержать реноме агента под оперативным псевдонимом «Топхэт», подбрасывало ему для вербовки мелкую рыбешку из своих бездонных хранилищ. Получал он и заботливо подготовленную американцами полуправдивую дезинформацию, которую аккуратно передавал в Центр.

Но вот короткая запись из моего блокнота. Последний начальник Первого главного управления КГБ СССР Леонид Владимирович Шебаршин в 1994 году в разговоре со мной сокрушался: «На Полякова обратили внимание в первой половине 1970-х, когда мы оба работали в Индии. Некоторые его действия, давайте без особых подробностей, казались странными, а их объяснения неоправданными. И был он, это еще тогда я знал точно, человеком двуличным. Говорил одно, делал другое. Поделился опасениями, подкрепленными некоторыми фактами и личными наблюдениями, с Москвой. Однако никакого продолжения, насколько я знаю, не последовало».

Американцы ценили своего агента. И как! Когда в 1986 году он перестал выходить на связь, его несколько лет упорно искали. Поняв, что агент «Топхэт», он же «Бурбон», он же «Спектр», он же «Дональд Ф.», пойман, президент США Рональд Рейган во время переговоров в Москве в самом конце мая 1988 года попросил генсека Михаила Горбачева помиловать Полякова или обменять его на арестованных советских разведчиков. Редчайший случай, чтобы разговор о судьбе пойманного агента велся на уровне глав государств. Но и обычно безотказный Михаил Сергеевич помочь уже никак не мог. В марте 1988 года изменника расстреляли.

А задолго до этого, покидая США, мерзавец Поляков выдал ФБР нескольких наших нелегалов. Среди них — и свою недавнюю подчиненную Марию Дмитриевну Доброву. Будем откровенны. Опытный разведчик с иезуитским складом ума точно продумал, как отвести от себя неминуемые подозрения. Названных им нелегалов и агентов должны были арестовать только через некоторое время после его отъезда. Фамилий и оперативных псевдонимов не называл. Зато вывел на их тайники, дал понять, как засечь связников и агентов-американцев. А наводку на Доброву дал вообще за пару дней до отбытия. Пойдут задержания, высылки, а он выйдет сухим из воды. И чтобы окончательно отвести от себя подозрения, «Топхэт» придумал коварный ход. Всех предала Мэйси: после ареста она не выдержала допросов, подписала документ о сотрудничестве с ФБР, и один за другим начались провалы. Вот почему, пытаясь взять Доброву на испуг, от нее сразу же потребовали дать письменное согласие стать двойным агентом. Не удалось, и через какое-то время в печати появились несколько вбросов (фальшивой информации). Некая разведчица пошла на сотрудничество со спецслужбами, назвала немало имен советских нелегалов и их агентов. Не выдержав напряжения, совершила самоубийство, оставив покаянное письмо, в котором не забыла поблагодарить своих новых коллег-американцев за доброе к ней отношение. Для придания большего веса, авторы фальшивок назвали капитана советской разведки подполковником.

В предательство Марии Дмитриевны в ГРУ не верили. Хотя еще в 1967 году пришли к выводу, что «в настоящее время точно установить причины провала капитана Добровой не представляется возможным, можно предположить, что она или находится в руках американских спецслужб, или погибла». Все равно поиски Мэйси были продолжены. Офицер советской армии числилась в списках как «безвестно отсутствующая».

Строки из биографии

Вот уж о ком твердо скажешь: человек многое успел. Марию Доброву (в девичестве Суковкину), 1907 года рождения, пригласили в военную разведку, когда ей было уже 46 лет.

А мечтала стать певицей и окончила с отличием — со своим контральто, да еще и бархатным — Ленинградский музыкальный техникум по классу вокала и фортепьяно. Работала учительницей, выступала с концертами на скромных подмостках. Темноволосая, высокая и длинноногая, с тонкой талией — как такой не аплодировать. И репертуар у Марии необычный. Любила испанские песни и без труда заучивала слова, не всегда понимая их смысл. Наверное, это называется способностью или тягой к языкам. И уж точно помогал певице природой пожалованный музыкальный слух.

Жила трудно. Отец умер от чахотки, когда Маше было 17 лет. Мама работала воспитательницей в приюте, сестра двумя годами старше — медсестрой. Обе болели, приходилось младшей дочери их тянуть, подрабатывать.

И еще каким-то непонятным образом выискивая время, училась на курсах английского языка, тратя по четыре часа на дорогу туда и обратно. Язык давался ей на удивление легко, и Маша взялась и за французский. Случай для довоенной эпохи редкий.

Вышла замуж за военного — Бориса Доброва. В 1934 году родился сын Дима. Жаль, служивший на Дальнем Востоке Борис родившегося в его отсутствие сына так и не увидел. Сначала писал, присылал подарки. Порадовал жену известием: получил капитана, и теперь его денежный аттестат станет больше. Обстановка на границе с Японией была накаленной. В отпуск не отпускали. Маша отвечала, что скоро все равно увидятся. А пока она времени не теряет: растит малыша, окончила курсы английского и теперь сама преподавательница.

Но в начале 1937 года Борис Добров навсегда исчез. Погиб в бою или бросил ради новой любви? Или, может, попал под репрессии, как и его командир Блюхер, умерший в тюрьме?

Ее сыну было три года, когда в январе того же 1937-го он заболел дифтерией. Страшный удар для матери. Две потери сразу. Ради кого и чего жить? Страшные несчастья, после которых у многих опускаются руки.

Но Доброва не сдавалась. Нашла смысл жизни для себя в святом деле. Думала не о собственном благе. Отправилась в военкомат, умоляла отправить добровольцем на гражданскую войну в Испанию, бороться против фашизма и Франко. На нее посмотрели снисходительно — куда тебе, красавица. Но, вглядевшись в анкету, сразу взяли: очень нужны были люди со знанием языка.

В Испании служила переводчицей в действующей армии. Английский помогал в общении с бойцами интернациональных бригад. На ходу освоила испанский. Не сидела в штабе, а участвовала в боях. За проявленную храбрость награждена орденом Красной Звезды № 3971.

Сколько же в ней было сил, если сразу после тяжелой командировки поступила в Ленинградский университет и экстерном за два года вместо полагающихся пяти с отличием окончила французское отделение филфака. Где и преподавала, но английский язык.

Только на личном фронте все оставалось без перемен. Много поклонников, знакомства с которыми не перерастали в нечто большее. Ухаживала за постаревшей мамой, давала частные уроки. Без них было бы не прожить.

А потом война. Успела в июле 1941 года отправить маму в Казахстан. Словно чувствовала приближение блокады. Не очень понимаю, почему молодую женщину-орденоносца, добровольно явившуюся в военкомат и попросившую послать на фронт, использовали в качестве няни-санитарки в отделении лицевой хирургии. Видела, как опытные хирурги оперировали людей с обожженными, обезображенными лицами. Врачи, которым она ассистировала при операциях, обратили внимание, как быстро усвоила санитарка Доброва основные приемы помощи. Она и сама чувствовала, что лицевая хирургия ей интересна. Потом дослужилась до медсестры. И это со знанием трех языков. Она могла и готова была дать больше. Но и проработать в Ленинграде три блокадных года, выходить тысячи раненых и выжить — тоже подвиг.

Вспомнили о Маше Добровой в 1944 году. В ЛГУ, в который она вернулась, пришла заявка из Москвы. МИДу срочно требовались переводчики. В столице вдруг выяснилось: предстоит пройти конкурс, он же — экзамен. На каждое место — шесть человек. Через три дня после собеседования предложили поехать за границу. Три недели стажировки, ожидания визы. И в консульском отделе только открывшегося посольства в столице Колумбии Боготе появился новый референт. Отработала четыре года — до мая 1948-го, получила дипломатический ранг атташе.

Доброву оставляли в МИДе. Такие работники были крайне нужны. Очень хотелось согласиться. Но разве она принадлежала себе? В Ленинграде ждали мама и сестра.

В университете Мария Дмитриевна преподавала испанский язык. Мечтала, чтобы студенты, да не только они, поняли: язык можно выучить быстро. И написала диссертацию «Методика преподавания ускоренного курса иностранного языка». По-прежнему оставалась одинокой. Верила в возвращение своего Бориса? Порою да. Но с годами примирилась с потерей.

Не скучала, использовала для работы каждую минуту. Вот она, цельная натура.

В разведку никогда не поздно

И вдруг в 1951 году ее пригласили в военную разведку. Предполагала, что рекомендовал дипломат из посольства, с семьей которого она дружила в Боготе. Беседы с Марией Добровой убедили разведчиков: в выборе они не ошиблись.

Последовало обычное в таких случаях заявление: «Я, Доброва Мария Дмитриевна, изъявляю добровольное согласие на разведывательную работу по линии Военного Министерства в нелегальных условиях за рубежом. То доверие, которое оказывают мне партия и правительство, поручив эту ответственную работу, я обязуюсь оправдать». В партию Доброва вступила в 1943 году в блокадном Ленинграде. В сентябре 1951 года ей было присвоено звание лейтенанта.

Для родственников была придумана легенда. И дома волновались: как там у Маши сложится в Москве? Планы-то, которыми поделилась, серьезные. Но сумеет ли подготовить докторскую диссертацию в Институте языкознания, куда пригласили работать? Но и радовались тоже: теперь у нее хорошая зарплата, если переводит матери и сестре по 800 рублей в месяц. Так Мария Дмитриевна выполнила условия «подписки»: «Никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не разглашать сведений о работе в разведывательных органах».

Предстояла тяжелая учеба. Чтобы освоить программу по подготовке помощника резидента в нелегальной резидентуре, недостаточно было отшлифовать три языка, обновить знания по страноведению и получить новые. С этим-то у лейтенанта все было в порядке. Гораздо сложнее давались взрослой женщине разведывательные дисциплины. Тут и слушатели гораздо моложе иногда терялись, пасовали. Изучение шифров и специальной техники шло с трудом. Да таким, что даже оптимистка Доброва засомневалась: по силам ли ей поставленная задача? Не слишком ли поздно?

Через несколько месяцев сомнения у нее и начальства отпали. Помогли неимоверная трудоспособность и исключительное терпение. Экзамены сдала успешно.

Пришла пора вживаться в легенду. Она будет американкой Глен Мореро, по мужу Подцески. Вместе с отцом-кубинцем и матерью-француженкой странствовала по свету, меняя города и страны. Родилась Глен во Флориде, переехала с родителями в Колумбию. Потом снова Штаты, затем предместье Парижа. Жили небедно, отец-парикмахер зарабатывал неплохо. Но в 1932-м он скончался, а через два месяца умерла и мама.

И ее потянуло на родину. В Нью-Йорке давала уроки французского языка. Познакомилась с Лео Подцески, французом с американским паспортом. И прожила с ним в согласии и довольно счастливо, изъездила с мужем-коммерсантом всю Европу. В 1948 году Лео внезапно умер от сердечного приступа. И овдовевшая дама средних лет решила самостоятельно заняться бизнесом. Почему бы не открыть косметический салон в Нью-Йорке на оставшиеся от мужа деньги? Их не так уж и много, но на первых порах хватит. Наверняка тут припомнилось ей и военным разведчикам отделение лицевой хирургии военного госпиталя, где три военных года отработала Доброва. Все-таки начинала она не с нуля.

Чтобы вжиться в легенду, ей предстояло хорошо узнать места, где жила та, которой предстояло стать ей, лейтенанту Добровой. На нелегальное положение с использованием документов на имя Глен Мореро она перешла в октябре 1952 года в Вене. И началось путешествие по маршруту чужой жизни, которая должна была стать ее собственной. Из Австрии она выехала в Италию. Границу пересекла без приключений. Это убеждало: паспорт надежный.

А штемпелей в нем все прибавлялось. Начала долгое, длиной в 13 месяцев, путешествие по Европе с Франции, изучая чужой уклад, манеру общения. Переехала в Италию, где решительно и без стеснения она, американская туристка Глен Мореро, взялась за итальянский язык. Была в меру общительна, говорила на всех языках, которые знала сама и которые могла бы знать ее alter ego.

Во Франции поняла, что может выдавать себя и за француженку, и за англичанку, и даже за мексиканку. Ее воспринимали как представительницу той страны, на языке которой шла беседа. Как опытный лингвист заметила, что должна несколько изменить произношение. Американцы говорят на французском по-иному. Пришлось в Париже брать частные уроки фонетики. Иногда непонятно как проскакивал русский акцент. И, вернувшись домой, честно рассказала об этих трудностях в отчете руководству, заметив, что этот аспект при подготовке несколько упущен.

Курс врачебной косметики она проходила там, где работают настоящие мастера, — в Париже. Такова была профессия прикрытия. Вот где пошло настоящее вживание. В США ей предстояло открыть косметический салон, поэтому подготовиться надо было серьезно. Заплатив немалые деньги, поступила в престижную школу косметологии, диплом которой ценился и в Штатах. С ним можно было работать по нескольким направлениям: практиковать массаж лица, заниматься лечебной или декоративной косметикой, быть визажистом, лечить кожные заболевания. Все это иногда навевало воспоминания о трех годах в блокадном Ленинграде.

Давалось все нелегко, она торопилась окончить школу косметологии поскорее. Меньше чем за год Глен — Мария похудела на девять килограммов. Иногда случались перебои со связью, бывало, что не хватало денег, и она продавала шубы, ценные вещи. Случалось, даже не могла как следует поесть — не на что было. И, чтобы не вызывать вопросов, Глен выходила в обеденное время из отеля, делала вид, будто питается в ресторанах в центре Парижа. А сама приносила в гостиницу хлеб, молоко, дешевый сыр. Да, жизнь была совсем не сахар.

Слабых мест в подготовке оказалось два, и Глен отметила это в своем подробнейшем отчете при возвращении. Случались перебои со связью. И еще серьезный пробел: «коренная американка» плохо разбиралась в повседневной американской жизни, неважно знала страну будущего пребывания, ее обычаи, нравы и даже фамилии популярных американских артистов и политиков.

Дома ее поняли. Специально занималась с лучшими лингвистами — носителями языка, осевшими по разным причинам в Москве. Особый упор — на специфическую американскую фонетику. Со страноведением тоже справилась: в Ленинской библиотеке нашлись все необходимые материалы.

Тяжелее всего шла подготовка по связи. Была Мария Дмитриевна типичным гуманитарием. От полного курса радиоподготовки пришлось отказаться. За четыре месяца дома постичь специфическую специальность радиста можно и не успеть. Зато принимать на слух шифровальные сигналы, если вдруг возникнет при чрезвычайной ситуации такая необходимость, она научилась быстро. Не зря же получила в молодости музыкальное образование.

По профессии прикрытия проблем не было. Госпиталь в Ленинграде, Школа косметики в Париже. И полезнейшая стажировка в Центральном военном госпитале в отделении лицевой хирургии. Будущим ее клиенткам беспокоиться было нечего. В Нью-Йорк приезжала настоящий ас косметического дела.

В середине мая 1954 года маршрутом Вена — Амстердам — Монреаль в Нью-Йорк прибыла Глен Мореро Подцески. Недавно потерявшая мужа вдова мечтала открыть свой косметический салон.

Добро пожаловать в салон

Как и многие мечты Марии Добровой, сбылась и эта. Салон был открыт, началась работа. Но для этого настойчивой миссис Глен Мореро пришлось пройти еще одно профессионально-косметическое испытание. К парижскому диплому для большей внушительности требовалось американское приложение. В сентябре 1954 года Глен поступила в Академию красоты, где выбрала популярное направление — врачебную косметику. Это переводило ее в некий высший разряд косметологов. К тому же ее упорство было вознаграждено не просто дипломом, но и свидетельством об окончании академии с отличием.

Но было необходимо решить и несколько сугубо житейских проблем — с первого взгляда мелких, зато каких насущных. Удалось снять недорогую квартиру в приличном районе Нью-Йорка.

Глен — Мэйси тщательно следила за своими тратами. Они не должны были ни в коем случае превышать бюджета среднего американца. Удалось открыть счет в банке — тоже задача не всегда легкая. Глен вносила деньги на счет небольшими суммами. Все расходы соответствовали легенде: помогало выживать скромное наследство, полученное после смерти мужа. Ясно, что все средства нелегал получала из Центра, и их легализация требовала времени.

В огромном городе было не обойтись без машины. Но прежде надо получить права — обязательно американские. Поступила на водительские курсы, сдала экзамены. Потом долго подыскивала соответствующий автомобиль. Не шикарный, но и не какую-нибудь развалюху. Остановилась на подержанной, зато надежной марке.

А водительские права в Америке здорово помогали. Служили удостоверяющим личность документом. Иногда заменяли паспорт гражданина США. Выглядело бы странно, если бы деловая женщина средних лет не имела водительского удостоверения: как же она обходилась без авто все эти годы? Когда получала американский заграничный паспорт, предъявила и водительское удостоверение. Аккуратно ездила на подержанном «шевроле», выглядевшем почти как новый.

Спустя три года вживания в чужую среду, в конце 1956-го, Глен Мореро Подцески обратилась за лицензией на открытие собственного косметического салона. Получила и принялась за поиски подходящего места. На Манхэттене конкуренции с богатыми салонами ей было не выдержать. Поиски велись три месяца. Изучила десятки объявлений, осмотрела множество помещений и остановилась на небольшой квартире чуть вдали от центра. Одно из преимуществ квартиры — два выхода.

Резидент Разведуправления в Нью-Йорке, с которым она изредка выходила на условленные встречи, поставил перед Мэйси главную задачу. Первые года три оперативными делами активно не заниматься. Вживаться, легализоваться. Обзаводиться американскими документами. Но и не отказываться от знакомств, пусть, как говорят в разведке, нейтральных, не имеющих отношения к основной работе. По возможности расширять круг общения. Короче, стать своей. Общительная оптимистичная Глен Мореро эти задания выполнила. Познакомилась с соседями, приглашая в гости, угощала не только блюдами примитивной американской кухни, но и потчевала рассказами о Колумбии и Европе, которую объездила вдоль и поперек.

Отработала средства связи. Встречи с резидентом — раз в три месяца. В случае необходимости Мэйси должна была бы выставить сигнал опасности. И никаких общений по телефону.

Довольно регулярно на один из адресов в Европе приходили простенькие письма с описанием ее нью-йоркской жизни. Для посвященных в дела нелегала Добровой это были отчеты о ее работе. Обусловленными фразами давала знать, как продвигаются дела.

А редкие письма от родных, присланные от мамы из Ленинграда передавал резидент. Из дома успокаивали, сообщали, что все здоровы. Письма тут же уничтожались. Их Доброва мгновенно заучивала наизусть и повторяла про себя в трудные минуты.

Вряд ли мать с сестрой еще верили, будто Маша работает в диппредставительстве СССР в далекой стране. Но им оставалось только верить и ждать возвращения, которое в ближайшее время не предвиделось.

Напряжение постепенно нарастало. Иногда Марию мучили сильные головные боли. Она ничего не скрывала от начальства. Полагала, что так действуют на нее тяжелые нервные перегрузки. Порой, когда становилось совсем невмоготу, выкраивая несколько дней, вырывалась из гигантского города на природу.

Она многое успела

Как и у всех новичков, ее салону «Глен визитин сити сервис» потребовалось время на раскрутку. Помогли не только объявления в газете, но и ее личное обаяние. Записей к новому косметологу постепенно становилось все больше. Появились постоянные клиенты. Узнав о косметологе-полиглоте, в салон потянулись дамы разных национальностей. И сплошные женские разговоры на самые разные темы, среди которых невольно всплывали политические и военные.

Но болтовня, в которой лишь изредка проклевывались зернышки полезной информации, вскоре перестала удовлетворять нелегала Доброву. Она дала понять резиденту, что хочет перейти к серьезной работе. После доклада в Центр на эту просьбу ответили положительно. Разрешили перейти к вербовке, посоветовали больше внимания уделять знакомствам с государственными служащими.

Приближались выборы, на которых, по прогнозам аналитиков, должен был победить молодой Джон Кеннеди. А как расценивают его позицию аналитики американские? Есть ли шансы у главы СССР Никиты Хрущева если не растопить лед холодной войны, то все же продвинуть вперед советско-американские отношения? Информация по этим направлениям начала поступать от Глен Мореро регулярно.

В середине марта 1961 года Мэйси был передан для работы ценнейший агент «Дион». Как-то, находясь в Швейцарии, он сам обратился в разведку с предложением работать на Советы. Что подвигло? По его намекам, из-за чрезмерной любви к картам у него возникли проблемы с финансами. И человек, получивший оперативный псевдоним «Дион», захотел решить их таким вот способом. Принимая его предложение, военные разведчики, конечно, рисковали. «Дион», получив вознаграждение за предоставленную информацию, согласился на дальнейшие встречи в США и Европе. Предпочитал личные контакты. Рвачом не был. С согласия «Диона» плату за сотрудничество определяла советская сторона.

Заслужил высочайшие оценки при передаче стратегической информации: планы США о нанесении ядерных ударов в 1950-х годах по территории СССР — блеф. У его страны нет сотни атомных бомб, необходимых для уничтожения. А вот в 1959 году ситуация ухудшилась. Бомбы, как и средства их доставки, появились, и новая операция «Дропшот» может обрести конкретные очертания.

На одном из зимних курортов США и состоялась встреча двух лыжников-любителей средних лет — Мэйси и «Диона». Почти одногодки, они понравились друг другу. Помощник рассказал спутнице о готовящихся США планах проведения нескольких серьезных военных операций против Кубы. Источник, занимавший высокий пост заместителя директора одного из важных государственных ведомств, давно работал на разведку. Понимал, что интересует Москву. Мэйси передала «Диону» пакет с несколькими тысячами долларов и рождественский подарок — тоже выраженный в зеленых денежных знаках. Агент все это заслужил. А упреждающая информация в числе прочих сведений помогла Фиделю Кастро уничтожить десант кубинских эмигрантов, пытавшихся высадиться в Заливе Свиней.

«Дион» предупредил и о серьезной перестановке кадров, ожидающей государственные учреждения. Джон Кеннеди решительно избавлялся от прежних кадров, создавая команду из своих новых беспрекословных единомышленников. Так, сочтены дни на посту директора ЦРУ Алена Даллеса. Кеннеди не простил ему бездарно проведенной операции. Да и подозревал, что утечка информации о вторжении произошла из недр Разведывательного управления.

Агент «Дион» предупредил и о своем возможном назначении в посольство одной большой, от США далекой, страны. И действительно, вскоре он уехал в Африку. С этим ему точно повезло.

А военная разведка представила Марию Дмитриевну Доброву к ордену Трудового Красного Знамени.

Нелегал обзавелась множеством полезных для разведки знакомств. Они особенно пригодились в 1962 году. Назревал опаснейший момент в современной истории, позже названный Карибским кризисом. Мэйси чувствовала, как накаляется обстановка. Посетительницы ее косметического салона дружно жаловались на то, что мужей — старших армейских и особенно морских офицеров — отзывают из отпусков. Те неделями не могут вырваться домой. Армия и флот приводятся чуть не в боевую готовность. А ее близкая подруга и вовсе предложила бежать из Нью-Йорка в какой-нибудь захолустный штат. Может, там удастся переждать атомную войну с Советами, которая вот-вот разразится. Как не поверить в то, что говорит любовник подруги — адмирал, на днях отплывающий с эскадрой куда-то поближе к Кубе. Чуть не дюжина сообщений такого рода, переданных Мэйси из Нью-Йорка, были восприняты в Москве «положительно».

Мэйси сложными путями удавалось на короткое время приезжать на Родину. Во время одного такого отпуска в обстановке строжайшей секретности ей был торжественно вручен орден Трудового Красного Знамени.

В связи с окончанием многолетней командировки прежнего резидента капитан Доброва перешла в распоряжение нового руководителя. Он работал легально, под крышей дипломатического учреждения. Все шло, кажется, как и должно было. Полковник Поляков тоже собирался домой, так что сотрудничество обещало быть недолгим.

Но против предательства нет спасения.

Мэйси почувствовала: что-то не так. Изредка казалось, что она под слежкой. Около дома иногда она видела припаркованную машину марки, которую использовали в ФБР.

Видимо (пишу очень осторожно), насторожился, и не без причин, и Центр. Приказал активную работу прекратить. Глен Мореро получила паспорт на имя Марианны Грей. Уходить при получении сигнала об угрозе безопасности и экстренном возвращении надо, как и предусмотрено, через Канаду.

6 мая 1963 года она увидела тревожный сигнал: белый крест нанесен не мелом, а краской.

Есть на этом свете правда

С чем сравнить гигантский труд генерал-лейтенанта ГРУ Леонида Гульева? Разведчик сам успешно действовал в Штатах. Долгие годы ушли у Леонида Александровича и его товарищей на установление истины: капитан Доброва до последнего вздоха оставалась верна присяге. А наветы американцев, их вбросы — типичные приемы, отработанные ФБР.

Искренне благодарю коллег генерала Гульева за все ими сделанное во имя справедливости и за предоставленные материалы о Марии Дмитриевне. Возьму на себя смелость утверждать: мужество и стойкость разведчицы-нелегала капитана Добровой, погибшей при выполнении специального задания, заслуживают высокой награды. Пусть и посмертной.

Бриг доставлял секреты НАТО

Михаил Владимирович Федоров

(1916—2004)

Михаил Владимирович Федоров и его жена Галина Ивановна стали одной из первых семейных пар наших нелегалов, рассекреченных внешней разведкой.

Но об их работе — долгой и успешной, больше 15 лет продолжавшейся, — известно немного. Супруги даже написали две брошюры о своей работе. Однако и десятилетия спустя государство, в котором они добывали чужие секреты, называют «одной страной Западной Европы». По описаниям похоже на Бельгию, в столице которой — Брюсселе находится штаб-квартира НАТО. Впрочем, страна смахивает и на Швейцарию — нейтральную, но густо «заселенную» всеми разведками мира.

Главное другое: в 1959 году Федоровы сумели завербовать важнейшего источника из штаб-квартиры НАТО. И донесения пошли в Москву непрерывным потоком. Передано около четырех сотен документов, среди которых немало помеченных высшим грифом секретности.

Среди них «Единый комплексный оперативный план ядерного нападения на СССР». В годы работы супругов-нелегалов в зарубежье, авторы безумного замысла несколько раз его отшлифовывали, доводя до убийственного совершенства. Ради того, чтобы покончить с Советским Союзом, где по дьявольскому замыслу с лица земли сметались все города-миллионники, натовцы были готовы уничтожить не только нас. По принятой в плане «Дропшот» доктрине, ядерная война должна была вестись и на территории ФРГ. Разработали четыре варианта ядерных ударов — от легкого до тотального. К примеру, были заранее принесены в жертву жители Гамбурга. А решение, какой силы удар наносить по СССР, Германии и Чехословакии, доверялось принять единолично, без консультаций с союзниками американскому генералу, командовавшему Объединенными силами НАТО в Европе.

Помогли избежать ядерной войны в период Карибского кризиса 1962 года документы, добытые Федоровыми прямо из центра руководства боевыми действиями НАТО. О Карибском кризисе написаны горы томов и монографий, однако все равно известно о нем далеко не все.

Так кто же эти люди, которым столько удалось? Начнем с руководителя пары Михаила Владимировича Федорова. Он из рабочей семьи, родился под Петербургом. Отличался отменным здоровьем и любовью к спорту. Поступление в 1935 году в Ленинградский институт физической культуры и спорта имени Петра Лесгафта стало воплощением мечты. Наверное, получился бы из Федорова неплохой тренер. Но его приметила разведка.

В последние дни учебы беседовал с ним дотошный сотрудник военкомата. Он же после экзаменов подошел к только получившему диплом выпускнику, предложил поговорить по душам. И, сидя на пустой трибуне институтского стадиона, Михаил подивился осведомленности собеседника. Тот, понятно, никакой не военкоматовский, изучил его короткую биографию досконально. Задал несколько вопросов, ответами на которые остался явно доволен. И тут же предложил Федорову: «Давай к нам, в военную разведку». Отказываться от таких предложений было не принято.

Официально Михаила Федорова призвали в армию 1 сентября 1939 года, в день, считающийся началом Второй мировой войны. 5-е управление Генерального штаба Красной армии вскоре отправило новичка на индивидуальную учебу в город Белосток.

Уже тогда видело начальство в Федорове закордонного разведчика, в современном понятии — нелегала. С физической подготовкой все было, конечно же, в полном порядке, с работой на рации — тоже. А языки — немецкий, польский — осваивать было поначалу сложно. К Михаилу прикрепили преподавательницу, занимавшуюся с ним индивидуально. Приходилось торопиться. Заброска в Польшу предстояла уже во второй половине июня 1941 года, а из Варшавы надо было во чтобы то ни стало перебраться в фашистскую Германию.

Но во второй половине июня пришлось Федорову оборонять Белосток. Михаилу, взращенному на песне «Красная армия всех сильней», в первые дни войны приходилось очень трудно. Понимал: Белосток не удержать. И вместе с другими чекистами пытался организовать в обреченном на сдачу городе нечто вроде подпольной резидентуры. Но где взять нужных людей, куда они запропастились, все те, казавшиеся такими верными? Таковых набралось совсем немного.

Наши отступали, а немецкие самолеты на бреющем косили пулеметными очередями тысячи бредущих на восток беженцев. Эти страшные картины вспоминались Михаилу Федорову до конца дней. Тут главное было не только сохранить жизнь и добраться до разведотдела штаба отступавшего Западного фронта. Надо было не потерять веры.

Удалось. Позже он участвовал в кровавых боях под Вязьмой. Судьба Михаила хранила. Достойно отвоевав первые месяцы войны, он приступил к своим прямым обязанностям разведчика. Отбирал людей для создания в немецком тылу партизанских отрядов. Собирал по крупицам информацию о передвижении немецких частей. Его руководство думало, что хорошо владеющий немецким языком Федоров будет допрашивать перебежчиков и сдавшихся в плен немцев. Но враг бился до последнего, руки не поднимал, а добровольных перебежчиков за 1418 дней войны набралось всего-то около тысячи.

Место Михаила было в диверсионно-разведывательных отрядах специального назначения. Множество раз и на длительное время переходил линию фронта. Сначала сражались на Псковщине. Потом на земле оккупированной Белоруссии. Под Барановичами, важном железнодорожном узле, они взрывали дороги, пускали под откос поезда. 27 месяцев на территории врага.

Его отозвали в Москву в августе 1944 года. На подготовку к нелегальной работе в Великобритании в Главном разведывательном управлении ему отпустили год.

Был готов, однако на Альбионе в 1945-м не повезло. Первый случай на грани провала для нелегальной разведки хрестоматийный. Работал под чужой фамилией в одном иностранном посольстве, где чуть не столкнулся лоб в лоб со своей преподавательницей языка из разведшколы в Белостоке. Ускользнул чудом, сноровисто спрятавшись в каком-то кабинете. Стали разбираться: как в посольстве иностранной страны появилась советская гражданка. Ничего особенного. Посланная в краткосрочную командировку в Лондон, заглянула в посольство к работавшей там подруге. И чуть не провалила бывшего ученика.

А вот дальше последовала загадочная история. Его чуть не застрелил из пистолета секретарь того самого иностранного посольства, где Федоров работал под чужим именем. Так и осталось непонятным, то ли хотел забрать у Федорова важные документы, к нашему разведчику попавшие, то ли действительно произошла случайность. А может, дипломат имел дела с британской разведкой?

Везением и не пахло. Меньше чем за год — две серьезные неприятности. И Михаила быстро отозвали в Москву. В 1947 году предложили работать во внешней разведке. Предстояло по очень сложной, несколько запутанной легенде сначала осесть в одной стране, а уже из нее перебраться в государство Западной Европы, представлявшее особый интерес для разведки. Осуществить эту многоходовку в одиночку нелегалу нереально. Холостяку Федорову требовалась надежная помощница, верная спутница, попросту — супруга.

В книге Федоровых «Вся жизнь конспирация» история их знакомства описывается неброско. В столовой на Лубянке красавец-чекист, герой войны Михаил случайно сталкивается со скромной и обаятельной Галиной. Знакомство перерастает в дружбу. А затем, как и положено, в любовь. Впрочем, по воспоминаниям ряда свидетелей, в развитии событий не было места воле случая. Пару готовили, подбирали, искали кандидатов из уже имевших опыт, в том числе и фронтовой, разведчиков. А совместный рабочий обед стал логическим завершением задуманного в высоких кабинетах. Сначала дело шло вяло, но потом наладилось. Бытует легенда, что идея соединить во имя нелегальной разведки судьбы двух симпатичных молодых людей пришла в голову Александру Михайловичу Короткову. И нелегальная пара разведчиков Мукасеев, и Федоровы, да и другие дуэты нелегалов, которым никогда не суждено обрести известность, почитают его отцом родным. Словом, женитьба Михаила Владимировича Федорова на Галине Ивановне Маркиной стала логичным, продуманным началом их второй, нелегальной жизни. Дальше учеба, языки, направление в дружественное нам тогда государство, откуда пара под видом беженцев и попадает в перекрестье Европы, в самый центр непрерывно развивающихся бурных событий.

Предполагается, что трамплином для переселения на капиталистический Запад выбрали Польшу. Торопиться было никак нельзя. Провели там больше времени, чем хотелось, но зато достаточно, чтобы легенда обросла истинными событиями и совсем не выдуманными деталями. Расставание с промежуточной страной прошло вполне естественно, подозрений вызвать не могло. Но вместо спокойного вживания в иную жизнь эмигранты из Восточной Европы на три года попадают под колпак контрразведки. Неожиданно в новой стране пребывания возникли сомнения в подлинности их документов. Тем более странно, потому что в дорогу их «снаряжал» сам Павел Георгиевич Громушкин — лучший в разведке специалист по изготовлению документов. Ему даже удавалось делать американские паспорта: приходилось, так требовалось в США, ставить на первой странице не одну, как в большинстве стран, а две выпуклые печати. Однажды, когда документы, «автором» которых был полковник — художник, заслуженный работник культуры РСФСР, попали на экспертизу к опытнейшим специалистам чужих спецслужб, их вердикт оказался необычным: «Этот документ никогда не выдавался, но является подлинным».

А в европейской стране вызвало сомнение свидетельство о браке, выданное Федоровым, конечно, на их легендированные имена. И разведчики пошли на смелый, как мне кажется, даже чересчур, шаг. Подали в суд. Настолько верили в искусство Громушкина и в свою удачу. Назначенная экспертиза подтвердила, что свидетельство самое настоящее.

Однако подобное недоверие, постоянные провокации заставляют Центр даже планировать вывод «Сепа» и «Жанны», как именовали нелегалов, обратно в Союз. Но формулировка приказа о возвращении все же оставляла им возможность рискнуть, решить для себя, нужна ли такая опасная игра с чужими спецслужбами. Они остались. На 15 лет. И сколько персонажей проходит через их жизнь! Вот их главная вербовка: агент «Бриг», занимающий высокий пост в НАТО. Холеный, иногда излишне самоуверенный, несколько эгоистичный, иногда и капризный. Но все отрицательные качества искупаются одним: убежденный пацифист «Бриг», порой рискуя головой, трудится на советскую разведку. И без всякого вознаграждения. Его он отвергает категорически. Единственный принятый подарок — это преподнесенные «Сепом» перед самым отъездом запонки. «Бриг» не только передал копии единого комплексного оперативного плана НАТО по Европе, но и сообщил разведчикам, что в странах — участницах блока создаются новые спецслужбы, сотрудники которых будут нацелены на поиск среди высокопоставленных чиновников Запада лиц с левыми взглядами. Чуть что — и отсев, надо соблюдать величайшую осторожность. Особую ценность представляла информация, которую агент передавал накануне ежегодных сессий ООН о позициях западных стран по главным вопросам.

Карибский кризис 1962 года не застал Федоровых врасплох. «Бриг» дал знать, что американцам известно о советских ракетах средней дальности, доставленных, как нам казалось, тайно и незаметно, на Кубу. Около 100 тысяч американских солдат готовы высадиться на остров. Затем «Бриг» передал важные уточнения: в силу некоторых причин президент Кеннеди готов к переговорам. Каких, писать пока не стоит, однако истинные причины стали известны «Бригу» и паре наших нелегалов. Так что благодаря и Федоровым конфликт, который мог перерасти в третью мировую войну, удалось урегулировать. Впоследствии удалось узнать, что и у американцев был свой источник информации: предатель Олег Пеньковский. Возникает естественный вопрос: кем же был сотрудник НАТО под оперативным псевдонимом «Бриг», если имел доступ к таким секретам? Нашим другом. А настоящее его имя никогда не будет раскрыто.

А вот архитектор Морис, самовольно ворвавшийся в жизнь «Сепа» и «Жанны», — персонаж сугубо отрицательный. Что заставляет этого небедного человека старательно шпионить за «Сепом» и «Жанной», осложняя их жизнь бесконечными иезуитскими проверками? Но супруги быстро раскусили стукача. Он, как только мог, хулили СССР, пытаясь вывести своих «друзей» из себя гнусными небылицами о советской жизни. Они в основном молчали, иногда поддакивали. Что еще оставалось делать? Нельзя же было взять и выгнать Мориса из дома. Приходилось терпеть.

И каких железных нервов потребовала их срочная поездка из страны пребывания в Кёльн для встречи с источником. Все идет благополучно, но… Кельнер в поезде в полном недоумении: только вчера он обслуживал приятную семейную пару по дороге туда. Прошло всего несколько часов, а они уже мчатся обратно. Немного странно? Надо же было на него нарваться. На ходу сымпровизировав, «Сеп» и «Жанна» нашли достойное объяснение такой скорости перемещения.

Или возникает относительно стандартная ситуация. У них на вилле с десяток дней должен прожить другой наш нелегал. Его имени они не знают. И вдруг в дом нагрянул добросовестный трубочист, раньше времени вернувшийся из отпуска. Нельзя, чтобы он увидел чужого, как раз на чердаке около дымохода и спрятавшегося! Вдруг заговорит с незнакомцем, а московскому гостю, отправлявшемуся из, скажем, Бельгии в другую страну, никак не объяснить трубочисту незнание языка. «Сеп» с «Жанной» вынуждены разыгрывать целый спектакль. Они в главных ролях, а нелегал так и остается за сценой. И трубочист понимает, что пришел он не вовремя.

И так 15 лет. А потом возвращение домой. Но какое необычное: пара нелегалов еще десятилетие продолжала под чужими именами выезжать в Италию, Португалию, Великобританию, Италию…

Скромная дама в темных очках

Галина Ивановна Федорова

(1920—2010)

Галина Ивановна считала свои первые годы в зарубежье сплошным испытанием. Нелегко было осваиваться. Как-то вызвала подозрение всего лишь одним, оказавшимся неверным, жестом. Сняв очки, положила их стеклами на стол. Сидевшая рядом знакомая, удивления не скрывала. Выговорила обосновавшейся в стране приезжей, что интеллигентные люди так не поступают. Прочитала целую лекцию на тему, как снимать очки, как их протирать и хранить. Во всех подробностях объяснила, что возможный работодатель никогда не примет на приличное место невежду, так небрежно обращающегося с очками. Ведь если заметят клиенты… Галина Ивановна думала несколько о другом: а если бы заметила контрразведка?

В Варшаве она впервые увидела странный предмет, который использовали в парикмахерской женщины. Оказалось, что это — фен. Таких женских штучек-дрючек дома тогда не видывали. Хороша была бы Жанна, узнай она о предназначении фена только попав в Западную Европу. Или совсем уж азбучное: Жанна подрабатывала при полном безденежье няней и однажды, прогуливая чужого ребенка, лицом к лицу сталкивается в столице чужого государства со своими бывшими сослуживцами. Тут все зависит только от них: поймут ли, что узнавать, подавать знаки нельзя. Поняли.

У Федоровых так и не было детей. Как и у другой пары нелегалов, Героя Советского Союза Геворка Вартаняна и его супруги Гоар. Нет, Центр не налагал запрет на потомство. И некоторые, к примеру, Герой России, нелегал Алексей Козлов с супругой возвратились домой даже с двумя детишками. Пополнение семьи придает дополнительный статус, снижает уровень подозрительности. Но «Жанна», она же Галина Федорова, откровенно рассказывала о причине добровольного отказа (или отречения) от материнства. Трудно было работать на грани постоянного риска и воспитывать детей. Это осложнило бы свободу передвижения, сковало бы возможности оперативной деятельности. Чувство долга перевесило. Желание принести еще большую пользу взяло верх, заставило отложить материнство на потом… Когда вернулись, о продолжении рода думать было поздно. А вот без настоящей семьи, без доверительных отношений нелегальной паре никак нельзя, считают «Сеп» и «Жанна». Быть может, не провалился бы англичанин Гордон Лонсдейл, он же наш нелегал Конон Молодый, если бы рядом была вторая половина, обязательно засекшая бы со стороны слежку. И не арестовали бы Абеля — Фишера, окажись с ним рядом заботливая жена, удержавшая от рискованного вечернего посещения прежней квартиры. Женщине легче прикрыть мужчину, взять на себя с виду невинные расспросы: за границей, да и у нас, даме все же отвечают вежливее, подробнее. Она не привлекает такого внимания. А кто предоставит возможность разведчику работать ради дела, как не жена? Кто избавит его от ежедневных забот, отвлекающих от главного?

Этим главным для технического секретаря сельхозотдела Наркомата финансов Галины Маркиной еще в 1939 году стала разведка. Сначала чисто техническая работа, потом стали поручать выполнение оперативных заданий.

Военной осенью 1941 года в случае сдачи Москвы она должна была остаться в городе. Связная в возрасте 21 года подбирала конспиративные квартиры, подыскивала места, где можно было бы хранить оружие и оборудование для подпольных типографий. Помогала готовить людей самых разных профессий, от разведки очень далеких, зато стране преданных и на все ради нее готовых, для работы в подполье.

Москву не сдали, и набравшаяся опыта Галина Маркина в составе группы особого назначения 4-го управления НКВД готовила диверсантов для заброски в немецкий тыл.

Ей поручались задания самые необычные. Возникла идея сформировать на территории СССР польскую армию под командованием генерала Владислава Андерса. Это сейчас мы знаем, что попытки привлечь польское офицерство к борьбе с гитлеровцами были в принципе обречены на неудачу. Но тогда надеялись, что во имя победы над общим врагом — Гитлером поляки хоть на время забудут об имперских амбициях. Сталинское начинание было приказано подкрепить усилиями наркома НКВД Лаврентия Берии. По его поручению за работу с плохо идущим на контакт генералом Андерсом, получившим в виде компенсации за пребывание у нас в плену 25 тысяч рублей (сумма по тем временам немыслимая), отвечал уполномоченный по иностранным военным формированиям на территории СССР Георгий Жуков. И в наши дни молва, да и историки тоже, путают майора-разведчика Георгия Сергеевича Жукова с маршалом Победы Георгием Константиновичем Жуковым. А заодно и приписывает лейтенанту НКВД Галине Маркиной, помощнице Георгия Сергеевича, работу с великим военачальником. Не было такого.

Зато было общение с Берией и его недовольство «польским отделом», так и не наладившим сотрудничества с людьми Андерса. Галина Ивановна переживала, делала все, что только могла, но не получалось. Был случай, когда, разгневавшись по пустяку, Лаврентий пообещал Маркину повесить. Такое обещание могло обернуться не только шуткой.

Некоторое время Галина работала санитаркой в военном госпитале. Ее путь в нелегальную разведку был усыпан не только розами.

Заканчивалась Великая Отечественная война, наступала война холодная. Новые времена — новые задачи, потребовавшие знания иностранных языков. После двух лет учебы Галина Маркина сменила не только род занятий, перейдя во внешнюю разведку, но и фамилию, выйдя замуж за коллегу по профессии Михаила Федорова. Командировка в промежуточную страну пребывания — Польшу, затем вывод пары нелегалов в страну НАТО. Разведчиков предупредили: если почувствуете, что военный конфликт неизбежен, переходите на боевой режим работы.

И три года изнурительных проверок иностранными спецслужбами. Пытался расколоть разведчиков уже упоминавшейся в рассказе о Михаиле Федорове архитектор Морис. Постоянно и без приглашения, что в той стране не принято, являлся в гости. Не давал покоя расспросами о прошлой жизни. Поняв, что с «Сепом» его штучки не пройдут, занялся разработкой «Жанны». Однажды сунул ей в руки письмо на русском языке и внимательно следил за реакцией. А ее не последовало. «Жанна» со спокойным видом повертела листок в руках и с недоумением вернула.

Но и в этот сложный период Галина и Михаил старались завести «нейтральные» знакомства. Жанна подружилась с семейной парой, ожидавшей ребенка. Ее пригласили стать крестной, что оказалось труднее, чем научиться правильно обращаться с очками. Пришлось учить молитвы, да еще католические, на первых порах малопонятные. Знакомиться с обрядами. Регулярно посещать мессы. Зато в неведомой раньше роли крестной матери «Жанна» смотрелась прекрасно.

А когда хватка контрразведки чуть ослабла, «Сеп» и «Жанна» превратились в заядлых путешественников. Центр попросил попробовать отыскать друзей-агентов, работавших на Москву в довоенные и военные годы. Тут не все складывалось благополучно. Некоторые ушли в мир иной, другие были не склонны к возобновлению контактов. Зато с самыми верными связи возобновили. И вот где паре нелегалов понадобились языки. Помимо польского и немецкого «Жанна» свободно говорила на английском и испанском, а «Сеп» еще и на итальянском.

Было очень сложно с работой. Галина соглашалась на любую, даже временную — няней, секретаршей, кем угодно. Надо было показывать всем, внимательно за ними наблюдавшим, откуда берутся деньги на скромное существование в маленькой съемной квартире. «Сеп» использовал навыки, приобретенные при освоении профессии прикрытия. Работал механиком в автомастерской. Однажды чуть не прокололся на пустяке, не имеющим никакого отношения к рабочей профессии. Не взял чаевые — ведь советского человека они оскорбляют. Но происходило все не в СССР, и изумленный клиент обратился к хозяину. Тот погасил скандал, объяснив, что этот его парень не без странностей.

И все же от греха подальше «Сеп» сменил работу. Стал служащим в бюро. Потом совладельцем кондитерской, которая быстро прогорела из-за мошенника компаньона. Но полученный бизнес-урок пошел на пользу. «Жанна» и «Сеп» проанализировали его тщательно, будто разведданные. На деньги Центра они приобрели долю в довольно крупном магазине, чем только не торговавшем.

Однажды семейству повезло. «Сеп» покупал лотерейные билеты. И вдруг выиграл крупную сумму. Радостью поделились со всеми знакомыми, чтобы не возникало вопросов, откуда такое благополучие. Как того и требовали строгие правила поведения советского человека, всю сумму собирались передать родному государству. Но из Центра посоветовали потратить деньги на нужды, связанные с оперативной работой.

Впрочем, самостоятельно они заработали столько, что перед окончательным выводом из страны «Жанна» передала на нужды Родины два чемодана, набитых денежными купюрами. А сами они вернулись в Москву тоже с двумя чемоданами — это все, что можно было взять с собой после полутора десятков лет работы.

Но это было потом. А окончательно вписавшись в чужую жизнь, они купили виллу недалеко от столицы и оборудовали в одной из комнат место для радиоаппаратуры. Тайник такой, что обнаружить его было почти невозможно. Наладили связь с Центром. Передавать приходилось много. Москву особенно заинтересовали сообщения о новых американских базах в Турции и Греции, подтверждение об увеличении их количества в Западной Европе. Много внимания уделялось информации о милитаризации ФРГ. Бундесвер быстро перевооружался, что очень тревожило. Об этом, а также о том, кто непосредственно руководит операциями НАТО, регулярно сообщал их надежный источник прямо из штаб-квартиры этой организации. А перед отъездом тайник уничтожили, не оставив никаких следов своей работы.

Приходилось проводить и тайниковые операции. И здесь первую скрипку играла «Жанна». Уезжала, изображая отдыхающую, подальше от города, оставляла агенту в замаскированном контейнере новое задание и забирала подготовленную им информацию.

Не могло обойтись и без казусов. Однажды контейнер был заложен в трубу, да такую высокую, что «Жанне» было до ее верха не дотянуться. Пришлось подкатить крупный камень, взобраться на него, достать крошечный контейнер и быстро уйти.

Как-то после вечерней тайниковой операции «Жанна» с изъятым контейнером в дамской сумочке услышала за собой шаги и, похоже, мужские. Забеспокоилась, заспешила, а шаги все приближались. Ее догнал какой-то мужчина, намеренно прямо на ходу притронулся, тихо произнес какое-то число. Жанна возмутилась. Человек принял ее за ночную бабочку и назвал цену. Вот уж где она дала волю чувствам, отругав парня последними словами. А знала она их в совершенстве.

Дома никогда не говорили по-русски. Никаких книг на родном языке и никаких прослушиваний радиопередач. Единственное исключение — под Новый год они слушали поздравления, передававшиеся им из дома.

Случались и неожиданности. «Жанна» думала, что боли в животе быстро пройдут, а в госпитале сразу положили на стол: острый аппендицит. Придя в себя после операции под наркозом, сразу попросила, естественно, на французском, очки у медсестры. И по ее реакции поняла, что никаких слов на русском языке она не произносила.

«Жанна» и «Сеп» спокойно покинули страну, объяснив «нейтральным» знакомым, что попытают силы в Австралии. Друзья, знавшие об их коммерческой жилке, этому не удивились.

Казусы случились дома. «Сеп», он же Михаил, поначалу с трудом читал по-русски. Разговаривая, они не всегда быстро подбирали слова и при общении обращали на себя внимание иностранным акцентом. Может, это и к лучшему? Еще относительно долгое время двум полковникам предстояло выезжать в относительно недолгие — по сравнению с пятнадцатью-то годами! — командировки под чужими именами.

Когда в 88 лет Михаил Владимирович Федоров ушел из жизни, Галине Ивановне, которой тоже было за 80, помогали коллеги, друзья по управлению, к которому со дня прихода в нелегальную разведку и уже до последнего дня приписаны такие, как они с мужем. Она дожила до 90 лет.

Сколько было в нелегальной разведке таких пар, не ответит никто и никогда.

Множество лиц полковника К.

Владимир Иосифович Лохов

(1924—2002)

Его зовут Лохов, Владимир Иосифович Лохов. Разведчик, трудившийся в «особых условиях» в странах Среднеазиатского региона, первым сообщил в Москву о проекте «звездных войн» — «стратегической оборонной инициативе» Рональда Рейгана. Именно при звезде голливудских ковбойских фильмов, добравшегося до поста президента, в США началась разработка масштабной военно-технической программы, целью которой было уничтожение Советского Союза. После возвращения домой Лохов возглавил не просто один из отделов, а важнейшее направление нелегальной разведки.

О Лохове мне впервые, еще в веке минувшем, рассказывал легендарный генерал-майор Юрий Иванович Дроздов, возглавлявший нелегальную разведку в 1979—1991 годах. Но и в веке ХХI Юрий Иванович никогда не называл настоящего имени своего подопечного: «Фамилия его — Полковник К. Он не рассекречен, и вряд ли настоящее имя когда-нибудь станет известно, открытым мы его никогда не называли».

В 2017-м на 92-м году жизни ушел Дроздов. Да, время идет. И свидетельство тому медленное, иногда занимающее десятилетия раскрытие славных имен, томившихся из-за вполне понятной секретности в неприкасаемых архивах Службы внешней разведки. Когда народный художник России Никас Сафронов создавал серию портретов наших разведчиков, ему предоставили и несколько фотографий из дела загадочного нелегала. Портрет появился, и мы с живописцем обратились с просьбой, а нельзя ли…

Кто этот человек, что он сделал, если руководство СВР числит его в своем золотом фонде?

И вот для начала появились выдержки из частично рассекреченного досье. Полковник К. обрел имя: Лохов Владимир Иосифович. Многое, но далеко не все стало относительно понятно. Осетин из села Пичиджин, которое из-за крошечных размеров трудно отыскать на карте. Это Знаурский район Юго-Осетинской автономной области Грузинской СССР. Семья многодетная: старший брат Иосиф, сестра Вера, наш герой Владимир, а после него родились еще два брата — Шота и Заур. Тут легкой жизни быть не могло.

В годы войны и чуть позже — с сентября 1942-го по октябрь 1946-го — служил в армии. Был курсантом, потом командовал взводом 30-й дивизии войск МВД. Сын Лохова Игорь и дочь Алла не знают, где он воевал. Но в боевых действиях участвовал: был пулеметчиком. На ноге остался шрам от ранения. Эта страница жизни отца им неизвестна. Зато о многом другом рассказали мне подробно, за что Игорю Владимировичу и Алле Владимировне искренне благодарен, как и скромным людям, с детьми нелегала познакомившим.

Война закончилась, и демобилизованного с безупречной биографией поставили на должность инструктора Знаурского райкома Компартии Грузии. Доверие по советским временам великое.

Поступил на юридический факультет Бакинского университета. За все время учебы, с 1948 по 1953 год, ни одной четверки ни по одному предмету, сдавать экзамен всегда шел первым. Так было и в школе. Была одна четверка, но не в четверти, круглый отличник получил ее случайно. Успевал все. Избирался комсоргом. Выучил азербайджанский язык. Молодой юрист окончил университет с отличием.

Заядлый спортсмен, по тем временам высокий — 181 сантиметр, занимался легкой атлетикой, волейболом, фехтованием, бегал кроссы.

Еще на четвертом курсе был приглашен в КГБ. Может, помимо прочего, привлек тем, что с детства знал осетинский, русский, грузинский языки, а в школе радовал преподавательницу, настоящую немку, отличным немецким. Наверное, они пригодились в дальнейшем, но не на первых порах, пока работал оперуполномоченным в разных отделах МГБ Азербайджана. Его избрали парторгом организации, где служил и Гейдар Алиев, будущий генерал, первый секретарь ЦК Компартии Республики и президент Азербайджана. В характеристике значится: «Проявил себя добросовестным и инициативным сотрудником, приобрел опыт работы с агентурой».

Затем четыре года и десять месяцев специальной подготовки для работы в «особых условиях». Стажировка в одном из подразделений госбезопасности Москвы. Хотя из столицы пришлось уехать в Душанбе, где больше года жил в семье репатриантов, вернувшихся после пребывания за границей в нашу среднеазиатскю республику. Из какой именно страны вернулись? Из той, что интересовала советскую внешнюю разведку.

Совершенствовал сложный язык, «взял» его целенаправленным трудолюбием не за пятилетку, как другие, а за три года. Да еще учил английский. Но здесь нельзя было и переусердствовать. По легенде, нелегал и не должен был выдавать себя за англичанина.

По рассказам детей, отец никогда не кичился знанием языков. Считал себя обычным человеком, обладающим определенными способностями. И примером своим доказывал, что поставленной цели добиться можно только целенаправленным, постоянным трудом. Писал сложные слова на карточках и упорно повторял, повторял. И никакого акцента. А все его братья и сестра говорили и на русском с осетинским акцентом, что вполне понятно. С каким же еще?

Владимир Лохов не стал бы нелегалом без тяжелого труда. Он готовился к этому, работал, потому что какой у нелегала может быть акцент? А если может, то под это должна быть придумана легенда. Но придумать ее будет очень нелегко.

А при обучении у преподавателей сложнейшего языка даже возникали сомнения. Вдруг грузинский, осетинский, азербайджанский языки все же неожиданно проявят себя и у будущего нелегала подсознательно появится нежелательный акцент. Такое бывало. Но не у Лохова.

Кстати, считается, что носители языка лучше донесут все его тонкости до обучаемого. Не всегда это так. Российские преподаватели не хуже. Они точно знают потребности и возможности своих подопечных, типичные сложности в усвоении. Быстро определяют степень восприимчивости.

И ни в коем случае нельзя останавливаться, делать паузы в обучении. Иначе уже приобретенные навыки могут исчезнуть.

Сын Игорь вспоминает, что у отца вдруг появлялись новые нотки. Это он, беседуя с кем-то, позже «ловил», имитировал, копировал манеру разговора собеседника. Отсюда и необычные интонации, которые Владимир Иосифович потом спокойно «убирал». Тут, наверное, проявлялся и определенный артистический талант.

А вот возвращаясь из длительных командировок, по-русски какое-то время говорил с акцентом той страны, где приходилось работать.

Получил, как и полагается в нелегальной разведке, две профессии прикрытия, востребованные в любом регионе мира — шофера и фотографа.

Потом уехал года на полтора сторожем или, если хотите, смотрителем здания бывшего советского консульства в стране, язык которой должен был отшлифовать до совершенства. Это наше учреждение было временно — до лучших времен, которые потом настали,— закрыто.

На огромной территории — Владимир, его жена Нонна, сын Игорь. Больше никого. На ночь выпускали собак, да таких, что при случае могли и порвать. Но без ЧП не обходилось. Как-то упала стена — глиняная, смешанная с соломой. Отделались, как говорится, легким испугом.

В большом, совсем не столичном городе никаких русских. Общаться приходилось только с местными носителями труднейшего языка. За всей семьей ходила наружка.

Лохов изучал быт, нравы, религию, манеру общения. Восток — дело тончайшее, и время, потраченное для лучшего понимания чужой и для осетина действительности, зря не пропали. В 1962 гду на огромном базаре его уже принимали за жителя этой страны. А на базаре никого не обманешь. Даже если как следует не поторгуешься, вызовешь подозрения. Знание языка у Лохова такое, что хоть муллой читать проповеди.

Не случайно напоминаю о национальности полковника К. Внешность у него была, так уж получилось, подходящей для разработанной легенды оседания.

Привожу отчет будущего нелегала для московского руководства без всяких поправок: «В целом я считаю себя вполне готовым к выполнению заданий в нелегальных условиях за границей. С теми знаниями в языке, быте и религии мусульман, оперативными и другими знаниями, которые мне удалось получить при огромной помощи товарищей из Центра, а также при наличии той внешности, которой наградила меня природа (теперь понимаете, почему я говорил о внешности. — Н. Д.), нам кажется, что в странах Востока мне удастся сделать очень много полезного».

Ни разу за время труднейшей учебы не проявлял ни малейших колебаний по поводу успеха предстоящей командировки. Обращался в Центр: «Хотел бы быстрее выехать на задание, уже надоело ходить в учениках».

В 1963 году нелегал появляется в «промежуточной» стране, через которую ему предстояло проникнуть в другое государство. Удалось достать подлинные документы местного жителя, по терминологии разведки — «двойника». Тот умер, но его смерть не была зафиксирована. Полученный разведчиком внутренний паспорт был подлинный. Через несколько месяцев с этим документом было приказано на долгое время перебраться в другое государство, гораздо больше интересующее Службу. В начале 1964 года обратился с просьбой выдать заграничный паспорт. Пришлось подождать, видимо, его проверяли. А в мае, легально пересекая границы нескольких государств, наконец добрался до страны, где и предстояло осесть.

Возникший вот уж действительно из небытия персонаж развил бурную и удачную коммерческую деятельность. Бизнесмен-иностранец вошел в число совладельцев компании, добывающей минеральные ископаемые. Купил небольшую авторемонтную мастерскую.

Взял в аренду кинотеатр. Отличное прикрытие для нелегальной деятельности, которая шла так же успешно, как и коммерческая. Надо было чем-то привлекать публику. Так, перед сеансом шли показы не привычных журналов, а невинно-забавных фильмов, не требующих перевода. Особенно нравился зрителям наш «Пес Барбос и необычный кросс». Народ валил валом, и аренда быстро окупилась. Часть прибыли он исполнительно передавал в Центр. Помимо этого, кино сближало, помогало установить связи с местной интеллигенцией. Было о чем поговорить за чаем. Если удавалось, обсуждение кинофильма переходило в другую, более интересующую разведчика область. При этом риск привлечь к себе внимание — минимальный.

Иногда по заданию Центра выезжал в другие страны. Изучал обстановку. Из одной, славящейся шикарными местами для отдыха, быстро уехал. Жизнь там текла настолько спокойно, что делать нелегалу было практически нечего. Никакой полезной информации даже не предвиделось.

Двусторонняя связь с Центром была налажена. Использовались радио, тайниковые операции, тайнопись. В 1965 году на связь разведчику передали ценного источника. Удалось создать агентурную сеть и оперативно наладить ее работу. Этому помогали приобретенные связи в коммерческих кругах. Благодаря обаянию, прекрасному знанию языка он был по-настоящему своим и во влиятельной иностранной колонии вошел в число заметных лиц среди тех, кто искренне считал его соотечественником.

Информация в Москву шла самая разнообразная. Что было отмечено медалью «За боевые заслуги».

Здравствуй, чужая мама

Но, как часто бывает во всех видах человеческой деятельности, а в разведке тем более, для развития успеха требуются все новые и новые усилия. Возникла у Лохова необходимость получить некоторые дополнительные документы, подтверждающие его личность. Давно умерший «двойник», под именем которого и жил разведчик, родился в горном ауле, где его годами считали без вести пропавшим. Как и полагается, верила в возвращение лишь старушка-мать.

И здесь, считаю, надо передать слово Юрию Ивановичу Дроздову, называвшего Лохова Полковником К.:

«Потребовалось немыслимое. Наш нелегал должен был попытаться сделать так, чтобы слепая женщина из чужого и далекого высокогорного селения признала Полковника К. своим сыном. Признает — и тогда у него появится настоящая мать с арабского Востока.

Полковник К. — осетин. Жалко, что таких теперь нет. Когда у К. возникли трудности с проверкой некоторых моментов его легенды, он вступил в переписку со своими легендированными родственниками. Тут учитывался промежуток времени, который был заложен в его истории: больше полутора десятков лет К. не приезжал домой в “свой” аул. Выяснили, что мать его ослепла. К. убеждал Центр, что не будет большого риска, если он встретится с родственниками, чтобы подкрепить собственную легенду.

Но руководители Комитета и внешней разведки считали такой шаг слишком смелым. Пусть не с мамой, потерявшей зрение, но с родственниками у реального “двойника” могла быть переписка. А люди в то сравнительно недалекое время имели обыкновение посылать домой фотографии. Может, и умерший присылал снимки многочисленным дядям-тетям.

Лохов этот вариант не исключал, но решил, что если и присылал, то сколько же воды утекло. Он рискнул сам отослать «родственникам» свои изображения. Не хвастовство, но снимок на фоне собственного дома, новенького автомобиля говорил об удачливости блудного сына. Здесь грани риска превосходили все допустимые границы или были где-то с ними рядом. Операция выглядела исключительно опасной для нелегала. И все-таки после длительных размышлений, всевозможных взвешиваний и колебаний, К. получил добро от Центра.

Нелегал подстраховался. В нескольких километрах от села в укромной низине его ждала машина. У водителя запрятаны документы, в них К. значился под другим именем. И еще билет на самолет. Сначала в одну европейскую столицу, потом пересадка — и в другую. Сложись вдруг обстоятельства неблагоприятно, не признала бы мать в К. своего уехавшего на заработки сына, и главным для него было бы успеть к самолету. На удачу, горное селение находилось не так далеко от столицы и аэропорта.

Настоящий же выходец из аула сделал отличную карьеру. Устроился в европейскую фирму, по-настоящему разбогател. В первые годы даже наведывался домой, присылал подарки, но потом куда-то исчез. И даже близкие не подозревали, что родственник умер. А вот Полковник К. это знал.

Разведчик обратил внимание на совпадение: он был очень похож на ушедшего. Потому и решился на встречу с матерью. Не зря ведь говорят, что родная мать всегда узнает своего сына. Почти с этим согласен: может узнать. Но скажет ли окружавшим ее бедным или очень небогатым людям, живущим в горах, что это — чужой человек? Полковник учитывал нюансы. Сын исчез полтора десятка лет назад. К., как и его “двойник”, тоже успел сделать за границей неплохую деловую карьеру. Денег бизнесмен зарабатывал столько, что даже мог помогать своим коллегам по нелегальной разведке. Он заранее оповестил родственников о прибытии. Захватил для всех, как на Востоке и принято, подарки. Мать готовилась принять и обласкать родного сына. К. был отлично одет, приехал на шикарной машине. Как было близким и особенно матери его отвергнуть? Хорошо, пусть даже не сын. Но он-то искренне считает немолодую женщину матерью, зачем его разуверять, отталкивать? В конце концов, идти против всех?

Конечно, могло возникнуть, а что, если бы она?.. И на это “если бы” было готово объяснение. К. спросил бы у родственников, здорова ли мама, показал бы всем семейную фотографию, сделанную немногим меньше двух десятилетий назад, когда сын приезжал в аул. Сходство с умершим — невероятное. Как отказаться от такого родственника?

Нелегал знал труднейший язык превосходно. Здесь можно сравнить полковника К. с легендарным Героем Советского Союза, нелегалом Николаем Кузнецовым, не просто безукоризненно говорившим на немецком, но и освоившим несколько его диалектов. Рождает же наша земля таланты.

К. заранее дал знать о точном времени приезда, сообщил о подарках. Казалось, все было учтено. Но все учесть и предусмотреть действительно очень желательно, но невозможно. Весь аул вышел его встречать. К. торжественно вели к матери: на скамье у родного дома сидели несколько женщин. В чадрах. И конечно, узнать, кто “родная мать”, было практически нереально. Но пока нелегал мучительно размышлял, его слепая мама поднялась. Поддерживаемая соседками, которые, видно, и признали в приближавшемся богато одетом господине сына, встала перед ним на колени. Она его всего ощупала, произнесла молитву во славу Аллаха и назвала нашего полковника сыном. Признала. Красивый был парень. После почти двух десятков лет, которые К. провел вне дома, все это было просто удивительно.

Для того чтобы создать и поддерживать эту легенду для нашего К., мы много сделали. Полковник К. проходил по той своей жизни как богатый человек. Кстати, даже подарки всем многочисленным “родственникам” купил не за счет государства, а из денег, заработанных своей европейской фирмой. Отремонтировал домик, крышу, поставил новую изгородь. Но дела — и это чистая правда — не давали возможности К. долго оставаться в ставшем родным селении. Три дня — и отъезд. Его ждала Европа. Через определенный срок к концу пребывания в ней он уже руководил крупной компанией.

И в расставании с мамой нет совершено ничего кощунственного, злого, неблагодарного. Наоборот. Святой его матери мы установили пенсию, которую получали содержавшие ее родственники. И больше десятка лет переводили деньги в селение, где она проживала. Может, и встреча с сыном, установившееся материальное благополучие, забота воодушевленных постоянной помощью близких тоже помогли ей прожить долго. Но сына она больше не увидела. Все равно оставался бы риск.

Подтверждение родства было использовано в оперативных целях, во многом позволившим Полковнику К. провести в мусульманской стране со сложнейшим политическим режимом пять лет. Он участвовал в очень серьезных мероприятиях, которые приходилось решать на Ближнем Востоке, и не только. Тут все было хорошо. Он провел в зарубежье немало плодотворных для себя и внешней разведки лет. Боюсь, никто и никогда деталей не приведет. А намекнуть… К. первым из наших, задолго до других, сообщил в Центр о проекте “звездных войн” — “стратегической оборонной инициативе” (СОИ) президента Рейгана».

Дочь Лохова Алла и сын Игорь, которые сердечно помогли мне, давали эпизоду встречи с «матерью» несколько иную трактовку. По словам их отца, она оказалась не слепой, а подслеповатой. В принципе, могла бы определить неладное и на ощупь, и по голосую. Поняв, что сын состоятельный и уважаемый человек, возможно, решила, что нет смысла докапываться до истины.

«Отец всегда отличался справедливым и сострадательным отношением к людям, — рассказал Игорь Владимирович. — Его родная мать родилась и жила в небольшой осетинской деревне. И это тоже играло определенную роль в отношении к полуослепшей женщине с нелегкой судьбой. Вся обстановка, уклад жизни очень похожа на родную Осетию. Даже одежды те же темные. И родная мать с его родины отцу тоже наверняка припомнилась.

Женщина из аула была спокойной, уравновешенной. Но и случись непредвиденное, у отца был готов продуманный отход. Он был уверен: никто в этом ауле за ним не побежит. Он не был засвечен. За ним никто не следил. Никакие спецслужбы его тут не ждали.

К тому же отец обладал потрясающей, заразительной верой в себя. Перед поездкой он прошел своеобразный тест. Ему задавали простые, но естественно возникающие вопросы, которые могли бы заинтересовать сельчан, не видевшихся с ним полтора десятка лет. Он отвечал экзаменаторам четко. И мысли не возникало: а вдруг я этого не сделаю? Наоборот: все пройдет и получится. В работе отец был всегда в себе уверен. А вот в быту, в жизни — нет».

Если я правильно понял детей, то пенсия «матери» выплачивалась из средств, полученных благодаря успешной коммерческой деятельности Владимира Иосифовича Лохова.

Риск не ради риска

Решительности в работе Владимира Лохова было гораздо больше, чем риска. А приходилось рисковать, и он заранее до мельчайших деталей продумывал каждый свой возможный шаг, намечал варианты для подстраховки. Но если ситуация обострялась, появлялись реальные риски, в дело вступала его решительность в их немедленном устранении.

Так, в одной стране Востока он сумел войти в круг влиятельных людей не только этого государства, но и всего региона. Информацию получал ценнейшую, пребывание в этой точке было важным для всей работы. Визу требовалось время от времени продлевать. Заглянул в консульство, где бывал не раз, в полной уверенности, что процедура для него чисто формальная, двухминутная. Но на месте хорошо знакомого сотрудика консульства сидел другой. Изучил досье обратившегося за продлением и вдруг отказал. Заявил, что посетитель не тот, за кого себя выдает.

Это уже впоследствии нелегал выяснил, что вице-консул, специалист в определении национальных признаков, мог понять, откуда человек родом, по чертам лица. О том, что к нему за продлением визы обратился гражданин СССР, он, конечно, не догадался. Но все же это была неприятность неожиданная.

Было от чего заволноваться. Надо бежать? Связываться с Центром, чтобы выводили? Вдруг раскроют? Ничего подобного. Нельзя паниковать. Разведчик самообладания не потерял, несмотря на риск, обратился к влиятельным друзьям, пожаловался, что не выдают нужный документ. Один из покровителей пообещал помочь. Раздался нужный звонок, сотрудник подчинился приказу высокого лица, но все равно настаивал на своем: этот человек не тот, за кого себя выдает, у него замес из нескольких кровей, строение черепа не такое, как у представителей этой группы, но он подчиняется приказу. Однако, уже выдавая визу, тихо сказал просителю, что по-прежнему не верит, будто национальность, указанная в паспорте, подлинная. Но нелегал верил в себя. Получил документ и продолжил работу.

А другой случай из этой же области был курьезен. В страну на гастроли приехал индийский йог. По руке он действительно определял имена испытуемых. Протянул ему руку и Лохов. И йог быстро назвал его имя, которое значилось в паспорте страны оседания.

Случались и настоящие курьезы. Но и они могли бы обернуться серьезными неприятностями, если бы Лохов потерял самообладание. Он сидел в полицейском участке, оформляя какие-то необходимые для бизнеса документы. Вдруг в помещение ворвались трое полицейских, и старший из них скомандовал: «Хватай его!» Сердце екнуло, но Лохов не подал виду. Троица же быстро схватила стоящий рядом никем не занятый стол и быстро потащила его в соседнюю комнату.

Произошел и типичный для разведчика случай, банальный и неизбежный. Это довольно часто происходит на перекрестье дорог. В аэропорту одной страны его окликнула дочка сотрудника, с которым он вместе работал в посольстве: «Дядя Володя, дядя Володя!» Он подал знак ее отцу. Тот понял, и знакомая семья быстро отошла в сторону. Но пришлось понервничать.

Человек бесстрашный, он очень боялся змей, при виде их просто цепенел. Странная особенность, от которой никуда не денешься. В то время приходилось курсировать между двумя крупными странами, вступившими в военный конфликт. Долго ехал на машине, остановился, чтобы размять ноги, и в полной темноте на что-то наступил. Оказалось — змея, и наступил он ей прямо на голову. Она моментально сдохла, но страх перед змеями не исчез.

Но приключалось и нечто более серьезное. Однажды вместе с «нейтральными друзьями» (жителями страны пребывания, не имеющими отношения к разведдеятельности нелегала) он поехал на рыбалку. Поранил руку, но внимания на это не обратил. На следующий день рана воспалилась. Всю ночь Лохов бредил. Утром полегчало, спросил товарища, естественно, иностранца, делившего с ним гостиничный номер, не говорил ли чего в бреду. Тот подтвердил: всю ночь говорил нечто непонятное. Возможно, в бреду Лохов и произносил какие-то слова, а то и фразы на русском.

В таких случаях, а они не единичны, нелегал всегда раздумывает, оставаться или возвращаться на родину. Лохов решил остаться. Во-первых, в той стране нашлось бы мало людей, хоть немного говорящих по-русски. Во-вторых, у его товарища непонятный бред не вызвал подозрений. В-третьих, решил рискнуть и остаться, понимая, что в восточной стране делает для страны своей важное дело.

Оперативный эпизод для Голливуда

Очень важно, что генерал Дроздов подтверждает: именно Лохов первым доложил в Москву о подлинных целях СОИ. На это претендует не он один. Но Полковник К. прислал информацию «задолго до других».

Приведу и другой интересный оперативный эпизод из жизни разведчика. Он пропитан неким голливудским духом, что никак не умаляет героизма главного исполнителя.

Однажды, уже вернувшись домой и работая в Центре, пришлось вызволять из беды коллегу. Ситуация сложилась чрезвычайная. Разведчик-нелегал тяжело заболел. Наверняка сказалось постоянное напряжение. Подвела психика, последовал серьезный нервный срыв. Он понимал: надо срочно возвращаться в Москву. Но состояние было таким, что сам, без посторонней помощи сделать этого не мог.

Приблизительно то же самое произошло и с талантливейшим членом «Кембриджской пятерки» Дональдом Маклином. Он был на грани ареста, ему подготовили пути отхода, но Дон находился в таком состоянии, что самостоятельно преодолеть путь от Британии до Москвы уже не мог. На помощь ему пришел друг по «пятерке» Гай Бёрджесс, через несколько границ благополучно доставивший Маклина в СССР.

С советским разведчиком было не менее сложно. Он отказывался от помощи, считая всех, предлагавших переправить его на Родину, агентами иностранных спецслужб. Такое бывает. Некоторые сотрудники терялись настолько, что сообщали в Центр о возможном провале. Просили побыстрее отозвать заболевшего, что обычно и делалось.

Но тут был случай особый. Нелегал не подпускал к себе никого. А Лохова разведчик хорошо знал, в свое время они были друзьями. Согласился бежать только с ним. Полковнику К. пришлось по быстро придуманной легенде срочно добираться до западноевропейской страны, где жил его товарищ. Поговорив с ним, Лохов понял, что тот настолько болен и непредсказуем, что в любом аэропорту может обратить на себя внимание. Самолет полностью отпадал.

И тогда Полковник К. принял решение: ехать на машине. Необычная пара промчалась через всю Западную Европу до дружественной нам в ту пору страны Европы Восточной.

Тяжелобольной человек был спасен. Его быстро поместили в госпиталь, вылечили. Конечно, после такой болезни уже не до разведки. Последовала отставка, пенсия. И постоянное общение со спасшим его Владимиром Лоховым.

Женский вопрос

Возникает вопрос: а почему нелегал Владимир Лохов работал в зарубежье один, без жены? Ведь встретился он с Нонной Владимировной Толстой еще в университете. Именно с Толстой — из раскиданного революцией по всему миру славного писательского дворянского рода. Из Москвы эта ветвь семейства перебралась после Великой Октябрьской революции в Баку, где жить было чуть полегче. А дома отобрали поместье, но могло быть и хуже, как бывало со многими, принадлежавшими к «проклятому» дворянскому сословию. Впрочем, захотели бы отыскать, легко нашли бы и в Азербайджане.

Нонна Владимировна старалась соответствовать тому, что ей определила судьба и природа. От прежнего достатка ничего не осталось, кроме женских украшений. Но и они вскоре исчезли: украл сосед по лестничной клетке. На память осталась лишь шкатулка.

Некие трудности возникли и при женитьбе. Не очень-то тогда в спецслужбах поощрялись такие браки со слишком уж «родовитыми». И пришлось молодому чекисту подавать рапорт начальству. К счастью, просьбу удовлетворили и супруги прожили долго и счастливо.

Но, к несчастью, во время нелегальной работы Лохов был один на один с чужой действительностью, а жена оставалась дома. Его супруга была красива славянской красотой. Наверное, можно было придумать какую-нибудь правдоподобную легенду, объяснявшую для внимательных чужеземцев брачный союз такой необычной для Востока пары. Ей хорошо давались языки. Стоило ей провести день с подругой-азербайджанкой, как у нее уже появлялась сугубо местная интонация. А вот язык, в совершенстве освоенный мужем, ей давался нелегко. К тому же Нонна не прошла строгую медицинскую комиссию. Тут были возможности надавить, убедить, что ради пользы дела… Но Лоховы от этой идеи отказались.

В первую — легальную — загранкомандирову Лохов отправился с женой и сыном. В их фамилии на всякий случай изменили одну букву. После года, проведенного в посольстве СССР в столице, семья отправилась в глухую тогда провинцию. Муж осваивался, отшлифовывал язык, а жене пришлось нелегко: русская женщина с сыном-дошкольником в чужом городе со своими правилами, обычаями, непривычным укладом, к которому трудно привыкнуть. Все хлопоты на плечах Нонны Владимировны, понимавшей, что иначе никак нельзя. Так были воспитаны. Надо терпеть. А дети, как и полагалось детям, болели. Годами воспитывались без отца.

И в период жизни мужа в «особых условиях» Нонне Владимировне приходилось ждать, радоваться редким, раз в год, и коротким приездам Владимира в отпуск… И хотя зарплата нелегала вполне нормальная, в условиях дефицита прожить на нее было все равно нелегко. Но материальное было далеко не на первом месте, не так о нем часто и вспоминали. Лишь бы вернулся муж. С этой надеждой терпеливо жили, с тревогой вглядываясь в неясное будущее. Не понимали, сколько продлится разлука. Но серьезных ссор не было. Воспитаны они оба по-другому. Так было надо, так положено. Как и подавляющее большинство советских людей, были супруги дисциплинированны.

Жизнь Нонны Владимировны не назовешь простой. Приехала в Москву из Баку, где выросла, окончила университет. Там остались подруги. В столице одна, муж далеко, на руках двое детей. Приходилось общаться с теми, кто передавал от него редкие весточки. А они люди разные, кто душевен, кто грубоват.

Поговорить ни с кем нельзя. Рассказывать ни о чем нельзя. Пожаловаться нельзя. Дружить можно, но только с людьми, которые вызывали полное доверие. А в нем отказывали даже некоторым родственникам. И на работу, которая нравилась, устроиться Служба ей запретила. Нашла другую.

Яркая, сильная личность, она все выдержала. Ни в силе характера, ни в творческом подходе к жизни практически не уступала мужу. Выделялась в общей людской массе. Дочь Алла считает, что тут взяла свое дворянская кровь. Наверное, она что-то и дает. Но мать стала гордиться дворянским происхождением только в конце жизни.

Дом — хлебосольный. После приезда отца появлялось в нем много гостей. Присоединялись к этим застольям и друзья Аллы и Игоря. Всегда было о чем поговорить и что послушать. Мать умела всех сплотить, создать атмосферу радости.

Нонна Владимировна, на 20 лет пережившая супруга, оставила короткие записки, которые с разрешения сына и дочери публикую:

«Всегда был первым и по успеваемости, получая только отличные оценки, и в общественной работе. В университете — комсорг, потом на службе — парторг.

Муж не собирался становиться разведчиком. Учился в Азербайджанском Государственном университете на юриста, как и я. Но его фактически призвали в разведку. Такая работа нестандартная и ответственная, связанная с риском, его заинтересовала. Я согласилась, потому что знала: для него это важно.

Начались оформление и подготовка. Пришлось ехать в Москву. А там ничего не было — квартира сначала съемная, потом комната в коммуналке. Первую отдельную квартиру получили лет через восемь.

Ездили по стране в республики, где язык и обычаи были похожи на Восточную страну, в которую его собирались направлять.

Потом поехали с ним и с сыном (дочь родилась гораздо позже. — Н. Д.) в саму Страну. Сначала в Посольство СССР, потом вглубь Страны.

Ничего общего с турпоездками и загранкомандировками по линии МИД. Мусульманская закрытая Страна. Не погуляешь. А в небольшом городе, где жили, вообще опасно было выходить без знания языка и из-за опасности возможной провокации со стороны религиозных фанатов. В городе русских практически не было.

После возвращения ВИ пришлось уехать в длительную командировку. В отпуск раз в год приезжал.

Никаких особых льгот не было. Кроме зарплаты — выше среднего. Но купить что-то в те времена было, мягко говоря, непросто. Так что приходилось и в очередях с двумя детьми за гречкой стоять. Всё, как у всех.

Но зато он мог сосредоточиться на своей работе.

Потом ВИ возглавил отдел, в котором работал, используя свой опыт нелегальной работы и организаторские способности. Он умел найти подход к каждому сотруднику. И найти главную способность в каждом, чтобы использовать его как можно полнее. Кроме того, в основном отношения в коллективе были построены на товарищеской основе. Многие его подчиненные часто бывали у нас дома в гостях. Поэтому сотрудники его уважали и за профессионализм, и за человеческие качества. Даже уже спустя столько лет хранят о нем память».

Поклон вам, Нонна Владимировна, и за эти записки, и за всё. Такова уж судьба у жен нелегалов.

Из тренеров — в старшие тренеры

После возвращения домой Владимир Лохов сначала стал «тренером резервистов» — руководил подготовкой будущих нелегалов.

Профессиональные навыки, отшлифованные Владимиром Иосифовичем за годы работы в «особых условиях», были настолько очевидны, что полковнику в 1979 году доверили более важный пост. Он возглавил отдел нелегальной разведки, работающий на нескольких важнейших направлениях и в разных странах. Удачи и промахи — отвечал за всё.

Находясь в Центре, координировал деятельность разведчиков-нелегалов, постоянно отправлявшихся в страны, с которыми Советский Союз не поддерживал никаких дипломатических отношений. Таких сугубо недружественно настроенных по отношению к нам государств в то время было немало. А еще отдел, возглавляемый Лоховым, посылал нелегалов в самые кризисные точки планеты, где разворачивались боевые действия, происходили перевороты.

В СВР существует свой закрытый архив. Материалы, в нем хранящиеся, — в основном для служебного пользования. Разведчики, на данный момент не рассекреченные, в исключительно сдержанной и выверенной форме делятся воспоминаниями о работе.

Иногда их частично рассекречивают. И тогда в очень сжатом виде они появляются в средствах массовой информации. Так произошло и с архивным интервью Владимира Иосифовича Лохова. Вот два его высказывания, по которым можно в определенной степени судить о том, чем занимался руководитель одного из отделов нелегальной разведки. Первое:

«Мы, конечно, плотно работали с американцами все годы и имели в самом уязвимом месте агентуру, которая поставляла такую информацию, что за неделю, за десять дней до переговоров с американской делегацией мы уже знали всю инструкцию, которую получала американская делегация для переговоров с Россией».

А вот и второе «признание»:

«Если вы найдете выступление в 1990 году заместителя руководителя американской сенатской комиссии по внешней разведке, то в отношении одного из наших мероприятий он сказал так: “Если это мероприятие, о котором мы сейчас говорим, сделала русская разведка, то они далеко нас обошли, это высший пилотаж”».

А это действительно сделала русская разведка.

Его профессиональный и в то же время неформальный подход к делу, инициатива, умение расположить к себе, способности организатора привлекали. Он хорошо разбирался в людях. И в отделе Лохова быстро подрастали профессиональные кадры. Но все они требовали персонального подхода. И он работал с каждым индивидуально, в зависимости от их характера и способностей.

Не прекращал оперативной работы и сам полковник Лохов. Владимир Иосифович выезжал за рубеж с разовыми заданиями. Отправлялся в краткосрочные командировки иногда под видом коммерсанта, порой как «турист».

Об этой стороне деятельности нелегалов всегда говорится мало, скупо. В официальном спецдосье Лохова его задачи описывались так:

«Выезжал с целью разработки и вербовки перспективных объектов изучения, сбора разведывательной информации об оперативной обстановке, политическом и экономическом положении в конкретных странах и регионах. Он также активно получал актуальную политическую информацию об обстановке там путем “свободного поиска” необходимых для этого источников. С поставленными задачами успешно справился. При проведении одного рискованного специального мероприятия проявил оперативность и решительность… Задания на командировки были им выполнены в полном объеме. Добытая нелегалом информация по приоритетной проблематике докладывалась советскому руководству. За получение ценной информации в 1971 году отмечен Грамотой КГБ».

Когда еще в 1970-х годах в некоторых регионах СССР начали зреть этнические конфликты, он выезжал в эти тревожные точки. Но — внимание! — под видом иностранца. Как-то поехал на машине: дали ему старенький «фольксваген» без отопления, и ночами он страшно мерз. Изучил обстановку и сделал подтвердившийся потом вывод: сейчас тут не произойдет ничего страшного. Но вот потом, когда подключатся иностранные соседи, а к тому уже шло, недовольство может перерасти в крупный конфликт. В 1990-х годах вывод аналитика получил подтверждение.

Наведывался на недолгое время нелегал, к примеру, и в страну, считавшуюся в ту пору дружественной. Вывод сделал неутешительный, но безошибочный: дружбе продолжаться совсем недолго.

Авторитет полковника Лохова подтверждает хотя бы то, что он, находясь в Центре, долгие годы руководил работой самой результативной пары разведчиков-нелегалов — Геворка и Гоар Вартанянов. Именно Владимир Иосифович, досконально знавший обо всем, ими совершённом, писал по приказу генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова представление к награждению Геворка Андреевича Вартаняна Звездой Героя Советского Союза. Первой в послевоенные годы такой награде в нелегальной разведке.

Началось все с годового отчета Дроздова. Даже он, опытный резидент, ставший начальником Управления нелегалов, был поражен. Не ожидал, что люди-невидимки проделывают такие чудеса. Их награждали медалями и орденами. Но с военных времен не было среди них ни одного Героя Советского Союза. Подумывали, правда, о представлении к званию Героя Рудольфа Ивановича Абеля, он же Вильям Генрихович Фишер. Но в 1971 году нелегал скончался от рака, и инициатива как-то сама собой угасла.

Между прочим, и мне множество раз в беседах с заслуженными ветеранами приходилось слышать: «Героев и генералов нам после войны не давали». Это и скупостью не назовешь, скорее скромностью. Однако, что мешало оценить смертельно опасный труд по достоинству?

Юрий Иванович поразился такой несправедливости. Когда Дроздов спросил у Лохова «почему?» — тот удивленно посмотрел на Юрия Ивановича, пожал плечами. Хотя сам был нелегалом, через колоссальные трудности прошедшим. И Дроздов предложил хотя бы попытаться выбрать из тех, кто уже давно на нелегальной работе. Лохов раздумывал неделю, потом предложил: «Давай (они с Дроздовым были на «ты». — Н. Д.) вот этого человека». Подготовили длиннющую подробную справку и положили на стол начальника Первого главного управления КГБ СССР Владимира Александровича Крючкова. Тот долго ходил по кабинету, осмысливая содержание документа. Потом взял папку и отвез ее председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову.

Вскоре вызвал Андропов: «Все то, что здесь написано, — правда?» И объяснил, что «это очень серьезно, и чтобы никто потом не задавал никаких вопросов». Ответ «все документированно» Андропова удовлетворил. Но все равно попросил «еще раз проверить содержание документа». Как и было принято, представление передали в ЦК КПСС и Совет министров. Во всемогущем Центральном Комитете были поражены, ибо даже не предполагали, что разведчики-нелегалы вносят такой вклад в обеспечение безопасности страны.

Довольно быстро из Наградного отдела ЦК сообщили, что «указ есть, все, как нужно, рассмотрено, все положительно». Лохов сообщил радостную весть Вартанянам шифрограммой. Конечно, соблюли полную конспирацию. Указ был на вымышленную фамилию, паспортные данные фиктивные. То же касалось и Гоар Левоновны, награжденной боевым орденом Красного Знамени. А позже, уже в горбачевские времена, Андрей Андреевич Громыко, ставший председателем Президиума Верховного Совета, подписал и настоящий указ с реальными фамилиями.

До этого Юрий Иванович «Вартанянов не видел — не встречался». Но, конечно, Дроздов досконально знал, чем занимаются «Анита» и «Анри». Лохов «докладывал о них строго по расписанию. Информировал о том, что с ними происходит». Когда пара приехала в отпуск, их непосредственный начальник полковник Лохов представил Героя и его жену Дроздову. Таким было первое личное знакомство.

Как рассказывает сын Лохова, отцу доверили представить к генеральскому званию другого своего подчиненного. Тогда действующим нелегалам генералов не присваивали. А это представление было удовлетворено.

Дружба с Вартанянами продолжалась. Пара присутствовала на всех семейных праздниках. Прежние отношения, скорее уважительные, сохранились и с Дроздовым. Хотя и считается это неправильным, но дружеские отношения складывались у Лохова в основном с подчиненными. Отношения близкие, доверительные, а начальником Лохов был очень жестким. Жесткость заключалась в том, что надо было обязательно выполнять то, что он требует.

В отделе Лохова работали несколько человек, меньше всего на свете на разведчиков похожих. Вообще никак. Но у каждого была пара-тройка важных особенностей, которыми другие не обладами. И полковник держал их, порой переча начальству.

Старался не обращать внимания на возникавшие семейные ссоры и на жалобы жен. Считал это чисто человеческим фактором. Но встречался и с обиженными дамами, обещавшими написать «всю правду» в партком. Знал, какие неприятности за этим последуют. Приходилось беседовать, улаживать конфликты. Что часто удавалось.

Ясно, что все, взятое в кавычки, из рассказа Юрия Ивановича Дроздова. Успел он поведать мне и о роли Владимира Иосифовича в судьбе другого Героя, уже России, Алексея Михайловича Козлова. Выданный предателем Гордиевским, полковник-нелегал Козлов несколько лет просидел в южноафриканской тюрьме. Был обменян, затем работал в Центре, чем тяготился. Не по нему была эта бумажная работа, он снова рвался в нелегалы. Лохов видел все страдания подчиненного и не побоялся доложить о желании Козлова своему начальнику: «Юрий Иванович, Алексей или сопьется или заболеет. Надо выпускать. Он очень просит встретиться и поговорить». И они долго размышляли втроем, вспоминали, как все это было, перебирали страны, в которых побывал Алексей Михайлович. Козлов убеждал, что никто никогда и представить не сможет, что разоблаченного нелегала снова отправят в разведку. Лохов соглашался. В истории нелегалов такого не было. И что? Его смущало только одно: Козлов был человеком бесстрашным. Часто шел на риск. Ему приходилось напоминать о необходимости подстраховки. Но это уже было заботой Лохова. А Дроздов размышлял, как Козлова можно использовать. Нельзя, чтобы такие знания, такой опыт и такой человек пропадали.

Козлову сменили всю легенду. Он работал без связи, по особому графику. Выполнял конкретную задачу. Роль Лохова в его судьбе неоценима.

И конечно, не только в его. Героем стать дано не всякому. Но по представлению Владимира Иосифовича многие его подчиненные получали высокие награды и звания.

Забывал лишь об одном человеке — о себе. Здесь он был очень, даже излишне скромен. Награжден уже упоминавшейся медалью «За боевые заслуги», орденом Красной Звезды (1977), орденом Трудового Красного Знамени (1985). Гордился высшей ведомственной наградой — нагрудным знаком «Почетный сотрудник Госбезопасности» (1970).

Заслуживал, на мой беспристрастный взгляд, и большего. Но сам считал, что слава — это для разведчика совсем не главное. Основная характеристика отличной работы — отсутствие провалов. Наград не носил. Никому не объяснял почему. Исключение делал для нагрудного знака «Почетный сотрудник Госбезопрасности». Не все любят носить ордена.

Из-за этого произошел некий казус. Однажды должен был сняться в мундире для документа. А пришел в штатском. Одолжил у кого-то китель, и на том, с чужого плеча, — планки наград. Так и сфотографировали. Но награды — не его.

Даже большое, восточной работы кольцо, на котором было выгравировано не его, а чужое имя, которое нелегалу было положено носить «там», приезжая домой, сразу же снимал. Может, ему казалось, что это несколько напоминает хвастовство. Ему это мешало.

Команда Лохова была не такая уж и маленькая: сотрудники в Москве и нелегалы «в поле». И все своего командира всегда уважали.

Отношения складывались и чисто рабочие, и дружеские. Контакты устанавливались быстро. Полковник был человеком честным, открытым. И люди это чувствовали, что помогало и в работе дома, и в зарубежье. Такому ни на какой спецподготовке обучить невозможно. Одному это умение дается, другому оно неведомо.

В управлении, где работал Лохов, не очень поощрялось общение с людьми из другого круга. Мера предосторожности нелишняя, которую все соблюдали. Праздники, юбилейные и семейные, справляли вместе, в основном тем же немалым личным составом. На торжествах усаживались за большим столом.

Кому мог — помогал не только по Службе. Его подчиненный тяжело заболел. Лежал при смерти. Если к утру не привезут лекарство, конец неминуем. Даже его жена смирилась, задумывалась о похоронах. Но Лохов просил своих ребят-нелегалов, работавших в разных странах, попробовать найти нужное лекарство. Нашли! Владимир Иосифович вместе с женой ночью отправился в Шереметьево, где должен был приземлиться регулярный рейс со спасительной коробочкой. И с лекарством рванули в больницу. Ведомственный госпиталь на ночь закрывался, и пришлось Владимиру Иосифовичу с Нонной Владимировной перелезать через забор. Успели. Надо было спасать человека, и они его спасли.

Кое-кто из начальства беспокоился, что после долгих лет отсутствия полковнику-нелегалу будет нелегко осваиваться в Москве. Ничего подобного. С советской действительностью освоился быстро. Всей семьей стояли в очередях за продуктами. Брали с собой даже маленькую Аллу. Еще бы, на каждого давали по килограмму гречки! И Аллино присутствие было совсем не лишним.

А вот с «доставанием» более серьезного дефицита у начальника отдела Управления нелегалов возникали сложности. Не умел он пробивать что-то для себя. Так что пришлось стоять, регулярно отмечаясь, и в очереди за мебелью. Отстоял, получил талон, и семья купила гарнитур, честно служивший ей долгие годы.

Осетия в сердце

Лохов не забывал родную Осетию, любил ее наравне с Россией. Не мог наведываться туда часто, но сыну Игорю и дочери Алле, типичным москвичам, эта любовь была привита, передалась по наследству. Как-то взял с собой туда в отпуск одного сотрудника. И был горд, что край гостю понравился. Радовался, когда его друзья, побывав в Осетии, эту любовь разделяли.

Увы, теперь в его родном селе проживают всего несколько человек. А Владимира Иосифовича из них знал лишь один. В доме Лоховых уже довольно давно живут другие люди.

На местном кладбище похоронен его отец. Коренные жители звали его не Иосифом, а Асаном. А к Володе Лохову иначе как «Мурман» не обращались. Мать переселилась в Цхинвали, там и похоронена.

Но Владимира Иосифовича Лохова в Южной Осетии знают. Ее руководители встречались с родственниками полковника. И, как рассказал мне Игорь Владимирович Лохов, встреча была сердечной.

Ушел достойно

Владимир Иосифович Лохов был от природы человеком здоровым. Генетика не подводила: на могиле его деда написано, что тот прожил до 133 лет. Понятно, что есть здесь и преувеличение, но все же возраст предков говорит о многом. Отец разведчика прожил меньше, но был физически очень силен.

Однако изнурительная, нервная работа не могла не сказаться на здоровье полковника. Пришло время, и он обратился к начальству: надо бы уходить. Но его не отпускали.

Полковник понял, что пора, незадолго до печально известных событий 1991 года. И высокое руководство, что раньше отказывало ему в этой просьбе, согласилось, даже посоветовало. В июле того памятного года Владимир Иосифович Лохов был уволен в отставку по возрасту с действительной военной службы с правом ношения военной формы одежды — полковника. Разве не заслужил он большего?

Он быстро принялся за другую, не связанную с разведкой работу. Добился и в ней успехов. Проявил себя и в коммерческой структуре. Не то чтобы ворочал какими-то большими деньгами. Но умел договариваться, быстро решать вопросы. Например, на комбинате в Томске наладил производство маленьких сумочек из отходов химического производства. Тогда на крупных предприятиях, чтобы выжить, приходилось заниматься чем угодно. Но вдруг что-то застопорилось. Кто-то с кем-то никак не мог договориться. И на встречу с директором комбината отправился Лохов. Через несколько минут вышел из кабинета, позвонил в Москву: «Всё в порядке, выпуск продолжаем».

Хотя дома, в России, бизнесом заниматься не любил. Встречался с ветеранами Службы. Всегда повторял, что жизнь посвятил разведке и служил честно. Уже в отставке, кому мог — помогал.

Дети повзрослели. Игорь закончил МГИМО, Алла — переводческий факультет Инязa. По стопам отца не пошли, хотя у дочери был и такой вариант. С детьми был строг. Иногда говорил, особенно с сыном, довольно жестко. Для него было очень важно, чтобы его ребята не распылялись, чтобы была у них ясная цель. Оба нашли достойное место в жизни.

У Владимира Иосифовича на склоне лет появилось время, он еще больше читал, но лишь в 73 года стал носить очки. Хотел написать что-нибудь о своих делах. Например, о том, как в одной стране помог богатому арабу, у которого похитили дочку, ее вызволить. Но не успел, книги не получилось. Есть какая-то тетрадь, но что там написано, дети разобрать не смогли.

Любил внука. Радовался его успехам, как своим.

Но здоровье ухудшалось. Закончилось всё инсультом. Быстро отвезли в больницу. Болезнь не виделась врачам смертельной.

Но один день — и Владимира Иосифовича Лохова, Полковника К., не стало.

Если приказано уходить

Борис Симонович Прибытков

(1941—2018)

Из соображений национальной безопасности подробности жизни Бориса Симоновича Прибыткова по-прежнему засекречены. Правда, в декабре 2021 года он на мгновение вышел из небытия. В его родном институте в Петербурге студентам представили портрет полковника. Назвали имя, звание и упомянули, что служил в особом резерве — нелегальной разведке. А потом вновь наступила тишина.

Теперь она, к счастью, нарушена. В переданной мне сотрудниками нелегальной разведки тонкой синей папке с фотографиями о полковнике-нелегале рассказано немало.

Случаются любопытные совпадения, без которых жизнь была бы скучнее. Совершенно случайно в купе спального вагона поезда дальнего следования попадают два человека. Один из них — народный артист СССР Донатас Банионис, ну а второй — какой-то немец.

Для многих Банионис остается бесстрашным советским разведчиком Константином Ладейниковым из культового фильма «Мертвый сезон». Тот, совершая чудеса героизма, попадает в руки чужой контрразведки, а после освобождения из тюрьмы прилетает домой в Москву. Ликующая толпа встречает хоккейную или какую-то еще нашу сборную, завоевавшую очередной трофей, а настоящего героя — разведчика люди не замечают. Да и не могут заметить. Он для них совершенно неизвестен.

Попутчик всенародного любимого артиста Баниониса, так и не избавившегося от приятного литовского акцента, — коммерсант из Германии, хорошо говорил по-русски, и тоже с акцентом — немецким. Беседовали ночь напролет, опустошая традиционно-коньячные припасы, всегда нелишние в дороге. Расстались, как обычно расстаются сошедшиеся в поезде люди. Добрыми на день-другой друзьями с непременной договоренностью о новой встрече. Которой, как правило, никогда не бывает, но в которую еще неделю после дороги оба пассажира искренне верят.

Но наверняка Банионису было бы интересно узнать, что второй раз в жизни судьба свела его с представителем советской нелегальной разведки, а не с каким-то немцем. До этого, снимаясь в «Мертвом сезоне», Донатас Юозович фактически воспроизводил эпизоды из жизни нелегала Конона Молодого, он же сэр Гордон Лонсдейл, и по ходу съемок консультировался с ним и еще с полковником Рудольфом Абелем.

В отличие от случайного попутчика оба они были раскрыты и отсидели в тюрьмах Британии и США. А сосед по купе — нелегал Борис Симонович Прибытков, привычно-умело изображавший немецко-русский акцент, из чужих цепких рук вывернулся. И в момент приятного знакомства с народным артистом находился уже у себя на родине. Но все равно работал, жил под легендой немца-бизнесмена. То есть по-прежнему оставался в деле. Том самом, где у людей нет права на собственное имя.

Привожу без всяких изменений суровые строки из предоставленного спецдосье:

«Прибытков Борис Симонович, русский, родился 10 октября 1941 года в поселке Привольное Лисичанского района Ворошиловградской области СССР. В 1961 г. окончил Ленинградский сварочно-механический техникум, в 1967 г. — Ленинградский механический институт (в настоящее время Балтийский государственный технический университет “Военмех” имени Д. Ф. Устинова). Работал на предприятиях военно-промышленного комплекса.

В органах госбезопасности и особом резерве с 1970 г. Прошел спецподготовку для работы за рубежом в качестве разведчика-нелегала. С 1975 г. находился в долгосрочной загранкомандировке в стране с жестким контрразведывательным режимом. Благодаря своим уникальным личностным и профессиональным качествам внедрился в один из основных объектов нашей разведзаинтересованности (так в документе. — Н. Д.) и добыл большой объем документальной информации по приоритетной проблематике. Указанные материалы получили высокую оценку, имели важное оборонное и народнохозяйственное значение.

В 1985 г. по соображениям безопасности командировка Прибыткова Б. С. была прекращена».

Соображения были серьезнейшие. Нелегал все делал правильно. Прибыткова никогда бы «не вычислили», если бы не предатель — человек ограниченных желаний и скользких намерений, главной целью которого стало обогащение. Какое там чувство долга! Он наводил контрразведку противника на своих, обрывая их зарубежный служебный маршрут раньше срока. Вреда успел нанести немало.

Вывел и на Прибыткова. Ареста, по всем канонам, было не избежать. Скрыться помогло лишь чудо? Нет. Чудес здесь не бывает. Выручили дисциплинированность и пунктуальность, доведенные до совершенства. Проверил в точно положенное время условное место. Обнаружил оставленную там метку-сигнал об опасности. Это приказ: надо уходить, и немедленно. Он не мог знать о предательстве, об уже надвигавшемся аресте. Спасли полученное предупреждение от Центра и сила воли.

Как у каждого человека, мелькнуло соблазнительное: заскочить хоть на минутку домой. Там все честно нажитое за годы работы в «особых условиях». Вещи, машина, банковские карточки, любимая собака, потрепать бы которую на прощанье. И коллекция марок и монет. Кстати, замечу: среди разведчиков много филателистов и нумизматов. Ну это так, к слову.

Борис Прибытков исчез из страны пребывания сразу. Маршрут, как всегда в таких случаях, заранее известен лишь ему и Центру. Счастье, а скорее выучка, что не поддался слабости, бросил и отрубил все сразу. Уже потом стало известно: ждала его дома засада.

Уходил, что называется, налегке: спортивная куртка, джинсы. В кошельке мелочь, в кармане — ключи от так никогда больше и не увиденного дома. Позже, анализируя испытанное, Борис Симонович говорил, что никакой растерянности не испытывал. Кольнуло, разве что, в первые секунды, когда увидел выставленный в условном месте знак крайней опасности. Да, охватила тревога, но и ее окончательно отогнал прочь, когда удалось изъять из другого тайника надежный паспорт, деньги и билет на самолет, заложенные людьми из нашей резидентуры. Изменил, как мог, вот уже действительно на скорую руку, внешность, рванул на такси в ближайший аэропорт. Пассажир как пассажир. Скромно одетый, неприметный. Ничего в нем не бросалось в глаза. И успел скрыться, прежде чем специально для его поимки закрыли небо и сухопутные границы.

А что стало потом с предателем? Причитающейся дороги на эшафот тому было не избежать. Разоблачили, доказали вину. И расстреляли.

Как-то в беседе с друзьями позволил себе признаться, что в начале своей карьеры нелегала он несколько встревожил руководство своим прямодушным признанием. Вырвавшись в отпуск и отчитываясь, как и принято, перед начальством, честно сказал, что полюбил страну пребывания и ее народ. Высказывание смелое. Но в ответ на некоторое недоумение объяснил: без уважительного отношения к окружающим успешно работать там, где трудился он в «особых условиях», невозможно. Настоящим нелегалом становишься тогда, когда даже сны видишь на чужом, не родном, языке. А Родину ценишь еще больше, чем до отъезда.

Тут может произойти определенное раздвоение. Нельзя себе такое позволить. Повлияет на психику. Тонки грани, которые всем смыслом «особой» жизни запрещено переходить, и как же колеблются чаши весов, ни одна из которых не должна перевесить.

Эту сложнейшую штучную профессию, по признанию Прибыткова, он ни за что не променял бы на иную. Ни о чем не жалел. За исключением того, что по независящим от него причинам не успел до конца исполнить задуманное в той далекой, чужой, но ставшей для него родной стране. А вот выкинуть из памяти предателя, из-за которого не смог полностью выполнить задание, Борису Симоновичу не удалось.

После возвращения на Родину было много работы. Пришлось поколесить по миру, а позже и по странам, входившим раньше в великий Союз. С паспортом иностранца, естественно, с каким же еще. Как это можно? Вот так. А что делал? То, что было необходимо для обеспечения безопасности своей страны.

Что уж точно, Прибытков всегда умел держать себя в руках. Как и в каждом разведчике, была в нем воспитана способность внимательно и ни в коем случае не перебивая слушать собеседника, что всегда нравится солирующему в разговоре. Обладал быстрой реакцией, которую не давал почувствовать окружающим. Этот человек небольшого роста, с бородкой мог затеряться в толпе: обладая приятной внешностью и открытой улыбкой, все равно оставался не привлекающим к себе внимания невидимкой.

Но никакого аскетизма. Тонкое чувство юмора, никогда не перераставшее в насмешничество. Умел пошутить. В иные моменты просыпался в нем азарт, но не тот, что граничил с безрассудным риском. Очень трезво оценивал жизнь, которая складывалась для него, особенно после предательства, непросто. Приключения у разведчиков — только в кино, у него же были непредсказуемые и часто крутые повороты, в которые он ухитрялся вписываться.

Коллеги считали Бориса Симоновича исключительно сдержанным. Было в нем природное обаяние, которое дается не только природой, но и приобретается разведчиком годами побед и даже поражений. Тут главное было не утратить оптимизма и веры в себя, в свое дело, что Прибыткову удалось.

Его сослуживцы вспоминают, что заслушивались удивительными рассказами Бориса Симоновича. Но и при застолье с коллегами он никогда не затрагаливал тем, для нелегальной разведки запретных. Никаких оперативных эпизодов, никаких имен и фамилий. И никакой географии. Полное отсутствие косвенных признаков, которые бы могли подсказать, в каких странах и под какой легендой трудился он в «особых условиях». Зато сколько курьезных случаев, необычных эпизодов! То была не конспирация, а укоренившаяся привычка не говорить лишнего.

Снова приведу данные из спецдосье:

«С 1986-го по 1991-й Прибытков Борис Симонович работал в центральном аппарате внешней разведки, успешно выполнял в этот период ответственные оперативные задания, в ходе которых получил сведения, представившие практический интерес для оборонных отраслей отечественной промышленности.

В 1992 г. уволен в запас по достижении предельного возраста нахождения на военной службе. Активно участвовал в ветеранском движении, патриотическом и профессиональном воспитании молодых сотрудников СВР России.

За успешное выполнение разведывательных заданий, мужество и целеустремленность Прибытков Б. С. был награжден орденами Красной Звезды (1981 г.) и Красного Знамени (1983 г.), высшей ведомственной наградой — нагрудным знаком “Почетный сотрудник государственной безопасности СССР” (1983 г.), многими медалями, в том числе “За боевые заслуги” (1989 г.) и “Ветеран внешней разведки” (2016 г.)».

Его заслуги в разведке велики. Работавшие с ним считали, что Борис Симонович вполне мог бы быть удостоен звания Героя Советского Союза. И в Первом главном управлении КГБ СССР, и, возьмем выше, — у руководства страны, кажется, имелись такие планы. Было за что награждать. Но не сложилось.

После тяжелой и продолжительной болезни Борис Прибытков скончался 28 сентября 2018 года. Похоронен с воинскими почестями в Москве на Троекуровском кладбище рядом со своими товарищами по Службе разведки.

Борис Симонович очень любил жизнь. И иногда она даже отвечала ему взаимностью.

А ведь сражались вместе

Как советская и британская разведки сотрудничали в годы Великой Отечественной войны

Ну какая могла быть дружба с Британией до войны! Но грянуло 22 июня 1941 года, и премьер-министр Черчилль, чья страна уже воевала с Гитлером, в этот же день заявил о поддержке СССР в борьбе с фашизмом. 12 июля последовало Московское соглашение о взаимной помощи и совместных действиях против Гитлера.

Именно о совместных, что означало и взаимодействие самых чувствительных и тонких механизмов. В том числе и разведок двух стран.

Если верить английским источникам, то инициатива исходила от англичан. Посол Великобритании в СССР Стаффорд Криппс передал предложение своего правительства наладить сотрудничество двух стран для борьбы с нацистскими спецслужбами. Согласие советской стороны было вскоре получено.

Встреча между двумя спецслужбами состоялась в Москве 13 августа 1941 года в помещении посольства Великобритании. Переговоры начались 14 августа. Отдадим должное британцам. Сам их приезд в столицу в тяжелейшие месяцы первого года войны уже свидетельствовал о твердом намерении начать совместную работу и об определенном мужестве.

С нашей стороны переговоры вел впоследствии знаменитый генерал НКВД Василий Михайлович Зарубин. Активнейше участвовал в них полковник Иван Андреевич Чичаев. Заседания продолжались больше двух недель. И каждый день Зарубин и Чичаев подробно докладывали о результатах наркому.

Британцы пытались сохранить переговоры в тайне. Боялись, что об этом каким-то образом, возможно, и через пятую колону, станет известно немцам. Английская делегация была представлена SOE — организацией по проведению специальных операций. Название — невнятное: британцы не хотели, чтобы о ее деятельность знали другие подразделения собственной разведки, что, в принципе, удалось. Так, SOE великолепно провела длительную кампанию по дезинформации немцев о точной дате и месте высадки союзных войск в Нормандии 6 июня 1944 года — открытии второго фронта. Правда, об участии советских коллег в этой масштабнейшей операции по высадке самого большого в истории Второй мировой войны морского десанта английская разведка теперь предпочитает не упоминать.

Ну а в Москве переговоры велись под началом полковника Гиннеса. Затем его сменил Джордж Хилл.

Вот кто был хорошо и давно знаком нашим спецслужбам. Его отец торговал с Россией, а сын родился в Казани. По-русски говорил отлично. Что использовал в годы Гражданской войны, когда вместе со своим шефом и тоже разведчиком Брюсом Локкартом участвовал в «заговоре послов» против молодого Советского государства. Заговор провалился. Дабы не попасть в тюрьму, Хилл, заочно получивший срок, бежал из России. Куда вернулся в первые дни войны в чине майора и в качестве официального представителя британской разведки, сменив полковника Гиннеса. А до этого успел воспитать на родине достойных продолжателей своего шпионского дела, одним из которых стал советский разведчик Ким Филби, начинавший свою профессиональную деятельность в СИС под руководством Хилла.

Ким в своих мемуарах писал, что Хилла в Советском Союзе приняли с распростертыми объятиями. Здесь его хорошо знали и понимали, с кем придется иметь дело. Надо сказать, что Джордж Хилл ожидания оправдал, палок в колеса не ставил. Доработал в Москве в качестве руководителя разведывательной миссии до конца войны и возвратился в Лондон бригадным генералом летом 1945 года.

Переговоры велись в режиме строжайшей секретности. Об этом свидетельствует и отрывок из рассекреченного Службой внешней разведки РФ принятого документа. Операция по заброске советско-английских агентов-нелегалов в Германию и оккупированные Гитлером европейские страны, соглашение о которой подписали две разведки стран-союзниц, называлась «Ледоруб». К ледорубу, использованному будущим Героем Советского Союза Рамоном Меркадером при уничтожении Льва Троцкого, эта совместная операция не имеет никакого отношения. Впрочем, более точный перевод английского слова рickaxe, которым названа операция, скорее «кирка» или «мотыга». Но пусть будет ледоруб.

В Москве были подписаны два соглашения между SОE и НКВД по координации саботажа и пропаганды в оккупированных нацистами европейских странах. Наши с англичанами обязывались оказывать друг другу помощь в обмене развединформацией по Германии и ее приспешникам, в проведении диверсий, заброске агентур в Европу и организации радиосвязи с ней. Об этом свидетельствуют лишь недавно рассекреченные СВР строки из соглашения. До этого существовало лишь короткое и весьма туманное упоминание: «Запись того, с чем согласились стороны в своих беседах по вопросу о подрывной работе против Германии и ее союзников…»

Для координации договорились об учреждении в Москве и Лондоне миссий связи двух разведок. После переговоров Хилл остался в Москве, а Чичаев в начале сентября отправился во главе группы сотрудников в Лондон. Должность — советник посольства СССР в Великобритании. Затем осенью 1944 года к ней добавилась и еще одна — поверенный в делах при находившихся в Лондоне эмигрантских правительствах стран Европы, оккупированных Германией и Италией, вошедших с состав антигитлеровской коалиции. На самом деле глава тайной миссии полковник Чичаев был представителем советской внешней разведки при британских спецслужбах.

Работал в контакте с группой полковника Гейскела. Англичане, конечно, знали о цели миссии Чичаева, но публично о ней никогда не распространялись. Обычно даже встречи представителей двух разведок проводились не в правительственных учреждениях, а на конспиративных квартирах британской разведки. Изредка британцы приезжали домой к Чичаеву. Конспирация помогла. Немцы так и не узнали, что еще с осени 1941 года против них в относительно тесной координации работали по некоторым направлениям русские и англичане.

Операция по вводу в Иран советских и британских войск началась 25 августа 1941 года. Промедли союзники еще несколько дней, и власть в стране могли бы захватить сторонники гитлеровской Германии. В ту пору свои усилия объединили две разведки. Резиденты Иван Аганяц и майор Спенсер находились в тесном контакте. Провели несколько совместных операций, обезвредив сотни фашистских агентов, в кишащем немцами Тегеране. Осенью 1943 года не дали сброшенным на парашютах головорезам-немцам совершить теракт против «Большой тройки» — генералиссимуса Сталина, прмьера Черчилля и президента Рузвельта.

Правда, иногда англичане в свойственной им манере отходили — и далеко — от союзничеких обязательств. Организовали прямо в персидской столице школу, где готовили диверсантов для заброски в СССР. По заданию Агаянца в школу проник 19-летний Геворк Вартанян, будущий разведчик-нелегал и Герой Советского Союза. Проходя обучение, подробно информировал обо всем резидента Агаянца. Иван Иванович не стал рвать отношений с англичанами. Нанес визит майору Спенсеру, рассказал ему о школе. Тот разыграл удивление: как такое могло пройти мимо него? По требованию Агаянца школу закрыли. Неприятный инцидент в очередной раз подтвердил, что с англичанами ухо следует держать востро.

В то же время британские секретные службы внимательно следили, не нарушает ли русская разведка границ своих полномочий. Однако за несколько лет никаких отклонений от обязательств выявлено так и не было.

Полковнику Ивану Андреевичу Чичаеву также удалось наладить доверительные отношения с руководителями чехословацкой, югославской, греческой, норвежской, бельгийской разведок. Порой их информация, особенно касающаяся немецких планов на Восточном фронте, помогала сохранить жизни красноармейцев.

Операция же «Ледоруб» началась в 1942 году. Британцы взялись забрасывать со своей территории на оккупированные Третьим рейхом страны разведчиков-нелегалов. Это были чехи, немцы, австрийцы, голландцы, поляки… Кадры черпались из Коминтерна, который выбирал из своих широких тогда рядов самых преданных и верных. Многие прошли в 1936—1938 годах гражданскую войну в Испании, сражаясь против фашизма. Некоторые еще тогда были завербованы советской разведкой.

Кадры, конечно, из Коминтерна

Однако приобретенных наскоро навыков не хватало. Для обучения будущих разведчиков были открыты школы в Москве, Уфе и Куйбышеве. В одной их них радиодело преподавал лучший радист внешней разведки Вильям Фишер, которому после войны было суждено прославиться под именем полковника Рудольфа Абеля.

Эвелина Вильямовна, дочь Фишера — Абеля, рассказывала мне, что случайно познакомилась во время войны с двумя светловолосыми братьями-австрийцами, которых обучал премудростям разведки ее отец. Увы, судьба их сложилась трагично. Оба погибли.

Зимой 1942 года в Англию начали прибывать наши агенты-нелегалы. В 1941—1942 годах советским самолетам трудно было долететь до оккупированных стран. Конечно, из Британии наших нелегалов забрасывать легче. Раз — и уже, к примеру, во Франции. Добраться до острова было сложно. Из Москвы разведчиков, подчас долгим кружным морским путем, даже через Архангельск, привозили на Туманный Альбион. Других доставляли на самолетах. Группы небольшие — по 2—4 человека. Англичане оборудовали секретный аэродром, который немцы так и не обнаружили. Перед отправкой оттачивали мастерство, особенно навыки парашютных прыжков, на разведывательных базах в Шотландии и Англии. Бесспорно, такая практика под руководством опытных британских инструкторов шла нашим агентам на пользу.

Британцы соблюдали тщательнейшую конспирацию. Никаких размещений в казармах или специальных школах. Только на конспиративных квартирах. Старались обеспечить хорошим питанием. Ведь нагрузка на нелегалов ложилась колоссальная. Помимо прыжков учились ориентироваться по немецким картам, пользоваться для многих незнакомой диверсионной техникой и более современными, чем в СССР, рациями… Тщательно продумывалась экипировка. Агенты должны были быть соответствующе одеты. Им вручали документы, небольшой запас еды, немецкие продуктовые карточки.

С начала операции «Ледоруб» и до марта 1944 года в Британию отправили 36 агентов, 29 из них с помощью английской разведки были заброшены на парашютах в Германию, Австрию, Бельгию, Голландию, Италию, Францию. Трое погибли во время перелета. А четверым по разным причинам пришлось возвратиться в СССР.

Сложно, а часто трагически складывались судьбы этих трех десятков нелегалов. Самолеты сбивались немцами, парашютисты приземлялись на чужую землю и иногда сразу попадали в плен. Некоторые были выданы предателями, пойманы и приняли мученическую смерть. После ареста несколько разведчиков были брошены в концлагеря строжайшего режима типа Маутхаузена, но выжили. Были и те, кто передавал ценнейшие сведения и дождался победы, для которой немало сделали.

Еще одна особенность операции «Ледоруб»: в ней участвовали «двойные нелегалы». Ведь и в Москве большинство из них жили не под своими фамилиями. А перед отъездом в Англию им давали другие имена и другие фамилии. Потом присваивались и оперативные псевдонимы. Возможно, и поэтому так трудно спустя столько лет точно отследить судьбы этих 36 нелегалов, участников операции «Ледоруб».

Еще предстоит рассказать о героях войны, нелегалах-интернационалистах, чьи имена раскрыты только теперь. Это, к примеру, Герман Келлер, Франк Лешель, Йозеф Цеттлер, доживший до 1974 года… Возможно, в будущем они станут героями наших рассказов.

Пастор пошел в разведку

А сейчас коротко представим одного из тридцати шести — Вильяма Крюйта, который считается прообразом пастора Шлага из «Семнадцати мгновений весны», написанной первооткрывателем разведывательного жанра Юлианом Семеновым. Вот кто, думаю, знал о Крюйте еще в давние времена.

Поэтому Шлаг в исполнении великолепного Ростислава Плятта внешне довольно похож на свой прообраз. Немец, как и актер, высок: рост Крюйта приблизительно метр девяносто. В фильме пастор дружелюбен, искренне верит в торжество справедливости и волею разведки и с собственного согласия попадает во вражеское логово. Но на этом сходство заканчивается.

Вильям Крюйт не немец, а голландец. Киноперсонаж идет на лыжах через Альпы в Швейцарию, тогда как настоящий Крюйт забрасывается на парашюте из Великобритании в Бельгию. Шлаг — пацифист, а наш герой и пастор, и настоящий коммунист.

Судьба Крюйта — это роман с разнообразнейшими сюжетными линиями. Ради помощи ближним своим в молодости он становится пастором. Но быстро понимает, что и христианство не может спасти мир и его страну от бед, несправедливости. Тогда Крюйт, оставаясь священнослужителем, обращается сначала к социализму, потом и к коммунизму. В 1919 году вступает в голландскую компартию. Избирается депутатом парламента. Отправляется в Москву на Конгресс Коминтерна.

В 1935 году пастора арестовало гестапо, но никаких улик против него в тот первый раз найдено не было. Дальше — спасение в побеге, и только в СССР. В Москве Крюйт был точно своим среди совсем ему не чужих. Прибавление к имени Вильям отчества Германович его не смущало.

Началась война, и 63-летний пастор, 1877 года рождения, или разведчик, тут уж как вам будет удобнее, отправлен в Куйбышев в спецшколу. По некоторым данным, курс наук прошел здесь и его сын Нико (Николаус). В рамках операции «Ледоруб» их доставили в Великобританию.

Пройдя обучение и в английской разведшколе, в ночь на 24 июня 1942 года оба поднялись в воздух и благополучно парашютировались в Бельгии. Не исключаю, что Крюйт — самый возрастной разведчик, совершивший прыжок с парашютом во время Великой Отечественной войны. Да и сделал это вместе с сыном.

Явка в Брюсселе казалась надежной. Хозяйка квартиры Мари Пьер ненавидела немцев, убивших ее сына в 1940-м, и, как и было договорено, приняла постояльца. Крюйт не мог знать, что Мари связалась с молодым парнем. Подонок откровенно симпатизировал фашистам и выдал им пожилого квартиранта. При ночном аресте Крюйт успел лишь раскусить ампулу с ядом: как и всем участникам «Ледоруба», ему был отдан приказ не сдаваться живым. Но немцы сумели откачать умирающего пастора. Лучше бы он погиб. Его пытали изощренно, а он молчал. Отправили в Германию, где в известной гестаповскими зверствами тюрьме Моабит так и не сказавшему ни слова узнику отрубили голову в июле 1943 года. Сын его, Нико, сделал для победы немало полезного, дожил до конца войны.

Американцы и тут американцы

Чуть позже англичан сотрудничество с советской разведкой собирались наладить и американские спецслужбы. Но фактически дальше переговоров дело не пошло, хотя кое-какие документы были подписаны.

Американские спецслужбы решили на свою территорию советских разведчиков, пусть в ту пору и союзников, ни в коем случае не допускать.

Ничего. Проникли сами.

Часть IV

О тех, кто работает «В поле»

В ФБР его называли «Хитрым армянином»

Гайк Бадалович Овакимян

(1898—1967)

Советского разведчика освободили по личному приказу президента США Франклина Рузвельта.

Завеса секретности и отлучение от разведки в 1954 году оставили Гайка Бадаловича Овакимяна за чертой широкой известности.

Но документально подтверждено, что генерал-майор и, что бывает нечасто, одновременно доктор химических наук за 15 лет работы за границей передал в Центр, как пишется в его официальной биографии, «более 31 тысячи секретных материалов, 1055 чертежей машин и устройств особо важного значения, генпланы 163 объектов, проекты сверхсекретных самолетов, а также сведения об атомном оружии».

Гайк Овакимян действовал в предвоенные годы в фашистской Германии, затем в США. Сотрудники ФБР, тщательно и порой безуспешно следившие за Овакимяном в Штатах, между собой называли его «хитрым армянином». После возвращения из США, с 1943 по 1947 год, он был первым заместителем начальника советской внешней разведки.

Как стал чекистом армянский парень из многодетной семьи, жившей в древнем селе Джагри? Но стал же. И более или менее понятно — как. В партии, в ВКП(б), с 1917 года. И сразу крутой карьерный взлет: в 1921—1922 годах Гайк, пока даже не Бадалович, Овакимян — член коллегии ЧК Армении. Биографии тогда делались быстро. Но только учение открывало путь из тьмы на свет.

Если поступление в 1922 году в МВТУ имени Баумана выглядит совершенно понятным, то выезд в годы учебы на трехмесячную стажировку в Италию и Германию уже наводит на некие определенные мысли. Кого и куда тогда отпускали? Да и знание сразу трех языков — немецкого, итальянского и английского — для той, да и для этой поры, значило немало. Защита диссертации в Менделеевке в 1931 году, вероятно, объясняет официальное приглашение на работу в разведку. Поучился — и применяй знания, где больше всего требуется.

В 1930-е годы именно химии, а не физике уделялось у нас в стране наибольшее внимание. Считалось, что коварные враги не преминут использовать именно химическое оружие, как немцы в 1916-м в битве при Вердене. И в 1931 году Овакимян уже в Германии. Еще не фашистской, но к тому угрожающе приближающейся.

Задача работающего под легальным прикрытием разведчика с псевдонимом «Геннадий» — поиск источников, если откровенно — агентов, имеющих доступ к новым военно-промышленным разработкам. И Овакимян, общительный, блестяще в научно-технических проблемах разбирающийся, уже через восемь месяцев после приезда вербует первого своего источника, а потом еще троих. Центру срочно нужна информация по химии? Вот новейшие аппараты для ведения химической войны и приборы проникновения в почву для приведения ее в полную негодность. Всего же на связи у Гайка было 15 агентов.

Однако наметилось улучшение отношений с Америкой, до этого никак СССР не признававшей, и Овакимяна перебрасывают в Нью-Йорк по тому же научно техническому направлению и под тем же оперативным псевдонимом. Сначала он — аспирант-химик в Нью-Йоркском университете. А потом — инженер совместного американо-советского акционерного общества «Амторг», созданного еще в 1924 году и гостеприимно приютившего под своим крылом немало соратников «Геннадия». Поразительно, но, несмотря на буквально немыслимую занятость, Овакимян защищает в университете докторскую диссертацию по химии.

Прежде чем рассказать о необычнейшем эпизоде не только из жизни Овакимяна, но и из всей истории мировой разведки, коротко приведу список заметных достижений «Геннадия» за семь лет работы в США. Замечу, что такой срок для любого, даже талантливого разведчика чрезмерен. Практически нереально вести активную работу так долго и не привлечь внимания местной контрразведки. В разработку не может не попасть иностранец из недружественного государства. А уж инженера из СССР люди из ФБР должны, просто обязаны были если не постоянно, то время от времени и совсем не по-отечески опекать. И опекали. Но за Овакимяном, «хитрым армянином», фэбээровцы никаких грехов не обнаруживали.

А между тем он добыл небывалое количество секретных научно-технических материалов, которые были использованы не только военными. Стране Советов тяжело было в одиночку биться с капиталистической махиной. И Овакимян лично помог продвинуться вперед всей советской промышленности, нуждавшейся в таких необходимых ей вливаниях и «подсказках».

«Геннадий» не только вербовал, выходил на связь с агентами. Он еще и руководил несколькими группами наших верных иностранных друзей. В практике зарубежной работы явление не слишком частое.

Участвовал Овакимян и в операции по уничтожению Троцкого, тянувшейся, если верить патриарху разведки Павлу Судоплатову, с 1937 года по 21 августа 1940-го.

Быстро поняв, что грядущая война не ограничится и не сосредоточится лишь на применении химоружия, Овакимян внимательно следил за непредвиденно быстрым (для СССР) развитием научных разработок в области физики. И профессиональный ученый-чекист в 1940-м, а по другим источникам, еще в 1939 году отправил в Центр тщательно составленное донесение о невиданном интересе, проявляемом в США к атомной проблематике. А затем забил тревогу: все статьи на эту тему разом, как по команде, исчезли не только из серьезных научных журналов по физике, но и из научно-популярных, совсем не специализированных изданий. А крупные физики, как бежавшие от гитлеровского режима, так и трудившиеся раньше в Британии и Канаде, оказались не где-нибудь, а в крупных научно-исследовательских центрах США. Бог его знает, что они там исследовали, но вся совокупность открывшихся и проанализированных разведчиком и ученым Овакимяном обстоятельств наводила на серьезные размышления. Которые, увы, поначалу показались московскому Центру надуманными и внимания не заслуживающими. Так что не вина «Геннадия», что за изготовление атомной бомбы в Советском Союзе взялись с немалым опозданием. Он одним из первых почуял новую тенденцию, убеждал, что его информация по атому не какая-нибудь подкинутая американцами деза. Кстати, в 1943 году уже ставший заместителем начальника внешней разведки Гайк Овакимян вплотную занимался этой темой, курируя успешную операцию «Энормоз» по добыче атомных секретов.

Но удача не может сопутствовать разведчику вечно. Даже в Москве поняли: «Геннадий», долго находившийся в Штатах, безмерно устал. Его начали готовить к возвращению, предложили постепенно сворачивать и передавать дела. И в этот момент Овакимян не расслабился, нет, просто он все реже и реже стал встречаться с друзьями, поручая это помощникам. Не всем агентам такое понравилось.

И строжайшая конспирация, которую требовал соблюдать резидент, не разладилась, однако начала давать сбои. Один из давних и очень ценных агентов (псевдоним «Октан») без разрешения советских товарищей решил взять на себя роль вербовщика. Объект вербовки, занимавший высокую должность в военно-промышленной компании, заволновался, занервничал и сообщил о проявленном к нему интересе руководителю фирмы. Тот обратился в ФБР. И немедленно за попавшим под подозрение «Октаном» была установлена слежка. Американцы сразу засекли его встречу с человеком, тесно связанным по работе с советским посольством.

Как писал известный историк разведки Теодор Гладков, «18 февраля 1941 года ФБР зафиксировало контакт того самого известного им человека с Гайком Овакимяном, к тому времени уже резидентом советской разведки в США. Однако даже это никак не свидетельствовало о шпионской деятельности Овакимяна. Они вполне могли пересекаться и по работе, с никакими секретами не связанной».

Тогда агенты ФБР начали давить на «Октана». И он, вовсе не под гнетом улик, их «хитрый армянин», профессионал высочайшего уровня, заботясь о безопасности своих агентов, не оставлял, а под угрозами раскололся и выдал Овакимяна. «Геннадия» взяли в клещи. Он чувствовал угрозу, замечал слежку, торопился с отъездом.

А вот американцы с его арестом не спешили. Сохранившиеся и по сей день методы работы ФБР диктовали иную тактику. Овакимяна вели, надеясь, что он выведет на других своих агентов. О нескольких группах, созданных «хитрым армянином», американцы не догадывались. И, кстати, узнали — но лишь частично — о всем размахе деятельности Овакимяна и его американских друзей высокого, порой очень высокого полета только после окончательного завершения в 1980 году проекта «Венона». Эта контрразведывательная операция помогла американским дешифровальщикам расколоть секретные коды советской разведки. Представляю, каково было их изумление. О таком своем масштабном провале они и подумать не могли.

А весной 1941 года в напрасной надежде фэбээровцы вели и вели Овакимяна. Зато и арестовали его с присущим американцам публично-показным шиком. Все-таки засекли его встречу с агентом, дали Овакимяну возможность собрать вещи и подготовиться к отплытию на советском корабле. А 5 мая 1941 года задержали прямо перед отплытием и препроводили в тюрьму.

Тут и началось «перетягивание каната». Гайк Бадалович, хотя и не числился дипломатом, в принципе попадал под закон о дипломатической неприкосновенности. Но в 1940 году американцы усложнили правила пребывания иностранцев на своей территории. А с Овакимяном захотели сыграть в знакомую игру: предложили заманчивые условия, пытались перевербовать, убедить признаться… Игра завершилась быстро. Поняли: играют не с тем.

И на страницах газетах замелькали заголовки о изобличенном советском шпионе. «Совратившем» к тому же нескольких американцев. Критиковали президента Рузвельта. Его, стремившегося в трудный час близких, как оказалось — исключительно близких военных испытаний укрепить отношения с Советским Союзом, объявляли чуть ли не коммунистом.

Бывало, что в случае ареста своих разведчиков родина на время открещивалась от них, не оказывала им помощи. Но не в деле Овакимяна. Все только возможные силы собрали воедино. В НКВД разведчика ни в чем не винили и ни за что не упрекали. Призыв чекистов тотчас восприняли в Наркомате иностранных дел, где сам его глава Молотов вступился за арестованного. Посольство, невзирая на отказы американской стороны, требовало освобождения Гайка Овакимяна. Когда стало ясно, что это невозможно, согласилось внести залог — немыслимую по тем временам сумму в 25 тысяч долларов, чего в ФБР никак не ожидали, а вместо предоставленных для защиты посредственных адвокатов наняло настоящих юристов-асов.

И Гайка Бадаловича выпустили из тюрьмы под залог. Сам он тоже твердо требовал полного освобождения и отправки домой.

22 июня Гитлер напал на СССР. И в знак дружественного акта президент США Рузвельт разрешил Гайку Овакимяну покинуть США. Что он с удовольствием и сделал. Причем воспользовавшись билетом, который еще до ареста по-дружески забронировал для него по самой низкой цене тот самый человек, встречу с которым 18 мая 1941 года и засекли американцы.

Но до чего причудливы судьбы разведчиков. После казни Берии почти никакого отношения к нему не имевшего генерала Овакимяна сочли его «прихвостнем». Уволили из разведки. Но талантливый ученый не отчаялся. Почти до конца своих дней он возглавлял крупный научный институт. И никаких преград ему ставить не решались.

Документы разведки не горят

Лев Филиппович Соцков

(1932—2022)

Льва Филипповича Соцкова, генерал-майора СВР в отставке, писателя, не стало 15 июня 2022 года. Дату он определил сам, как и способ ухода. Зашел в ванную своей небольшой квартиры. Достал пистолет. Застрелился.

Начались расследования. Самоубийство? Ведь оружия в доме вроде бы не было. Откуда взялся пистолет ТТ? Многое прояснила предсмертная записка. Пистолет был наградным. «Пистолет — это реликвия боев на реке Халхин-Гол, — говорилось в предсмертном послании. — Получен мною в бытность представителем при спецслужбе Монголии. Л. Соцков».

Родственники Льва Филипповича об этом не знали. Иначе оружие было бы убрано куда-нибудь подальше, с глаз долой.

Напомню, что в марте 2012 года на 77-м году жизни вот так же покинул этот мир последний руководитель внешней разведки СССР, генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин. Смерь жены, надвигающаяся слепота, невозможность жить в прежнем высоком ритме… Пулю в голову послал из наградного пистолета в своей квартире. Да, многие разведчики — максималисты.

Также и с Соцковым. Уход добровольный. Соцков тяжело переживал свалившиеся на семью невзгоды. Пытался помогать заболевшей жене. Во время пандемии мы общались только по телефону. Лев Филиппович рассказывал, что, к счастью, только на десятом десятке познал «радости» ведения домашнего хозяйства, «бродя с авоськой по магазинам». Раньше мы обсуждали темы его будущих книг, а теперь говорили в основном о нелегких житейских делах. Был он, даже по голосу чувствовалось, в настроении неважном. Мои ощущения подтверждал и близкий товарищ Соцкова. Что-то тревожило генерала. Может, подкравшаяся болезнь или сожаления по поводу несбывшихся творческих планов. Видимо, будучи максималистом, Лев Филиппович переживал, что не все ему удавалось.

Мы были знакомы давно. От чисто официальных отношения с течением долгих лет перешли в фазу некой полуоткровенности. Делились замыслами. Он всегда добросовестно и терпеливо объяснял мне некоторые непонятные эпизоды великой всемирной истории, в которых участвовала и его родная разведка. Я имел честь быть приглашенным на презентации книг генерал-майора. От наших, писательских и журналистских, они отличались глубиной, точными цитатами, ссылками на рассекреченные, возможно и благодаря самому Соцкову, материалы. Труды превращались в хорошо читаемый документ, которому нельзя было не верить. В его работах не было и намека на довольно часто невольно прокрадывающийся в литературу, как говорят французы, langue du bois — «деревянный язык». Изложение было всегда понятно как профессионалам его уровня, так и простым читателям. И в каждом труде — открытие, новая неизвестная страница.

По-моему, ради этого и живет настоящий писатель, каковым и был Лев Филиппович Соцков, известный многим читателям.

Его книги и сборники «Операция “Тарантелла”», за которую в 2006 году он был удостоен литературной премии СВР, «Мюнхенский сговор», «Прибалтика и геополитика», «Секреты польской политики. 1935—1945» и особенно «Агрессия», повествующая о предвоенном периоде исключительно плодотворной деятельности советской разведки, — настольное пособие для историков и документалистов. В «Агрессии» Лев Филиппович опроверг долго существовавшее убеждение, что нападение Гитлера на СССР 22 июня 1941 года было внезапным, убедительно и точно доказав обратное. Соцков — автор фильма «Мог ли Сталин остановить Гитлера». Он подготовил еще несколько интереснейших работ о своих современниках и предшественниках, час публикации которых еще не пробил.

А вот о его оперативной работе известно совсем мало, почти ничего. Короткие сухие строки из официальной биографии. Родился в 1932 году в Ленинграде. В Москве окончил факультет международных отношений МГИМО. Начиная с 1959 года (по другим источникам, с 1956-го) и на протяжении более сорока лет работал в зарубежных и центральном аппаратах внешней разведки.

Что если осторожно нарушить молчание? Тем более что даже то малое, что стало известно, вызывает интерес и уважение. Привести хотя бы один эпизод из богатой на события биографии человека, многие годы проработавшего в зарубежье? Где именно? Ну, с этим торопиться не будем. Допустим, случилась вся эта история недалеко от наших северных границ или где-то рядом. Давайте попробуем. Этот рассказ генерал-майора Соцкова записан мною абсолютно дословно, хотя и приведен с некоторыми неизбежными купюрами.

Когда нельзя, но надо

«Сейчас Россия под санкциями. Тяжелыми, в истории небывалыми. В годы холодной войны мы нечто похожее переживали. Санкции наше развитие затрудняют, замедляют, но никак не останавливают. Определенная заслуга в этом принадлежит разведке.

Сколько же барьеров наставила перед нами КОКОМ. Сегодня и название этой организации помнят немногие. А в 1970-е годы Координационный комитет по экспортному контролю товаров, в который с 1949 года входили все страны НАТО, кроме Исландии, испортил нам немало крови. Список товаров и технологий, которые были нам просто необходимы, однако запрещены для ввоза в СССР и социалистические страны, постоянно пополнялся. КОКОМ накладывал запрет на вывоз всего, что хоть как-то могло использоваться в военных целях.

Приходилось справляться и с этим. Иногда пользовались помощью третьих стран. А бывало, что разведка добывала не только засекреченную документацию, но и сами приборы, необходимые нашему военно-промышленному комплексу.

Предисловие и введение в тему закончено. В одной стране через нашего верного помощника удалось добыть важнейшую западную новинку. Она была очень нужна для обеспечения самых разных космических полетов.

И вот, сидя ранним утром у себя в посольской резидентуре, я с нетерпением поджидал двоих наших ребят, за этим чудом техники отправленных. Не хотелось привлекать внимания, посылать машину с дипломатическими номерами. Но с этим мы легко справились, одолжили авто у знакомых коренных жителей.

А вот когда я увидел вернувшихся наконец сотрудников, понял: что-то не так. Вид — измученный, даже изможденный. Хотя в принципе все было в порядке. Ценнейший прибор доставлен и с благодарностью принят. Машину припарковали неподалеку от посольства. Но груз, который в ней оставили, оказался почти неподъемным. Мои подчиненные рассказали, что с трудом вдвоем подняли ящик, в который наш местный друг, уж не знаю с чьей помощью, поместил добытое чудо зарубежной техники. Еле-еле загрузили в автомобиль — поднять сто с лишним килограмм в одиночку под силу разве что штангисту-тяжеловесу.

Нести ящик в посольство было, конечно, никак нельзя. И так с наших ворот не сводили глаз. А людей, заносящих нечто тяжеленное, да еще помещенное в закрытый ящик, сразу бы засекли. Въехать к нам на машине с обычными городскими номерами — значило поставить под угрозу ее владельца. Но и надолго оставлять чужое авто где-то рядом тоже нельзя: вдруг привлечет внимание полиции. Или, может, чей-то внимательный взгляд уже обратил внимание на двух советских дипломатов, припарковавших автомобиль с обычным городским номером.

Надо было что-то предпринимать, и срочно. И я приказал побыстрее вызвать представителя “Совморфлота”. До мобильных телефонов было еще очень далеко, и, если бы моряк выехал куда-нибудь в город, оказался на встрече, просто бы еще не доехал до работы, план точно бы сорвался. Но дисциплинированный товарищ быстро отыскался, перезвонил и вскоре уже четко отвечал на мой вопрос: есть ли в порту советские суда и если есть, то когда поднимают якорь? Есть! Только отходит сегодня же через несколько часов в свой прибалтийский порт приписки.

Хотя время поджимало, но и это было уже неплохо. Попросил быстренько привезти ко мне капитана. Привезли мгновенно. На меня смотрел старый морской волк, наверняка бороздивший моря и океаны еще до войны. Да еще капитан оказался прибалтом, по-русски говорившим с сильным акцентом. Чего от него ждать? Да чего угодно, хотя пожилой человек и не давал особо явного повода для недоверия. Но наша совместная с Прибалтикой история, вхождение в СССР перед войной, долгая оккупация немцами во время ее… Было над чем поразмыслить и что взвесить. Но только некогда.

Но стокилограммовый ценнейший груз надо было во что бы то ни стало доставить домой. Наш агент и друг рисковал, добывая его. Он был так нужен дома. И я тоже решил рискнуть. Доверился, конечно, без всяких подробностей капитану. И тот понял. Или сделал вид, что понял? Согласился принять ящик на борт, не потребовав никаких сопроводительных документов. Только попросил поспешить: судну пора отчаливать, и он, капитан, ждет моих помощников на корабле. И чем скорее, тем лучше.

Легенду уже не двое, а четверо моих сотрудников усвоили быстро. Берут из посольских запасов бутылку 0,7. Несколько… нет, лучше одну банку черной икры, чтобы не переборщить — не пересолить, сразу в машину и в порт. Там старший, в которого я верил, быстро отправляется в таможню.

Зашел, объяснил: начальство купило огромный холодильник, который так здорово делает местная фирма. Месяц назад отправили со всеми документами домой, в Союз. А холодильник бракованный. Чтобы не поднимать шума и не привлекать внимания, фирма высылает новенький на замену. Но как его оформлять? Может, наши, посольские, аккуратно занесут его на корабль, и Бог с ним?

И занесли с благосклонного разрешения подобревших таможенников, вчетвером, стараясь всем видом своим не показывать, что гнутся под непривычной тяжестью. Капитан груз принял. Судно отчалило.

Начались мои мучения. Послал я шифровку в Центр. Все в мельчайших подробностях. И о приборе, и даже о том, что немолодой капитан-прибалт мне совсем неизвестен. Просил встретить груз в порту прибытия и срочно сопроводить его в Москву.

Все это тотчас отозвалось шифрограммой из Центра. Я могу дискредитировать страну. И не только, товарищ подполковник, не только. Всю политику советского миролюбивого государства и людей, лично ее проводящих. Как я мог довериться незнакомому капитану, положившись лишь на свои ощущения? В заключение мне грозили карами, в принципе заслуженными, вплоть до отзыва и служебного несоответствия. О приходе судна в порт мне тотчас сообщат. А пока приказали сидеть тихо.

Я приехал в эту страну недавно. Звание подполковника присвоили незадолго перед командировкой. Резидентом в небольшом, но важном для нас государстве был назначен впервые за все годы работы. Можно было как-то отмахнуться, переждать, не рисковать. Пожалуй, на первых порах так было бы правильнее.

Но не мог я не использовать того, что с величайшим трудом добыто. Что так нужно стране. Без чего в космосе нам уже не обойтись. Был готов ко всему.

Очень скоро пришла шифрограмма: груз получен. И еще несколько упреков с сообщением, что моим служебным проступком будут “заниматься”. Я обрадовался. Дело сделано. И знаете, приятнее всего было за капитана. Не подвел, старина.

И опять шифровка. Тон уже выдержанный. Словно сквозь сжатые зубы, о вынесенном наказании. Серьезном, однако не таком и страшном. Ждал гораздо более сурового.

Потом, когда все прошло, получил я орден Красной Звезды. Не конкретно за этот поступок, а так, по совокупности.

К чему мой короткий рассказ? Он не о подвиге, которого не было. О том, что в нашей профессии решения часто приходится принимать в боевой обстановке. Надо советоваться с Центром, обязательно обсуждать, но не всегда это возможно. А часто вообще невозможно. Маленький эпизод из жизни. Крошечный штрих. И кажется мне, очень для разведки показательный».

Какая внезапность

А теперь о творческих удачах генерала-писателя и писателя-генерала.

«Агрессия» — внушительный сборник в 576 страниц с подзаголовком: «Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации». Берешь фолиант и поначалу удивляешься: ну, какой здоровый! Начинаешь читать — и не оторваться. В сборнике документы из архива СВР, которые разведка добывала и представляла высшему руководству страны в основном накануне вероломного и внезапного нападения Гитлера на СССР 22 июня 1941 года. Прочитав книгу, убеждаешься: нападение действительно вероломное. Но внезапным назвать его никак нельзя. Это точно доказал Лев Соцков. С огромного массива ценнейших донесений снят гриф секретности.

Материалы разведки прямо из Берлина, из Англии, Франции, Японии, Польши… взывали и доказывали: скоро неизбежная война. Главный адресат, который всегда первым их и получал, — Сталин. Довольно часто документы под грифом «Сов. секретно» читали и другие высшие руководители страны.

Лев Филиппович Соцков проделал титаническую работу по составлению сборника. Ему и первое слово, а потом вопросы, ответы на которые неожиданно откровенны.

«Июнь 1941-го — особое время в истории нашего народа, это величайшая трагедия. Почему взялся за книгу? В последние годы сталкиваемся с такими толкованиями, связанными с войной, которые — чистая фальсификация. К великому сожалению, в авангарде идут соседи — Прибалтийские страны, Польша, Украина. Вся политическая и хронологическая составляющая грядущей войны — 1938—1941-й. 1938-й — начало подготовки сценария Мюнхенского соглашения, заканчивается сборник информацией, поступавшей до 22 июня, и некоторыми аналитическими документами, полученными разведкой чуть позже.

Что дает эта подлинная, не сокращенная, не приглаженная документация? Во-первых, вскрывает закулисье европейской политики. Во-вторых, и очень важных, показывает, в какой мере политическое руководство нашей страны было информировано о происходивших военно-политических процессах. В-третьих, она, конечно, показывает, в какой мере разведка исполняла свою функцию: заблаговременно информировать руководство о наиболее важных событиях и изменениях в международной обстановке. И, наверное, даже точно важнейшая часть — рассекреченные нами документы, получаемые руководством страны с января по 22 июня 1941 года. Мы впервые обнародовали множество материалов в дополнение к тем, что приходили из наших резидентур. А информация из резидентур публикуется полностью.

Идут спекуляции: разведка докладывала в Кремль и дезинформацию, в том числе о датах нападения. Это не так. Да, поступали донесения от подставы германских спецслужб нашему резиденту в Берлине Кобулову. Случилось так, что после разгрома, учиненного Берией в зарубежных резидентурах в 1937—1938 годах, работать там было некому. И в самый критический момент резидентом в Берлине оказался брат заместителя Берии — Кобулов. Пришел на важнейшую должность с рядовой бухгалтерской работы и в разведке ничего не смыслил. Ему и был подставлен агент “Лицеист”, который пытался подсовывать дезинформацию. И знаете, сообщения этого фашистского источника мы тоже поместили, чтобы остаться честными перед общественным мнением. То были умозрительные суждения самого общего плана, резко отличавшиеся от информации других агентов.

Корректная, надежная информация приходила от наших источников в аппарате Геринга и Гиммлера. Люди сработали. Начальник внешней разведки Фитин ручался головой. 17 июня 1941 года лично докладывал Сталину о предстоящем нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. На прием к нему он прибыл вместе с наркомом Меркуловым. Надеюсь, вы понимаете, что когда начальник разведки докладывает информацию лично, ручаясь за ее корректность и достоверность, то вопрос без всякого переносного смысла мог в тогдашней ситуации стоить ему не только должности. Фитин взял на себя эту миссию, подтвердив: информация полностью соответствует действительности. Она заключалась и в том, что наш агент “Старшина”, офицер штаба военно-воздушных сил Германии, сообщил: из всех документов, прошедших через его руки, следует, что все приготовления к вторжению закончены, вермахт находится в режиме ожидания. Это может случиться завтра или послезавтра, через несколько дней, но не позже.

Была информация и от источника в аппарате Гиммлера. Известный теперь Вилли Леман, агент «Брайтенбах», вызвал нашего работника Журавлева на внеурочную встречу и сообщил даже дату — 22-е. А последний документ до 22 июня, он только-только рассекречен, это телеграфная информация из стран — будущих союзников Германии в войне. Их войска участвовали в операциях вермахта на советской территории: телеграммы из Финляндии, Румынии, Венгрии и Рима. Они исключительно доказательны, ибо в них описываются такие детали, которые вообще не оставляли никаких сомнений: и политическое, и чисто военное решение о предстоящем нападении приняты. Так, из Финляндии докладывали, что одна их армия блокирует Ленинград, другая — Мурманск. А в финских портах шла массированная высадка немецких войск. Резидент добавлял: проводится мобилизация по меркам военного времени. И что даже командный пункт финской армии перебазировался, как того и требуют условия войны, в железобетонный бункер под Хельсинки.

А последняя телеграмма, тоже весьма впечатляющая и впервые разрешенная к публикации, пришла из Рима. Расшифрована руководству 20 июня. Посол Италии в Берлине докладывает в Рим для передачи Муссолини, что он был вчера приглашен в верховное командование германских вооруженных сил, где ему было сообщено, что вторжение немецкой армии на территорию СССР пройдет в период с 20-го по 25 июня.

Информация о вторжении шла с января 1941-го по нарастающей. Докладывались детали. Сначала об аэрофотосъемке наших объектов — военных и промышленных. Немцы осуществляли ее очень массированно с территории генерал-губернаторства в Польше и из сопредельных стран — Финляндии, Северной Норвегии. Использовалась техника высокого разрешения. Наш источник в главном штабе немецких люфтваффе докладывал: снимки великолепные, “они уже конкретно преобразуются в материал для оформления цели бомбардировок”. Немцы понимали, что дороги в России не очень — плохие шоссейные и никудышные грунтовые, так что основные способы перевозки техники — железные дороги. Железнодорожные узлы и развязки стали первыми целями бомбардировок. Так они считали возможным блокировать и парализовать возможность маневра нашей армии. Если подсчитать, то 30 подобных тревожных донесений докладывались наверх.

Любопытно, что “Старшина”, прекрасно разбиравшийся в вопросах авиации, даже выступал с рекомендациями, какие ответные меры следует применять. Какие объекты в Германии подвергнуть бомбардировке, чтобы нарушить систему снабжения, произвести соответствующий психологический эффект.

Но, когда из разведки писали соответствующие донесения в Кремль, эти элементы, понятно, уходили. Комментарии бывали очень осторожные. В донесении — об одном, а комментарий несколько иной. Ясно почему: информация вызывала раздражение у Сталина. Или в донесении аналитические и прогностические выкладки, а он любил конкретные данные. Но все равно информацию пытались до него донести, пусть и с какими-то оговорками.

Выделю донесения из НКГБ Украины и Белоруссии. С румынами же почти все было понятно. Когда в 1940-м их заставили отдать Бессарабию, то глава Румынии Антонеску договаривался с Гитлером об участии в войне. Там никаких передислокаций, мобилизационных мероприятий и отслеживать не нужно было. Они проводились в полном объеме, румынская армия была готова. Их 3-я и 4-я армии обеспечивали фланги под Сталинградом. Финны тоже нам войну 1939—1940 годов не простили, большие расчеты были на Гитлера, две армии полностью отмобилизованы. А вот из Украины и Белоруссии информация шла исключительно обширная, потому что основной удар немцы готовили по нашему будущему Западному фронту. Ожидали, что все-таки поначалу немцы двинутся на Украину: там железная руда, уголь, хлеб, дальше — нефть. Но случилось по-иному, основной удар Гитлер решил нанести по Белоруссии, а цель была — Москва. Группировка, которая двигалась на Москву, и та, что шла частично через север Украины на Киев, развертывалась на территории занятой Польши. Информация — в основном визуальная — из погранвойск, из других подразделений, где действовала госбезопасность, была исключительно обстоятельной. И здесь мы приводим массу таких донесений. Вот докладывают: идет беспрерывное пополнение частей живой силой и техникой, которая дислоцируется на территории генерал-губернаторства. Готовятся средства для форсирования водных преград. Оборудуются в большом количестве полевые аэродромы для сосредоточения авиации. Склады боеприпасов и горючего — полевые. А со второй половины июня поступающие с германских предприятий боеприпасы выгружались на грунт. Любой мало-мальски разбирающийся скажет вам, что речь об использовании идет не о неделях, только о днях.

Вся сумма сообщений, опубликованных в виде рассекреченных архивных материалов, свидетельствует о том, что информация была полной. Я не скажу избыточной, потому что информация всегда ценна разнообразностью, не может быть ее слишком много. Повторюсь, что она подтверждала: политическим руководством рейха принято не только чисто политическое решение о начале войны, но и военное. Известны и группировки. Это то, что впоследствии стало группой армий “Север”, задачей которой было быстро прошить Прибалтику, пользуясь хорошей инфраструктурой. Не скрываем, что немцы рассчитывали на достаточно благоприятную или пассивную реакцию населения. Задача — в короткие сроки захватить Ленинград. И затем завернуть всю группировку на Москву. А наводить порядок в Ленинграде должен был финн Маннергейм. Группа армий “Центр” имела задачу захватить Москву. Считается, что нашим высшим военным руководством просчет в определении главного немецкого удара был допущен. Наверное, это так. Но когда начинаешь сравнивать группировки, которые действовали в составе группы немецких армий “Центр” и “Юг”, они примерно равны. Хотя, возможно, танков было больше на московском направлении.

В документах все это выглядит еще более убедительно. Формулировки четкие, выпуклые, иных толкований не допускающие. Возникает вопрос: откуда же тогда возник термин “о внезапном нападении”? Я придерживаюсь твердого убеждения и заложил этот тезис в небольшую вступительную статью к книге “Агрессия”. Термин о “внезапности нападения” был выдвинут нашим руководством из таких соображений: хотели хоть как-то объяснить советскому народу катастрофические неудачи, постигшие нас на первом этапе войны.

Только подумайте, вся сумма этой информации легла на стол Сталину, а из мемуарной литературы выясняется: далеко не всеми сведениями он делился даже с нашими высокопоставленными военными. Сказать заранее, что нарком обороны или начальник Генерального штаба обо всем знали, трудно. Может быть, и не всё. Но Сталину докладывалась вся, подчеркиваю: вся информация, и он ею владел.

Все-таки под нажимом наркома Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова вечером 21 июня убедили Сталина дать ориентировку в войска о приведении их в полную боевую готовность. Он, в конце концов, такую команду дал, директива была быстро подготовлена там же, в Кремле, и, зачитанная вслух, подписана Тимошенко и Жуковым, ушла в войска. Считается, что пока расшифровывали, пока доводили до рядового звена, прошло время. И конечно, опоздали. К моменту нападения многое не было готово. Но хочу обратить ваше внимание на ключевую первую фразу документа. В ночь с 21 на 22 июня может произойти “внезапное нападение” гитлеровской Германии на СССР. Потом указание частям — дислокация, рассредоточение авиации…

Вдумайтесь сами: направляется директива, что может произойти внезапное нападение. Но если оно может произойти, то какое же оно внезапное? Тем не менее формулировка “в результате внезапного нападения” вошла в обиход.

На самом деле наша разведка — внешняя, военная свою миссию по информированию руководства о начале войны выполнила. Другой вопрос, возможно, не все было сделано в плане выяснения реального плана, реальной конфигурации.

Да, остаются белые пятна. 1938 год является точкой отсчета в подготовке войны. И вопрос стоял только так: где будет война вначале? На Западе или на Востоке? И борьба была за это. Куда двинется германская военная машина? Все остальное — прикрытие. Мюнхенские соглашения, поделившие Чехословакию, были окрещены политикой умиротворения. Термин выдуман тем, кто задумал тот сценарий. На самом деле это было стремлением договориться с Германией о том, что вначале она двинется на восток.

Повторяю, белых пятен осталось еще много. У нас сейчас уродуют термин о равной ответственности, городят всякую чепуху. А шло соревнование: где начнется война. И, кстати, телеграмма о сценарии Мюнхенского соглашения легла на стол Сталину вскоре после того, как закончилось совещание Чемберлена и Деладье в Лондоне. Я считаю это громадным достижением разведки: был моментально получен сценарий того, что же будет делаться дальше. А дальше было понятно что. Два пункта читаются с интересом. Первый: оказать давление на Чехословакию, чтобы все германские условия были приняты. И второй пункт, подчеркиваю, информировать Гитлера об этой линии Англии и Франции. Так потом и произошло. Чемберлен беседовал с Гитлером, а накануне Мюнхена он встречался с ним дважды. И даже Деладье говорил англичанину: что же вы зачастили в Берлин, вы хотя бы для вежливости съездите один раз в Москву. Потому что существовали наши предложения по созданию системы коллективной безопасности. А Чемберлен спросил Гитлера во время той беседы: хорошо, мы оказываем нажим на Чехословакию, вы забираете Судеты, и можем ли мы быть уверенными, что вы больше ничего не потребуете? Фюрер ответил: “Конечно, конечно”. И Чемберлен прилетел в Лондон, выходя из самолета, размахивал бумагой: “Я привез вам мир”. А привез он декларацию о вечном мире между Англией и Германией. Для англичан это было существенно. А еще он привез декларацию новых урезанных чехословацких границ.

И возникает вопрос: когда в 1939 году немцы ликвидировали Чехословакию, превратили ее в протекторат, почему на том этапе англичане опять не вмешались?

И еще один эпизод. Произошло нападение на Польшу, грянула Вторая мировая война, первый этап которой был назван “странной войной”. Немцы захватили Польшу и остановились. Потом подумали-подумали и двинулись на Францию. А затем всю свою танковую группировку отодвинули на Запад — заняты Бельгия, Голландия, Франция, Люксембург. И вот Дюнкерк — и вдруг остановка. Две танковые группы самых способных германских генералов-танкистов Клейста и Гота остановились и не сбросили англичан и французов в Ла-Манш. Вот вам еще одно большое белое пятно.

В это время состоялся и полет Гесса. В “Агрессии” есть на сей счет документы. Сразу после полета получили сведения: цель — договориться с англичанами о совместных действиях против Советского Союза. Англичане до сих пор документов по Гессу не рассекретили.

А наши будущие союзники Англия и Франция эвакуировали из Западной Европы 10 английских дивизий, 18 французских и 12 бельгийских дивизий! По самым скромным подсчетам, 300 тысяч войск. Сравнимо с армией Паулюса под Сталинградом. Потери, естественно, понесли, немцы их бомбили, порезвились. Но вот такая махина была эвакуирована в Великобританию. Почему немцы на это пошли? Историки склоняются к версии, что все-таки Гитлер попытки договориться с Англией не прекратил. Немцы питали иллюзии о заключении какого-то соглашения, которое бы устроило Германию. Но не состоялось.

Возникла антигитлеровская коалиция. Вопрос стоял уже так: кто кого, и забыты, отброшены были идеологические разногласия. “Большая тройка” принялась за работу. А мы сочли возможным заключить наш сборник некоторыми аналитическими материалами, которые были подготовлены англичанами, что особенно ценно. И этот анализ наиболее полно присутствует в докладе британского посла в СССР Стаффорда Криппса. Документ заслуживает того, чтобы его — пункт за пунктом — прочитать полностью. Одно дело — резонировать где-то в далеком кабинете, попивая кофе. И совсем другое — находиться в положении посла, который писал свой секретный доклад в Лондон, когда немцы были на подступах к Москве, и не знал, удастся ему вернуться в столицу СССР или нет. Разве что через Дальний Восток, но туда еще надо было доехать. Ему деваться было некуда. Криппс понимал, в каком положении оказались страны антигитлеровского блока. И это не досужие рассуждения, а совершенно четкие политические выкладки. Они даны прямо по пунктам, с анализом случившегося.

Вот что представляет собой сборник “Агрессия”. Пусть сами люди судят на основании прочитанных документов, что знало политическое руководство, насколько адекватны были принятые меры».

Откровенный разговор

И все же даже после прочтения книги и подробных объяснений ее автора у меня оставалось немало вопросов. Лев Филиппович времени на разъяснения не жалел. Привожу вкратце некоторые фрагменты из наших бесед.

— Лев Филиппович, смотрю, вы в некоторых рассекреченных документах даже не правили орфографию и запятых не расставляли. К примеру, везде «финская компания», через «о», а не через «а».

— И фамилии некоторых известных лиц мы тоже не писали на наш сегодняшний лад. Пусть останется так, как было, и в этом тоже — дух эпохи. Столько людей нам помогали, стараясь, жизнями рискуя, нас информировать. И приходили от них хорошие, дельные сведения, которые не допускали двойных толкований.

— В некоторых документах вы все-таки называете псевдонимы агентов, в некоторых — сплошные пропуски.

— Кое-кто, например «Старшина», «Корсиканец», были хорошо известны Сталину, по крайней мере их псевдонимы. Некоторые имена мы снимали.

— Знаете, что неожиданно производит громадное впечатление? Даже не похищенные нашими великими агентами типа Филби суперсекретные документы. И не донесения из заграничных резидентур, в которых точность поразительная. А посланные весной 1941 года спецсообщения НКГБ из Украины, Белоруссии о передвижении немецких войск в районе наших границ. Они такие лаконичные, конкретные, доступные для понимания. И школьнику видно: на страну надвигается чужая могучая лавина. Какая уж тут паника или дезинформация, и без, извините, «Корсиканца», картина абсолютно ясная. Неужели Сталин не понимал, что вот она — война, подобралась уже к самому порогу?

— Что вам сказать? Создается впечатление, что Сталин больше всего боялся обвинений в развязывании войны, в первом шаге. Предложения об упреждающих мерах были, но все они Сталиным отклонены. Немцы у нашей границы. Значит, можно ударить. Но тогда мы — агрессоры, и могла бы идти речь об антигитлеровской коалиции? Мы стояли перед угрозой войны на два фронта — с Германией и Японией. Это потом, когда у немцев не стало получаться на Восточном фронте, японская угроза отпала. И все же все проводившиеся военные учения в районе Западного фронта на Украине и в Белоруссии имели в качестве противника Германию. Во время последних учений в 1941 году «синих» и «красных», «синими» были немцы. Сомнений ни у кого не было. Все, что происходило начиная с 1938 года — англо-французский договор, англо-польский договор, франко-польский договор, франко-советский договор, англо-советские переговоры, — было против какого противника? Собирались воевать против немцев. Было очевидно: войне быть. Но опять-таки соревновались: где начнется — на западе, на востоке? И второе: видимо, Сталин настолько боялся обвинения в агрессии и трудностей, которые возникнут, что игнорировал разведсообщения. Когда даже день нападения был назван, авиацию не рассредоточили. А морской флот по распоряжению его руководителя рассредоточить успели, и он понес минимальные потери. Чего гадать? Командующего Западным фронтом генерала Павлова расстреляли, но это ничего не меняет. В душу ушедшего Иосифа Виссарионовича, не оставившего ни воспоминаний, ни записок, мы уже не влезем. Я же, не вторгаясь в епархию моих коллег из Главного разведывательного управления, приведу хрестоматийный факт. Когда немцам назвали день нападения, то два их перебежчика с двух разных фронтов переплыли реку и сообщили даже точное время. И все равно… Хотя на серьезнейшей телеграмме из Рима наложил резолюцию: информировать наркома Тимошенко.

— Информировали. И что?

— Когда я работал над этими документами, то удивлялся так же, как и вы. Ну что еще нужно? Что и как надо докладывать, если со всех сторон ползет одна и та же информация: «завтра — послезавтра».

— Мы слышали о «Красной капелле», Зорге, «Кембриджской пятерке», предупреждавших о войне. Но из книги «Агрессия» виден такой же самоотверженный труд самых разных разведчиков и агентов из многих стран… Будут ли когда-нибудь рассекречены их имена?

— Нет. Это — наше правило. Некоторые — антифашисты из «Красной Капеллы» или Филби, Маклин… — волею судьбы известны. Другие так и останутся под своими оперативными именами. Мы никогда и никого не подводили.

— И все же эти люди заслужили благодарность.

— Согласен. И мы упоминаем некоторых из них, пусть под оперативными псевдонимами, в книге. Это все, что возможно для них сделать. Иногда наталкиваешься на очень интересное дело, а в нем есть наша государственная награда, заслуженная этим человеком, — «За выдающиеся заслуги…». Редко, однако бывает.

— И человек получал эту награду? Или, как однажды мне рассказывали, агенту из «Кембриджской пятерки» привезли коробочку с орденом, присвоенным за уникальнейшие достоверные сведения о грядущей операции на Курской дуге, которая стала известна англичанам, но те ее от нас утаили. Кернкросс лишь подержал награду в руках, и ее отвезли обратно в СССР. И это уже удача?

— Ну да. Только так, и редко. А что делать? Обычно нашему помощнику — агенту об этом сообщалось. Их настоящие имена не были и не будут никогда раскрыты. Таковы правила игры, тут ничего не поделаешь. Но если кто-то из них волею судьбы оказывался здесь, в Москве, то все награды вручались председателем, носили их с гордостью.

— Понятно. Перейдем к иной теме. Сталин на разведчиков гневался: вы сто раз сообщали о нападении. Кое-кто из современных историков упрекает нашу внешнюю разведку в том, что назывались разные даты.

— Очень хорошо, что было именно так. Сроки на самом деле менялись. Из документов, с которыми вы познакомились, видно, что Гальдер (генерал-полковник, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта. — Н. Д.) предлагал 15 мая, потом перенесли на 25 мая, и даже дату эту утвердили. Но началось восстание в Югославии, и Гитлер не хотел начинать, когда Балканы восстали, хотя царь Павел был готов сотрудничать с немцами. И 25 мая тогда зарубили, передвинули сразу на месяц вперед. И, что вполне естественно, об этих новых сроках нападения в Москву сообщали.

— В этой книге много абсолютно нового. Даже английский премьер Чемберлен, который у нас — и заслуженно — всегда описывался в черных красках, вдруг предстает в донесениях несколько по-новому. Приводятся его слова о необходимости расширения сотрудничества с французами, о расширении связи между двумя генштабами, о совместных демаршах, которые необходимо сделать в Берлине. И передал их французский источник с переговоров, которые проходили на лондонской Даунинг-стрит. Просыпалась-таки у Чемберлена совесть, понимал, что предал Чехословакию и ошибся. И потом мелькают его оценки Советского Союза — тоже отнюдь не уничижительные. Ракурс — необычный.

— Мы ничего не утаивали. Публикуем французский документ, из которого узнаем, что английский министр Иден пеняет польскому министру иностранных дел Беку: вы додружитесь с Германией до того, что мы вынуждены будем вообще отказаться от сотрудничества с вами.

— Бек просто прогибался под Гитлера. Зловещая фигура.

— И пусть в Польше об этом вспомнят. В 1937 году поляки встречались с Герингом, обхаживали его, убеждали: у нас общие с рейхом интересы, главное — задавить Москву, потом остальное вместе поделим. Известный польский посол Потоцкий заявляет госсекретарю США Хэллу, который спрашивает его о германской угрозе: мы не видим угрозы со стороны Германии, важно объединиться против России. Но случилось нападение на Польшу, на нас. И те, кто хотел воевать против немцев, оказались либо в Москве, либо в Лондоне. А где вдохновитель всей польской внешней политики Бек? В Румынии — в стране гитлеровского блока. Мог уехать в Англию, потом во Францию. Вот и толкуйте это как угодно. Много всего открывается. У СССР с эмигрантским польским правительством в Лондоне были нормальные отношения до 1943 года. Тогда мы не пытались вот так все перекраивать, как получилось потом. Знаете ли вы, что генерал Сикорский приезжал в Москву 30 июля 1941 года? Представляете? У нас — положение аховое, кто знал, чем все закончится. Но приехал генерал, успешно воевавший против России в 1920-м. А слышали, что в СССР до июля 1940 года не было предусмотрено почетного караула? Не было такой роты, не очень-то к нам ездили главы иностранных государств, кроме Монголии. И первый почетный караул выстроили по случаю пребывания у нас генерала Сикорского. Во время встречи со Сталиным ему было сказано: после войны мы гарантируем независимость суверенного польского государства.

— А польская разведка нам не помогала?

— Польская разведка имела определенные позиции. В Германии им, как и всем остальным, вести разведку было сложно, и они сосредоточились в нейтральных Стокгольме, в Берне, а наиболее мощная резидентура — в Лиссабоне.

— Почему в Лиссабоне?

— Резидентуру там возглавлял бывший военный атташе в Москве в 1930-е годы полковник Ковалевский. И они пытались уговорить англичан и американцев откликнуться на мирный зондаж немцев 1943 года. Ковалевский предлагал принять предложения немцев и создать единый фронт с использованием немецких частей, поставить его на западной границе с Польшей, чтобы не пустить туда, а потом и дальше в Европу нашу армию. У СССР в Лиссабоне резидентуры не было. Поляки боялись утечки этой информации, и англичане тоже — ведь союзники. Но Ковалевский бегал в Лиссабоне и к немцам, и к англичанам. А все донесения направлял в эмигрантское правительство в Лондон. Англичане их перехватывали.

— Как вскрывали баулы с чужой диппочтой подробно описано Кимом Филби в книге «Моя тайная война». Переносить рейсы из Лондона, отправлять польских дипкурьеров в гостиницу и тем временем изучать перевозимую почту придумал майор английской контрразведки Энтони Блант. Тоже, как вы помните, член «Кембриджской пятерки».

— Так что англичане всё читали. А то, что читали англичане, то читали и мы. У нас, наверное, есть донесений тридцать этого самого Ковалевского из Лиссабона. Но должен сказать, что было у нас с поляками некоторое взаимодействие. Установились контакты с начальником польской разведки. Пока армия польского генерала Андерса была на нашей территории, были контакты и с его разведотделом. Но чтобы что-то такое серьезное… Нет, не помню. Это было скорее чисто формальные связи. Очень хорошую информацию передавали нам чехи, кое-что, немного, норвежцы, французы. Кое-что приходило от югославов.

— Правда ли, что был у нас источник в окружении немецкого генерал-фельдмаршала Листа? Того самого, что потом имел какие-то контакты с Штауфенбергом и другими лицами, пытавшимися уничтожить Гитлера.

— Давайте скажем так. Вся связь была утрачена в 1941-м, когда наш разведчик Александр Коротков после начала войны вместе со всем посольством уехал из Германии. Пытались завербовать двух военнопленных, чтобы возобновить связь с теми, кого называют «Красной капеллой». Те двое казались нам надежными.

— Но обоих поймали после заброски в Германию. Один молчал, второй не выдержал пыток, заговорил, хотя потом и звучало, что подал условный радиосигнал. Работал под их контролем и нашего единственного агента в гестапо «Брайтенбаха» тоже выдал. Правда ли, что разведка пыталась выйти на контакт со своими немецкими источниками через нейтральную Швецию?

— Через Стокгольм — да, пытались, но ничего не вышло.

— Лев Филиппович, держу в руках ваш труд — 576 страниц и позволю себе спросить: сколько же время ушло на эту кропотливейшую работу? И как все это делалось?

— На это ушло много лет. Постепенно, ибо наш архив для научной деятельности не предназначен. Никто и никогда не думал, что когда-то эти документы потребуются для использования. Во-первых, уничтожали все подлинники.

— Но почему?

— Из соображений безопасности — английские, германские документы — уничтожались. Считалось так: зачем?

— Хотя бы ради людей, которые под дамокловым мечом нам все это передавали.

— Все, что касалось оперативной деятельности, — в оперативных делах есть. Как этих людей приобщали к работе, как все это развивалось, как решались те или иные оперативные проблемы. А переданная информация — к чему ее накапливать. Да, вот такой был подход. Теперь сунулись, и начался поиск. Но переводы оставались. Наши высшие руководители иностранных языков не знали. И если спрашивают у меня английский текст, то я отвечаю: обращайтесь в Форин Офис. Боялись, что на документах могут быть какие-то отметки, которые могут вывести на след — откуда утечка. То есть на источника. А искать документы было очень тяжело, потому что расползались они по рабочим делам, по агентурно-наблюдательным, по делам информационным. Но полазили, извлекли все, что можно.

— Лев Филиппович, мы знаем вас как автора книг по истории разведки. Но, похоже, чистому историку до генерал-майора не дослужится. Нельзя ли несколько строк из биографии?

— Я в разведке очень давно — больше полувека. Это тяжелый труд. У каждого разведчика своя судьба. У одного — высокий результат, у другого — пониже. Что совсем не значит, будто один работал хорошо, а другой — плохо: разные условия, разные ситуации. Приобрести человека, заставить его служить иностранному государству — вещь сложная. Сделаем сноску: когда возникла опасность победы Третьего рейха, то многие к нам пришли сами. Сейчас обстановка меняется, и работать становится еще более сложно. Разведка — надеюсь, это понимают, — тот инструмент, без которого государству, которое претендует на какую-то роль в международных делах, не обойтись. Надо защищать свои интересы — значит надо располагать эффективной разведывательной службой. Работать в такой Службе — большая честь, но предупреждаю сразу: миллионером вы там не станете.

— А как началась разведка для вас? И в какой момент, трудясь над этой книгой, вы поняли весь масштаб той работы, что проделали ваши старшие коллеги перед войной? И всю ту трагедию сталинского неверия, непонимания, нежелания принять неизбежное. Все то, что поставило страну на самый край.

— 22 июня 1941 года был я школьником десяти лет. И, не скажу ничего оригинального, в хороший и ясный воскресный день мы гоняли в футбол. А у громкоговорителя у небольшого стадиона рабочего поселка в Ульяновске собирались люди: заговорил Молотов… Потом я учился в МГИМО, специализировался по Германии, имел возможность слушать многих выдающихся ученых, политических деятелей. Все это впитывалось, да и читал все, что только можно было достать на эту тему. А после института сразу же был взят в разведку, попал в Берлин и работал помощником у Александра Михайловича Короткова.

— Одного из знаменитейших советских разведчиков, «короля нелегалов», как его называли, и специалиста именно по Германии.

— Правильно. Поэтому прошел школу, дай бог каждому. И знал достаточно много, мой подход, мои взгляды формировались годами. А закончил активную службу — и занялся исследованием архивных материалов. Здесь и раскрылась картина во всей полноте — огромное количество информации, добытой разведкой перед началом войны. Мы — современники войны. Не хотелось бы, чтобы память о Великой Отечественной, о ее начале ушла из жизни. И, по-моему, решение извлечь, собрать, опубликовать все документы, с 22 июня 1941-го связанные, верное. У меня получилась такая трилогия: книги по довоенной Прибалтике, по Польше и «Агрессия» по нападению на СССР. Знаете, работал над ними с большим удовлетворением.

— Читал все три, но «Агрессия» для массового, как говорят, читателя более понятная.

— Так это естественно, в ней не только большая политика — наша жизнь и колорит времени.

«Тарантеллу» ставили режиссеры с Лубянки

Чтобы было еще понятнее, напишу и о других открытых работах генерала Льва Соцкова.

«Трест», «Синдикат» — эти операции нашей разведки читателю известны благодаря книгам и кинофильмам. А вот о «Тарантелле» некоторые не слышали. Сам автор книжной новинки «Операция “Тарантелла”», изданной в 2001 году (переиздана в 2007 году под названием «Код операции — “Тарантелла”»), генерал-майор Лев Соцков считает, что из-за суперсекретности дело было уж очень далеко запрятано в архивах. Цель «Тарантеллы» — продвижение наших экономических связей с Великобританией. Марафонская операция, продолжавшаяся с 1930 по 1945 год, завершилась перевербовкой регионального резидента английской Сикрет интеллидженс сервис Виктора Богомольца нашей разведкой. Быть может, более сотни рассекреченных материалов и до сих пор сохраняют «определенное оперативное значение».

Сборник документов «Секреты польской политики. 1935—1945» вышел в свет в 2008 году.

Накануне Второй мировой советская разведка помогла реально оценить политику Польши. В 1939 году позиции западных государств, в том числе и Польши, не позволили создать антигитлеровскую коалицию.

Трудные московские переговоры с Англией и Францией завершились за неделю до нападения Гитлера на Польшу. По директиве Гитлера № 1 это произошло 1 сентября 1939 года. Наша сторона предлагала, практически настаивала прямо-таки на втором варианте Антанты: создание антинемецкой группы союзных государств, как в 1914 году. Документы на сей счет были подготовлены точные, конкретные. Во время затянувшихся дебатов англичане и французы обратились к советской стороне с предложением: надо активнее привлекать Польшу. Ответом им была фраза наркома обороны Ворошилова: «Мы поляков хорошо знаем».

Действительно, знали неплохо. Позиции советской разведки в соседней Польше были прочны. В 1930-е годы сообщения оттуда шли в Москву бурным потоком. В период особо жестоких сталинских репрессий, которые испытала на себе и разведка, информации становилось меньше. Но было ясно: правители Польши, пытавшиеся сблизиться с Германией еще с 1930-х годах, верили, что сумеют договориться с нацистами. Поляки первыми из всех государств Европы заключили еще 26 января 1934 года в Берлине сроком на 10 лет Договор о ненападении между Германией и Польшей (Пакт Пилсудского — Гитлера). Иногда этот документ называют Совместной декларацией, подписанной министром иностранных дел Германии Константином фон Нейратом и польским послом в Берлине Юзефом Липским.

Об этом и о многом другом в издании «Секреты польской политики. 1935—1945», выпущенном Службой внешней разведки РФ под редакцией генерал-майора Льва Соцкова.

Сталин документы разведки получал на хорошей бумаге. Копии оставались на папиросной. И над их восстановлением тоже пришлось изрядно потрудиться. Огромная продуктивная работа в архивах, ранее засекреченных, завершилась созданием 382-страничного сборника.

Даже делая скидку и на время и на полное неприятие польской верхушкой советского строя, все же диву даешься, знакомясь с беседами польского маршала Рыдз-Смиглы с Герингом, который дважды приезжал в Варшаву. Немец задавал тон разговорам, в результате которых маршал делал вывод: это наш духовный союзник, с Германией мы будем вместе до конца. Или читаешь запись беседы польского посла в Вашингтоне Потоцкого с госсекретарем США Хэллом. До начала Второй мировой войны полтора года, бряцание немецким оружием идет уже по всей Европе, а посол пытается уверить собеседника, что никакой военной угрозы со стороны Германии нет. Главное — изолировать Советский Союз. А Польша в числе тех демократий, что будет в первых рядах противостоять СССР. Демократия в Польше еще та, но и ладно, бог с ней. А как же вопиющие просчеты в оценке угрожающей ситуации? Неужели полная политическая близорукость? Или явная игра в пользу немцев?

Понятно, как после ознакомления добытых разведкой документов воспринималась советским руководством польская верхушка. Нередко перехватывались частные и служебные письма послов, информация на имя министра иностранных дел Бека. По донесениям источника из кругов польского МИДа его позиция оставалась исключительно прогерманской. В Варшаве усилиями Бека и ему подобных создавалась иллюзия: фюрер полностью поддерживает Польшу. Или как было относиться к тому, что высокопоставленные сотрудники министерства внутренних дел Польши с воодушевлением изучали методы… гестапо.

Наверное, все же данные о действиях польского генштаба активнее добывала военная разведка. Но и внешняя разведка своего не упускала. Это — вторая часть рассекреченной информации. Так, сообщение об образовании при генштабе специального подразделения по работе с национальными меньшинствами, проживающими в СССР, не могло не вызвать в Москве тревоги. И пытались польские военные использовать в своих целях возникающие в СССР организации сепаратистского толка. Хотели расчленить нашу страну, обострить обстановку на Украине, в Средней Азии, на Кавказе.

Но недопустимые просчеты во внешней политике привели к тому, что война пришла в Польшу. На ее правителей наряду с другими, в Гитлера уверовавшими, можно возложить ответственность за развязывание Второй мировой войны. И рухнула Польша за 27 дней. Так что третья группа рассекреченных документов касается польского правительства в изгнании. К примеру, весьма любопытно сообщение о том, как польский дипломат в Лиссабоне делал во время войны все, чтобы представители западных держав пошли на военный сговор с Германией.

«Секретно. Сталину. Главная загадка Великой Отечественной» — это документальный фильм об одной из главных загадок Великой Отечественной войны: почему Сталин не верил информации разведки о готовящемся нападении Гитлера на СССР. Об этом размышляют два эксперта: доктор исторических наук Наталья Нарочницкая и генерал-майор Службы внешней разведки Лев Соцков.

Конечно, здесь воспоминания о докторе Арвиде Харнаке, основателе будущей «Красной капеллы». О наших агентах и разведчиках. И о том, что порой отчаявшиеся резиденты посылали из-за кордона информацию с точной датой нападения, просили передать ее лично товарищу Сталину. Ему докладывали, но…

И авторы документального расследования пытаются разобраться, почему, ну почему не верил? Конечно, сыграло роль и несколько негативно-недоверчивое отношение вождя к разведке как к таковой. К тому же не мог представить, что Гитлер возьмет и обманет.

Но была, как полагают авторы фильма, снятого при содействии Пресс-бюро СВР, и еще одна причина. Сталин пытался оттянуть войну. Хотя бы на несколько лет, ну на год, на несколько месяцев. Стране требовалось время на подготовку. И делалось все, чтобы дать понять Гитлеру, что СССР первым войну не начнет. Даже пакт Молотова — Риббентропа стал вынужденной мерой. Заключен после того, как стало понятно: несмотря на старания СССР и даже некоторые потуги французов, Великобритания не собирается приходить на помощь Чехословакии, а Польша никогда не пропустит красные дивизии Советов через свою территорию.

И в этих мучениях между худшим и наихудшим вождь старается спасти страну от нападения Гитлера. Может, отсюда и грозная резолюция на докладе молодого начальника внешней разведки Фитина, пришедшего к нему на доклад за несколько дней до 22 июня: «Дезинформация». И отказ от мобилизации, которую предлагает провести Генеральный штаб. И даже за день до начала войны — приказ: «Не поддаваться на провокации».

Надвигающаяся трагедия в жизни державы и трагедия в каждой фразе документального фильма. Его надо посмотреть, чтобы понять всю неимоверно сложную политическую обстановку, в которой оказались Советский Союз и его руководство.

Утешение более чем слабое, однако после катастрофического для страны начала войны взгляды на роль разведки были пересмотрены. Ее информация сыграла важную роль при подготовке многих стратегических операций, в частности в битве на Курской дуге.

Победитель главного «Турнира»

Анатолий Борисович Максимов

(1934—2021)

О разведчике Анатолии Максимове раньше знали немногие. Сам он называл себя «чернорабочим разведки». Что лишний раз говорит о скромности капитана первого ранга, главного действующего лица многолетней операции «Турнир». В том споре разведок он взял на себя труднейшую роль «подставы», играя роль предателя.

Королевская канадская полиция (КККП) — это не ладные всадники на холеных лошадках. От названия веет красными мундирами и навозом. На самом деле под архаичной аббревиатурой КККП скрывается канадская контрразведка, считающаяся не только бесцеремонно жесткой, но и эффективной. Действует в теснейшем контакте с британской СИС и американским ЦРУ.

Именно канадцам в качестве предателя и ценнейшего источника на протяжении долгих лет «подводили» специалиста советского торгпредства Анатолия Максимова, он же кадровый сотрудник КГБ. Одиннадцать лет капитан первого ранга успешно трудился на канадцев, изображая их агента и поставляя ценнейшую информацию, а на самом деле «дезу», подготовленную Первым главным управлением в тесном сотрудничестве с узким коллективом специально привлеченных ученых, экономистов, военных.

В 2021 году Максимов неожиданно ушел из жизни. Заболел ковидом, но продолжал работать дома. Он писал книги, и очень хорошие, особенно понятные его коллегам. Когда приехали врачи забирать в госпиталь, попросил пару минут, чтобы закончить начатую страницу, оказавшуюся последней в его жизни. Вскоре Анатолия Борисовича не стало.

Олег Пеньковский — не шпион?

Мы были знакомы довольно давно, а толком поговорили лишь раз, когда показалось, что ковид ослабил свою смертельную хватку и мы встретились на улице Правды.

Максимов рассказал об операции «Турнир», поставив неожиданное условие. Следующая встреча состоится у него в Москве или в построенном в деревенской глуши доме, где ничто не будет отвлекать от искренне волновавшей Анатолия Борисовича темы. Собирался представить мне пакет собранных материалов, из которых следовало: один из печально известных советских шпионов Олег Пеньковский, осужденный и казненный, был такой же подставой для главного противника, как он для канадцев.

Я не поверил, но Максимов, человек спокойный, в своих убеждениях непоколебимый, обещал все объяснить детально. Встреча не состоялась. Правда, Анатолий Борисович написал об этом целую книгу, мне подаренную. Если честно, меня его доводы не убедили. Обеление Пеньковского, доводы, приводимые в его защиту, кажутся притянутыми. Хотя Максимов и говорил мне, будто у него осталось немало фактов, полностью снимающих обвинения с полковника Пеньковского.

Почему такая необычная позиция? Наверняка Анатолий Борисович примерял случившееся с предателем и на себя. Ему, целое десятилетие игравшему главную партию в похожей пьесе, искренне хотелось превратить отрицательного персонажа Пеньковского в положительного, да еще и героя. Спор наш остался неразрешенным. Можно, пусть и с трудом, представить, что вместе с Максимовым ушла так и не раскрытой частица истории разведки. Или, скорее, взгляд опытнейшего чекиста на истинную роль одного из известнейших предателей ХХ века, совершившего, опять-таки по Максимову, подвиг самопожертвования.

Законы разведки суровы

В конце разговора я, может чересчур настойчиво, расспрашивал человека в морском мундире о необъяснимых (для меня) странностях, которые никак не вязались с его собственной историей. Он по приказу разведки годами входил в доверие к иностранным спецслужбам. Тщательнейше разработал и помог осуществить конной полиции собственную вербовку. Водил ее за нос. А после попал «под карантин», отчитывался перед своими за каждый шаг и любой разговор с канадцами. Ведь работал по заданию Центра. Как такое возможно? Мы не понимали друг друга.

— Но это же рутинная процедура, — втолковывал Максимов.

— Вам бы за это Героя, а не допросы и объяснения, — возражал я.

— Ну, во-первых, до Героя здесь далеко — чернорабочим разведки его не присваивают. А во-вторых, и в-главных, это закон спецслужб. Необходим подробнейший отчет, где Центру интересны каждое твое слово и каждый жест вместе с реакцией на них главного противника. И, кто знает, вдруг канадцы с ЦРУ меня раскусили? Или сломали, перевербовали. Знаменитые (нелегалы. — Н. Д.) Абель, Молодый, Козлов… отсидевшие в чужих тюрьмах и ни полслова не сказавшие, прошли это неприятное, но обязательное испытание. Как и некоторые наши разведчики-подставы. Да и просто нелегалы, годами в «особых условиях» работавшие. Но вот чем я огорчен. Мало кто знает о людях разведки, которые, притворяясь предателями, обеспечивали безопасность своей страны. Только поэтому я и согласился рассказать вам некоторые детали операции «Турнир».

Как стать подставой

Термин «подстава» обозначает внедрение своего работника в агентурную сеть иностранной разведки. Инициатива установления контакта с будущим агентом исходит от противника. Вернее, это он так предполагает. Сложный, подчас долгий процесс, в котором наши спецслужбы используют ставшие известными намерения чужой стороны завербовать нужного им человека, располагающего секретными данными.

Анатолий Максимов долгие годы трудился за границей в научно-технической разведке. Позволю напомнить: во второй половине ХХ века западные страны создали специальную организацию КОКОМ, которая в четыре глаза следила за тем, чтобы всякая доставка в СССР любого оборудования и товара, сочтенного стратегическим и даже косвенно пригодным для использования в целях укрепления обороноспособности, была строжайше запрещена. Ничего не напоминает?

И Максимов, работая под прикрытием сотрудника торгпредства, всеми способами обходил эти запреты в Англии, Норвегии, Швейцарии, ФРГ, Японии, США, Канаде… Успешно, как он говорил, «взламывал преграды» КОКОМа.

Но стояла перед Максимовым и другая задача. Очень глубокая, сложная, не из тех, что обязательно должна закончиться триумфальным успехом. Долгие годы он, общаясь с иностранными коммерсантами, чуть не половина из которых была разведчиками или имела связь с СИС и ЦРУ, медленно, исподволь создавал образ человека, нуждающегося в деньгах. Не стяжателя, не растратчика, а дипломата, привыкшего к комфортабельной жизни в зарубежье. Побаивающегося ждущих дома материальных трудностей. Очень переживающего, что в Москве накопленного за границей не хватит.

И на это пристрастие к хорошей жизни «нужные люди» обратили внимание. К нему подходили знакомые коммерсанты или себя за них выдававшие. Расспрашивали о планах, о будущем, которое ждет в Москве. Предлагали заняться в обход торгпредства или Внешторга некими торговыми проектами, которые принесут выгоду. Максимов их внимательно выслушивал, иногда, чтобы раздуть огонек интереса, подбрасывал некие намеки: да, предложение, кажется, стоящее, им полностью не отвергаемое, возможно, для него лично и выгодное. Однако дальше этого не шел. И прямых — вербовочных — подходов — к нему не было.

Время активных действий пришло в Канаде. Работа «экономиста» на четырех континентах не осталась незамеченной. Хотя, как считал мой собеседник, именно дипломаты считаются потенциальными разведчиками, а представители торговли — скорее публикой сугубо деловой. Однако партнеры из других спецслужб, видимо, дали знать Королевской канадской конной полиции, кто же на самом деле приехал в Монреаль. Как рассказывал мне Анатолий Борисович, он сразу обнаружил за собой наружку.

Постоянная слежка утомляла и раздражала. Хотя канадцы действовали профессионально, были хорошо обучены. Опытный разведчик вскоре понял, что его квартира полностью прослушивается. Наступило время начать конкретную игру. Вместе с женой и верной помощницей часто (и достаточно громко) обсуждали, как скопить побольше денег для Москвы. Что если привезти из отпуска что-то дорогое, например старинную икону, и продать ее здесь подороже? «Осторожно» навел справки у одного точно вычисленного «коммерсанта»: сколько можно за икону выручить? Только тихо, чтобы деньги из рук в руки. Тот, надо же, сразу пообещал свести с покупателями. На что Максимов ни «да», ни «нет» не ответил.

А вернувшись из московского отпуска с иконой, Анатолий Борисович сделал несколько ее фотографий в известном монреальском фотосалоне, зашел в русскую православную церковь, показал сначала фото, а через какое-то время и оригинал. Мелкая, длительная, кропотливая работа дала результат. Вскоре тот же «коммерсант» познакомил Максимова со своим коллегой. По вопросам нового знакомца Анатолий Борисович сразу понял, по какой именно работе.

Дал себя завербовать

Перед окончательным отъездом из Канады последовало то, что называется «вербовочным подходом». В поезде Монреаль — Оттава к Максимову подсел человек, прямо представившийся руководителем подразделения Королевской конной полиции, занимающимся советскими гражданами. Обратился к нему от имени правительства Канады: «Если вы согласитесь поддерживать с нами контакты, то вам будут представлены письменные гарантии правительства Канады».

План операции, названной «Турнир», сработал. Последующие контакты с представителем КККП состоялись уже в Москве. Сотруднику научно-технической разведки Максимову, работавшему под прикрытием Внешторга, позвонил… один из администраторов не самой выдающейся канадской хоккейной команды, приехавшей на товарищеские матчи в СССР. Канадцы не стеснялись.

И Максимов начал постепенно вживаться в роль человека недоверчивого, подозрительного, очень осторожного, опасающегося, как бы чужая разведка его не выдала. Тут было важно не переиграть, не насторожить и не оттолкнуть противника.

Во время краткосрочной командировки в Торонто на Максимова «случайно» наткнулся человек из поезда. Затем пошли и другие встречи. В конце концов Максимову было гарантировано, что в случае возникновения угрозы со стороны КГБ ему будет предоставлено канадское гражданство, открыты счета в банках Канады и Швейцарии и, главное, выдан паспорт на фамилию Дзюба. Максимов не понял: а почему такая фамилия — Дзюба? Ему разъяснили: из-за вашего славянского акцента.

Ну а дальше все проходило по одному сценарию. Выезжая в короткие служебные командировки, например в США, Максимов — Дзюба встречался с канадскими разведчиками. Передавал заранее подготовленную «информацию», иногда позволял себе импровизацию, но точно выверенную. Канадцы его боготворили. Подтверждением тому стало официальное письмо министра юстиции Канады, в котором говорилось о предоставлении мистеру Дзюбе гражданства. Правда, «Дзюба» едко заметил связнику, что его коллеги проявили явную небрежность. В одном абзаце Дзюба значился на французский манер «Мишелем», в другом — уже чисто по-английски «Майклом». Но Максимов простил министра, сказав, что подобная ошибка могла произойти только в такой двуязычной стране, как Канада.

«Дзюба» настаивал и настоял на том, что все сведения сообщает канадскому связнику только в устной форме. Никаких письменных сообщений: вдруг они попадут в ненадежные руки и тогда… Канадцы согласились, в свою очередь предложив собственный вариант: пусть в устной форме, но вопросы Дзюбе они будут сообщать заранее. Каждая встреча превращалась в испытание. Но Дзюба пользовался доверием. Его счет в банке рос, а наша разведка не только аккуратно снабжала канадцев отлично скроенной дезинформацией, но и все больше узнавала о методах их работы. Раскрывались имена профессионалов КККП, шпионивших в те годы в разных странах, как правило под прикрытием должности первого секретаря посольства. Максимов был удивлен: канадцы обращали на это его особое внимание. К какой бы стране мира он ни находился, при возникновении трудностей надо обратиться в их посольство и обязательно к первому секретарю. Это — «их» должность. Узнать такое было совсем не бесполезно для контрразведки: столько времени экономило, прямо указывая, под каким прикрытием работают канадцы. Еще более упростил поиски приставленный к Максимову сотрудник КККП Клифф: если понимания с первым секретарем не возникнет, можно в качестве пароля назвать его имя — и посольский работник поймет, с кем имеет дело.

Выезжая в короткие загранкомандировки, Максимов был уверен: канадцы его обязательно отыщут. И помогут в этом коллеги из ЦРУ, внимательно следящие за перемещениями своего «агента». Иногда таких «подходов» приходилось ждать по несколько дней. Распределял время так, чтобы можно было легко подойти к нему в безлюдном месте. Утром гулял по набережным, заглядывал в парки, побаиваясь бандитских налетов, все же рисковал пройтись по безлюдным улицам. Получилось так, что Максимов сам диктовал канадцам условия встреч. Они это приняли сначала без удовольствия, потом привыкли. Ценили усилия своего помощника по обеспечению безопасности.

Максимов большей частью работал все с тем же Клиффом. Иногда для пущей важности делал тому серьезные замечания. Нельзя звонить ему в номер и переспрашивать, не мистер ли Дзюба подошел к телефону. А если в номере остановился кто-то еще? Выказывал раздражение из-за постоянных опозданий «куратора». Любая мелочь может помешать встрече, а приход на место минут через десять после назначенного времени может сорвать рандеву.

Запрещал назначать встречи в отелях, где останавливались советские командированные: попадется на глаза знакомым, и как потом объяснить, с кем его видели?

Очень тонкий момент — передача информации. По-прежнему только устно, никаких записей. Иногда Клифф успевал проводить по несколько рандеву за командировку: просил что-то узнать, припомнить. Однажды настоятельно рекомендовал выяснить, что за разговоры ведутся в хорошо «защищенной» комнате советского посольства в Оттаве. По возможности Максимов удовлетворял любопытство. И такая оперативность его «хозяевам» очень нравилась. Значит, действительно работает за хорошие канадские деньги. А Анатолий Борисович с благодарностью вспоминал коллег из американского отдела, заранее готовивших «импровизированные» ответы на предполагаемые вопросы канадцев.

Те в конце командировки передавали Максимову пакет с деньгами. Он брал их, не пересчитывая. Клифф удивлялся: так не принято. И «агент» втолковывал: он прекрасно понимает, что обманывать его им невыгодно. Канадцы волновались: как он будет вывозить деньги? Суммы-то крупные. Давайте поможем. Максимов успокаивал: уж с этим-то он справится, опыта накопилось достаточно.

Однажды произошло событие, заставившее забыть о невольно пришедшей самоуверенности. Сидя в аэропорту, он сразу обратил внимание на полного человека, чуть не вбежавшего в зал. И хотя свободных мест было достаточно, толстяк плюхнулся на диван, чуть не плечом к плечу с ним. Посидел, тяжело дыша, взглянул на часы и быстро отправился куда-то на посадку.

А рядом с разведчиком остался толстый кожаный бумажник — такие пустыми не бывают. Что это? Случайность? Провокация? И, немедленно поднявшись, Максимов, не дотрагиваясь до бумажника, подошел к полицейскому, показал, где лежит находка. Тот все случившееся зафиксировал. До конца дней Анатолий Борисович ломал голову: ну не может быть, чтобы контрразведка работала так примитивно. Да и толстяк совсем не был похож на коллегу. А если в том и была его ценность?

Анатолий Борисович был со мной откровенен. Признавался, что не все его планы принимались Центром. Рискованным показалось его предложение лично уничтожить предателя Лялина. Они были хорошо знакомы, учились в одной разведывательной школе. В конце 1960-х — начале 1970-х годов Олег Лялин работал в Лондоне. Был задержан пьяным за рулем своей машины. А задержавшего его полицейскому сказал, что тот все равно ничего ему не сделает, потому что он, Лялин, — офицер КГБ.

Лялина отвели в участок, допрашивали, но посольство внесло за него залог, и его, протрезвевшего, отпустили. Но вот слова о КГБ припомнили. И сошлись на том, что он получит политическое убежище, если назовет всех коллег-разведчиков, работающих под крышей советских дипломатических учреждений в Великобритании. Лялин сдал сразу 105 (!) человек. Среди них были и разведчики, и чистые карьерные дипломаты. Урон стране нанес огромный. По мнению Максимова, от него наша разведка в этой части Европы так и не смогла оправиться в течение нескольких десятилетий.

Этого гнусного мерзавца, заочно приговоренного на родине к смертной казни, и предложил самолично уничтожить Максимов. По кое-каким наводкам знал, где и под каким новым именем скрывается Лялин. К недовольству Анатолия Максимова, его предложениям ходу не дали. В то время подобными методами уже не пользовались. Лялин прожил относительно недолго, скончавшись от неизвестной болезни. Как считал мой собеседник, здесь точно обошлось без руки КГБ.

А Дзюбу канадцы берегли. И когда в ЦРУ вдруг пошла цепочка провалов, из предосторожности поменяли паспорт Дзюбы на документы Ярослава, он же Джеральд, Стадника. «Дзюба умер, — объяснил Максимову канадский связник — четвертое лицо в их разведывательной иерархии. — Вдруг американцы что-то выболтают. Так что на всякий случай будете Стадником». Уже после операции Анатолий Максимов узнал, что у канадцев он проходил для пущей секретности под оперативным псевдонимом «Аквариус».

Но пришло время операцию «Турнир» завершать. И тогда в крупной, тогда это называлось центральной, газете появилась статья о подрывной деятельности Королевской канадской конной полиции, действовавшей вместе с ЦРУ. Приводились сведения и о «завербованном русском коммерсанте», упомянутом как сотрудник торгпредства М.

Игра подошла к концу. Два тома дела операции «Турнир» были сданы в архив без права доступа. Закрыли дело и канадцы. У них оно именовалось операция «Золотая жила». Но только золото в жиле было фальшивым.

Часть V

Никак нельзя без агентуры

Его называют французским Филби

Жорж Пак

(1914—1993)

Жорж Пак был и остается лучшим советским агентом, когда-либо действовавшим во Франции. А еще самый высокопоставленный советский источник в НАТО француз Жорж Пак считал себя «крестным отцом» Берлинской стены.

Вот, пожалуй, главное из того, чем он особенно гордился. Многолетний сотрудник различных французских военных ведомств, а затем и секретариата НАТО делал все, чтобы спасти мир от третьей мировой и, понятно, на этот раз ядерной войны. А она и в 1960-е годы не раз стояла у порога, иногда казалось: шаг-другой — и начнется.

Мы часто вспоминаем Карибский кризис 1962 года. Но еще за год до него разразился не менее опасный, как считают многие, кризис — берлинский. Могло бы громыхнуть не на далеких Карибах, а в центре Европы. И если бы не истовый католик и антикоммунист «Жюльен», таким был оперативный псевдоним нашего многолетнего друга и агента Жоржа Пака, начавшего работать на СССР еще в 1943 году, война могла превратиться из угрозы в реальность. Четыре бывших союзника — СССР, США, Британия и Франция на смерть схватились в споре за будущее Западного Берлина.

И вдруг в Москве чуть перевели дыхание. Встретившись поздним вечером на парижской улочке Тампль с советским другом, «Жюльен» передал ему, может, и важнейшее за два десятка лет работы сообщение. Запад готов идти до конца — на этот раз в Берлине. Но есть и у «ястребов» своя красная линия, через которую им не перелететь. Стала понятна та «граница действий» Советского Союза и ГДР, после которой НАТО пойдет на прямое столкновение. Так, возведение в Берлине разграничительного забора, в ГДР его позже окрестили «антифашистским оборонным валом», а весь Запад — «Берлинской стеной», не перерастет в ядерный конфликт.

Информацию довели до сведения Хрущева. И в ночь на 13 августа 1961 года началось возведение ограждений из колючей проволоки и сразу же вслед за этим — каменной стены. В операции участвовало более 25 тысяч человек. Любая стена — преграда, тормоз для общения. И в то же время благодаря добытому документу о планах НАТО мир — на тот момент — был спасен. Парадоксально, но близкий к президенту Франции Шарлю де Голлю сотрудник пресс-службы Атлантического пакта Жорж Пак с гордостью считал себя истинным отцом Берлинской стены. Если верить его словам, хранил у себя благодарственное письмо от Никиты Сергеевича Хрущева. А в 1962 году Жорж Пак передавал своему связному документы о действиях НАТО в период возникновения и развития Карибского кризиса.

По злой иронии судьбы, агент «Жюльен» попал в руки контрразведки ровно через два года после возведения стены. Но почему же Пак был арестован? Здесь последует знакомая и нередко произносимая фразы: если бы не предательство, Жорж Пак мог избежать разоблачения.

Майор отдела стратегического планирования КГБ Анатолий Голицын один из самых омерзительных персонажей даже среди предателей-перебежчиков. В декабре 1961 года Иван Климов, так он звался в Финляндии, вместе с женой и дочерью скрылся из Хельсинки. Там заместитель резидента работал под прикрытием должности атташе. Сначала в поезде он перебрался в Стокгольм, затем ЦРУ перебросило его в США.

Выдавал английской СИС и американскому ЦРУ всех, кого только мог. Припоминал малейшие детали даже мимолетных знакомств и встреч с бывшими коллегами. Если не знал имен и оперативных псевдонимов наших сотрудников и агентов, описывал их внешность, отмечая особые приметы. Обладая отличной памятью, передавал директору службы контрразведки ЦРУ Джеймсу Энглтону услышанные на Лубянке фразы, телефонные разговоры и сведения из попадавших в его грязные руки личных дел.

После побега в Центре началось расследование. Искали причину, выявляли виноватых и недосмотревших. Предатель общался очень со многими, был дотошен в расспросах даже по направлениям разведки, его впрямую не касавшихся. Голицын поставил крест на карьере многих разведчиков, им рассекреченных. Некоторые из им выданных потеряли возможность выезжать за пределы страны и государств социалистического лагеря. Часть вынуждена была подыскивать новую работу.

Стало ясно, что майор побег тщательно продумал и долго к нему готовился. Перед отъездом в Хельсинки заглядывал к коллегам, работающим в отделах, с его деятельностью не связанных. Предлог был один: очень хочет им помочь, используя людей, сотрудничавших с СССР — и с разведкой — в Финляндии. Иногда шел на риск, пытаясь получить списки агентов. Чаще всего это не удавалось. Тогда Голицын в обход руководителей направлений старался добыть их сам. Пару раз получилось. Этим он подставил нескольких честных и добросовестных работников: им грозило увольнение, приходилось оправдываться, восстанавливая свое доброе имя. Он оставил за собой шлейф грязных дел, растянувшийся на годы.

Американские психологи, к которым обратилось ЦРУ с просьбой обследовать Голицына, определили его как параноика, которому всюду чудится рука КГБ.

Именно на этой почве Голицын близко сошелся с Джеймсом Энглтоном, называвшим его самым ценным советским перебежчиком, добравшимся до Запада. Американец без устали и без всякого успеха искал кротов в своем ведомстве. Под подозрение попадали десятки и десятки, за которыми велась постоянная слежка. Энглтона прозвали «цепным псом». И, надо сказать, был он псом кусачим, однако очень неудачливым. Его подозрительность с годами переросла в неизлечимую болезнь. Нездоровая обстановка недоверия, всеобщей подозрительности, царившая в ЦРУ, в определенной степени помогала советской разведке. Энглтон своей властью запрещал продвижение отличившихся сотрудников, видя в них потенциальных агентов КГБ или агентов влияния. А любого, лишь заподозренного в левых взглядах, не утруждая себя проверкой, увольнял с работы. Считается, что начальник ЦРУ по контрразведке, занимавший свой пост в 1954—1975 годах, на десятилетия парализовал работу своего ведомства. Чудил бы и дальше, но разгорелся скандал, из-за которого Энглтон вынужден был уйти в отставку. Как выяснилось, по его приказу подчиненные, нарушив конституцию и превысив свои права, занимались незаконной слежкой за гражданами США на собственной территории.

Болезнь Энглтона можно объяснить. Своим лучшим учителем американец считал британца Кима Филби. Он был откровенен с ним в беседах — частных и на профессиональные темы. Не только делился подробностями службы, но и просил совета. Уход Филби из Бейрута в 1961 году стал для него настоящим шоком. И хотя Энглтон пытался отрицать, что рассказывал советскому разведчику о секретных операциях ЦРУ, было ясно: бегство Филби его сломило.

Вот так и спелись параноик Голицын, настучавший англичанам и американцам на всех, кого знал и кого подозревал, и охотник за «кротами», патологический русофоб Энглтон.

К этой парочке и обратилась за помощью французская контрразведка после заявления Голицына: «В одном из управлений национальной обороны Франции действует шпион, имеющий доступ к самым секретным досье. Он передал КГБ один очень важный документ. И теперь оборонная доктрина Франции не является секретом для Москвы».

Французы и сами чувствовали утечку информации. Но где эта брешь? Началась кропотливая работа, в результате которой определилась сотня даже не подозреваемых, а лиц, допущенных к наиболее засекреченной стратегической информации. Французская контрразведка (DST) не до конца верила в компетентность Голицына. И для проверки предоставила ему тридцать досье на тех, кого подозревали в шпионаже, не забыв вложить в огромную папку и биографии нескольких выдуманных персонажей. Предатель тщательно изучал документы и, возвращая их, разложил на две стопки. В одной — те, о ком он слышал в Москве, в другой, тоненькой, неизвестные ему фамилии. В DST поразились: в тонкой папке — одни подброшенные Голицыну фальшивки.

И в Париже поиск крота продолжили. Отыскался документ, путь следования которого из французской столицы в Москву можно было хоть как-то отследить. Упорная многомесячная работа завершилась списком уже не из ста, а из четырнадцати фамилий.

Затем подозреваемых, теперь их квалифицировали именно так, осталось пятеро: четверо военных и один гражданский. Да таких, что арестовывать и допрашивать их, не имея доказательств и опираясь лишь на умозаключения, было нельзя. Слишком высокие посты они занимали, а в случае ошибки контрразведка нарвалась бы на громкий скандал.

С этой пятеркой работали вплотную. Изучались нюансы безупречных с первого и даже с третьего взгляда биографий. Рассматривались рабочие связи, которые вели к неприкасаемым мира сего. Влезали в семейную жизнь, проверяли сексуальную ориентацию и наличие любовниц.

За всеми ввели зондированное наблюдение, то есть наружка таскалась за каждым в разное время дня и ночи, надеясь, что потенциальный шпион рано или поздно выйдет на встречу со своим иностранным, понятно каким, работодателем. Так продолжалось несколько месяцев. Все усилия — тщетны.

Предположили, что крот что-то заметил, залег на дно, отменив все встречи.

Знали ли люди из французской контрразведки, что еще в январе 1962 года из Первого главного управления КГБ СССР в 54 резидентуры ушел приказ: после предательства Голицына все встречи с важными агентами должны быть на время прекращены. Он успел нанести советской разведке суровый урон. Так, подтвердил, что на Советский Союз работали Ким Филби, Гай Бёрджесс, Дональд Маклин и другие. А чтобы придать еще больший вес собственной персоне, назвал действующего премьер-министра Великобритании Гарольда Вильсона осведомителем КГБ и агентом влияния.

Прекратились на время и встречи с «Жюльеном». Друга, чья безопасность была дороже любой секретной информации, берегли. Лишь через некоторое время Пак снова вышел на связь.

А французы, зашедшие в тупик, решили снова отправиться на поклон к американцам и Голицыну. Несколько следователей прилетели в США, где встретились с экс-майором и представили список из пяти фамилий. Может, что-то всплывет у этого русского в памяти. И всплыло. Когда зачитывали имена подозреваемых, он вдруг остановил французского контрразведчика и попросил повторить одну из фамилий. Память не подвела негодяя: «Пак Жорж. Жорж Пак. Это имя я слышал. Не скажу, в связи с чем и где, но слышал».

Пак — никакой не кореец, как можно подумать, прочитав на русском его фамилию. Он настоящий француз с типичной фамилией, которая для нас, иностранцев, имеет сложное написание Paques. Можно перевести и как «пасха».

Теперь помощник начальника пресс-службы и информации НАТО Жорж Пак был под круглосуточным контролем. Ни один его разговор, телефонный звонок, ни одно посещение любого мероприятия не ускользали от внимания DST. Но ни единой странности в поведении и никаких серьезных улик.

Находясь на своем посту в НАТО, который он занял по ходатайству министра кооперации Франции, Пак имел доступ к секретнейшей информации. Больше того. Перед выпуском пресс-релизов и пресс-конференциями, при организации интервью с натовскими генералами он выступал в качестве своеобразного цензора, отбрасывая все то, что могло бы считаться конфиденциальным. А для того чтобы сохранить секреты, он должен был знать их сам. По отзывам, Пак справлялся с работой отлично.

Тут началась скрупулезная проверка финансового положения натовца. Должен же был он получать плату от работодателя. Зарплата — немалая, но и ее не хватило бы на приобретенный дом в самом шикарном 16-м районе, аррондисмане, Парижа, двух дорогих машин и дома на дорожайшем во Франции Лазурном Берегу. Однако потирать руки было рано. Все траты меркли на фоне солидного состояния жены Пака. Итальянка из аристократической семьи, ее муж и дочка явно не нуждались в деньгах и могли при желании тратить гораздо больше.

Выяснилось и иное. Пак не был трудоголиком. Однако выполнял свою работу со старанием и знанием дела: чувствовались и опыт, и умение ладить с людьми. Но оставаться в офисе после 18.30 или приезжать туда ранним утром по выходным дням в его привычки не входило. И если предположить, что, работая на иностранную разведку, он должен был копировать или фотографировать документы, то делать это приходилось бы в будние дни на глазах сослуживцев, — полный нонсенс. Все же наружку не снимали даже по воскресеньям, которое для французов считается святым днем отдыха. Хотя религия тут ни при чем.

И вдруг в 9.30 в субботу 10 августа 1963 года Пак покидает свое жилище. Для него это очень рано, в чем уже успела убедиться наружка. Под мышкой — папка для бумаг. Вместо машины — автобус с двумя пересадками, вокзал, билет в не свойственном для людей типа Пака втором классе до Версаля. Полицейские, не успевшие купить билеты, рванули туда, в пригород, на машине и добрались раньше высокопоставленного пассажира поезда.

Он и дальше продолжал удивлять преследователей. Вместо того чтобы смешаться с потоком людей, спешащих в Версальский дворец, сел в автобус и вышел на остановке около маленькой деревушки, зашел в пустое кафе, выпил стаканчик вина, небрежно полистал газету. И неожиданно для полицейских, глаз с него не спускавших, направился на край деревни.

Тут и появилась машина с хорошо знакомым наружке номером, принадлежавшим советской миссии при ЮНЕСКО. За рулем — дипломат Х., попутно выполнявший, как давно установили в DST, и функции резидента. Папка для документов, безлюдная местность, идеальное место для передачи французских секретов.

И вдруг человек за рулем почувствовал опасность. Может, что-то заметил? Конечно! Рядом с ним появилась полицейская машина. Резидент, не приближаясь к поджидавшему его Паку, нажал на газ и был таков. А месье Жорж, немного подождав, вернулся на вокзал и благополучно доехал до Парижа. Его вели до самого дома. Пак неторопливо вышагивал по мостовой, папка так и осталась у него. Мечта взять агента с поличным при передаче документов советскому резиденту Х. не сбылась.

Невероятно, но тут товарищу Х. и частично месье Паку помогла случайность, нарушившая планы контрразведки. Полицейская машина не имела никакого отношения к операции. Ажаны мчались на поиски грабителей, что-то похитивших в городе Версале, и появилась в деревушке как раз в решающий для контрразведки момент истины, сорвав встречу агента с резидентом.

В контрразведке ломали голову. Никакого совпадения тут быть не могло. Сотрудник НАТО оказался на окраине деревни в один и тот же момент с давно установленным советским резидентом. Опытный разведчик с дипломатическим статусом сумел скрыться. Агент, а в контрразведке уже были убеждены в причастности Пака к советской секретной службе, мог исчезнуть, уехать, испариться… Все воскресенье наружка бдила под окнами его дома, а руководство DST провело время в бесконечных совещаниях. Решение: брать.

Понедельник 12 августа 1963 года закончился для Жоржа Пака арестом. Когда, завершив трудовой день, он выходил из здания НАТО в своем 16-м округе, его арестовали и быстро доставили в штаб-квартиру контрразведки. Пак внешне оставался спокоен, при аресте сопротивления не оказывал.

Ему предъявляли улики, но косвенные. И Жорж Пак, отвергнув все обвинения, спокойно объяснил, что хотел заглянуть в старинную церковь, возведенную еще в XII веке. Пак не предполагал, что следователь еще до допроса ознакомился с его записной книжкой, где рукой подозреваемого, а для DST уже точно шпиона, было выведено: «12 августа, 13.00, М-3», а дальше: «20 августа, 21.00, М-3». Дознаватель даже не стал интересоваться, кто же этот М-3, с которым у Пака была намечена вторая встреча, если первая по какой-либо причине не состоится. Арестованный начал что-то объяснять, тянуть время. На него давили, имея не слишком много твердых доказательств.

Казалось, допрос затянется. И тут следователь использовал простейший, тысячи раз апробированный прием. Он, не предъявляя никаких улик, заявил Паку, что и без его признаний контрразведка знает о его постоянных встречах с сотрудниками советской дипломатической миссии, которым Пак передает секретные материалы. Вина доказана, а участь облегчит только чистосердечное признание.

Допрашиваемый такого явно не ожидал. Замолчал, попытался отделаться туманными фразами, в которых уже в определенной степени звучало признание. С российскими дипломатами он встречается, как и с представителями других стран, по работе. Следователь, почувствовав слабину, вбросил последний аргумент: среди советских дипломатов и советник ЮНЕСКО Х. — установленный разведчик и руководитель резидентуры, с которым месье Пак и должен был встретиться в деревушке под Версалем. И тут хладнокровный Пак потерял самообладание. Он лишь неуклюже отбивался от посыпавшихся обвинений в измене Франции.

И неожиданно после получаса жесткого напора Пак попросил разрешения… исповедоваться. В DST знали, что он истинный католик. Так почему же вот так вдруг, на допросе, он вспомнил об исповеди? И тут сдавшийся Пак заявил, что два десятилетия жил во лжи, считал себя недостойным исповеди, но перед тем как рассказать правду контрразведке, хочет исповедоваться перед Богом. Следователи пришли в шок. Но простая логика подсказывала, что допрашиваемый «дозрел», его просьбу надо во чтобы то ни стало удовлетворить, иначе, не дай Господь, передумает.

Сделать это было сложно. Везти в церковь — опасно. А если сбежит, поднимет громкий скандал? Надо было поторапливаться, и младший из инспекторов побежал в собор святой Мадлен и невероятными усилиями уговорил священника совершить ритуал в здании контрразведки.

Но Жорж Пак наотрез отказался исповедоваться в закрытых стенах. Боялся, что в помещении везде установлены микрофоны и тайна исповеди будет записана на пленку. И ему пошли навстречу. Все же при всей трагичности ситуации она выглядела несколько комично: арестованный исповедовался изумленному священнику во дворе контрразведки. Затем хозяева «заботливо» подготовили импровизированный алтарь в одном из кабинетов. Священнику было сложно проводить ритуал, и на помощь ему пришел лично комиссар контрразведки. Как и Пак, он был настоящим католиком и в юности даже пел в церковном хоре. В контрразведке шли на все, соглашались на любые причуды крота, лишь бы расколоть его здесь и сразу.

И Пак раскололся. Попросил предоставить ему отдельный кабинет, в котором дал уже официальные «исповедальные показания». В контрразведке охнули: крот работал на СССР 20 лет, еще с военного 1943 года.

По значимости переданной СССР секретной информации Пака относительно справедливо называют французским Филби. Разница лишь в том, что Ким был профессиональным разведчиком, знавшим уловки контрразведки и умевшим сбивать ее с толку. Пак по понятным причинам таким искусством не обладал. По плану, предварительно согласованному с советским резидентом, он должен был при возникновении малейшей угрозы ареста и получении письма за подписью «Бамбо» тотчас отправиться в Рим. Там в условленный день и час у столичного собора Санта-Мария-Маджоре его будет ожидать связной с газетой «Орор» в руке. Затем Пака переправят в одну страну Восточной Европы, вставшую на путь социалистического развития. А оттуда до Москвы — рукой подать.

О Паке заботились, готовы были ему помочь. Но однажды в разговоре с советским резидентом француз обмолвился, что такой путь не для него. Месье Жорж был уверен: он — никакой не шпион, а мостик, связующее звено между Западной и Восточной Европой. Нельзя разрушать мост, с таким трудом десятилетиями наводившийся. Во имя мира надо оставаться в Париже и работать ради сохранения мирового равновесия. С этим было трудно не согласиться. Да, Жорж Пак мыслил высокими категориями. Он никогда не работал ради денег. За три десятилетия ему не без труда всунули еще в давние времена жалкие 10 тысяч франков, да и то в виде компенсации за понесенные им расходы. Большой политик денег не брал.

Однако, будучи в определенной степени стратегом и уж точно политическим аналитиком, не сумел остаться реалистом и потому не смог оценить опасность, на понимание которой наталкивала несостоявшаяся встреча с резидентом. Плоды некоторого недостатка образования в разведывательных дисциплинах пришлось пожинать в тюрьме. Жоржа именно раскололи, надавив и припугнув. Ни один судья не засадил бы его на основании личных дневниковых записей о таинственном «М-3». Их тоже можно было уничтожить после несостоявшейся первой встречи. Или настаивать, что «М-3» — это близко знакомая замужняя дама, с которой предстояла приятное рандеву и чье имя он никогда не раскроет.

Маленькое отступление. Мне довелось читать рукопись Кима Филби на английском языке. Она — нечто типа пособия для молодых — и не только — разведчиков, рискующих попасть в тюрьму. Основная идея: не сознаваться в том, что не доказано. Не хамить, не оскорблять допрашивающих тебя квалифицированных людей, не отвечать враждебностью на враждебность, а элементарно не свидетельствовать против себя. Искать доказательства — дело следователей. Но никак не подследственного, которому Филби в момент испытания советует не паниковать, по большей части хранить молчание, не углубляясь в диалоги, в каждом из которых может быть заложена тщательно подготовленная следователем ловушка. Как правило, все допросы записываются, анализируются, и не в одиночку, а с группой опытных контрразведчиков. И малейшее различие в ответах используется, чтобы прижать к стене, напугать, вырвать признание. Так что подозреваемому Ким Филби советовал быть немногословным.

Знаю, что в частных беседах Филби ссылался на дело советского атомного агента, немца-антифашиста Клауса Фукса. Британская СИС расколола его, не имея твердых доказательств вины. Создала вокруг ученого невыносимую обстановку, вела беседы о полной его неблагодарности за предоставленное во время войны убежище в Британии, сетовала, что он подводит своих товарищей по науке, которых якобы обманывает. В результате приговор: 14 лет, из которых Фукс отсидел девять. Был отпущен за примерное поведение, и сразу же вылетел в ГДР.

Но Филби — суровый и проверенный годами службы в СИС профессионал. А Жорж Пак, повторюсь, разведывательных университетов не кончал, всяческим профессиональным тонкостям и премудростям разведки обучен не был. И не потому, что русские друзья не хотели преподавать эти уроки. Пак считал себя выше всех шпионских предосторожностей. Виделся себе стратегом, вершителем и решателем судеб, а никаким не разведчиком — очень уж для него несолидно, а уж тем более и мысли не допускал, что занимается пусть и благородным, однако шпионажем.

Но что же такое сотворил Пак, если был в мирное время приговорен не совсем и жестокой французской Фемидой к пожизненному заключению? И как привлек внимание НКВД, почему пошел на контакт? Не считайте, пожалуйста, мое грядущее жизнеописание Жоржа Пака попыткой представить его идейным борцом за интересы социализма. Но в биографии высокопоставленного гражданского французского чиновника много поучительного, показывающего, что образованный, благородный человек, склонный к анализу и трезвой стратегической оценке мировой обстановки, способен пойти на неординарный и честный выбор.

Год рождения Пака — 1914-й. Родители его были небогаты. Но отец-парикмахер разглядел в сыне способности к языкам. Жорж хорошо учился в школе, поступил в педагогический институт, где получил диплом преподавателя итальянского языка. Затем последовала учеба на литературном факультете «Эколь нормаль» — одном из наиболее престижных во Франции учебных заведений, основанном в 1774 году. Туда попадали лучшие молодые умы Франции. Одно это свидетельствует о способностях Пака. Диплом «Эколь нормаль» высоко ценился, а Жорж Пак сумел стать первым в списке выпускников факультета, получив об этом официальное свидетельство и путевку на путешествие в далекие африканские глубины для изучения подвластных тогда Франции территорий. Перед ним открывались широкие перспективы.

Но реализовать способности и возможности, как и совершить путешествие, не удалось. Последовали мобилизация в армию, Вторая мировая война, унизительный разгром родной Франции, меньше чем за 40 дней оккупированной гитлеровцами. Он мог бы тихо отсидеться в Ницце, преподавая итальянский. По такому пути непротивления шло подавляющее большинство его сверстников. Да, намного позже, когда поражение Третьего рейха виделось неминуемым, развернулось движение Сопротивления, в котором сражались в основном коммунисты. На 40 процентов Сопротивление состояло из людей с русской кровью, проливающих эту кровь за новую родину. Их методично уничтожала не только немецкая разведка. С первых же дней оккупации немцы обрели 32 тысячи добровольных осведомителей-французов. Пришло бы и больше, но в абвере справедливо решили, что этого хватит, и остановили набор стукачей.

Воюющая Франция ассоциируется у нас с эскадрильей «Нормандия — Неман». Представление глубоко ошибочное. 40 тысяч добровольцев-французов в годы войны Германии с СССР отправились на Восточный фронт воевать с русскими. Три тысячи из них перебросили в Россию уже летом 1941 года. И несколько французских батальонов, по иронии судьбы, сражались с Красной армией на Бородинском поле, стремясь пробиться, как в свое время Бонапарт, к Москве. Хотя какая там ирония! «Французский легион» был вдребезги разбит и бежал с исторического для себя поля боя. Многие, как и в 1812 году, замерзли, другие попали в плен и еще долго после окончания войны отсиживали свое, заслуженное, в лагерях. Эхо разгрома на Бородинском поле докатилось до Франции. Но количество желающих испытать себя в боях с русскими не убавилось. Даже в 1944 году семь тысяч французов добровольно вступили в дивизию СС «Шарлеман». Три тысячи в боях выживших до последнего дня не сдавались и в мае 1945-го бились за Германию, защищая рейхстаг. В итоге за годы Великой Отечественной войны в плен попали 23 тысячи французских добровольцев.

Только горстка храбрецов, ненавидевших фашизм, откликнулась летом 1940 года на призыв молодого генерала де Голля не прекращать борьбу с Гитлером. Его радиовыступление о том, что «пламя французского сопротивления не должно погаснуть», для подавляющего пассивного большинства было всего лишь гласом вопиющего из Лондона. Да и в движении Сопротивления на первых порах сражались в основном бойцы с русской кровью да красноармейцы, бежавшие из плена. Потом, когда исход войны был относительно ясен, к ним присоединились французы — в основном левые, коммунисты. Лишь немногочисленные, зато патриотично настроенные вошли в движение «Свободная Франция» и в созданный в сентябре 1941 года Национальный комитет свободной Франции (НКСФ) во главе с Шарлем де Голлем.

Среди них был и Жорж Пак, чей путь в сторонники генерала был непрост и долог. Вместе с супругой он перебирается из Франции в Марокко, затем в Алжир, откуда радиостанция «Радио-Франс» вела передачи на оккупированную Францию. Особенно популярны среди слушателей репортер Рене Версаль, таков псевдоним Пака, и его фирменная рубрика «Голос Сражающейся Франции». В июне 1943 года НКСФ преобразуется во Французский комитет национального освобождения со штаб-квартирой в Алжире. В нее вхож и Рене Версаль, голос которого хорошо знаком всем сторонникам де Голля.

Человек глубоко верующий, придерживающийся правых взглядов, Рене Версаль с удивлением обнаруживает, что Свободную Францию официально признают и по мере сил поддерживают лишь ненавистные ему раньше Советы. А США и Англия поначалу чуть не боготворят предательское правительство маршала Петена в Виши, а потом пытаются отодвинуть на второй, а лучше третий план де Голля, предпочитая ему послушного американцам генерала Жиро.

Высадка осенью 1942 года американских и британских войск в Северной Африке, поначалу так Пака воодушевившая, вскоре принесла разочарование. Англосаксы полны призрения к французам, африканцам и даже к русским, с которыми они в приватных разговорах обещают разобраться после победы над немцами. Чуткая душа Пака улавливает явный диссонанс, ему непонятно двуличие союзников, стремящихся к тому же лишить Францию влияния в Африке.

Реальная жизнь превращает антикоммуниста в сочувствующего, но не Сталину, а СССР. Происходит перелом в его сознании, приходит понимание того, кто нуждается в его помощи. Не назову состоявшуюся в 1943 году в Алжире его встречу с советником посольства СССР и последующее знакомство Александром Глузовским вербовкой. Скорее это шаг к сотрудничеству в интересах двух стран-союзниц, и Пак совершает его сознательно, понимая последствия и возможные риски. Француз работал на советскую разведку за честь и за совесть.

Он знакомится с Николаем Горшковым. Вряд ли француз предполагает, что имеет дело с резидентом НКВД в Алжире, только-только приступившим к работе в этой стране. Оба молоды, энергичны, ненавидят фашизм и стараются приблизить победу над ним. Пак соглашается стать добровольным помощником русского друга. Благодаря Жоржу в СССР знают, что происходит в Национальном комитете свободной Франции. Каковы позиции генерала де Голля, на которого в Советском Союзе сделали безоговорочную ставку. Как складываются или не складываются отношения французской стороны с британцами и американцами.

Имя полковника Николая Михайловича Горшкова пока мало что говорит читателю. В 1939 году молодой оперативник находился под крышей посольства СССР в Италии. В начале Великой Отечественной войны он работал вместе с англичанами, забрасывая в оккупированные Гитлером страны советских разведчиков-нелегалов с британских аэродромов. Потом последовали Алжир, после войны снова Италия, Германия. Быть может, работа с Жоржем Паком — один из наиболее ярких эпизодов в многолетней карьере Горшкова.

Но только — эпизод, за которым последовали другие удачи. Тут повезло и Жоржу, и Николаю. Почти ровесники, единомышленники, они быстро поняли друг друга. Отношения быстро переросли в товарищеские. Жорж считал, что «он находится в одном строю с русскими».

В 1944 году Пак сообщает другу о предстоящем отъезде из Алжира в Париж, где ему предложено трудиться с соратниками де Голля. Заранее обговариваются способы связи, обсуждаются места возможных встреч. Время тяжелое, военное, надо соблюдать предельную осторожность. И с этим мнением друзей Пак полностью согласен. В октябре этого же года во французской столице восстанавливается контакт начальника канцелярии министра военно-морского флота Жоржа Пака с советской разведкой.

Связи с однокашниками по престижной «Эколь нормаль», работа в Свободной Франции и искренняя преданность Шарлю де Голлю позволяют нашему другу оставаться не на высших, однако достаточно высоких ступенях власти. Он вхож повсюду. Доброжелательность расширяет круг новых знакомств и позволяет поддерживать старые. Некоторые из его товарищей делают карьеру и при президенте де Голле, и при его преемниках. Среди них и Жорж Помпиду, с которым Пак вместе учился.

С годами общественное восхищение героями войны утихает, но связи, как и заработанное доброе имя, остаются. Пак не засиживается на одном месте. Работает у министра городского строительства, к концу 1940-х он уже в канцелярии премьер-министра Франции Жоржа Бидо.

Конечно, парижской резидентуре исключительно интересен друг и агент, постоянно занимающий важные посты. Особенно радует разведку его перевод в 1958 году в Генеральный штаб французской армии, а затем в Институт национальной обороны, там он возглавляет канцелярию. И где бы ни трудился Пак, он всегда имеет доступ к исключительно важной информации разного рода — оперативной, политической, порой стратегической.

Советские друзья подсказывали, что наибольшую пользу он мог бы принести, проникнув в НАТО. И назначение в 1962 году помощником начальника пресс-службы и информации военного альянса еще больше расширило его возможности.

По отзывам коллег, Пак справлялся с работой отлично. Такую же оценку давали ему и московские кураторы. Однако человеком он был своеобразным. В Центре для него изготовили нечто вроде фотоаппарата. Никаких съемок, которые так плохо давались Жоржу: надо было просто водить аппаратом по бумаге — и все. Но и это не поучалось у француза, всегда бывшего не в ладах с техникой. Он предпочитал переписывать секретные документы от руки или выносил оригиналы из своего бюро. Обыскивать высокопоставленного сотрудника никому и в голову не приходило. Жорж не оставлял информацию в тайниках. Только встречи со связными и передача документов из рук в руки раз в две недели в вечерние часы пик в подземке. Если надо было сообщить или передать что-то срочное, следовал звонок из телефона-автомата в советское посольство, и произносилась условная фраза. И при этом против Пака — никаких подозрений.

За все содеянное ему грозила смертная казнь. Началась настоящая истерия. Двери его квартиры и ограду виллы на побережье обливали краской. Жене в лицо кричали, что она сама предательница. Особенно тяжело приходилось дочери. Вот кто был полностью беззащитен в своем лицее. Ее дразнили, хватали за волосы, ей угрожали. Но жена и дочь выдержали. Оставались на стороне мужа и отца.

Суд начался в июле 1964 года. Пак с адвокатом грамотно выстроили линию защиты. Адвокат публично заявил: «Мой клиент вел переговоры на высшем уровне с самим собой». Это уводило от шпионажа, заставляло предпринять попытку понять, что же толкнуло на сотрудничество с государством иной идеологии и культуры.

Цитирую выступление Пака на суде по книге Тьерри Вольтона «КГБ во Франции»: «Я миролюбивый человек. Я не люблю русских. (А что, мог признаться, что любит? — Н. Д.). Но я также убежден, что и американцы в силу своих примитивных концепций являются поджигателями войны. И тогда я подумал, что для предотвращения международного конфликта, который бы неизбежно привел к глобальной катастрофе, необходимо поддерживать паритет между ними. Именно эта движущая сила всегда меня вдохновляла».

Обвинитель надеялся отыграться на берлинском кризисе. Ведь Пак сдал секретную документацию русским уже после начала возведения стены. Обвиняемый был готов парировать и этот вопрос: «В тот момент у меня возникла дискуссия с одним советником посольства, с которым мне приходилось регулярно встречаться. Он сообщил мне, что его правительство в этом конфликте готово идти до конца. Я ему ответил, что и у союзников существует такая же непоколебимая решимость. Он спросил, могу ли я предоставить ему конкретные доказательства. И тогда я предоставил ему упомянутые документы. Через две недели он мне заявил, что если бы положение Хрущева ослабло, то это произошло бы из-за той информации, которую я ему передал. Я поступил так, чтобы спасти мир, и благодаря мне мир был спасен».

И в заключительном слове Пак ни от чего не отказывался: «Я подвергался большому риску, чтобы обеспечить мир на земле. Я никогда не был советским агентом… Я думал о высшей жертве в интересах Франции. Если, по-вашему, я был не прав, — решать вам. Но я считаю, что усилия, направленные на спасение людей, заслуживают иной участи, чем быть поставленным к стенке». Сказано сильно. Точно во французском стиле, так превозносимом согражданами Пака. Но на сей раз проигнорированным судьями. Сачала он получил пожизненное. Через несколько месяцев наказание ограничили двадцатью годами.

В общей сложности Пак отсидел семь лет, и в 1970 году был помилован своим однокашником и приятелем молодости президентом Франции Жоржем Помпиду. Еще через несколько лет «французского Филби» даже взяли на работу в государственное — на этот раз сугубо гражданское — учреждение.

Он написал интересную книгу «Словно вор». В ней нет никаких излишних откровений, которые бы могли поставить под удар советскую разведку. Скорее «Жюльен» хотел еще раз объяснить соотечественникам мотивы собственных поступков. Да и себе тоже: «Я принадлежу к западному лагерю. И попытался дать знать другому лагерю о намерениях и побудительных мотивах первого лагеря, для того чтобы не допустить разжигания войны из-за какого-то недоразумения».

Французы всегда были мало склонны к изучению языков. Особенно сложных. Но Жорж Пак, выйдя из темницы, засел за русский. Появилось время, и он решил лучше узнать страну, на которую работал и ради которой принес в жертву свою блестящую карьеру. И не разочаровался, лишний раз доказав, по крайней мере себе, что трудился и рисковал совсем не зря. Если раньше он, как настоящий француз, относился к нашей литературе, да и культуре с некой снисходительностью, то теперь близкое знакомство с Достоевским, Гоголем, Чеховым превратило его в почитателя и знатока российской действительности. Наверняка отрекся от брошенных во время суда слов: «Я не преклонялся перед русской культурой».

Пак выразил желание посетить Москву, в чем ему не было отказано. После этого чувство понимания перешло в глубокую и уважительную любовь. Новые визиты в нашу страну все больше убеждали: его жизненный выбор был верным.

Побывала у нас в гостях и дочь Жоржа. Рассказывала о развернувшейся в первые дни ареста отца травле. Не осуждала его. Явление редкое. Не все дети наших друзей-агентов проявляют такое понимание поступков, ближайшими родственниками совершенных.

Пак мирно скончался в своей постели в 1993 году. И никогда не отрекался от того, что сделал. Ему нравилось, когда его называли «крестным отцом Берлинской стены».

Чужой среди чужих

Джоэл Барр, он же Йозеф Берг

(1916—1998)

История Джоэла Барра остается одной из так до конца и неразрешенных загадок ушедшего столетия. И даже мне, которому поверил и которого признал, так и не решился твердо сказать, кем же он был на самом деле. А выбор широкий. Знаменитый российский ученый? Советский атомный шпион? Талантливый музыкант? Великий мистификатор? Да, уж последнее, бесспорно, точно.

В его именах нетрудно и запутаться. В Америке он известен как Джоэл Барр. Чехи знали его как Джона Мора, англичанина из южноафриканского Йоханнесбурга, затем как Йозефа Берга. В Ленинграде — Питере ученого, лауреата Государственной премии СССР и члена Российской технологической академии с почтением именовали Йозефом Вениаминовичем Бергом и считали чехом по национальности.

Но во время своих частых в последние годы жизни наездов в США он снова превращался в Джоэла Барра. А в сугубо «шпионской» литературе приводится кодовая кличка, якобы присвоенная ему нашей разведкой, —«Мэтр». Он был гражданином СССР, России и американским подданным. Ближайшим другом и единомышленником Джулиуса и Этель Розенбергов — единственных в истории США казненных в 1953 году на электрическом стуле по обвинению в шпионаже в пользу Советского Союза.

Розенберги — шпионы? Ерунда!

— Йозеф Вениаминович, вы были знакомы с Розенбергами?

— Были знакомы… Вы шутите? Мы учились с Джулиусом в одном классе в Бруклине. Дружили. Вместе вступили в Лигу молодых коммунистов. А потом состояли и в одной ячейке компартии США.

— И вы работали с ними на советскую разведку?

— Вы что, опять шутите? Розенберги, насколько знаю, не были никакими шпионами. А я — тем более. Никогда! Кто вам наболтал всю эту чушь?

— Но я читал…

— Чушь!

— Видел фильм…

— Ерунда! Давайте разбираться, уж если вы заехали ко мне на квартиру.

Квартира товарища Берга

Да, апартаменты меня сразили. Это теперь обиталища богатых мира сего забиты бьющей не в глаза, а по глазам роскошью. В 1997 году мы в России до такого еще не дожили, так что сделайте скидку на упорхнувшие годы: я смотрел на квартиру с таким же удивлением, «как на небоскреб индеец» из стихотворения Владимира Маяковского. Просторнейшее жилище увиделось мне сказочным. Почему бы и нет? Талантливый человек, который легко угадывался в Барре, имеет, наверное, право на эксцентричность.

И даже на такую, когда из двух выделенных новой родиной малогабаритных квартир иноземным жильцом сотворена одна. В ней все стены снесены, все комнаты превращены в огромный салон. Низкая деревянная мебель округлой формы, однако очертаний престранных, выполнена по эскизам хозяина. Будто капли воды необычных, темных, с тонким вкусом подобранны цветов растеклись по зале и застыли. Впечатление, что попал в век XXII, если бы не современные компьютеры и не большой старинный рояль.

— На нем играл еще Чайковский, — несколько раз повторял мне Берг.

Остается только верить или не верить. Как и всему тому, что здесь сказано и что находится в доме, этому тоже нет подтверждений. Впрочем, про рояль с Чайковским я сразу не поверил.

Отправляемся на экскурсию по квартире. Сначала — ванная комната. Тоже руками хозяина сделанная и являющаяся его гордостью: ванна — квадратная, размером с маленький бассейн. А еще в одной небольшой комнате нет самого, извините, главного — унитаза.

— Это комната будущего. Человек с мозгом, вершина творения, он не должен сидеть на толчке в позе собаки, — вещает Барр. — Смотрите, что я изобрел.

Действительно, вместо привычного унитаза — удобное кресло. Прямо в него ловко вмонтирован столик с зеркалом. Можно работать, а в случае острой нужды кресло незаметно открывается и…

— Когда я вхожу к кому-нибудь в туалет и вижу унитаз, мне становится плохо. Ну представьте, что на нем в традиционной позе устроилась Мэрилин Монро. К середине XXI века ничего подобного не будет. (Барр не ошибся. — Н. Д.). Мои машины, компьютеры — они же не ходят в туалет. Они выделяют тепло, получают энергию — и все. Вот и на кухне тоже…

Йозеф Вениаминович терпеть не может запахов. И чтобы изгнать их из дома, сконструировал оригинальную вытяжку. И еще он не любит замороженных продуктов. Поэтому изобрел и запатентовал самый простой датчик в мире, который последние десять лет поддерживал температуру в холодильнике на уровне пяти градусов выше нуля. Это одно из его 250 (!) запатентованных изобретений.

А причем здесь все-таки Розенберги? Возможно, при том, что из-за них (или благодаря им?) Джоэл Барр превратился в Йозефа Берга и перебрался сюда, в Питер, по маршруту Нью-Йорк — Нидерланды — Париж — Прага — Ленинград.

Подозревать — совсем не значит доказать

Пусть Барру и за восемьдесят, но до планки «старик» и «старость» он, к счастью, все-таки не добрался. Реакция и движения — быстры, фигура — поджара, а круглая лысина бывает и у совсем молодых. По-русски говорит неплохо, однако со знакомым мне бруклинским акцентом.

Английский, несмотря на почти полвека вне Штатов, хорош, хотя и звучит в нем тот же характерный и неистребимый бруклинский говор. Может, прорываются и некие русские нотки, хотя о том, что его предки еще в 1905 году переплыли океан, спасаясь от прокатившихся по Украине погромов, я узнал позже и не от Барра.

Он оптимист и принимает в этой жизни все, кроме одного.

Последние полвека ФБР подозревало Джоэла Барра в сотрудничестве с Розенбергами и с советской разведкой. Откуда такая напасть? Напомню одну из версий ФБР. Еще до ареста Розенбергов в 1950 году, американцы якобы — или не якобы — расшифровали русские секретные коды. Благодаря и этому тоже они вышли на инженера Розенберга, который будто бы значился в радиоперехватах под кодовыми именами «Либерал» и «Либе», а вслед за ним на Барра и всю завербованную Розенбергом группу чуть не в 18 человек. Эта операция под кодовым наименованием «Венона» — одна из наиболее успешных в истории американских спецслужб. В Штатах о ней, естественно, молчали: еще несколько лет наша разведка эти коды использовала, а американцы расшифровывали. Поэтому даже на нескольких судебных процессах над советскими агентами прокурорам не хватало доказательств вины подсудимых. Тем не менее американская Фемида на это внимания не обращала, веря обвинителям на слово. Но пришло — или прошло — время, и подробности операции «Венона» обнародовали.

Барр — Берг над этим смеется, и в его смехе мне не слышится фальшивых нот:

— ФБР никогда и ничего не смогло доказать. Если и сделали декодирование, то так и не определили, о ком идет речь. Все это оказалось пшиком. Они просто искусственно подставляли имена — чистые и ни на чем не основанные догадки. Этому была посвящена в Штатах целая конференция, и ни на один вопрос «как и почему?» они не сумели дать ответа. Во время суда над Джулиусом и Этель в 1951 году этих доказательств тоже не было представлено.

— И сегодня это объясняется тем, что тогда нельзя было даже намекнуть о расшифровке советских кодов. По ним в Штатах ФБР выходило на советских агентов.

— Чушь собачья! Бездарный адвокат Розенбергов и тот в этом случае немедленно доказал бы, что Джулиус никакой не «Либерал» или кто там еще. Даже американский прокурор отказался возбудить против меня уголовное дело, объявив фэбээровские штучки «недостаточным основанием». Я был другом СССР, остаюсь коммунистом, но записать меня в шпионы…

В сладкой Америке левым быть несладко

А зачем вообще американцам коммунизм? Сыто, спокойно, и причем здесь коммунисты с их уходящими за горизонт идеалами? Но у Йозефа Вениаминовича иные воспоминания об Америке. Первое — детское, оно же совсем не детское: это газетные фотографии бизнесменов, выбрасывающихся из окон небоскребов во времена Великой депрессии 1929 года. И второе, тоже щемящее: отец никак не мог прокормить семью, за квартиру платить было нечем, и однажды вечером приехала полиция и выбросила все их вещи на улицу. Голодали, есть хотелось днем и ночью. И Бенджамин, отец Джоэла Барра, соглашался на любую работу ради куска хлеба для детей. В память об отце сын и взял себе отчество. Но Бенджаминович звучало бы по-русски, согласитесь, несколько странно, а вот Вениаминович — вполне уместно.

Джоэл ухитрился прекрасно сдать экзамены и прорваться в бесплатный нью-йоркский Сити-колледж, на факультет электроники. Там вступил в Лигу молодых коммунистов, напоминающую наш комсомол. Четыре года будущий радиоинженер учился бок о бок с Джулиусом Розенбергом.

— Мы были товарищами. Он — настоящий, сложившийся коммунист. Был готов умереть за идеалы. Что и пришлось впоследствии совершить помимо его воли, но с огромным достоинством. Весь или почти весь наш класс боролся за социализм. А за что еще бороться, когда твоя страна — в Великой депрессии. Я мечтал, чтобы в СССР написали книгу про американскую «Молодую гвардию». Но поздно уже.

— И после колледжа вы регулярно встречались с Розенбергом?

— Мы два года работали вместе…

Дружба не прерывалась и когда судьба развела их по разным лабораториям. Сплачивала единая идеология. Они верили в Сталина и социализм с неистовством фанатиков. Вот кто-то из единомышленников вернулся из СССР разочарованным и пустил слух о каких-то мнимых репрессиях, лагерях. Договорился до того, будто Сталин расстреливал не врагов народа, а честных коммунистов. Таких клеветников Джулиус и Джоэл сотоварищи с позором гнали из партийных рядов.

И еще тогда, до Второй мировой войны, зародилась страстная мечта: вот бы поехать, увидеть все своими глазами и помочь первой в мире социалистической стране. Их партийная ячейка инженеров оставалась крепкой. Верховодил Джулиус Розенберг. Перечитавший все и вся от Маркса до Сталина, он как никто другой мог растолковать, почему капитализм неизбежно падет под натиском коммунизма.

Но вот на работе дела у Джулиуса двигались как-то не слишком успешно. Попытался было создать свою компанию — откуда только взялись вдруг деньги? — и моментально разорился. Он был признанным лидером ячейки, однако в лабораториях, где велись серьезные исследования, связанные с военной промышленностью, Розенберг как-то не блистал, ничем не выделялся. Да он никогда и не претендовал на роль выдающегося инженера. Оставался сугубо рядовым работником без особого полета творческой индивидуальности. И до капиталистической ли было обыденности, когда все мысли устремлялись в светлое коммунистическое будущее. Похоже, собственная карьера его не волновала. Жена Этель, которая была старше мужа на два года, часто болела и потому не работала, а он и не пытался лезть из кожи, чтобы ухватить лишний кусок. Ведь главным в жизни оставалась Идея, желание помочь Советам. А когда Гитлер развязал войну, стал уничтожать коммунистов и евреев, для Джулиуса Идея превратилась во всепоглощающую страсть.

Иные сотрудники и во время войны смотрели на Розенберга косо. А когда Штаты с помощью англичан и этих русских победили зарвавшихся немцев, к нему стали проявлять открытую неприязнь. В 1950-х годах сенатор Маккарти поднял Америку в антикоммунистический поход, и Розенбергу с товарищами пришлось совсем туго.

Если бы коммунистов только лишь избивали на площадях Нью-Йорка. Было гораздо хуже. Их мучили допросами в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Иных арестовывали. Некоторых обвиняли в шпионаже. Бросали в тюрьмы.

Джулиус Розенберг был готов к борьбе. Шел на нее с сознанием праведного мученика.

А электроинженер Джоэл Барр сомневался: на что ему Америка? Впрочем, поначалу удача улыбалась Джоэлу во весь рот. Тогда, до войны, о создании компьютеров не помышляли, однако он как-то сразу взялся за вычислительную технику. Хотя и промаялся какое-то время без работы, но сдал экзамен и нашел место. Потом новое, уже в закрытой военной лаборатории: создавались службы в области армейских коммуникаций. В битве двух миров Штатам потребовались способные молодые инженеры.

Но еще во время войны, в феврале 1942 года, подающего надежды ученого все же вышибли со службы. Узнали, что он коммунист, и Джоэл этого не отрицал. Да, коммунист, и что в этом плохого, если он борется против Гитлера вместе с коммунистами.

Но Джоэл никогда не сдавался. Его взяли инженером в престижнейшую фирму «Вестерн электрик компани», которая успешно выполняла военные заказы, занимаясь разработкой армейского электронного оборудования. Пока шла война, Джоэл Барр специализировался на создании секретных радиолокаторов. Его энергия, стремление внести в работу что-то новое нравились руководству. В создании радаров для бомбардировщиков серии «В» есть и его заслуга.

Одновременно крепла классовая ненависть к врагам рабочего класса. И когда в 1942 году секретарь коммунистической ячейки и надежный друг Джулиус Розенберг предложил поработать ради победы Советов в войне не только словом, но и делом, Джоэл Барр без колебаний дал свое согласие.

Чтобы обезопасить Розенберга и Барра, опытный резидент советской разведки Василий Зарубин рекомендовал им поменьше общаться. И прикрепил к Джоэлу нового куратора — Александра Феклисова. Так что услышанные мною от Александра Семеновича рассказы о сотрудничестве со смелым и смышленым агентом «Мэтром» (Барром) сомнений не вызывают.

Но наступила победа, и Барра сурово выдворили с работы.

— За что, Джоэл?

— Началась антикоммунистическая истерия. Я не коммунизм предлагал, а просто хотел организовать инженеров в профсоюз. А до этого, да, раздавал листовки: чего медлить, пора открывать второй фронт. А потом они пришли ко мне на работу и взяли.

— Кто они? Кто пришел и взял?

— Из их американского КГБ. Вывезли из фирмы, уволили. Я попал в черный список. Работу было уже не найти.

— И только из-за того, что вы — коммунист?

— Мальчик, откуда тебе знать, что такое американский капитализм? Когда тебя уничтожают морально, это еще хуже мордобоя. Ты что, много знаешь про антикоммунизм? Да вы здесь еще как следует при капитализме и не жили. Мой младший брат Артур до сих пор боится получать от меня письма из России. Ты знаешь, что это такое — американский патриотизм и как это — прослыть в США шпионом? Ничего хуже быть не может. Меня выкинули из компании, хотя в ней ценили таланты. (Если вспомнить о скоромности, то это не о Барре. — Н. Д.) Вопрос: коммунист — не коммунист? И сразу за дверь.

Пришлось подыскивать новое занятие. И он поступил в аспирантуру, где получил звание магистра инженерных наук. Его взяли в компанию «Сперри Джироскоп», откуда снова пришлось уйти все по той же причине — принадлежности к компартии.

Честь и хвала настойчивости Барра: способного инженера-теоретика приняли в Колумбийский университет. Но закончить успешно начатую работу над диссертацией по вычислительной технике не удалось. Вышвырнули за дверь… Тут не могла помочь никакая настойчивость.

Беги, Джоэл, беги!

Рассказ от первого лица с редкими вопросами автора

— Я посоветовался с Джулиусом: может, уехать? Всегда же мечтали увидеть, как там, в Европе, и особенно в СССР. Мы к тому времени уже не так дружили. У него семья, дети, он весь в своих идеях. Да и детишки, двое мальчиков, пошли в мать: оба, как и Этель, болели. Джулиус был примерным семьянином. Кормил мальчишек и жену с ложечки. А я любил поболтать, обсудить, что будет через тысячу лет, погулять с девочками. Мы дружили с Альфредом Сарантом из нашей ячейки. Потом организовали с ним маленькую фирму, заинтересовавшую военную промышленность. Но быстро прогорели. А с Сарантом мы все равно дружили. Даже квартиру снимали вместе и там здорово погуливали.

Когда я спросил Джулиуса о возможном отъезде — на время — из Штатов, он ответил мне, как я примерно и ожидал: «Мы — американские коммунисты. И должны вести нашу работу здесь, в США».

— Йозеф Вениаминович, но к 1948 году вас уже, как бы это сказать, слегка подозревали в шпионаже. ФБР хвасталось, что засекло Джоэла Барра чуть не в 1944 году.

— Опять болтовня! Ничего не было. Но на меня давили экономически. Так и говорили: останешься коммунистом, значит, работу искать бесполезно. А я — человек увлекающийся. В 30 лет решил всерьез заняться музыкой. Пианиста из меня получиться уже не могло, композитор же… Болтают о каком-то шпионаже, но я получил зарубежный паспорт вполне официально. Кто бы мне его выдал, если бы захотели задержать? Злорадствуют: он оставил в квартире все свои вещи. Что, мне надо было тащить мое барахло в Европу? Смотрите, у меня здесь полно вещей? (Свидетельствую: железный принцип «минимум вещей» соблюдался твердо. — Н. Д.) Старший брат Бернард подбросил немного денег, и в 1949-м я отправился в Европу. Да и СССР маячил где-то неподалеку. Хотя в те годы ехать туда американцам запрещалось. Я аккуратно отмечался, видите, какая в Америке свобода, во всех американских посольствах — в Голландии, Швеции, Франции. Нашел учителя музыки и композиции — мировую знаменитость, французского композитора Оливье Мэссиана. У меня была своя теория, своя система. Я всегда мыслю системами: каждый человек может научиться играть на фортепьяно — только никаких гамм. Они устарели. И за шесть месяцев в Париже я заиграл.

Наверное, я бы музицировал и дальше, если бы как-то в 1950 году не открыл американскую газету: арестован Розенберг. И мне после этого возвращаться в Америку? Я круглый идиот, что ли? Его обвиняли в коммунизме. Начали арестовывать членов нашей ячейки. Никаких улик — зато террор. У вас он сталинский, у нас — антикоммунистический. Докажите мне, какой хуже. Но американский — хитрее. Там продумали, как найти козу (козла. — Н. Д.) отпущения: вскоре Розенбергов обвиняли уже в шпионаже. Я горжусь своим даром предвидения. Что я говорил Джулиусу? Через два года после моего отъезда Розенберг попал в тюрьму, а я жил в Париже и мог сам решать свою судьбу. И думаю, что не требовалось большого ума для принятия решения. Ваш близкий друг по партии арестован, чья очередь следующая? Предлоги они найдут любые, обвинения предъявят какие угодно. Ясно, почему я уехал из Парижа и попробовал попасть в соцлагерь? Визу через Францию я получать боялся. Поехал в Швейцарию — все-таки нейтральная страна. Обратился там в чешское посольство. Визу мне дали сразу. И из Швейцарии на поезде — в Чехословакию.

Следующая остановка на пять лет — Злата Прага

Читатель, тебе все понятно? Или вопросы все-таки остаются? Пожалуйста, я отвечу. После ареста Розенбергов Барр обратился за помощью в посольство СССР. Там предложили другой выход: из Швейцарии отправили в Чехословакию. Как бы то ни было, в столице социалистической Чехословакии с подачи советских товарищей появился новый житель — инженер Йозеф Вениаминович Берг.

Откуда взялось такое имя?

— Когда приехал в Прагу, естественно, я говорил с какими-то людьми.

— Из их спецслужб или из нашего КГБ?

— Я не знаю, но это были чехи, из их компартии. Они рекомендовали: «Сейчас американцы ищут всех, связанных с Розенбергами. Мы считаем, что было бы разумно сменить свои данные и получить новый паспорт». Мне выдали документы на Берга, и я стал чешским гражданином.

Легко и просто? Легенду, рассказывает Йозеф Вениаминович, он придумал себе сам. Чтобы как-то объяснить знание английского языка и полную — тогда — невозможность изъясняться на чешском, он выбрал в качестве родины англоязычную и далекую Южную Африку. Местом рождения — Йоханнесбург. А потом со свойственным ему юмором поиграл в слова — «Йохан» превратился в Йозефа, а «бург» — в Берга. Звучало вполне по-чешски. Йозеф Берг оказался моложе исчезнувшего Джоэла Барра на полтора года. Датой собственного рождения Йозеф выбрал день рождения своего младшего брата — 7 октября 1917 года. Очень легко запоминается.

В Праге он женился на симпатичной чешке Вере. Пани Бергова узнала от своего южноафриканского мужа, что он родом из Нью-Йорка, спустя 20 лет. И весьма обрадовалась: американец — это гораздо лучше, чем южноафриканец. К тому времени у них было уже четверо детей, а жила семья советского конструктора Берга в Ленинграде.

Но это я здорово забегаю вперед. Барру дали понять, что в Чехословакии повеселее, чем в СССР, страшно после войны разрушенном. Вот он и жил пять лет в Праге. Как рассказывает мне Йозеф Вениаминович, он выучил чешский, и очень быстро. «А что оставалось, если в Праге не говорили ни на одном другом? Мне же сразу пришлось работать с людьми».

И действительно, поле для общения было огромное. Бергу доверили лабораторию — 25 сотрудников. Тут-то они с ближайшим другом Филиппом Георгиевичем Старосом и развернулись. Старос? Друг? Откуда? Да все оттуда же, из Штатов. Помните товарища по ячейке, соседа по квартире, собутыльника и партнера по развлечениям Альфреда Саранта?

Знакомьтесь: Филипп Старос, он же Альфред Сарант, он же Сарантопулос

Как всегда, Джоэл оказался прав. Не зря уговаривал он своего друга Альфреда бросить Америку к чертовой матери. Но у того уже появилась семья, двое детей, работа в Корнеллском университете. И — соседка по дому, в которую он был влюблен.

Джоэл спокойно уехал в Европу, а Саранта затаскали по комиссиям и допросам. Знал ли Розенбергов? Да, даже очень хорошо, ну и что? А как насчет шпионажа в пользу русских? Какие сведения передавали? Никаких? Ладно, тогда подписка о невыезде, а дальше посмотрим.

Быть может, вследствии операции «Венона» появились подозрения, будто Сарант, завербованный в 1943 году своим другом Джоэлом Барром, передавал через него русским сведения по проблемам военной связи. Работал в секретной лаборатории и сам разрабатывал полезные новинки.

Ясно, к чему двигалось, вернее, двигали дело. Сарант отпросился в Нью-Йорк, к заболевшей сестре. А сам рванул в Мексику. Туда тогда бежали многие, подозревавшиеся в причастности к коммунистам, да и к шпионажу тоже. Скрывался в Мексике, к примеру, их общий с Джоэлом друг и товарищ по ячейке Мортен Собэлл. Хотел спокойно отсидеться, но почему-то не выдержал, начал совершать неверные шаги, засветился — был арестован и выдан Штатам. В США его приговорили к 30 годам за шпионаж в пользу Советского Союза. Сурово, ибо даже в кодовых расшифровках, которыми так гордится ФБР, Собэлл никак не фигурировал. Он отсидел в тюрьме свой срок и вышел на свободу согбенным стариком. Как и Джоэл, твердил: коммунистом был, шпионом — никогда! Все случившееся — кошмар длиною в жизнь.

А Саранту в Мексике повезло больше. Может, и потому, что отправился он туда вместе с соседкой по дому. У Кэрол — двое детей, у него тоже. Но они сошлись еще в Штатах. И она пообещала законному супругу, который о многом догадывался, что проводит друга Альфреда только до границы. Ах эти бедные и веками обманываемые доверчивые мужья! Кэрол исчезла на десятки лет, и всплыла где-то в СССР, превратившись из Кэрол в Анну и почему-то Петровну.

— Она плохо и неправильно учила русский и поэтому так его до конца и не освоила, — рассказывает товарищ Берг. — А вот Старос говорил по-русски отлично и выучил его как-то сразу. Он был гений — мой друг Сарант, и не только в электронике.

Сарант, Старос — запутаться немудрено. Я и сам немножко заплутал в биографии Филиппа Георгиевича Староса. По своей необычности она еще как может поспорить с берговской.

Итак, коммунист Сарант, подозреваемый в шпионаже, быстро добирается до Мексики: они с Кэрол меняют машины и гонят, гонят до спасительной границы. Есть некоторые свидетельства, будто агенты ФБР терпеливо поджидали Саранта у ворот советского посольства. И Альфред в очередной раз проявил свой знаменитый нюх. Обратился не к Советскому Союзу, а к его тогдашним друзьям полякам. Они, наверное, и укрыли беглецов, спрятав от фэбээровских глаз на шесть месяцев.

Дальше — мрак, забвение, из которого Сарант и Кэрол успешно выбираются, объявившись в Москве.

— Я уже вовсю трудился в Чехословакии, — усмехается Берг. — Вдруг ко мне приходят и говорят, что сейчас, сегодня надо ехать в Москву. Зачем — не сказали, но я полетел.

— А кто пришел, кто сказал?

— Партийный деятель, наверное парторг. Я не знаю. Вы думаете, они представляются? Человек приходит и говорит: «Полетели, возьмите вещи». Открывается дверь номера гостиницы «Москва», там Сарант и его Кэрол. Вы представляете, какая встреча?

— И что дальше?

— Дальше мы все полетели в Чехию и начали работать вместе.

Но прежде чем рассказать, чего они в Праге только не насоздавали — не наизобретали, обратимся к придуманной кем-то легенде об Альфреде Саранте, преобразившемся уже в Чехословакии в Филиппа Георгиевича Староса.

Есть все основания предполагать, что его отец Сарантопулос перебрался из Греции в Штаты где-то в конце XIX века. Новое имя Альфреду придумали, видимо, спецслужбы, и скорее наши, нежели чехословацкие. По их же легенде, Старос родился в Греции, жил — в Канаде. Учитывая происхождение и родной английский язык героя легенды, выглядело все это довольно правдоподобно.

Я думаю, Барра и Саранта требовалось срочно укрыть от любопытных взоров. Впрочем, Барр с этим не согласен. Но им предстояла огромная, на десятилетия, работа в закрытой военной промышленности. Почти 40 лет они вкалывали под чужими именами, совершали открытия. Никакие западные разведки не смогли сопоставить факты, ставшие на время несопоставимыми.

Они были готовы к работе на СССР. Помогали ли они советской разведке? Железное правило не выдавать агентов — бывших и настоящих — на официальном уровне по-прежнему соблюдается. А вот в научной деятельности, в практических разработках эта пара, можно сказать твердо, успела добиться в США, а потом и в СССР немалого. Вполне могла приблизить в некоторых секретных областях нашу науку к несколько оторвавшейся от нее американской. Возможности двоих ученых были оценены в Москве абсолютно верно.

В Праге Старос и Берг проработали пять лет. Законопослушные сотрудники-чехи не мучили их вопросами. Эти иностранцы приехали к ним вовсе не для того, чтобы удовлетворять чье-то любопытство. Здесь они создали новейшее вычислительное устройство, которое сегодня можно было бы назвать аналоговым компьютером. Он определял координаты чужого самолета, фиксировал локаторами его скорость, делал поправки на ветер.

Потом родилась новая мысль: ведь все это оборудование размером с комнату можно было бы уменьшить в сотни раз. Короче и не вдаваясь в технические подробности, они еще в начале 1950-х годов осознали, что всякие лампы и только появившиеся тогда полупроводники пришли ненадолго. Слово «компьютеризация» пока не произносилось, идея — уже была.

Чехи восприняли ее далеко не на ура. Да и денег, чтобы проводить исследования гигантского масштаба, небольшой стране не хватило бы. Возникли некоторые разногласия. Их начали в чем-то подозревать — в чем, я так и не понял, а Берг был тут не очень-то склонен к объяснениям.

Им требовался новый простор, поле для работы пошире пражского, и они, как тогда говорилось, обратились с письмом к советскому правительству.

Здравствуй, страна огромная!

Друзьям-ученым разрешили переехать в СССР. Впрочем, что значит «разрешили» для режима, к которому такое определение совсем не подходило? Судя по всему, готовили, пестовали, а в нужный момент широко раскрыли двери: «Добро пожаловать!»

Берг и Старос не привыкли терять время нигде и ни в чем. У Филиппа Георгиевича и Кэрол, простите, Анны Петровны, подрастали уже двое детишек, у Йозефа Вениаминовича и его Веры Берговой — пока один из тех шести, что они произвели на свет божий.

Сначала наши спецслужбы или, быть может, столпы советской науки полагали, что Старос и Берг продолжат исследования в авиатехнике. Вычислительные устройства для военных самолетов — это прерогатива Министерства авиапромышленности, куда их и приписали. Но тогдашний министр никак не мог поверить, будто на небольшом самолете можно установить целый компьютер размером с комнату. Они говорили о компактности, об уменьшении всех деталей в тысячи раз. Им не верили: такое просто невозможно.

И тогда их перевезли в Ленинград, дали перейти в Министерство электронной промышленности. Трудились в ленинградском закрытом КБ (почтовый ящик 233). Вот где началась настоящая научно-исследовательская работа, связанная с нуждами военно-морского флота.

— Мы не ошиблись с Ленинградом. — Берг за четыре десятка лет превратился чуть ли не в коренного петербуржца. — Хотя решали с переездом из Москвы сюда не мы: так нам предложили. Здесь — Европа, мы чувствовали себя тут комфортнее. Дышалось свободнее.

Невероятно, но за все долгие часы нашей беседы Берг ни разу не пожаловался даже намеком на какие-то ограничения или притеснения со стороны секретных служб. Существовала лишь легенда, по которой они с семьями и жили. Они — «чехи», прибывшие в ленинградское конструкторское бюро из Праги. В совершенно закрытом ЛКБ заполнили документы со своими новыми биографиями. Берг опасался, что их посадят на суровый режим: с иностранцами не встречаться, обо всех знакомствах с чужими гражданами докладывать. Так, кстати, обязывали поступать всех сотрудников КБ. Но не их двоих. Даже обязательной в таких случаях подписи под документом о неразглашении государственной тайны с них не потребовали.

«Чехам» доверяли. Я, признаться, так и не понял почему. Может, опекавшие их спецслужбы твердо сознавали: у этой пары нет иного выхода, кроме как честно служить новой державе? И если на работе возникали сложности, споры и преграды, то в частной жизни — почти никогда. Старос с Бергом, иногда прихватив домашних, по воскресеньям обедали в «Астории» — шикарном по прежним и теперешним понятиям ресторане, забитом иностранцами. Это после 1991 года Йозефу Вениаминовичу положили убогую и поголовно всеобщую нищую российскую пенсию. А тогда они со Старосом зарабатывали по 600—700 рублей в месяц, с премией до 1000! В стране, где средняя зарплата едва дотягивала до 150, это было нечто. Порой в ресторане они встречались и даже общались с начавшими наезжать во вторую советскую столицу американцами. Болтали о том, о сем. КГБ молча не препятствовал. Изредка выступали с докладами на международных конференциях и, конечно, под своими новыми именами. Где вы были, американские спецслужбы? Беглецы постепенно выходили из того, что именовалось тенью.

В ЛКБ все на первых порах разворачивалось трудно, медленно, но тем не менее успешно. Удалось уменьшить потенциометры в сотни раз и сконструировать базу для бортовой вычислительной авиамашины.

Потом они совершили первый решительный шаг. Принялись за элементы для будущих аналоговых компьютеров. Взялись за вычислительную технику. И на существовавшей тогда научной базе, еще без микроэлектроники, сотворили управляющую машину с вещим названием — УМ-1. Она могла управлять технологическими процессами на заводах. За разработку первой в стране настольной вычислительной машины им присвоили звание лауреатов Государственной премии СССР.

— И после этого говорят, что американский КГБ нас искал. Изобретение было открытым, использовалось широко. — Берг был явно недоволен ФБР и его наветами. — Мою со Старосом фотографию лауреатов опубликовали в середине 1960-х на первой странице «Правды». Он — главный конструктор, а я — его зам. Они нас искали…

Но маленькая черная кошка еще до лауреатства пошла бегать по их лаборатории. Два иностранца, пусть дружественные нам «чехи», чересчур много на себя берут. А какие гребут деньжищи! Просыпалась, брала свое совсем не белая зависть.

В министерстве тоже далеко не все были счастливы. Хотя министр Шокин к своим двум «чехам» поначалу вроде благоволил. Но что они всё требуют и требуют. Филипп Георгиевич хоть на приличном русском, а Йозеф Вениаминович вон с каким акцентом. И еще болтают о каких-то чипах. Ну разве это не блажь?

…А могли бы быть и впереди планеты всей

Наверняка, есть резон поспорить, но ведь действительно могли бы. Парочка-то попалась стоящая. Заглянула в компьютерное будущее. Твердо уразумела: успех — в микровычислительных машинах, то есть, по-теперешнему, в компьютерах. Если бы советская наука чудом двинулась по угаданной «чехами» дорожке. Если бы в министерстве уразумели, а Никиту Хрущева не сняли. Если бы им поверили, а не вставляли бы палки в набиравшие обороты колеса. Если бы не все не это, то советская страна могла бы превратиться в первую мировую компьютерную державу.

Так полагает мой собеседник Берг. Но не я: соцсистема не была готова к прорыву. Заглядывать за коммунистический горизонт имели право только официальные идеологи. А так выдающиеся и впередсмотрящие вызывали подозрения. Да и хрущевская оттепель застывала в надвигавшихся всесоюзных заморозках.

А как прекрасно они пообщались с Никитой Сергеевичем, когда тот нагрянул к ним в Питер. Берг узнал о визите пораньше министра — за три дня до приезда. Предупредил об этом будущий маршал и министр Дмитрий Федорович Устинов, который им двоим очень благоволил. Чувствуете, какой удар по начальственному самолюбию непосредственного шефа-министра? И Берг, идеолог научного тандема, уговорил Староса просить о недостижимом: создать под Москвой крупнейший центр в области микроэлектроники.

— Что мы теряли? Ничего! Зато могли обеспечить Советскому Союзу превосходство в деле, которое через десять лет оказалось самым главным научным направлением в мире. — Бедняга Берг и сегодня горячится. — В нашем предложении, которое мы вручили Хрущеву, обо всем этом было четко написано. Называлось, правда, по-другому. Вы думаете, я хвастаюсь?

— Что вы, Йозеф Вениаминович! Я-то искренне верю…

— У меня сохранились копии. А Никита ходил по ЛКБ несколько часов, не вынимая из уха наш подарок — крошечный, с горошину, мини-приемничек. Мы ему понравились, и плевать я хотел, если это звучит нескромно. Идею о центре он воспринял всерьез, и знаете, что сказал нам этот человек с таким здоровым цветом лица, которого я никогда не видел? Он сказал нам на прощанье, и вся его свита военных, начальников и министров могла это запросто услышать: «Товарищи Старос и Берг, смотрите на всех этих гавриков — и не верьте им. Они могут вас обмануть. Вот мой старший помощник Григорий Шуйский. Он даст вам телефон. Если что, звоните сразу Григорию Трофимовичу и мне».

И тут завертелось такое… Старос с Бергом лично подбирали кадры. Провели, как говорит Берг на американский манер, множество «интервью» с сотнями людей. Приглашали не по партийной принадлежности, а наиболее способных.

Берг, не чуждый архитекторских замашек, настаивал на возведении небоскреба, даже сделал макет. Конечно, необычно — высотка в подмосковном лесу, зато из одной лаборатории в другую, самую далекую, благодаря уникальной системе лифтов можно было добраться максимум за пять минут. Но Хрущеву лесной гигант в 50 этажей по душе не пришелся. Выстроили нормальные дома, и дорога от лаборатории до лаборатории иногда растягивалась на 35 минут.

Ладно, бог с ним, с небоскребом. Главное, что постановление вышло с невероятной скоростью — через три месяца, и центр построили по нашим меркам моментально — за два-три года. Первым директором был назначен Филипп Георгиевич Старос, откомандированный из Ленинграда в подмосковный Зеленоград.

И внезапно — откат куда-то в сталинское прошлое. Или в приближавшуюся брежневщину. Почему в начальниках иностранец? Как там у них с идеологической подготовленностью? Словно забыли, что оба «чеха» стали по собственным и не раз высказывавшимся просьбам полноправными гражданами СССР с «краснокожими паспортинами». Староса по личному распоряжению Хрущева приняли в КПСС сразу, без обязательного для всех и каждого кандидатского срока. Кроме него такое доверие оказали только Юрию Гагарину. (Берг, едва не матерясь, вспоминает, как вступал в советскую компартию через райком, с рекомендациями и отчетами о кандидатстве.)

Через шесть месяцев Староса от руководства Центром микроэлектроники отстранили. И, как это обычно у нас в Стране Советов делалось, за спиной. К нему приехал только-только назначенный беспомощный директор: «Так уж получилось. Что мне теперь делать?»

Старос был гениален и потому неуправляем для партийной системы. И несмотря на все на это — наивен. Они с Бергом написали письмо Никите Сергеевичу лично, где по-партийному принципиально докладывали ему, что его предсказания насчет «гавриков» сбылись, их действительно обманули. Хрущевский помощник Шуйский твердо пообещал передать послание прямо в руки: «Вот только вернется с отдыха из Крыма — сегодня или завтра утром».

— Утром я пошел за газетой: Хрущев снят. И всё. Через два дня вызов в Москву, — морщится Иосиф Вениаминович. — При Сталине нас бы расстреляли, а при Брежневе вызвали на министерскую коллегию. Наш же любимый министр обвинял нас в антигосударственной деятельности. Выпустили решение коллегии на 23 страницах, где выяснилось, что мы понапрасну тратили народные деньги. И странная концовка: не уволить, не наказать, а оставить в Ленинграде. Через несколько лет нас наградили Госпремией. Вам забавно? Вот так мы и жили.

Жить им не стало веселее. По-прежнему Ленинград, но из ЛКБ их перевели на завод «Светлана».

Они уже делали первые интегральные схемы на микрокалькуляторах. А на заводе продолжали паять и гордились своими маленькими сопротивлениями. У них на чипе было пять тысяч транзисторов. А проверявшая Староса комиссия негодовала: такого быть не может! Обман! Это что у вас — американская интегральная схема? Откройте!

Берг еще больше разозлил начальство выступлением на конференции: скоро один завод будет выпускать по миллиону компьютеров в год. Ах по миллиону? Тогда изготовьте-ка на «Светлане» по 300 штук этих ваших калькуляторов в квартал. Их новое начальство знало, что делало: невыполнение соцплана влекло за собой… Их хотели снять и сняли. Вместо положенных ста они сдавали в месяц 25—30 калькуляторов.

Берг сориентировался быстрее Староса, поняв, что они должны уйти. Сам написал заявление, попросив перевести из главных инженеров в заведующего лабораторией.

Старос наотрез отказался даже от намека на капитуляцию: или он директор, или… Ему пришлось вскоре уйти самому. И тут он остался верен себе: никаких заявлений по собственному желанию. Взял и уехал во Владивосток. Берг до сих пор считает это ошибкой. Филипп Георгиевич верил, что за ним потянется человек сто. Уехал всего один — Генрих Романович Фирдман. Ну кто променяет Ленинград на Владик? Правда, потом Генрих Романович променял Владивосток на гораздо более теплый Израиль.

Не знаю, как Бергу, а мне вся операция напоминает разгром. Система, ради которой они отдали всё, расправлялась с ними беспощадно.

Как Берга потянуло в родной лес

Берг считает: Старос был гениален во всем, кроме одного. Он не щадил себя. Гордился здоровьем, а сердце-то побаливало. Нервы уже не выдерживали.

Старые разведчики рассказывают: каждая встреча с агентом обходится по напряжению в несколько недель жизни. Не будем именно здесь копаться во всех «за» или «против» того, что Сарант — Старос все-таки помогал советской разведке. Даже если не помогал, выпавших ему испытаний все равно хватило бы на две жизни. А для его короткой жизни их было слишком много. Когда в очередной — то ли в третий, то ли во второй — раз советские академики доблестно накидали ему черных шаров и не допустили в членкоры, Филипп Георгиевич прилетел со своего Дальнего Востока в Москву. Он возглавлял отдел систем искусственного интеллекта, но привить столпам и заправилам нашей науки интеллект человеческий даже ему было не по силам. Он ехал куда-то выяснять отношения, доказывать свою правоту — и умер от инфаркта прямо в машине.

— Надо было оставаться в Ленинграде — он возглавлял конструкторское бюро с 1959 по 1973 год, и, даже став не первыми, а вторыми, мы бы могли столько сделать. — Йозеф Вениаминович лезет за платком: неужели все-таки дрогнул железный Берг? Утирает редкую слезинку? Или просто устал от моих многочасовых расспросов? — Он был гений и, естественно, самый близкий друг в жизни. Мы часто спорили — у Альфреда был трудный характер, у меня, наверное, тоже. (Не «наверное», а точно. — Н. Д.)

— А что было дальше с семьей Староса?

— Они с Анной Петровной никогда не состояли в официальном браке. Пришлось создать документ, доказывающий, что они были женаты. У них были общие дети здесь, а там, в Штатах, у каждого — свои, они не видели их столько лет.

— Сложные судьбы.

— Трагические. Дети обвиняли родителей, что те их бросили. У Кэрол в США — муж, у него — бывшая жена. Родившегося здесь мальчика назвали Колей — Коля Старос. Ну а после смерти Альфреда Анна Петровна снова стала Кэрол. Сейчас она, естественно, в Америке. Нянчит внуков.

— Йозеф Вениаминович, но когда все-таки открылось, что вы со Старосом американцы?

— Лет восемь-десять назад. Молодые кадры из нашего института начали эмигрировать в Америку. И очень интересный физик Кучман прямо-таки вычислил, что Берг — это Барр, а Сарант — Старос. Опубликовал статью в журнале. Тут подоспел распад соцлагеря. Отъезды отсюда пошли косяком, начались звонки из Штатов. Скоро я и сам туда поехал.

— Как же вам дали визу? Ведь вас же искали?

— Вы меня обижаете этим «искали». Визу на Берга запросило мое министерство, и мне ее дали как советскому ученому. Я поехал как глава делегации наших электронщиков. Придумал идею и защитил проект минифаб: это маленький завод размером с комнату. К просьбе о визе приложили копию моей статьи об этом. Доклад в Сан-Франциско слушали две тысячи человек.

— И вы делали его на английском?

— На каком же еще? Американцы воспринимают это как должное. Весь мир просто обязан хорошо говорить на английском. После доклада ни у кого даже не возникло вопроса, почему советский ученый безукоризненно говорит на чужом языке. Но я заранее договорился с председательствующим, что если не будет вопросов, то я объясню свои познания сам. И, смеясь, выдал несколько версий. У нас в СССР блестяще обучают языкам. Версия вторая — у меня феноменальный талант, третья — я, как и вы, господа, американец. Все мило посмеялись.

— Но они знали ваше настоящее имя?

— Это никого не интересовало.

— Иосиф Вениаминович, а вы теперь что — действительно американец?

— Да, у меня двойное гражданство — российское и американское.

— Редчайший для вашей биографии случай!

— В моей жизни много необычного. Но тут все оказалось предельно просто. Встречались такие американские коммунисты, которые, где бы за границей ни жили, бежали в посольство США и отказывались от американского подданства. Джоэла Барра среди них не было.

— Так в Штатах вы снова стали Джоэлом Барром?

— Кем же мне быть еще? В Нью-Йорке я собрал кучу документов, которые требуются. Подал свидетельства о рождении и об окончании школы, университетский диплом… Так что было очевидно, что я родился, жил и работал именно в США. И американский паспорт получил в течение двух недель.

— Позвольте вас перебить. А как же ваши коммунистические убеждения?

— А они при мне. Я от них отказываться не собираюсь. Другое дело, что социализмом заправляли эти гаврики, эти бюрократы. Я даже свой партбилет сохранил. Вы за эти несколько недель наших встреч заметили, что у меня дар предвидения? Так вот, социалистические идеи все равно восторжествуют.

— И партвзносы вы тоже платите?

— Нет. Кому платить?

— Тогда еще вопрос: а ФБР как ко всему этому относится?

— Главный американский прокурор сказал, что «у нас против него ничего нет».

— Вы никогда даже не общались с советскими разведчиками?

— Никогда. Я был коммунистом. И сейчас тоже верю, что у человечества нет иного выхода.

— А дело Розенбергов вас больше не касается?

— Вот это дело меня как раз и волнует.

Дело Розенбергов остается делом Берга

И снова монолог:

— Я был другом Розенберга. Это чистая правда. Какие-то люди записали меня в шпионы. Хорошо, что против меня ни у кого и нигде нет никаких улик. Никто не спрашивал, что знаю о Розенбергах я. Но бывшие сотрудники спецслужб твердят, будто Джулиус и Этель шпионы. И потому главная цель у меня в жизни — их реабилитация. Я восстановлю правду и доброе имя Розенбергов и мое тоже. У меня веские аргументы.

Попробуем вникнуть в психологию коммуниста Розенберга. Мне это, по понятным соображениям, проще, чем другим. Вот его арестовывают. Приговаривают к смерти. Казнить грозят как раз в годовщину его с Этель свадьбы. Пусть он убежденный коммунист. Но никакая самая благородная идея не может быть дороже человеческой жизни. Разве идея сравнима с такой окончательной жертвой, да еще когда у тебя двое маленьких сыновей? Я бы в этих исключительных обстоятельствах сознался: да, действительно шпион. Все было сделано, чтобы выжать из него это признание. Телефон до последней секунды стоял прямо у электрического стула. Он не сделал этого, ибо ему нечего было сказать.

Ладно, кто-то допускает, будто они шпионили. Зачем говорить об этом, когда их двое ребят живы и поселились не так далеко от Нью-Йорка? И я сказал детям Розенбергов: я не верю, что ваши отец и мать были шпионами. Они спрашивали, говорил ли Джулиус мне, своему другу, о своих секретах, просил ли помочь в чем-то подобном? И я отвечал: никогда. Ничего похожего я за ним не знаю.

Долгие годы я молчал. Теперь, когда снова начались какие-то разговоры, собираюсь выступить открыто. Думаю создать Фонд реабилитации Розенбергов. Здесь, в России. Но главное — там. Еще жив Дэвид Грингласс — брат Этель Розенберг. (Теперь Грингласса больше нет. — Н. Д.) К счастью, сегодня хотя бы ее полная невиновность уже доказана. И я хочу получить документ от Грингласса, что он дал показания против Джулиуса под давлением ФБР. Точно известно: ему грозили, обещали посадить не только его, но и жену Руфь, а у них были маленькие дети.

Грингласс раскаялся в содеянном. Спасая жену и своих малышей, помог отправить на смерть сестру с мужем. Мне рассказывали, что после их гибели он чуть не свихнулся. Отсидел срок, был выпущен на свободу. И от стыда, что выдал невиновных, обратился к властям с просьбой сменить фамилию. Те пошли навстречу. Может, пожалели Дэвида или боялись, что кто-то из нью-йоркских друзей Розенбергов попытается за них отомстить. Таковых, конечно же, не нашлось. Я бы, например, никогда не стал мстить запуганному подонку. А вот отыскать его мечтаю. Навел справки и знаю теперь не только новую фамилию Дэвида, но и его адрес. Говорят, он мучается угрызениями совести. Что ж, он дожил до дня, когда пришла пора выложить всю правду о том грязном расследовании. И моя задача помочь ему сделать это.

Мой фонд реабилитирует не только Розенбергов. У них был беспомощный защитник. Любой нормальный американский юрист спас бы их от электрического стула. Я отыщу того юриста, который за день до казни обнаружил колоссальнейшую ошибку в ведении этого процесса. Если не его самого, то хотя бы документы. Он тогда обзвонил всех членов Верховного суда США, за свой счет предложил собрать их всех в Нью-Йорке. Судьи были в отпуске. Но адвокат четко, логично доказал, что обвиняют Розенбергов по одной статье, а казнят — по другой. Американским законом не предусмотрена смертная казнь за шпионскую деятельность. Розенбергов обвиняли в шпионаже, а казнили за измену.

Куда привели всех стежки-дорожки?

Вот почти и всё о Джоэле Барре — Йозефе Вениаминовиче Берге. Как же сложилась его жизнь? По крайней мере, он жил, как хотел, и давайте обойдемся без всяких моралите. Перевалить при тяготах и изломах через восемьдесят — уже достижение для жителя нашей России. Он сам почти ни о чем не жалеет и на прощание даже внушал мне, что все равно плановое хозяйство когда-нибудь, да одолеет хаотичное капиталистическое. У меня не возникло желания ввязываться в политическую дискуссию. Свидетелями окончательного разрешения затянувшегося идеологического спора нам с Джо, позволю себе напоследок назвать его именно так, к сожалению, не стать.

В Америке он отыскал родственников. Почти все оказались на месте и живы, относительно здоровы. Старшему брату в тот момент было 86 лет, младшему, как уже говорили, стукнуло 80. В порядке и сестра Ирис.

С женой Верой он развелся, и она с четырьмя детьми отправилась в Прагу. Там ей, сохранив невероятную фамилию Бергова, и сейчас нескучно, хотя двое детей-музыкантов благополучно сбежали из тогда еще социалистической Чехословакии в те же Соединенные Штаты. Двое детей родились в Ленинграде уже от нового гражданского брака. Одна дочка осталась с отцом в Петербурге. Другая — догадайтесь где? Правильно, получила в Штатах американское гражданство.

А Джо — Йозеф по-прежнему совершал свои открытия в городе Петербурге. Верил, что его минифаб принесет на склоне лет миллионы, и совсем не рублей.

И постоянно музицировал. В гостеприимный дом далеко не в центре раз в месяц приезжали друзья и друзья друзей. В просторном и светлом музыкальном салоне звучала классика. Джо сдружился с импресарио Валерием Павловичем Жуковым, и тот приглашал молодых и подающих надежды музыкантов выступать на публике — понимающей и дружелюбной. Здесь играл молодой пианист Дмитрий Барбашин, двенадцатилетний скрипач Илья Козлов из лицея при консерватории Петербурга. Джо Барр мечтал вывезти их в турне по США. Между прочим, сам он ездил туда дважды в год.

Удивляюсь себе и Барру, но мы как-то сошлись. Он позванивал мне в Москву, сообщая о грандиозных прожектах и предстоящих визитах в США. С журналистами из телепрограммы «Совершенно секретно» мы сняли фильм о великом мистификаторе. Вместе со съемочной группой Артема Боровика ухитрились сделать 52-минутную картину за два дня. В свои за 80 лет Барр трудился с нами по 10 часов в сутки. Поднимался на свой высокий этаж, обгоняя нас, предпочитавших лифт. Была зима, а Йозеф Вениаминович бегал по двору в тоненьком тренировочном костюме, почему-то сжав кулаки. Прокатил нас на старушке «Волге» и ловко припарковал ее в узеньком гараже.

Потом, словно заправский кукловод, продемонстрировал нам с Артемом Боровиком и, понятно, телеоператору, большую и лысую куклу, очень смешную и на него похожую. С гордостью сообщил: это подарок его товарищей по работе с ленинградского завода.

Показалось, что и с прекрасным женским полом товарищ Берг сохранил отношения отнюдь не платонические: в квартире меня всегда встречала тоненькая миловидная молодая женщина, к которой Барр относился отнюдь не по-отечески. Он излучал оптимизм не по возрасту и демонстрировал непонятно как сохранившееся здоровье.

Мы поругались с ним лишь один раз. Я, признаться, предполагаю, что Берг охотно общался со мной еще и потому, что ему не с кем было поговорить по-английски. И в наших беседах он все время прихвастывал: «Слышите? Несмотря на все эти годы здесь, я говорю без акцента». У меня же хватило ума и такта неожиданно для самого себя заметить: «Джо, выговор у вас типично бруклинский». Берг — Барр обвинил меня в антисемитизме и дулся пару-тройку часов. Я извинился, хотя что есть, то есть. Барр говорил на всех языках, которые знал, со страшным еврейским акцентом. В Одессе его бы сразу признали за своего.

Однажды на музыкальных посиделках у Барра мне показали на симпатичного темноволосого парня. Тихо прошептали: «Это сын Альфреда Саранта. Почти все его уехали, а он почему-то остался». Скромно одетый, немногословный, застенчивый, в беседу с ним, если не ошибаюсь, его звали Коля, вступать было как-то не совсем ловко. До чего же зависимы от нас дети. Мы ведем свою жизнь, сражаемся за свои идеалы, отстаиваем нечто для нас высокое, а отвечать и расплачиваться приходится им. Сын Саранта не производил впечатления человека, хорошо вписавшегося в нашу непонятную и некоторым россиянам действительность. Хорошо, если я ошибаюсь.

А на музыкальных вечерах у Барра появлялись и питерские знаменитости. Сначала за рояль садился сам Йозеф Вениаминович и исполнял что-нибуь легкое и всегда классическое. Осмелюсь заметить, от того, что в Париже Джо не успел до конца освоить рояль, искусство потеряло не слишком много. Он был, бесспорно, человеком науки. Не гением, как Сарант, но замечательным ученым. На посиделках вслед за Барром выступали юные скрипачи, музыканты, певцы, которым внимала пара дюжин заинтересованных слушателей. Барр в свое время, когда водились деньги, устраивал для них прослушивания, публичные концерты, договаривался с педагогами. Изредка даже вывозил их куда-нибудь неподалеку от Питера на им и организованные концерты.

Когда пришла перестройка и сбережения Джоэла обратились в прах, он принялся отыскивать спонсоров. И находил тех немногих, которые, как ни странно, даже на сломе эпох помогали юным талантам. В заключение домашнего концерта пел или играл, жалуясь на расстроенный рояль (Чайковского?), кто-нибудь из известных музыкантов — лауреатов или заслуженных артистов тогда еще РСФСР.

Кульминация ждала всех в конце вечера. Гасился свет и у рояля появлялся Барр с огромным тортом с зажженными свечами и со своей куклой, которая приветствовала гостей. Аплодисменты! Апофеоз! И вино взрослым, лимонад-конфеты счастливым детям.

Сейчас, когда многие или некоторые из нас привыкли и к роскошным апартаментам, и к презентациям, в которых больше крепких напитков, чем чего-то, выдаваемого за культуру, все это — и посиделки, и казавшаяся необычной квартира — вызывает не насмешку, нет, скорее ностальгию. Но вспомните, кто застал, прежние времена советского дефицита и годы смены одного строя на совсем-совсем другой. Барр был первооткрывателем не только в науке. Тратил энергию, деньги. Выдумывал, помогал (тогда заветное ныне словечко «спонсор» еще только входило в русский язык). Честь Джоэлю и Йозефу Вениаминовичу и хвала.

Но, конечно, его эго требовало похвал, лучше — публично высказываемого восхищения. Хотелось славы более громкой, чем сугубо научная и в силу секретности среди довольно узкого круга.

Еще на заре нашего знакомства не бедный, по моим понятиям, Барр предложил делить все гонорары за мои статьи о нем пополам. Лишь второй случай в моей более чем полувековой журналистской практике и первый на то время. Я согласился, не без ехидства предупредив, что он будет неприятно удивлен мизерной платой за публикации в крупнейшей по тиражу газете страны. Спросил, как он делил гонорар с чудесным писателем-фронтовиком и питерцем Даниилом Граниным, написавшем книгу «Бегство в Россию», основанную и на его необычной судьбе. Нисколько не смутившийся Барр объяснил, что Гранин, знакомством с которым он гордится, создавал высокохудожественное произведение, прочитав которое лишь немногие посвященные поняли бы, в чем истина. А мы — Джоэл и я — создаем документальный образ американских коммунистов Саранта и Барра, нашедших родину в СССР. И вряд ли он расскажет еще кому-нибудь, кроме меня, «всю правду» о своей жизни.

Тут Барр задумался, ушел в себя. И здесь он, невольный провидец, оказался прав. Предчувствие не подвело. Не рассказал, не успел… Ну, об этом чуть позже.

Итак, мы странным образом подружились с Йозефом Вениаминовичем и даже договорились, что, когда придет время и он созреет для полновесных признаний, выпустим с ним большую и честную книгу.

Еще тогда, в Питере, у меня создалось впечатление, что, живя в Штатах, помогал он Советам не только участием в розенберговской коммунистической ячейке.

Однажды мне показалось, будто час истинных откровений пробил. Барр позвонил мне домой из Москвы, сказав, что моя взяла и настала пора встретиться для большого откровенного разговора. Пообещал через день-другой появиться в моей московской квартире, дотошно записав не только адрес, но и «как пройти, не плутая по вашей Москве». И вдруг исчез, так и не позвонив.

Я немного осерчал. Неделю позлился, а потом набрал его петербургский номер. Знакомая мне приятная молодая женщина, жившая в квартире Берга, сообщила скорбную весть: 1 августа 1998 года Йозеф Вениаминович скончался в московской больнице от внезапной болезни. Кажется, двустороннее воспаление легких.

Как же трудно обмануть годы. Это не то что обманывать других и себя. Так что я был, наверное, одним из последних, с кем общался великий мистификатор.

Прах был увезен в Прагу, где жила его первая жена. Злые, а может и не такие злые, языки утверждают, что в Петербурге со времени его приезда появилось несколько новых жителей, здорово похожих на Йозефа Вениаминовича. Что ж, и замечательно. Чем больше людей с прекрасными генами, тем лучше. Видел одного из предполагаемых отпрысков собственными глазами: действительно, похож.

Долго грустила по Бергу и женщина, скрасившая последние годы его петербургской жизни. Он никогда не оставался один и любил прекрасных дам.

Позже в Москве я встретил довольно известного американского писателя, который хорошо знал Берга, точнее Барра. Это он пробивал ему в Штатах пенсию, давая для этого властям даже собственный адрес. Мой коллега собирался написать книгу о мистификаторе XX века, «рассказав в ней всю правду».

Вот в этом я сильно сомневаюсь. Думаю, что «всю правду» о Барре — Берге узнать сложно. Российская Служба внешней разведки не собирается давать здесь никаких комментариев. А бедный Джо ушел…

Он был не таким, как все. Гении вообще мало похожи на обычных людей. А если бы лично меня спросили, был ли все-таки Барр нашим агентом, то я бы, не колеблясь, ответил: был, и одним из самых лучших, ценных и наивернейших.

Вот так и было дело: а дело было так

Три с лишним десятилетия занимаюсь темой отечественной разведки. И не такая уж суровая реальность заставила поверить: многие, конечно, но не все тайны с годами раскрываются. Руководитель нелегальной разведки генерал-майор Юрий Иванович Дроздов, рассказывая мне об удивительных подвигах «Полковника К.» предупреждал, что имя его никогда не будет раскрыто. После двух с половиной десятилетий молчания пред нами в этой книге впервые предстал нелегал Владимир Иосифович Лохов — он же тот самый «Полковник К.». Знаменитый создатель внешней разведки ГДР генерал Маркус Вольф, называя своего лучшего агента-нелегала «Топазом», наотрез отказался что-либо о нем рассказывать, уверяя, будто человека, скрывавшегося под этим оперативным псевдонимом, никому и никогда не увидеть. А несколько лет назад первый послевоенный Герой Советского Союза среди офицеров внешней разведки Владимир Ильич Горовой представил меня поджарому бородатому человеку и его супруге: «Топазу» и «Бирюзе», приехавшим на несколько дней в Москву. Напомню: о Золотой Звезде Горового, полученной в середине 1970-х, стало известно лишь совсем недавно.

Список таких «открытий» можно продолжить еще несколькими именами выдающихся разведчиков. Но я обращусь к Джо Барру. Чистую правду о нем, понимаю, что не всю, мне поведал Герой России Александр Семенович Феклисов, работавший в Штатах с 1941 по 1946 год в основном по направлению научно-технической разведки. На связи с ним был и агент с оперативным псевдонимом «Мэтр».

— Джоэл Барр был нашим активным помощником, — вспоминал Феклисов. — Он передавал чертежи новейшего американского вооружения. Его фирма работала на министерство обороны, специализировалась на разработке радиолокаторов. Наверное, наиболее ценными стали чертежи и документы с подробным и по-научному точным описанием радарных установок. Чувствовалось, что источник в них блестяще разбирается. Барр был дисциплинирован, внимателен, исполнителен. Он очень дружил с Этель и Джулиусом Розенбергами. Но ни Барр, ни Джулиус Розенберг никогда не занимались атомной разведкой. Тут действовали другие наши друзья. И почти все инженеры-американцы работали бескорыстно, за идею. Многие, как Розенберги и Барр, — евреи. Джулиус несколько раз повторял мне: «Гитлер ополчился на вас — русских и на евреев. И мы должны победить его вместе». Хорошие они были ребята. И так мне жаль Розенбергов — за что их казнили? А Барр успел убежать.

Но об этом я уже знал. Не знал другого, уже после ухода Барра открывшегося. Именно он позаимствовал в «Вестерн электрик» аппарат «свой — чужой», который помогал летчикам ВВС США опознавать самолеты, отличая свои от немецких. Теперь становилось понятней, какой вклад внес Джоэл Барр в совместную нашу победу над Гитлером.

И переход Альфреда Саранта на нашу сторону тоже произошел благодаря другу Барру. Джоэл с разрешения советского резидента завербовал его в первые годы Второй мировой войны. Хотя слову «вербовка» здесь не место. Альфред Сарант помогал из чисто идейных соображений. Будущий компьютерный гений сообщил нам немало ценного, связанного с вопросами коммуникаций, связи, авиационных прицелов, систем управления огнем.

Как друг и агент Джоэл Барр сотрудничал, простите за суровое слово, с советской разведке почти десять лет. Долгий срок для разведчика. А вовремя сбежав, осев в Чехословакии, потом перебравшись в СССР, совершил несколько прорывных открытий. Электронная радарная защита Советского Союза была выпестована и благодаря ему с Сарантом.

В поведении Барра не было ничего такого уж загадочного. Мне было ясно: он не врал, а излагал историю собственной жизни именно так, как хотел, чтобы ее представляли другие. Играл свою роль, наверное, иногда и сам не веря в лично сочиненную и твердо заученную версию своей истории. Но почему-то был уверен, что во все это обязательно должны поверить и его собеседники. Возможно, себя и убедил. Меня — категорически нет.

Что тут говорить. Понятно, что был нашим агентом и другом. Однако обо всем Барром — «Мэтром» для нас сделанном не узнать. Александр Семенович Феклисов приоткрыл лишь толику. Пусть материалы хранятся в архивной пыли. От этого их значение и ценность никак не уменьшится. Барр все-таки вошел в историю отечественной разведки, так и не раскрыв им совершённого.

Зато вошел в научную летопись как один из советских создателей первой ЭВМ. К сожалению, не по вине Барра не давшей потомства.

Побег из ЦРУ

Эдвард Ли Ховард

(1951—2002)

Жизнь и смерть перебежчика из ЦРУ были загадочны.

«…Я не могу сказать о конкретных моментах общения с этим человеком. Могу только сказать, что оно явилось для нас поистине бесценным». Так пишет об Эдварде Ли Ховарде Владимир Александрович Крючков, возглавлявший отечественную разведку с 1974 года и КГБ СССР с 1988 до 1991 года. Кто бы и как бы ни оценивал Крючкова как гэкачеписта, отсидевшего в Лефортовской тюрьме за неверную оценку обстановки и устаревшие убеждения, выразившиеся в неуклюжей попытке устроить неподготовленный путч, к генералу армии, руководителю мощнейшей спецслужбы отношение у профессионалов уважительное. Внешняя разведка при нем была на уровне высоком. И если уж совсем не щедрый на похвалы Крючков отдает низкий поклон Ховарду, то можно не сомневаться, что перебежавший к нам американец такую благодарность заслужил. Он стал первым и, насколько знаю, последним оперативным работником ЦРУ, перешедшим в 1985 году — пусть и волею обстоятельств — на сторону СССР и уж точно единственным, у нас обосновавшимся.

А уж какую тревогу били в США! 3 октября 1985 года «Нью-Йорк таймс» оценила исчезновение Ховарда так: «Дело Ховарда — проникновение КГБ в святая святых американской разведки — в отдел СССР и стран Восточной Европы. Вопрос о советской агентуре в ЦРУ всегда вызывал страх в американском разведывательном сообществе. Советскому агенту удалось скрыться из-под носа ФБР».

На следующий день, 4 октября, «Геральд трибюн» попыталась несколько успокоить американцев: «Официальный представитель администрации Рейгана заявил, что Ховард мог бы нанести ущерб еще больших размеров американской национальной безопасности, если бы он продолжал работать в США».

Между тем Ховард по своей биографии был идеальной находкой для ЦРУ. Он родился в 1951 году в Аламогордо. Конечно, чистое совпадение, но именно это место в штате Нью-Мехико десятилетиями интересовало советскую разведку: в 45 километрах от города — та самая атомная лаборатория Лос-Аламоса, за секретами которой шла напряженная и успешная охота, а в Аламогордо американцы провели испытания своей первой атомной бомбы. Понятно, не это привело Ховарда в Москву, но все же…

Впрочем, отец служил в армии, имел дело с ракетным оружием, переезжал с семьей с одной базы на другую, так что в детстве Ховард как следует поколесил по Штатам. Мать, испанка с примесью, как говорят, еврейской крови, равнодушно относилась к мужу, а сына боготворила.

В 1972 году Эдвард с отличием окончил Техасский университет. Недолго поработал в частной корпорации, затем добровольно вступил в Корпус мира. Некоторые считают пребывание в нем своеобразными подготовительными курсами перед переходом в профессиональные спецслужбы. С этим можно и поспорить, а можно и добавить, что Ховард искренне полагал, что будет полезен для своей страны в Колумбии и Доминикане, куда его направили. Здесь произошло несколько судьбоносных событий: он привлек внимание ЦРУ; в 1976 году женился на Мэри Седарлиф, которую любил искренне, точнее, как умел. А еще до этого начал покуривать марихуану.

Затем два года изучал премудрости бизнеса в Американском университете в Вашингтоне, где получил степень магистра по управлению бизнесом. Потом устроился, или его устроили, в Агентство международного развития в перуанской столице Лиме. Наверное, с этого времени и можно начать отсчет работы на американские спецслужбы. Стал специалистом по займам, которые США представляли этой стране.

Словом, довольно солидный бэкграунд для начинающего разведчика, который в 1980 году послал свои документы в ЦРУ и был принят в январе 1981 года в советский сектор оперативного отдела.

Началась настоящая муштра в Кэмп-Пири, где находился учебный центр ЦРУ. С заданиями инструкторов способный новичок вполне справлялся. В этом же отделе стажировалась и его жена Мэри, тоже не обделенная определенными способностями. Инструкторы убедились: перед ними прекрасная семейная пара, где муж души не чает в своей супруге. Когда преподаватель из ЦРУ перешел границы дозволенного в ролевой игре и, изображая ее жесткий допрос сотрудником КГБ, отвесил якобы арестованной в Москве Мэри пару оплеух, Эдвард тут же набросился на обидчика. Что было воспринято скорее благосклонно, нежели осуждающе. А зря. Подобные вспышки ярости были характерны для Эдварда.

Впоследствии всплыл и эпизод с мелкой и бессмысленной кражей кошелька у женщины, сидевшей с ним рядом в самолете. Такое преступление при солидной зарплате Ховарда можно было совершить, как мне думается, только в пьяном виде. Он не умел сдерживать себя, а выпив, вообще становился неуправляемым. Но, когда американский «щипач» был пойман за руку, он признался, что сделал это не из-за денег. Манила острота ощущений.

Учеба продолжалась два года. ЦРУ готовило Ховарда к миссии в Москве. К образовательному процессу, как утверждает совсем не бульварный «Уолл-стрит джорнал», подключились специалисты ФБР. Это благодаря им будущий сотрудник московской резидентуры освоил всякие технические премудрости шпионской профессии и научился уходить от плотного наружного наблюдения. Но собственный взрывной характер Эдварду было не укротить.

К примеру, его бесило, что Мэри некоторые предметы спецподготовки давались лучше. Зато он показал себя первым номером в цэрэушном учебном потоке в контрнаблюдении: это умение выявлять наружную слежку за собой и своим партнером по паре. Как никто иной он научился планировать и уход от наружки.

ЦРУ не случайно определило Ховарда в считающийся элитным «советский отдел». И если в других подразделениях ЦРУ старались поддерживать строгие принципы конспирации, то в этой элитарной группе перед новичками раскрывали практически все «имена, пароли и явки». Это было своеобразным знаком доверия тем, кого тщательно отобрали для работы в Москве, самой трудной для разведчика, как справедливо считали в Лэнгли, точке мира. В столице СССР американская резидентура работала своеобразно. Понимая, что из-под колпака чужой контрразведки вырваться крайне сложно, ее сотрудники поддерживали связь «в городе» лишь с самыми важными источниками. С остальными старались встречаться в третьих странах, не подвергая себя и агентов риску.

Но как Эдвард Ли, о пристрастии к алкоголю и явной несдержанности которого было известно всем сослуживцам, продержался в ЦРУ так долго, непонятно. Разрушился и миф о безупречном семьянине. Искренняя любовь к Мэри не мешала ему волочиться за молоденькими девчонками. И если объекты внимания отвечали отказом, противились его домогательствам, то могли получить и затрещину. Все это никак не вязалось с представлением об облике сотрудника солидной секретной службы. «Чекисту требуется холодная голова, горячее сердце и чистые руки» — это высказывание приписывают основателю ЧК Дзержинскому. Ни одним из этих качеств Ховард не обладал. От вспыльчивого, несдержанного, порой не знающего меры в выпивке сотрудника можно было ждать чего угодно. И американцы дождались.

Думается, что в ЦРУ оценивали Ховарда по другим меркам. Сообразительный, с отличной памятью, быстро принимающий решения в сложных ситуациях, легко усваивающий методы работы разведки, он вписывался в стереотип рубахи-парня. К тому же московской резидентуре, для которой, напомню, и готовили Ховарда, требовался для работы с агентами человек, которого надо было выдать за начинающего сотрудника госдепартамента, не засвеченного в прошлом никакими связями с ЦРУ. А у Эдварда здесь не было никакого прошлого. И явные недостатки на первых порах, до проваленного теста на детекторе лжи, рассматривали как незначительные и относительно допустимые.

В ЦРУ его готовили на специфическую роль оперативного резервного сотрудника. Задачу ставили трудную. При возникновении сложных обстоятельств он обязан мгновенно подменить любого из сотрудников московской резидентуры. По роду своей будущей деятельности Ховард должен был знать и знал всех коллег. А для этого тщательно изучал их личные дела, все агентурные связи. Отлично освоил методы, которые применяло ЦРУ, работая с русскими. Научился пользоваться оперативной техникой. Понимал, как ему надо действовать в Москве, и, естественно, мог подсказать КГБ методы противодействия.

Если верить американским источникам, Ховард ушел из ЦРУ после второго теста в июне 1983 года. Но и первый тест на детекторе лжи при поступлении на службу он выдержал условно. Признался беседовавшим с ним работникам ЦРУ, что, живя два года в Колумбии, в Кали, время от времени баловался наркотиками. Ему было предложено или уволиться, или покончить с пагубной привычкой. Ховард пообещал второе. Популярнейший в 1980-х годах журнал «Ньюсуик» утверждал, что Ховард во время обучения прошел собеседование лично у директора ЦРУ Уильяма Кейси.

Второй тест не был какой-то необычной процедурой, скорее рутиной: после двух-трех лет пребывания в ЦРУ все работники проходят подобные испытания. А дальше режим смягчается: тест из семнадцати вопросов проводится раз в пять лет. Но до этого послабления Эдвард «не дожил». Детектор лжи обмануть не удалось. С наркотиками он так и не завязал. «Ассошиэйтед пресс» приводит и другую причину провала. На вопросе: «Передавали ли вы секретную информацию Советам», к которому можно было как-то подготовиться, Ховард запнулся.

Но и тогда, хотя в это трудно поверить, с Ховардом обошлись достаточно мягко, снова предоставив сделать выбор: добровольный уход или увольнение. Конечно, был выбран второй вариант.

Однако Ховард был обескуражен и этим. Чего еще он ждал? Снова весьма условного наказания? И в знак протеста напился, сел за руль автомобиля и довел машину до дома начальника «советского отдела» ЦРУ. Здесь и устроил громкий скандал, который попытался замять… его шеф. Очень уж тому не хотелось огласки. А Эдвард тем временем твердил всем, кто ни попадался: «ЦРУ — это лишь мельчайшая часть США. Я все равно люблю мою страну».

Когда Ховард и «ушел», ФБР опросило всех сотрудников ЦРУ, общавшихся с будущим работником московской резидентуры. Двое сослуживцев, допрошенные, как и все, по отдельности, «наговорили» фэбээровцам, будто после увольнения Ховард, находясь в легком подпитии, грозился передать русским какие-то секреты, о чем они своевременно сообщили руководству. Им не поверили. И напрасно. Объяснение начальников Ховарда, заслушанное позже в суде, поразило наивностью: «Если принимать во внимание любую фантазию, то не останется ни одного человека, которого не надо было бы брать под подозрение».

А заботу о не оправдавшем надежд разведчике поручили психиатру. Никаких решительных мер против него не приняли и помогли устроиться экономическим аналитиком в законодательном собрании штата Нью-Мехико в городе Санта-Фе с жалованьем 32 тысячи долларов в год. Пришлось покинуть службу и жене Мэри. И не потому, что родился маленький мальчуган Ли. Ей тоже больше не доверяли.

В октябре 1983 года Ховард совершил странный поступок, который должен был бы навести его начальство на совершенно конкретные мысли. Приехал в Вашингтон, где несколько часов маячил около здания советского посольства, словно раздумывая: заходить — не заходить? Однако не зашел. Откуда это известно? Да Эдвард сам поведал об этом экс-коллегам по ЦРУ. Он откуда-то, хотя если вспомнить, то ясно, откуда, достал секретный номер посольства СССР, по которому звонивших всегда выслушивали, набрал его и попросил соединить с любым сотрудником КГБ. Его просьбу, видимо, восприняли всерьез, но Ховард не стал дожидаться соединения и бросил трубку.

19 декабря того же года он приглашает в ресторан трех сотрудников из лаборатории Лос-Аламоса. Предлог — обсуждение нового экономического проекта. При его осуществлении ученым потребовалось бы привлечь немало студентов. Проект не имел почти ничего общего с новой работой Ховарда. Но информационное агентство «Ассошиэйтед пресс» уверяло, что Ховард определенное время поддерживал связи с сотрудниками лаборатории. Там не успокоились, сотворив атомную бомбу. Лаборатория и после войны занималась созданием суперсовременного оружия. Почему бы не предположить, что Эдвард по заданию ФБР прощупывал настроения ее сотрудников, выискивая неблагонадежных, будучи сам не совсем благонадежным.

В феврале 1984 года он и вовсе учудил. Разругался с женой и пошел в бар заливать тоску виски. В пьяном виде подрался с тремя посетителями. Те позорно бежали, но Эдвард не удовлетворился этой победой и преследовал своих то ли настоящих, то ли мнимых обидчиков до их дома. Поняв, что они уходят, он из окна машины наставил на них свой «магнум» 44-го калибра. Как потом доказывал в суде, в целях самозащиты. Если верить Эдварду, его руку оттолкнули, и он, удерживая револьвер, случайно нажал на спусковой крючок. Пуля прошла через крышу машины от него удиравших… Вскоре Ховарда арестовали и предъявили обвинение по трем пунктам, главным из которых было применение огнестрельного оружия.

И Ховард с помощью друга отыскал хорошего адвоката. Свой поступок объяснил так: выполнял секретное задание «компании», имея при этом в виду все то же ЦРУ.

Все было против него: и показания пострадавших, и свидетельства очевидцев. Только вот суд проходил необычно, все время затягивался, а Ховард тем временем собирал письменные и всегда добрые отзывы о себе от своих клиентов. Пришло и письмо от неустановленных, однако официальных представителей из Вашингтона (уверен, что из Лэнгли). Как стало известно позднее, эти же представители, да скажем прямо: сотрудники ЦРУ, вступали в контакт с судьей, который вел дело. И, следуя совету искусного адвоката, признанный виновным в оскорблении действием при отягчающих обстоятельствах Эдвард пошел на сделку со следствием, признал вину и получил лишь пять лет условного наказания. Кроме того, он должен был оплатить ремонт поврежденного им автомобиля и выплатить 7500 долларов по гражданскому иску. При вынесении приговора суд учел прекрасные характеристики экономического аналитика, выданные с его нового места работы. Приняли во внимание, что до этого судимостей у него не было. И поставил условие: он обязан продолжить лечение у психиатра. Ховард принял приговор, а также быстро расплатился по иску.

Если верить его друзьям, у Эдварда всегда имелось достаточно денег, чтобы вести тот образ жизни, который он для себя выбрал. Но это обходилось недешево. Эд коллекционировал золотые монеты, которые предусмотрительно хранил в банке. Туда же успел положить и несколько южноафриканских монет, приобретенных им при сентябрьской поездке в Европу. Всегда был озабочен проблемой, куда и во что повыгоднее вложить деньги. Носил часы «Ролекс», выбирая новинки из каталогов. Пил только дорогие вина. А на робкие попытки друзей упрекнуть его в расточительстве и пьянстве, соглашался все это забыть, бросить, всегда упирая на то, что «Мэри меня понимает». И, добавлю, прощает.

А той приходилось прощать многое, в том числе и не слишком Эдвардом скрываемую связь со старой подругой. Единственный, в ком он в тот период души не чаял, был маленький сынишка. Он так о нем заботился, что даже позабыл о конспирации при подготовке предстоящего отъезда. Всего лишь из Санта-Фе, где, как он говорил друзьям, ему стало скучно, не хватало простора. Он забрал из банка свою коллекцию монет и передал ее брокерской фирме, весь доход должен был поступать сыну и жене. Застраховал жизнь на крупную сумму, завещав страховку также сыну и жене. Допустил вопиющую, непростительную для профессионала-разведчика, пусть и уволенного, неосторожность. Показал приятелю снимки шапок из русского меха, похваставшись, что может купить такие для себя, своего семейства и даже для близких друзей. И купил!

Жарким днем 27 июля, за сутки до исчезновения (бегства) из Рима полковника Юрченко, на улице города Санта-Фе появилась необычная пара в меховых шапках — отец и сын Ховарды.

Никаких категорических утверждений. Но если предположить, что Юрченко описал Ховарда людям из ЦРУ, то появление 19 сентября их коллег в офисе законодательного собрания штата, где работал советский агент под оперативным псевдонимом «Роберт», выглядит пусть и запоздалым, но логичным. Они интересовались скорее поведением Ховарда и его поездками в командировки и в отпуск, нежели работой. Выяснили, что отдыхать он ездил только в Европу. Объяснял это туманно: там лучше закреплялись навыки, полученные у психиатора во время «реабилитационного курса». Предположили, что именно там, а не в Штатах, он встречался с представителями вражеской разведки. Предупредили начальника Ховарда, что все сообщенные сведения сугубо конфиденциальны и требуются в целях обеспечения национальной безопасности.

Клетка захлопнулась. 20 сентября агенты ФБР нанесли визит Ховарду. О чем шла речь, можно только догадываться. Эдвард принял визитеров благосклонно и попросил их дать ему время подумать и обязательно посоветоваться с адвокатом. Хладнокровие на сей раз ему не изменило. Он выступил с интересным докладом в финансовом комитете штата Нью-Мехико. ФБР установило за ним слежку, которую не мог не заметить даже дилетант, а не то что хорошо обученный экс-агент. Его дом находился под наблюдением.

В субботу 21 сентября Ховард вдруг приехал на работу. Провел там некоторое время в одиночестве. Никому не звонил, судя по позе, что-то писал. Как это не насторожило ЦРУ, которое позже признало, что сразу после увольнения за Ховардом приглядывало. Если и приглядывало, то сквозь пальцы.

Поголовно все американские и английские СМИ убеждены, что кто-то дал знать Ховарду о надвигающемся аресте. А вот в том, кто сдал Ховарда, уверены только англосаксы: полковник Юрченко, сбежавший в августе 1985 года из Рима, уже находился в США после просьбы о предоставлении политического убежища. Этому нет доказательств. Как нет и опровержения. Но именно в сентябре ФБР если и не взялось за Ховарда всерьез, то явно им заинтересовалось. Были изучены все имеющиеся на него досье — и в ЦРУ, и на новой службе.

Того же 21 сентября 1985 года Ховард был вызван на допрос. Однако не задержан. И исчез в ночь на 22 сентября.

Его бывшему боссу по последней в США работе пришлось оправдываться за отправленные в суд положительные рекомендации. Ведь он видел в сбежавшем хорошего работника и примерного семьянина. А на вопрос, почему ушел из ЦРУ, ответил, как показалось нанимателю, с полной откровенностью: их с женой посылали в СССР, а он, настоящий американец, не желал, чтобы его сын воспитывался в чуждой среде. Эта открытость и настоящий патриотизм произвели прекрасное впечатление. С работой новичок освоился быстро. И сразу завоевал доверие, умел общаться с клиентами. И письменное заявление аналитика об увольнении, найденное в офисе, походило на издевку: уходит по причинам личного характера. А Мэри раскрыла конверт с другим посланием: «Продавай дом, джип и уезжай отсюда к кому-нибудь из наших родителей. И будь счастлива». Он умолял жену передать сыну Ли, что он будет «думать о нем и о тебе каждый день до самой моей смерти». Письмо заканчивалось явным намеком на дальнейшие действия: «Я ухожу и, может быть, дам им (советской разведке? — Н. Д.) то, что, как они (люди из ЦРУ? — Н. Д.) предполагали, я уже отдал».

Но даже после этого в ЦРУ не верили, что он сбежал в Советский Союз. Экс-сослуживцы заверяли, что «это не в его характере». Один из друзей Ховарда признал, что тот «любил жить на острие бритвы. Он обладал острым умом, умел управлять людьми и врал, когда считал это необходимым. Предпочитал отдыхать на природе, коллекционировал пистолеты, иногда много пил и в состоянии сильного опьянения становился опасным, тянулся к наркотикам. Он гонялся за долларом и за женщинами». Но разве эти черты характера и поведения не были частью профессионального образа типичного агента ЦРУ, воспеваемого в фильмах, книгах и присущих сотрудникам этого управления в реальной жизни? Ховард идеально подходил под стереотип, и потому его пригласили в ЦРУ, простили за первый фактически проваленный тест на детекторе лжи и не без сожаления уволили лишь после второго.

Вдруг всплыла версия самоубийства. Ее начали изучать, но потом от нее отказались. Нет найденного тела — нет и самоубийства.

Только 18 октября ЦРУ передало коллегам из ФБР запоздалое донесение своего агента: человека, похожего на Ховарда, видели в Хельсинки.

Прошло время, и 9 марта 1986 года жена Мэри, последовав совету мужа, выставила дом на продажу.

27 июня этого же года поражение в одном из эпизодов войны спецслужб пришлось признать официально. Подробный доклад о деле Ховарда был представлен президенту США Рональду Рейгану. Критика в адрес ЦРУ и ФБР звучала уничижительно. А два ведомства перекладывали вину за случившееся друг на друга. Но все же наказаны были сотрудники ФБР, упустившие Ховарда в Нью-Мексико.

Если верить аналитикам разведки, все служащие секретных служб Соединенных Штатов прошли дополнительную проверку. Особенно тщательно изучали «червивые яблоки» — сотрудников со схожими с Ховардом биографиями и с дурными привычками.

Взаимодействие между ЦРУ и ФБР приказали усилить, к некоторому неудовольствию двух могучих шпионских гигантов, десятилетиями отстаивавших, но из-за какого-то там Ховарда так и не отстоявших право на полную самостоятельность.

И наконец, 8 августа 1986 года прозвучала заключительная трехстрочная цитата из уст советских спецслужб. Газета «Известия» семнадцатью строчками убористого текста официально уведомляла: «Руководствуясь гуманными соображениями, Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил просьбу Ховарда Эдварда Ли, и ему предоставлено право проживания в СССР по политическим мотивам».

И все же в чем же провинился Эдвард Ли Ховард, ордер на арест которого был выдан ФБР 23 сентября 1985 года в городе Альбукерке? А исчез Ховард в безлунную ночь 21 сентября. Достаточно времени, чтобы покинуть Штаты. В ордере указана статья 18 раздела 794 (С) «Свода законов США» — это шпионская деятельность. Кроме того, Ховард в нарушение закона переехал в другой штат и ушел из-под надзора (статья 18, раздел 1073). Итак, Эдвард Ли Ховард обвинялся в шпионаже, выезде с места проживания в нарушение условного приговора.

И еще несколько дней около покинутого им зеленоватого дома в пригороде Сана-Фе круглосуточно дежурили три новенькие машины ФБР и пятеро сотрудников. Может, ждали, что Эдвард раскается в содеянном и вернется к жене и двухлетнему сыну? Или что так или иначе связанная с Бюро расследований Мэри раскроет секрет его местопребывания?

Видимо, американские спецслужбы не понимали или делали вид, что не понимают, куда бежал человек с оперативными псевдонимами «Патрик Брайен», «Патрик М. Брайен», «Эдвард Л. Хьюстон», «Эд Ховард», «Джеймс Роджер», «Роджер Х. Шэннон», «Роджер К. Шэннон». Иначе бы они не распечатали огромным тиражом листок с надписью «Разыскивается ФБР» и фотографиями героя, сделанными в 1983 году. На листе крупными буквами: «Если вы располагаете информацией об этом человеке, просьба связаться с местным отделением ФБР. Номера телефонов и адреса всех отделений ФБР указаны на обороте. 7 октября 1985 года». Есть и данные на Ховарда, именуемые «установочными». «Дата рождения: 27 октября 1951 года, Аламгордо, штат Нью-Мексико. Рост: 5 футов 11 дюймов. Вес 165—180 фунтов. Телосложение: среднее. Волосы: каштановые. Глаза: карие. Особые приметы: шрам величиной 2 дюйма под глазом, шрам на верхней губе. Раса: белый. Национальность: американец».

Род занятий (приводится весьма отвлеченно, не писать же, что сбежал сотрудник ЦРУ): аналитик по экономическим вопросам, в прошлом правительственный служащий (мягко сказано).

Примечание (весьма грозное): владеет огнестрельным оружием. Свободно говорит по-русски (что касается «свободно» — преувеличение) и по-испански (а вот это при матери с мексиканскими корнями чистая правда). Может изменить внешность (Ховард это, как его учили, и сделал при побеге). Знаком с методами наружного наблюдения (знаком до такой степени, что вместе с женой Мэри сумел от него уйти, показав наружке, что в ЦРУ его учили этому не зря).

В конце листа грозное предупреждение: «ВНИМАНИЕ! Следует считать, что Ховард вооружен и опасен (опасен — возможно, а насчет вооружен — ерунда. Любой человек из спецслужб знает, что в аэропорту с пистолетом ли, с гранатой при досмотре будет арестован. А Ховард направлялся именно в аэропорт, о чем в ФБР могли бы и догадаться — Н. Д.). При задержании следует проявлять особую осторожность, поскольку он привлекался в прошлом за нападение с применением огнестрельного оружия. В настоящее время находится под надзором полиции (наглая ложь! — Н. Д.)».

Подпись: «Директор ФБР. Вашингтон. № 20535».

Может, ФБР повелось на то, что время от времени в разных штатах и соседних с США странах Центральной Америки вдруг всплывала оплата банковской картой, принадлежавшей Ховарду. Значит, он где-то рядом, и беглеца возможно отыскать. Хотелось верить, что предатель не уйдет.

Жене Мэри, находившейся под наблюдением, было не до путешествий. Она вообще первое время сторонилась прессы, отказывалась от интервью. Но кто же тогда расплачивался за Ховарда? На этот вопрос или уловку нет ответа и сегодня.

В то время ФБР командовал Уильям Уэбстер. Главным в этом учреждении его назначили еще в 1978 году, а покинул он свой пост в 1987 году, чтобы стать директором ЦРУ. Уэбстеру, единственному в США разведчику, было доверено возглавить одну за другой две секретнейшие организации. Это при нем в ведомстве расцвел талант другого нашего, еще более, чем Ховард, ценного агента — Олдрича Эймса. Но Уэбстер уцелел, несмотря на то, что председатель комиссии по разведке американского сената Дюренбергер прямо заявил: «Дело Ховарда нанесло такой серьезный ущерб США, который они не переживали в последние годы».

Начался запоздалый «разбор полетов». Вдруг всплыло и подтвердилось, что еще в июле 1985 года за Ховардом следили. И даже засекли его встречу с советским разведчиком. Могли помешать ей, но не решились. Объяснение было дано простое: «Достаточных оснований для организации серьезной работы против него (Ховарда. — Н. Д.) американская контрразведка не имела».

А как же тогда проваленный тест на детекторе лжи? Называется, вспомнили. Да, отстранили сотрудника от работы в ЦРУ, обеспечив теплым местечком, тоже определенным образом связанным со спецслужбами. И на этом странным образом остановились.

О деталях побега Эдварда Ховарда рассказала лишь почти через полгода «Вашингтон пост», признав, что вопреки конспирации и технической возможности службы наружного наблюдения ФБР Ховарду удалось скрыться от сыщиков. В этом помогла ему жена… А «Интернэшнл геральд трибюн» откровенно писала: «Ховарду удалось скомпрометировать деятельность ЦРУ и саму технику шпионажа».

Как же конкретно была разыграна сцена побега? Поздним вечером 22 сентября 1985 года Мэри с сыном вышла из своего дома в пригороде Санта-Фе. ФБР засекло ее звонок соседям. Она предупредила, что муж лег спать, а у нее есть срочное дело. Глазастый наблюдатель из наружки заметил Ховарда: в ночной пижаме он махал рукой жене и сыну. Агенты на одной из машин ФБР последовали за Мэри, которая оставила сынишку у соседей, из второй машины наблюдали за Ховардом.

Вот тут и закрутилось по-настоящему. Ховард вышел из задней двери дома и незаметно пробрался к дороге, как раз к месту крутого поворота. Машина Мэри сбавила скорость — дорога-то крутая, и тут Эдвард незаметно впрыгнул в машину. Следовавшая в ту бессонную ночь чуть позади машина ФБР этот маневр пропустила. Мэри удалось во второй раз оторваться от преследователей уже около офиса мужа, который, незаметно выбравшись из машины, вошел в свой кабинет, переоделся и… исчез. Утром и днем Мэри выходила гулять с сыном. Эдвард не появлялся.

Вторая версия подтверждена семьей Ховарда. Они с женой вышли из дома, как говорят американцы, in their Sunday best — очень хорошо одетыми. Сели в машину, за которой тут же пристроились ребята из ФБР. А дальше действительно была гонка не по самым лучшим дорогам, и Эд незаметно для преследователей выпрыгнул на повороте из автомобиля, который твердой рукой вела Мэри. И тут же на переднем пассажирском сиденье появилась его относительно точная копия. В темноте, да еще в азарте гонки фэбээровцам невозможно было заметить, что это манекен, одетый точно так же, как Эдвард. Фэбээровцы потом оправдывались, что их успокоила бейсбольная кепка Эдда, напяленная на манекен. Машина добралась до дома Ховардов, оставив позади разъяренных парней из ФБР, не зафиксировавших выхода супругов из машины.

Манекен был наскоро, однако умело сделал супругами из подручных материалов. Здесь они проявили себя настоящими мастерами, использовав весь опыт изготовления похожих средств, предназначенных для ухода от слежки, которым их обогатила учеба в ЦРУ.

Дальше в ход пошла еще одна хитрость. В прослушиваемом специалистами из ФБР жилище Ховардов постоянно звучал голос хозяина. Он время от времени переговаривался с супругой, обращался к маленькому сыну. В этих разговорах наружное наблюдение не слышало ни малейшей тревоги и уж тем более ничто не намекало на сборы или тягостное прощание. И в этом заслуга Мэри. Это она предложила супругу заранее записать на магнитофон примитивные дилогии, успокоительно действовавшие на людей из прослушки.

Сотрудники ФБР забеспокоились, когда Ховард не появился ни утром, ни днем. Вошли, поинтересовались, где супруг, получили ожидаемое «не знаю». Но еще сутки суетились, прежде чем объявить Ховарда в розыск.

А что же Эдвард? В разведывательной зарубежной документалистике его история выглядит несколько иначе, чем в российской трактовке. Ночь с субботы на воскресенье провел в загородном мотеле. Оттуда пешком добрался в аэропорт Тусконы. Купил билет до Копенгагена, что выглядело вполне логично. Но вдруг изменил планы и полетел в Нью-Йорк с пересадкой в Сент-Луисе. Тут он вроде бы должен был полностью засветиться. Соседом по креслу оказался знаменитый киноактер высоченного роста Ли Марвин. С ним Эдвард и проболтал весь полет до аэропорта Джона Кеннеди. Подходил народ, брал автографы, смотрел, кто сидит рядом с Марвином. А когда долетели, Ховард успел на рейс ТВА-730 Нью-Йорк — Лондон.

Еще бы пара часов — и не видать Эдварду столицы Британии. В 21.15 по нью-йоркскому времени ФБР объявило его в розыск, оповестив все аэропорты, морские причалы и наземные погранпосты.

А Эдвард вылетел на рассвете понедельника из Хитроу в Копенгаген. Затем отправился в Хельсинки, где, кстати, его все-таки заметили. Но цель была уже близка. Путешествие через финляндско-советскую границу в багажнике автомобиля было далеко не комфортным, зато не слишком длинным и благополучным. В Ленинграде беглеца — агента «Роберта» уже ждали. Как и в Москве. Куда его быстро доставили.

Исследователи с той стороны приводят абсолютно несхожую версию. Она не вызывает доверия хотя бы из-за огромного риска, которому должен был сознательно подвергать себя разведчик. Но привести ее любопытно. В какой-то степени она отражает тот дух бездумного ковбойства, который царил в ЦРУ. Да, действительно, было бы логично сразу же рвануть из Финляндии в СССР. Тем более и документы были готовы. Паспорт США можно было сменить на дипломатический, который ему выдали еще в ЦРУ и так почему-то и не отобрали. Но Ховард решил иначе. Добрался до Франкфурта-на-Майне, перелетел в Мюнхен, где жила семья, когда отец служил в Западной Германии. Здесь Ховард показал себя настоящим шпионом с цэрэушной выучкой. Сумел выйти на темных людей, доставших ему за две тысячи долларов паспорт на новую фамилию.

И стал наш герой колесить по белу свету. Если верить зарубежным источникам, отправился в Коста-Рику, где жила его близкая приятельница. Оттуда перебрался в Колумбию — знакомые для него места, там он служил в Корпусе мира. Затем, хотя в это поверить трудно, последовала Канада. Там он чуть не попался со своим паспортом. В Стране кленового листа иммиграционная служба строга и придирчива. Гостя сначала попридержали, затем допросили, но все же Эдвард обладал большим даром убеждения, и его отпустили. Затем последовала Скандинавия во всем ее разнообразии. А уже потом СССР с Ленинградом и Москвой. Эта версия целиком опровергается моим собеседником, с которым я вас познакомлю чуть позже. И аккуратно вклеенным в досье печатным анонсом телевизионной программы на 16 сентября 1985 года: «Вторая программа. 19.10. “Камера смотрит в мир”. Телеинтервью Генриха Боровика (знаменитый советский журналист. — Н. Д.) с бывшим сотрудником ЦРУ США Эдвардом Ли Ховардом». Беседа на английском языке с переводом длилась 50 минут — до 20.00, уступив место всеми любимым «Спокойной ночи, малыши!». В конце разговора Эдвард даже произнес пару фраз на русском. Свое появление в СССР он объяснил тем, что «вынужден скрываться от спецслужб США, которые необоснованно его преследуют».

Американские спецслужбы, естественно, старались снизить значимость побега. К 1987 году уже было известно об исчезновении важного агента ЦРУ в Москве. Предполагалось, и справедливо, что этот человек, инженер по профессии, мертв. На родину в Штаты отправилась группа дипломатов, деликатно признанных персонами нон грата. Есть версия, что это Ховард выдал КГБ всю информацию о попытках своих соотечественников подключиться к секретным кабелям советского ВМФ в северных морях. Понятно, что попытка не удалась. Ни одна из противоборствующих сторон не заявляла, что ко всему этому приложил руку Ховард. И зазвучали заявления, на самом деле — типичные утечки: «Если русские уверены, что московская резидентура стерта с лица земли, то это даже лучше для продолжения ее работы».

А один из старших офицеров американской контрразведки даже попытался поставить в заслугу ФБР формальное разоблачение Ховарда: «Как только перебежчик Юрченко дал нам туманное описание крота, мы сразу вычислили, кто это».

Единственным успехом ФБР можно считать перевербовку Мэри Ховард. Она поначалу казалась крепким орешком. Утверждала, что ничего не знала о связи мужа с советской разведкой. А убежать помогла только потому, что боялась за его жизнь. Да, это была действительно необычная семейная пара. Мэри и Эдвард стоили друг друга: упорные, на лету все схватывающие, умеющие преподать себя в выгодном свете. Но ФБР подсунуло Мэри опытную агентессу, равную ей по интеллекту. И та неделями втолковывала подопечной, что по американским законом и при содействии Бюро расследований недоносительство и помощь в побеге могут быть не сочтены преступлением. Но только если честно во всем признаться и помогать ФБР. А в каком-то обозримом будущем это даст возможность увидеться с мужем, а маленькому их сынишке не потерять отца.

И Мэри начала сообщать ФБР о телефонных разговорах с Эдом, понимая, что аппарат все равно на прослушке. А потом ввела блондинку-агентессу, к ней прочно приставленную, во все доступные ей подробности жизни мужа в СССР. Взамен ФБР гарантировало миссис Ховард, что никто и никогда не предъявит ей обвинений в пособничестве предателю. Не с первого раза, но все же позволило ей с сыном отправиться в Москву. Жизнь в советской столице не пришлась Мэри по вкусу. Очень не нравилась еда. После этого она регулярно посылала мужу посылки с продуктами, радуя Эдда недоступными в СССР деликатесами. Но ни к пицце, ни к арахису, ни к сладостям Ховард не притрагивался: очень боялся, что они отравлены ЦРУ.

Месяц, проведенный Мэри в Москве, развеял все иллюзии, если они и были, о совместном житье-бытье в СССР. Возвращаясь в США, Мэри делилась в России увиденном с новыми друзьями фэбээровцами. Только увидеть ей гостеприимные московские хозяева давали совсем немного, лишь то, что хотелось им, а не ей. О контактах милой интеллектуалки Мэри с коллегами из ФБР быстро догадались.

Представляем собеседника

Старший офицер советских, затем российских спецслужб. Работал в московском Центре и в зарубежье. Помогал Эдварду Ли Ховарду освоиться в нашей стране после побега из США. Назовем нашего собеседника Ю. А. Можно сказать, что он посвятил десять лет своей жизни Ивану Ивановичу — так называли Ховарда в первые несколько месяцев пребывания в нашей стране. Оперативный псевдоним был другим — «Роберт».

Приказ помочь, и срочно

— Почему курировать Эдварда Ли Ховарда поручили именно вам? И вы тоже звали его Иваном Ивановичем?

— Просто Иваном, чаще Ваней. Он привык, не возражал. Почему доверили мне? В отделе я вел дело Ховарда с момента получения первой информации о нем и о его намерении передать советской разведке важную информацию о деятельности ЦРУ. Видимо, поэтому выбор пал на меня. Приезд Ховарда мы держали в секрете. Предоставили политическое убежище. И рассказали о нем только через год на пресс-конференции. Круг людей, знавших об Эдварде, был очень ограничен. Через три дня на дачу приехал Владимир Александрович Крючков и представил Ховарду еще двух наших коллег. Высококлассные специалисты, эти люди в возрасте поработали в США, набрались огромного опыта, хорошо знали менталитет американцев.

А слово «курировать» не совсем то, не из нашего лексикона. Помогать, быть вместе, решать проблемы. Вы не представляете, сколько их возникало. И в тот же день оказался я на нашей служебной подмосковной даче, где он провел первые месяцы. Три-четыре дня относился он к нам настороженно. Труднейшее для Ивана Ивановича время. Он в депрессии. И чтобы заглушить ее — пил. Не водку, не виски — не его напитки. Много вина. И мне, что же делать, приходилось с ним поднимать рюмку. Надо было помочь не впасть в ступор, не развалиться. После трех дней пришло в норму — относительную: к вину и до и после был он не равнодушен. Вы же писали о тех наших помощниках (агентах. — Н. Д.), которые в Союз бежали. И что? Почти все на первых порах глушили тоску точно так же. Разница — в крепости алкоголя и в дозах.

Заслуги без секретов

— Если и Крючков не рассказывал, в чем заслуги Ховарда, то вы тоже промолчите?

— Прошло время, и кое-что можно раскрыть. Главное: он выдал «Сферу» — американского агента Адольфа Толкачёва. Наша контрразведка упорно искала, откуда идет утечка о радиолокационном оборудовании советских истребителей. Не зря в ЦРУ его считали своим агентом номер один. Не могу с этим не согласиться. Ущерб за эти шесть лет нанесен мало с чем сравнимый — миллиардный.

— Так уж и миллиардный.

— Именно. Передовая военная технология стоит дорого. Без «Роберта» контрразведке раскрыть «Сферу» было бы очень сложно. И вдруг его сообщение: «Агент работает в системе Министерства радиопромышленности вместе с женой и имеет больного сына». Оперативная группа «Сферу» вычислила. Невзрачный, с виду серый инженер оказался шпионищем. Сидел в закрытом московском НИИ и сдавал ЦРУ наши военные секреты.

Ховард о нем узнал, потому что в ЦРУ готовили его в московскую резидентуру. Был в курсе всех дел. Учился, как уходить от наружки, каким образом и где устраивать тайники. С его помощью вычислили всю американскую резидентуру в Москве. Знал почти всех, с кем пришлось бы работать, — посольских и не только. Должен был заменить «дипломата», который очень долго и, как тому казалось, умело замышлял некое, скажем, техническое проникновение в наши секреты. В этой операции, назовем ее «Грибы», шпиону даже помогали жена и дети. Приучал нашу контрразведку к выездам с семейством на загородный пляж или в лесок по грибы по ягоды. А сам исчезал по своим делам, потом появлялся, семейство прикрывало…

— И даже дети догадывались?

— Использовались. Могло зайти очень далеко. Пытались установить сложнейшую подслушивающую аппаратуру около важной линии связи. Тут, как бы сказали сейчас, использовали креатив: замаскировали ее под пень. И Ховард очень помог всю эту действительно хитрую операцию сорвать. Американца Пола Стомбаха, работавшего под крышей сотрудника политической секции посольства, выслали вместе с женой. За ними последовали один из его коллег, а также второй секретарь посольства США Майкл Селлерс и военный атташе Эрик Сайтс: дипломатов, даже если они установленные кадровые сотрудники ЦРУ, не арестовывают. К тому же Ховард явился к нам прямо горяченьким, только что испеченным специально для работы в Москве. Мы с ним беседовали, сопоставляли. Память у него блестящая. И все это в течение нескольких лет для нас было ценным подспорьем.

Идея здесь ни при чем

— Почему все-таки Ховарда с женой в последний момент американцы от московской командировки отстранили? Разве не знали до этого, что парень он пьющий?

— И курящий. Из ЦРУ выгнали, когда он неожиданно провалил второй тест на полиграфе. Первый, при приеме, прошел, а вот второй более сложный… Скрыл, что не только выпивал, но и в молодости баловался легкими наркотиками. И его с любимой женой Мэри, которая вместе с ним не менее успешно обучалась для работы в Москве, от разведки отлучили. Тут не надо иллюзий. Эдвард Ли Ховард — человек сложный, до пушистости далеко. Сам он считал, что унизили его именно люди из ЦРУ.

— Почему решил сотрудничать с нами? Неужели из идейных соображений? Что-то не тянет. Из-за денег? Ведь пришел, по существу, сам.

— Какая идея! В помине ее не было. Деньги? Ну, это частично, хотя и не главное. Была ущемленная гордость, страшная обида на ЦРУ. Считал, выбросили оттуда несправедливо. Скорее его месть. Не раз мне повторял: я люблю свою страну, я — настоящий американец. Но пусть эти подонки из ЦРУ знают. Сидело в нем занозой. Вот и пришел. Начали работать. Для верности встретились с ним в одной из европейских стран. Поняли, что все всерьез. Обговорили условия связи, что делать в экстренных случаях.

— Что имелось в виду?

— Ну, как уходить из США.

— И как? Не на подводной же лодке?

— Для этого есть самолеты. И Ховард все выполнил точно. Еще 22 сентября уволился с поста финансового аналитика штата Нью-Мексико. Находился под наблюдением ФБР, однако в безлунную ночь бежал из своего дома в городе Санта-Фе. Дома остались жена и двухлетний сын.

— Американцы утверждают, что до Техаса он добрался на самолете.

— Под чужой фамилией домчал до Европы. А там одна-две пересадки — и Финляндия. Оттуда в багажнике машины с дипломатическим номером в Ленинград. Ну и добро пожаловать в Москву.

— Прямо как предатель Олег Гордиевский. Только в противоположном направлении.

— Некоторые шутили: накатанный маршрут. Но Гордиевский — негодяй, сдавал своих. Некоторых, как будущего Героя России Алексея Михайловича Козлова, гнодобили в тюрьмах. А Иван Иванович, ну, Ховард, повторял мне, что ни один из американцев по его наводке не сел. Высылали — да. Но не арестовывали. А сажали только наших. Была у него своеобразная гордость: он не шпион, не враг своего американского народа, а борец против ЦРУ. Сколько мы общались, а он все твердил, был уверен, что люди из ЦРУ лишили его всех тех благ, которые, как Ховард считал, он заслужил. И это чувство ненависти его мучило и гложило.

«Роберта» выдал Юрченко?

— Уважаемый Ю. А., многие считают, что «Роберта» выдал Виталий Юрченко. Председатель комиссии по разведке сената США Дэвид Дюренбергер позволили себе дать неожиданную утечку, сообщив, что на Ховарда вышли благодаря попросившему убежище в Штатах полковнику КГБ Юрченко. В американской прессе его уход называли «восьмибальным штормом». Журнал «Ньюсуик» писал, что именно Юрченко раскрыл ЦРУ оперативный псевдоним Ховарда: его звали «Роберт». Ваше мнение?

— Юрченко пять лет был офицером безопасности в советском посольстве в Вашингтоне. Вернулся домой, работал в Центре. Как-то отправили его в Рим в краткосрочку. И 1 августа 1986 года — исчез. Объявился в США. Если и действительно предал, то это может установить только суд, которого не было. Назвал американцам «Роберта» и еще одного агента, скорее бывшего. На кого-то намекнул. А через несколько месяцев, по его словам, сбежал от ФБР и объявился в нашем посольстве. Случай в мировой разведке — редкий. На шумной пресс-конференции объяснили, что беднягу ввели в наркотическое опьянение, похитили прямо с римской скамейки в скверике, где ему стало плохо, и увезли в Штаты. И ушел он оттуда чудом. В Москве встретили с нарочитыми распростертыми объятиями.

— Вы в это верите? Судя по ироничным «чудо» и «бедняга», не очень.

— Если и верю, то плохо, не то чтобы до конца. Был я с Юрченко знаком. Ирония судьбы: однажды в Москве столкнулся с ним лицом к лицу прямо на улице, где поселили Ховарда. Разговор ни о чем: «Ты как?» — «Нормально». — «А ты?»…

В США отнеслись к Юрченко всерьез. Как писала американская пресса, на которую я в данном случае ссылаюсь, его даже возили в Канаду, куда с мужем, нашим дипломатом, перебралась его светловолосая любовь, с которой верный супруг Юрченко изменял жене в Вашингтоне. Но дама его отвергла: да, раньше любила, а жить с перебежчиком не пожелала. Так это или нет? История темная, хотя женщина уверяла: и на порог не пустила, а разговор длился две минуты.

А Юрченко, вот это точно, впал в депрессию. Якобы это тоже подтолкнуло к возвращению. После люди из ЦРУ дали событиям свою трактовку. Инициативник Юрченко явился к ним сам, вполне добровольно, а обращались они с ним, как с обыкновенным перебежчиком, до конца не доверяли. Чем и обидели. Вот он и сбежал.

— Может, был специально к ним заслан? К тому времени у нас появились в ЦРУ Роберт Хансен и руководитель русского отдела Олдрич Эймс — люди с более важной информацией, чем «Роберт». В Москве пошли арестовывать шпионов, а чтобы отвлечь внимание от Эймса, принесли в жертву Ховарда необычнейшей операцией с Юрченко?

— Есть такая версия. Но нет. Не наши методы.

— А почему тогда Юрченко восславили стойким героем?

— Крючков подавал знак оступившимся. Да, вы ошиблись, там оставшись. Но возвращайтесь, и будете прощены, как и Юрченко. Похоже, так. А Виталий Юрченко появился на работе. Но ненадолго. Перевели из Центра, чтобы он больше здесь не маячил, в один наш институт. И потом на пенсию, на которой он успешно до сего дня пребывает в своем загородном жилище. О том, что было или чего не было, знают только Юрченко и Крючков, который ушел. Главный пострадавший во всей этой истории, какой бы она ни была, —«Роберт» — Эдвард Ли Ховард. Небывалый случай в истории разведки.

Мнение полковника Прелина

Игорь Николаевич Прелин, полковник внешней разведки в отставке, неплохо знал Эдварда. И хорошо осведомлен о его отношении к Юрченко: тот точно предатель.

Прелин однажды помог Ховарду отстоять дачу в Жуковке. Кому-то она очень приглянулась в самом начале 1990-х годов. Эду предложили съехать. И нашли предлог: срок аренды закончился. И тогда удалось добиться встречи с Крючковым. Поехали к нему еще с одним коллегой, Ховард все объяснил, и одним звонком начальник разведки предотвратил рейдерский захват. Он очень хорошо относился к Эдварду. Об этом свидетельствуют и несколько фото Ховарда вместе с Крючковым и сотоварищами, переданные мне полковником Прелиным.

А вот о причинах, толкнувших капитана 1-го ранга, именно такое звание носил офицер, начавший службу в Военно-морских силах, то ли на побег, то ли еще на что, мнение у него сугубо личное:

— Это все не просто. На чистое предательство не похоже. Был Виталий Сергеевич Юрченко человеком исключительно мнительным. Любое легкое недомогание — и он сразу к врачам. И вдруг вообразил, что у него рак. Несколько раз сдавал все необходимые анализы, проходил обследования. И диагноз доктора выносили всегда однозначный: здоров, никаких признаков онкологии. Но Юрченко им не верил. Считал, что истину от него скрывают и в СССР ему никогда не вылечиться. Вполне допустимо, что одна из причин побега — эта его мнительность. Решил во чтобы то ни стало провериться у лучших онкологов, которые практикуют в Штатах. Дальше история известная. И в благодарность за выдачу наших секретов американцы устроили ему детальнейший медицинский осмотр. Он подтвердил: мнимый больной абсолютно здоров. Юрченко поверил, и, может, впервые задумался: а зачем тогда бежал, если со здоровьем все в порядке и лечиться нечего.

Тут начинается вторая серия — романтическая. У хорошего семьянина и офицера безопасности советского посольства в США была в Вашингтоне любовница. Муж ее — тоже посольский, отработав в Вашингтоне, был переведен на работу в Канаду. Туда и отправился с благословения и под присмотром ФБР Юрченко, вообразивший себя неким Ромео. Недурное оправдание для все-таки не дававшей покоя совести: вырвался на свободу, чтобы воссоединиться с любимой женщиной. Не будем из деликатности упоминать фамилию этой дамы, проявившей своеобразный патриотизм. Она не пустила Юрченко и на порог, объявив ему, что любила советского офицера, а предателя — презирает. Для Ромео — болезненный и неожиданный удар по самолюбию, от себя добавлю: заслуженный. И тут отпадает вторая причина побега, или то, чем он тоже оправдывал свое исчезновение.

Что остается в третьей серии? Как можно выше поднять себя в глазах американцев, которым он втирал, будто является пятой по значимости фигурой в Первом главном управлении (ПГУ) КГБ СССР. Но и здесь обломилось. Те сначала поверили, и беглец даже отобедал с директором ЦРУ Уильямом Кейси. Но потому опустили перебежчика с небес на землю. Обращались с ним холодно, приставили наружку (Юрченко сразу понял, что неумелую). Никаких следов доверия или намеков на прием в дружную цэрэушную семейку. Для привыкшего к почету-уважению капитана первого ранга — крах надежд и жизнь при, как выяснилось, отменном здоровье изгоя.

И тогда разыгрывается последняя часть многосерийного триллера. Юрченко уходит от неумелых наблюдателей — или те дают отработанному материалу уйти, бежит в советское посольство, ему устраивают пресс-конференцию сначала в Вашингтоне, потом в Москве. Он получает знак «Почетный сотрудник госбезопасности», что у нас ценится. Затем работа уже не в Центре, а в одном из подведомственных КГБ научно-исследовательских учреждений, а в 1990-м последовал тихий выход на пенсию с благополучным проживанием на даче.

И что это было, лучше всех знает генерал-майор Юлий Кобяков, которому, тогда полковнику, поручили проводить детальное исследование всех обстоятельств дела Юрченко. Вот вам открытые документы. Разбирайтесь. Если сможете.

Расследование Юлия Кобякова

Итак, зачем вообще Юрченко послали в Рим? Прощупать нашего агента, унтер-офицера ВМФ США Томаса (Тома) Хайдена, значившегося под оперативным псевдонимом «Иванов». Состоялись две встречи, после которых Юрченко, судя по всему, пришел к выводу, который и до этого витал в Центре: похоже, что «Иванов» — подстава. Приближался час отлета в Москву. Все шло нормально, кроме одного: Юрченко исчез, чтобы вскоре появиться советским перебежчиком на первых полосах американских газет.

В Москве полковник Юлий Николаевич Кобяков четыре раза допрашивал Юрченко. Общая продолжительность записанных на магнитофон разговоров —12 часов. Этот проект получил название «Чистая лазейка», операция «Юродивый», что свидетельствовало об отношении подавляющего большинства профессионалов к делу Юрченко. Впрочем, нашлись и такие, кто предлагал присвоить ему звание Героя Советского Союза. А историю его «подвига» преподносить как пример слушателям высшего учебного заведения, где учат на чекистов. Понятно, два последних предложения тактично забылись.

Опытный контрразведчик Кобяков приготовил Юрченко около двухсот детальных вопросов. Отделаться общими фразами, уйти от ответа было невозможно. Договорились, что это будет хоть и записываемой на диктофон, но беседой, а не допросом. Кобяков приезжал в закрытый госпиталь, где подопечного лечили якобы от воздействия психотропных средств, применявшихся, по показаниям Юрченко, американцами, и, быть может, заставлявших «похищенного» выдавать нечто секретное в полубредовом состоянии, в которое его вводили. К тому времени Юлий Кобяков знал: ни малейших намеков, никаких следов присутствия психотропов в организме Юрченко целой бригадой исследовавших его врачей обнаружено не было. Объяснить это Юрченко не мог.

Очень смущало место похищения. Незаметно выкрасть полковника КГБ, находящегося под дипломатическим прикрытием, в самом центре Рима? Это приблизительно то же, что похитить если не на Красной площади, то на площади Пушкина резидента разведки США, работающего под крышей посольства. На такую наглость, по мнению Кобякова, ЦРУ пойти не смогло бы. Да и самого момента покушения в людном месте итальянской столицы не заметил никто. Юрченко настаивал на своем. Очень злился, обвинял Кобякова: вы — контрразведчик и в специфике разведки не разбираетесь.

В вещах Юрченко был обнаружен странный документ. В выданном ЦРУ водительском удостоверении он значился под другой фамилией. Да и в документе, а к нему в Штатах относятся очень серьезно, ибо водительские права служат иногда удостоверением личности, его обладатель фигурировал чуть не как сотрудник спецслужб. Виталий Сергеевич морщил лоб, никак не мог припомнить, откуда вообще взялся этот не малый по размеру документ. Но потом его осенило: возможно, подкинули враги, желают скомпрометировать, а он ничего не заметил и этих водительских прав даже в глаза не видел. Ведь такая поднялась вокруг его исчезновения суматоха. И здесь Кобяков, согласившись относительно суматохи, пришел к иному выводу. Юрченко действительно мог забыть избавиться от документа, свидетельствующего о доверии американских спецслужб к его персоне.

Он отвечал на вопросы односложно. Наверняка опытный разведчик принял твердое решение придерживаться своей версии. Более детальная беседа могла бы пробить (и пробила?) брешь в этой «защите Юрченко». Единственным исключением стало обсуждение его поездки в Монреаль. Да, это действительно было. И нельзя ли как-то избежать этого разговора и ни в коем случае ничего не сообщать о путешествии в Канаду его жене.

На четвертый день трехчасовых бесед Виталий Сергеевич пожаловался на полную истощенность, плохое самочувствие и попросил прекратить эти бесполезные, с его точки зрения, встречи. Он явно нервничал, срывался, всячески демонстрируя обиду за недоверие и усталость. Полковник Кобяков обратился к начальству. И ему вежливо предложили закругляться.

Он так и не задал всех заготовленных вопросов. Ну а те, на которые ответы были получены, расшифровала личная стенографистка начальника разведки Крючкова. Получился фолиант. Как сказали потом Кобякову, он пошел на самый, самый верх. Хорошо еще, что об идее урока мужества на примере Виталия Юрченко больше не вспоминали.

Так что же это было? Юлий Николаевич Кобяков, дослужившийся до генерал-майора и недавно скончавшийся, считает дело «Юродивого» одним из самых темных в истории разведки.

Был еще один такой

Да, историю с Юрченко называют уникальной. Но это не так. Еще более необъясним случай с шифровальщиком-радистом посольства СССР в Республике Нигер Анатолием Семеновым.

Нигер, 80 процентов территории которого находится в пустыне Сахара, по уровню бедности держит печальное первенство даже в небогатой Африке. Однако численность населения страны — 23,5 миллиона человек, по площади это 21-е государство в мире.

Под крышей советского посольства работала и резидентура. Боролись с вечным соперником — американцами. И не только по разведканалам: сражались и на волейбольной площадке. Надо же как-то развлекаться. На матчи сборных команд посольств СССР и США привозили и хорошо сложенного, молчаливого парня. Даже в раздевалке его опекал сотрудник нашей миссии: ведь щифровальщикам, главной кладези секретов, вступать в какие-либо контакты с иностранцами строго запрещается. Но для старшего лейтенанта, иногда его называют капитаном, Анатолия Дмитриевича Семенова тихо сделали исключение. В волейбол играет хорошо, и какие там контакты на спортивной площадке у находящегося под неустанным присмотром шифровальщика. А честь страны защищать надо.

Однако некие связи с американцами все же установились. Потому что в один невеселый для посольства день 1976 года Семенов, отличный семьянин и отец двух детей, исчез. Начали разбираться и пришли к выводу: возможно, познакомившись с кем-то на волейбольной площадке, попал в медовую ловушку. Вроде бы крутилась возле него симпатичная девчонка: кажется, местная, настоящая африканка, но с американцами связанная. А Семенову нравились темнокожие девушки. Что никак не служило оправданием предательства шифровальщика, выдавшему главному противнику имена многих наших разведчиков и агентов. Вот и поиграл в волейбол, защишая честь родины.

Объявился в США на так называемой вилле Толстого, где ФБР собирало перебежчиков и предателей не самого высшего класса. Профессионализм Семенова вполне удовлетворял американцев и, высосав из него все, что только он помнил, его определили радистом на одну из военных баз. Там он отслужил пять лет и вдруг в 1981 году связался с посольством СССР: хочу на Родину!

Почему так круто переменились взгляды шифровальщика, неизвестно. Говорил, что не может жить в Штатах, томится без родины. И Семенов вернулся. В Москве был допрошен и отдан под суд. Его неким образом «простили», дав всего 10 лет, которые он отсидел от звонка до звонка.

Вышел из лагеря и оказался уже в новой России — с надеждами, однако без работы. Долго не мог устроиться. Даже в тот период безвременья с такой биографией о приличном месте нечего было и думать. Все же, подозреваю, остались некие контакты, прежние связи. Не без чьей-то, полагаю, помощи устроился (или был устроен) в образовавшуюся в начале 1990-х российско-американскую компанию. Получал по тем временам неплохие деньги — 600 долларов в месяц.

А если предположить, что присматривал за американцами?

Хотя неизвестно, кто там и за кем присматривал. Потому что через несколько лет Анатолий Семенов вновь обратился в посольство США с просьбой о возвращении. И вскоре беспрепятственно ступил на американскую землю. И… исчез, затерялся.

Пока вновь, уже точно совершенно случайно, не всплыл в Нью-Йорке. Наш соотечественник покупал сигареты на развале, говорил, как говорим все мы, с типично русским акцентом. И тут, услышав родную речь, к нему подскочил немолодой уже человек, продававший сигареты и жвачку со своей тележки. Соскучился, захотелось поговорить, и он выложил эту свою историю. Бывший шифровальщик Семенов, ныне мелкий торговец. Уже давно в Штатах, живет с негритянкой, кое-как перебивается, денег не хватает. Вот так сложилась жизнь…

А как она все-таки сложилась? Зачем предал Родину? Почему бросил работу на военной базе США? Как решил вернуться домой, зная, что не избежать наказания? Стоило ли, отсидев «десятку» и заняв неплохое место, вновь возвращаться в Штаты, чтобы торговать сигаретами и жвачкой? Может, так тянуло к негритянкам? Или тут нечто другое? А если другое, то что? Пути наши неисповедимы.

Как жилось вдали от дома

Я снова задаю вопросы своему собеседнику Ю. А.

— Вы часто общались с Ховардом?

— Постоянно помогал. Ну и работали мы с Ховардом не без пользы для нашей службы. Жил он под фамилией Руманиса Эдуарда Яновича. Вроде прибалт, отсюда и акцент. У него была хорошая преподавательница русского языка. Занятия осложняло то, что он в нее влюбился. Но я это как-то уладил. Потом еще приключения. Не то чтобы бабник. Просто здоровый мужик. Иногда приходилось его сдерживать. Как-то на юге пришлось мне чуть не силой отрывать его от двух сомнительных девчонок, которых он привел в гостиницу. Эдвард обиделся: «Так я о тебе заботился. Одна для меня, вторая — твоя». Были у него и длительные связи. Он влюблялся, остывал. Что делать с импульсивным человеком? Оберегать его от больших неприятностей, охранять. Разок, в Таллине, сцепился он с группой полупьяных финнов. Один против двоих или троих. Пришлось мне выручать с помощью местных оперативников. Горячий, гордый, иногда своенравный. Иногда вдруг вступал в игры с нашей наружкой, установленной по его же просьбе для обеспечения безопасности. Боялся, что ЦРУ похитит. И все равно отрывался от наблюдения, приходилось гнаться за ним, догонять, тратить нервы. Так Ховард шутил. Был у него еще один прикол. Жил забор к забору с членом Политбюро и секретарем ЦК КПСС Львом Николаевичем Зайковым — тоже тщательно охраняемым. И Эд тихо перелезал через изгородь и гулял по огромному участку. Там его засекали или наши, или уже охрана Зайкова, возвращали на дачу. Бывало, что и так развлекался.

— Как вы со всеми этими закидонами справлялись?

— Приходилось справляться. Крючков о нем постоянно спрашивал: «Как Ховард? Нужна ли помощь?» И помогли. Эд считал, что лишился всего: жены, работы, дома. И квартиру дали в центре Москвы, дачу — в Жуковке, с работой тоже решилось. Крючков с ним несколько раз встречался. Следил за его жизнью. Голова у Эдварда хорошо работала, занялся бизнесом. Писал статьи в наших центральных газетах о мировых финансах.

Мы вскоре после приезда связали его по специальной линии с женой. Поговорили. Они с Мэри любили друг друга, дали клятву в верности. А сначала приехали к нему мама, сестра. Отец долго не мог выбраться. Нельзя: работал в военной фирме, и только когда вышел на пенсию — американцы разрешили. Мэри с маленьким сынишкой Ли из США долго к мужу не выпускали. И мы через наш МИД дали обязательство, что если приедет, не будем склонять ее к невозвращению. Слово сдержали. И Мэри с Ли начали навещать Ховарда. Семья Эдварда была хорошо знакома с моей. Бывали в гостях. Отношения — отличные.

— То есть перешли на уровень семейных.

— Искренних. Было взаимное уважение, понимание, даже благодарность. Но не обходилось, уже рассказывал, без срывов.

— Как ко всему происходившему относилась Мэри, помогавшая мужу сбежать, понятно. А, например, мама?

— Мама повторяла и повторяла: «Пусть сын живет там, где спокойно. Лишь бы ему нравилось».

— А правда, что вы ухитрялись переправлять его даже в США на встречу с семьей?

— Перед этим работал с ним один исключительно уважаемый человек, много испытавший на своем веку. Они вместе обсуждали, как Эдварду действовать в сложных ситуациях, если они вдруг в Штатах возникнут. К счастью, не возникли: по чужим документам въехал в Канаду, перебрался в США, убедился, что с семьей все окей, и вернулся в Москву.

— Вы не делали ему пластических операций, не гримировали?

— Упаси бог от всей этой мифологии. Но вот что серьезно: приближалась, а потом и наступила перестройка. И Эдварл решил попробовать поработать где-нибудь за границей, потому что Мэри не хотела жить в Москве. Искали они, где будет лучше и где сын сможет посещать американскую школу. Ездили в некоторые страны, на Кубу, даже в Никарагуа. А после нескольких визитов в Венгрию выбрали Будапешт. И сложилось: Эдвард — в бизнесе, сын в той самой школе, Мэри — кем-то вроде инструктора по фитнессу. И я за ними поехал туда в командировку. Работал в посольстве.

— Присматривали?

— Не так вы это понимаете. Он нуждался в поддержке. В принципе, в Будапеште у Эдварда все было хорошо. Жили они спокойно два года, пока не приехал туда президент Буш-старший. И поставил условие: вы экстрадируете Ховарда в Штаты, или мы не открываем венгерское консульство в Сан-Франциско. Пришлось им переехать в Чехословакию. Но и там американцы достали, надо было выматываться. Вернулся в Москву. Потом выезд в Швецию.

— А в Скандинавии-то что он делал?

— Месяцев десять работал по деревообрабатывающей промышленности. Там у него пошло успешно. Даже получил вид на жительство. Опять вмешались американцы: высылайте в США. А Москва всегда ждала Эдварда. В период перестройки работал в крупной иностранной страховой компании. Помогал американским фирмам, стремившимся установить связи с российскими. У него был свой офис где-то между Пушкинской и Маяковской. Грех жаловаться: получал пять тысяч долларов в месяц.

Наступило время, и мы с Эдвардом волею обстоятельств стали видеться пореже. Но все равно встречались.

Смерть по ошибке

— Много разговоров ходит об уходе Ховарда. Поскользнулся на садовой дорожке — и затылком об камень, упал с лестничного крыльца своего дачного дома, иногда пишут: с крыши. Или еще: совершил самоубийство. Или даже был убит. А начальник ПГУ Леонид Шебаршин заявил, что намеки на то, что кто-то в этой смерти замешан, неуместны: «Эдвард Ховард никому не мешал. Не представлял угрозы ни нашим, ни американским интересам». И все же поползли слухи: Ховард убит.

— Убит? Кем? Ерунда. И никакого самоубийства — о нем и не думал. Почему говорят о крыше, мне понятно. Человек эксцентричный, он действительно иногда залезал на крышу своей двухэтажной виллы. С нее выкрикивал проклятия в адрес Ельцина. Тот одно время задумался о высылке перебежавших к нам агентов — Джорджа Блейка и Ховарда тоже. Нет, погиб он в самом доме. Там внутри, прямо около входа, крутая лестница, с нее можно запросто сорваться и в трезвом виде. А я думаю, в ту ночь Ховард хорошо выпил, упал, стукнулся затылком. И — конец. Мэри увезла урну с прахом в США.

Спасала и стучала?

— А что было с женой Мэри? Любил ее, как Ромео, не мог жить без нее, но увивался за русскими девчонками.

— И сколькими! И все равно тут была обоюдная любовь. Но жить вместе не получалось. Она совсем другая. Из более высокого общества. Тут надо понять: Маша, так мы ее называли, работник американских спецслужб. Прошла вместе с Эдвардом школу ЦРУ, хотя и помогла ему бежать из США, от службы не убежишь. Ездила к любимому, но работала на ФБР.

— Это как?

— Это так.

— Спасала и стучала?

— Спасала и сообщала в ФБР. А что делать? Не могла иначе.

— Крутой замес.

— Очень для нас сложный. Она приезжала к дорогому ей человеку с сыном. Дарила радость. Выводила из депрессии, в которую он иногда впадал. Но отчитывалась в ФБР, что с мужем и как. Мы об этом знали. В свое время сообщили об этом в весьма мягкой форме Эду. Он поверил в это только после того, как один наш коллега предоставил ему соответствующие документы. Ховард понял, что иного выхода у любимой, быть может, и не было. И хотя бы это помехой к поддерживанию относительно прочных семейных уз не было. И мы к Маше относились хорошо. Она знала, что мы знаем, и это ценила. Вот, посмотрите письмо, которое она мне оставила.

Очень личное письмо. И трогательное. Написано хорошим почерком и на простом английском. В нем Мэри-Маша благодарит Ю. А. за все, что он сделал для ее мужа за нелегкие долгие годы. Перечисляет недостатки Эдварда, понимает, как трудно было в чужой стране сдерживать человека высоких страстей, дурных пристрастий, уязвленного самолюбия, немалых способностей, добровольно пошедшего на разрыв с родиной, которую все равно любил. И признания, пусть между строк, что вынуждена была не молчать, держала кого-то в курсе того, что ей дано было в Москве увидеть.

Быть может, когда-нибудь это послание офицеру разведки от любящей жены, сотрудничавшей с ФБР, и увидит свет. И тогда мы лишний раз убедимся, сколько же оттенков у белого цвета, рядом с которым неизбежный черный.

Эдвард был благодарен

Далеко не лишенный чувства юмора, Ховард оставил своему другу крошечный сувенир. На вырезке из фельетона знаменитого американского шутника, популярнейшего в те годы Арта Бухвальда, посвященного его исчезновению, написал: «Моему самому большому другу Х… от Эда».

А вот надпись на обложке вышедшей в США книги «Шпион, который скрылся», подаренной Ховардом нашему собеседнику:

«Дорогой… (имя не привожу. — Н. Д.)

Сейчас, после более десяти лет, столько произошло: Венгрия, моя книга, моя новая жизнь и твоя новая жизнь. Но одна вещь не изменилась — наша дружба. У нас вместе были прекрасные времена, и я знаю, что они у нас снова настанут. События приходят и уходят, но хороших друзей найти трудно.

С наилучшими пожеланиями,

Эд Ховард».

Часть VI

Присягнули разведке

Секрет раскрыли марки

Немало великих россиян тайно служили разведке

Ключ к разгадке многих тайн российской истории в этом красном фолианте. Долгие десятилетия полковник разведки Виктор Анатольевич Вишневский собирал марки, художественные маркированные конверты, почтовые отправления, на некоторых из которых красовались портреты великих наших разведчиков, их адреса и подписи. Да, вся ценнейшая коллекция связана с делом его жизни — разведкой. И где бы ни служил сотрудник Первого главного управления (ПГУ) — на Украине, в Москве, странах, которые называются немецко-говорящими, он пополнял свое богатейшее собрание.

Человек щедрый и широкий, эрудированный и мир повидавший, он не собирался заточать редчайшие экспонаты в своей квартире. Вишневский передал толстенный альбом в дар одному из учебных заведений, где готовят людей его профессии.

13 сентября 2020 года Виктору Анатольевичу исполнилось 88 лет. И с его разрешения копии раритетов были переданы в мои руки. Так что считаю полковника Виктора Вишневского соавтором этой главы.

Хрестоматийные примеры

Первым номером в списке рассекреченных знаменитостей стала известная писательница, автор множества книг о Ленине, общий тираж которых составил 21 миллион 642 тысячи экземпляров, Зоя Ивановна Воскресенская. Ее «раскрыл» в 1990-х годах тогдашний руководитель разведки Владимир Крючков. Оказалось, полковник Воскресенская, по мужу Рыбкина, в органах со времен революции, трудилась за границей и даже работала в «особых условиях» — была нелегалом. Думаю, Владимир Александрович Крючков хотел тогда показать: смотрите, какие у нас в госбезопасности есть таланты. Мог бы Крючков привести еще немало имен хорошо знакомых ему людей, прославившихся в разных областях, однако началось с детской писательницы, во многом благодаря которой Финляндия, в то время союзница фашистской Германии, вышла из войны.

Потом наступила пора предстать перед народом академику Иосифу Ромуальдовичу Григулевичу. Лучший в Академии наук специалист по Латинской Америке долгие годы был нелегалом в тех далеких краях. Участвовал по приказу Сталина в покушении — неудачном — на Троцкого, занял пост посла Коста-Рики в Италии и Югославии, пятнадцать раз удостаивался аудиенций у папы римского и был произведен в рыцари Мальтийского ордена.

И марки из коллекции Вишневского представляют героев уже в двух их вполне законных, ранее неизвестных ипостасях.

Вполне понятно, что с течением лет, сменой эпох шло естественное и абсолютно объяснимое рассекречивание представителей отечественной элиты, столько давших стране в двух своих обличьях, из которых я бы не решился выбрать главное.

Продолжение следует

Особенно много открытий в этой «смежной» области произошло в канун столетия отечественной внешней разведки. Директор СВР, председатель Российского исторического общества Сергей Евгеньевич Нарышкин назвал несколько наиболее известных имен тех, кто в большей или меньшей степени занимался разведывательной деятельностью — политической и военно-стратегической разведкой. Среди них химик Дмитрий Менделеев, географ, исследователь Николай Пржевальский, писатель-дипломат Александр Грибоедов. А первому председателю Императорского Русского исторического общества, князю Петру Вяземскому в Москве недавно в знак признания его заслуг был открыт памятник.

Все это было принято публикой с почтительным уважением. И лишь упоминание Дмитрия Ивановича Менделеева почему-то смутило некоторых химиков. Неужели в командировку во Францию в 1890 году Дмитрий Иванович ездил не только с научными целями? К счастью для России — не только. Ученый, выполняя конкретное задание Военного министерства, сумел выведать у французских коллег секрет пироксилинового пороха. У нас его производство застопорилось, однажды неудачный эксперимент даже закончился пожаром. А без именно такого пороха было никак не обеспечить дальность, точность, прицельность стрельбы из уже изобретенных в России трехлинейной винтовки и новых полевых пушек. Это было лишь одно из разведывательных заданий, выполненных создателем периодической системы химических элементов. И чему тут смущаться? Надо еще больше гордиться великим химиком, к тому же разведчиком.

В давно собранном красном альбоме всем названным только в те декабрьские дни выдающимся россиянам отведено достойное место.

Были и другие герои разведки, марки с изображениями которых давно заняли почетное место в коллекции Владимира Анатольевича Вишневского. Начнем с Афанасия Никитина, тверского купца и путешественника, известного многим по первому советско-индийскому фильму «Хождение за три моря» с Олегом Стриженовым в главной роли. Но были еще и заметки самого Никитина, возглавившего русскую экспедицию в Индию в XV веке. И его хождение за три моря превратилось для современников в кладезь военной и стратегической информации.

В собрании Виктора Анатольевича Вишневского значатся и другие разведчики. Наверняка многих удивит, но среди них и декабрист Павел Пестель. Его с определенной натяжкой можно отнести к кадровым разведчикам-нелегалам. Во втором десятилетии XVIII века он, как пишет коллекционер, «несколько раз нелегально выводился в Бессарабию для сбора военно-политической информации». Его доклад о восстании греков против турок и о положении христиан на Востоке особо отмечен министром иностранных дел Нессельроде, который поинтересовался у Александра I, кто же этот таинственный информатор. И ответил царь: «Не более и не менее, как армейский подполковник. Да, вот какие у меня служат армейские подполковники».

О заслугах Пестеля, одного из героев Отечественной войны 1812 года и разведчика, было начисто забыто Николаем I. Взошедший на престол брат Александра I приказал четвертовать руководителя «Северного общества» декабристов Пестеля, затем смягчил наказание казнью через повешение. Увидев эшафот, Николай Иванович Пестель в свои 33 года вопросил: «Ужели не заслужили мы лучшей участи?»

Первый разведчик особого назначения

Если Афанасия Никитина можно считать разведчиком с определенной долей условности, то другой Афанасий — Ордин-Нащокин (1606—1680) стал уже полноправным представителем и руководителем российской внешней разведки. Созданный еще в 1549 году Иваном Грозным Посольский приказ преобразился во времена царствования Алексея Михайловича в центр, куда поступала вся информация о внешних делах, касающаяся России и ее ближайших соседей. Возглавлял Посольский приказ Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, а служили у него самые образованные, в чужих краях побывавшие люди, хорошо знавшие иностранные языки.

И марки, конверты в коллекции подтверждают причастность дипломата Ордина-Нащокина к нарождающемуся племени профессиональных разведчиков и контрразведчиков.

Согласен, что слово «контрразведка» звучит несколько непривычно в отношении XVI века, но кто как не подчиненные Афанасия Лаврентьевича расспрашивали, используя разные применяющиеся и в современной контрразведке методы, посещавших Русь иностранцев о происходившем в мире. Это они вступали в добрые отношения с наведывавшимися в Москву посольствами. Очень интересовали Посольский приказ отношения между правящими в соседних странах династиями.

Здесь получали донесения русских послов. Можно ли сказать, что Ордин-Нащокин, сам того не предполагая, положил начало аналитической службе, без которой сейчас не обходится ни одна солидная разведка?

И другой термин прозвучит непривычно для тех времен: Афанасий Ордин-Нащокин проявил себя как успешный оперативный работник. Лично отправленный государем Алексеем Михайловичем в Молдавию, он, поступив на службу к молдавскому господарю, организовал там широкую агентурную сеть, передававшую информацию, в которой так нуждалась Россия. А больше всего царя Алексея Михайловича волновали отношения с Польшей, создание угрожавших нам польско-датских отрядов. Интересовала и Балтия: было у России великое стремление приобрести там «морские пристани». И царский посланник эти интересы удовлетворял.

Посмотрите на нашу российскую историю. Как много в ней повторяется. Вот и сейчас мы отстаиваем свое исконное. Противостоим попыткам оторвать куски от нашей родной страны. А тогда сведения о коварных чужеземных планах добывал разведчик Ордин-Нащокин. И, судя по всему, успешно: сын небогатого помещика в 1667 году был пожалован в бояре.

Но бояре из знатных родов были недовольны столь быстрым восхождением Афанасия Лаврентьевича. И, как пишет в пояснениях к своей коллекции Виктор Вишневский, Ордин-Нащокин «был уволен в отставку и принял монашеский постриг». Что ж, судьба первопроходцев, первооткрывателей, к которым относятся и разведчики, легкой не бывает.

Царское это дело

В коллекции полковника Вишневского много и старых русских, как говорят теперь, «царских» марок. Целая серия 1913 года выпуска имеет совсем не косвенное отношение к становлению отечественных спецслужб. И тут все понятно. О роли в организации Посольского приказа Ивана Грозного и Алексея Михайловича мы, благодаря маркам, уже рассказали. Коротко, прежде чем перейти к еще одному главному персонажу-разведчику, о других коронованных персонах.

В царствование русской императрицы Елизаветы Петровны (1709—1761) действовали «черные кабинеты». Они добывали политическую, военную и контрразведывательную информацию из переписки иностранных дипломатов. Елизавета сама изучала «экстракты» из писем чужих дипломатов. А потом давала приказы о способах использования полученных секретных сообщений.

Императрица с 1762 года Екатерина Вторая (Великая) самолично руководила русской разведкой, активно действовавшей в Турции, Крыму и Польше. Проявляя при этом большой талант и используя накопленный опыт.

Император Александр II (1818—1881) в 1856 году утвердил «Проект общих статей, инструкции агентам, посылаемым за границу». Назначения агентов — военных атташе проводились царем лично.

Однако настоящим разведчиком, их называют теперь «работающим в поле», был император Петр Первый (1672—1725). Выезжая за границу, он использовал «документы прикрытия» — действовал под чужим именем. Не гнушался разговорами с простыми людьми, общался со знатью, лишь бы собеседники обладали нужной для России информацией. Умело изучал чужие нравы и невиданные на родине ремесла. Использовал способных помощников — соотечественников, приехавших из России. После его отъезда обязательно оставался в любой посещенной Петром стране кто-то, кто мог бы в любой момент попытаться ответить на вопрос государя о плетущихся вокруг России политических интригах или о готовых к применению новых, особенно морских, военных новинках.

Дома он поставил работу, по-теперешнему говоря, спецслужб на государственную основу. Еще в 1686 году создал Преображенский приказ — первую в России службу, занимавшуюся расследованием политических преступлений и тайных от царя сношений с заграницей. Сам разрабатывал «Артикул воинский», где выделялась глава «Об измене и переписке с неприятелем». Так что личным примером Петр Первый доказал: разведка — это царское дело.

Заглянем в недалекое вчера

А вот еще несколько диковинных марок и конвертов из коллекции полковника Вишневского. Причем здесь знак почтовой оплаты с портретом географа, путешественника, этнографа, исследователя Дальнего Востока и писателя — автора любимой книги детства «Дерсу Узала» Владимира Клавдиевича Арсеньева? Притом что Владимир Арсеньев, окончив юнкерское училище, был отправлен на службу в военную разведку. И в этом качестве руководил всеми своими многочисленными экспедициями. У меня почему-то возник вопрос, на который нет ответа: а может быть, и его друг — проводник по неизведанным тропам Дерсу Узала являлся нашим агентом? Хотя вряд ли. Если и выполнял какие-то связанные с разведывательной деятельностью поручения Арсеньева, то ни о чем не подозревая, как говорят теперь в разведке, — втемную.

Перешедший после революции 1917 года на сторону большевиков подполковник военной разведки Арсеньев прожил нелегкую жизнь. Забылись его деяния разведчика и столько пользы Родине принесшие «секретные экспедиции» 1911—1913 годов. Перестали печататься книги. Мстили за белую кость, намекали на причастность к заговорам. В 1924 году вроде бы «простили», сняли с учета в ОГПУ как доказавшего лояльность к советской власти. А потом травля продолжилась. Разведчик и ученый Владимир Клавдиевич Арсеньев умер в 1930 году. Было ему всего 57 лет. Осматривавший его за два часа до смерти врач констатировал, что состояние больного опасения не внушает. Вскоре после смерти расстреляли жену разведчика по становившемуся стандартным обвинению в несуществующем заговоре.

Правда, справедливость по отношению к Арсеньеву была восстановлена даже быстрее, чем по отношению к другим, подвергшимся гонениям. Доброе имя возвращено ему еще в 1940-х годах, вернулись к читателям и книги, и научные труды. А секретные донесения, возможно, ждут своего часа в архивах.

А вот еще одна марка — финская — меня поначалу неприятно удивила. Как в коллекции славной когорты разведчиков оказался президент Финляндии, маршал Карл Густав Эмиль Маннергейм? Человек, нанесший огромный урон Красной армии в короткой, но такой кровопролитной для нас войне 1939—1940 годов. Лично мной персонаж ненавидимый: по рассказам отца, видевшего все своими глазами, в финских лагерях советские военнопленные погибали сотнями. Той холоднющей зимой непокорных обливали водой, превращая в ледяные глыбы. В годы Великой Отечественной войны финские войска под командованием бывшего генерал-лейтенанта русской армии Маннергейма вместе с гитлеровцами участвовали в блокаде Ленинграда, отражая попытки наших войск прорвать северное кольцо окружения и не давая возможности доставлять продовольствие в умирающий город. Так что сравнительно недавние потуги как-то оправдать, обелить маршала Маннергейма сравнимы с бездумным кощунством.

Однако у истории свой отсчет. И при тщательном, скрупулезном изучении она открывает свои неведомые нам тайны. Участник русско-японской войны, полковник кавалерии Маннергейм неплохо разбирался в делах разведки. Именно ему поручили провести глубокую разведку и выяснить, есть ли японские войска на территории Монголии. Чтобы избежать дипломатических скандалов, разведку пришлось проводить силами «местной милиции». На самом деле в подчинение Маннергейму поступило около трех сотен китайцев, которых сам он называл бандитами и грабителями с большой дороги. И тем не менее поставленная задача была выполнена. Как докладывал Маннергейм, «удалось закартографировать около 400 верст и собрать сведения о японских позициях по всей территории».

А несколько лет спустя Маннергейм выполнил чисто оперативное задание: под видом шведского ученого вел разведывательную работу во Внутренней Монголии и западных районах Китая. После получения его информации Генштаб, включавший в себя и военную разведку, повысил полковника по службе. А царь Николай II удостоил его аудиенции.

Заглянем в близкое завтра

Конечно, со временем станет известно и о других героях разведки, проявивших себя в самых разнообразных областях нашей многообразной жизни. Среди них, попробуем предположить, могут оказаться путешественники и кинооператоры, врачи и музыканты, инженеры и композиторы. Возможно, и художники, а также, почему бы и нет, спортсмены или солисты большого балета. Актеры, но только не вымышленные разведчицы-обольстительницы типа Ольги Чеховой. А настоящая актриса, сыгравшая перед войной главную роль в советской кинокартине, потом превратившаяся в нелегала и на десятилетия отправившаяся в далекие страны, где играла уже совсем иные рискованные роли…

Давайте представим. А представлять пока некого. Марки в их честь и память пока не выпущены. Но не зря же говорят, что разведка требует терпения. Впрочем, популярно и другое высказывание. И оно не так банально, как кажется: все тайное становится явным. Всему свое время.

Географы отправлялись в разведку под «Зонтиком»

Опубликованные в «Российской газете» отрывки из главы о марках, посвященных известным и неизвестным разведчикам, вызвали интерес. Откликнулись читатели, коллекционеры и, что довольно для меня неожиданно, коллеги из Русского географического общества. Они любезно прислали мне собственное фундаментальное исследование. В нем — подробнейшие сведения о наших географах, первооткрывателях, путешественниках, многие из которых с основанием в 1845 году Русского географического общества по долгу своей военной и гражданской службы и соблюдая интересы государства, занялись сбором и анализом разведданных. Так что глава полностью основана на материалах этого исследования.

Русское географическое общество представляло собой специальную государственную службу. Ее агентами являлись действительные члены общества, агентами влияния — многочисленные сотрудники и корреспонденты, которые высылали свои письма, отчеты и издания в штаб-квартиру в Санкт-Петербурге, помогали исследователям-путешественникам на местах, являясь своеобразными резидентурами Русского географического общества. Сошлись интересы разведки и ученых. Любая новая информация о той или иной территории, ее политико-экономическом, военно-стратегическом, научно-техническом и экологическом состоянии была важной для людей науки и руководителей разведывательных служб. Часто путешественники были едины в двух своих лицах. Члены Русского географического общества вольно или невольно вели разведку как в пределах России, так и на стратегических направлениях: Восточная Европа, Ближний и Дальний Восток, Средняя и Центральная Азия… Экспедиции, организованные под покровительством Русского географического общества, часто использовались в качестве прикрытия — «зонтика» нелегальной разведывательной работы.

Понятно, подробности разведывательной деятельности многих из них и сегодня не разглашаются. Это особенно касается трудов, связанных с работой за рубежом. Некоторые отчеты до сих пор хранятся под грифом «Не подлежит оглашению».

Надо обязательно отметить, что начиная со второй половины XX века разведывательная тематика ушла из деятельности Русского географического общества. Сегодня это в первую очередь экспертный центр географического сообщества.

Но о некоторых географах, путешественниках, внесших вклад и в отечественную разведку, рассказать не возбраняется.

Как Семенов стал Семеновым-Тян-Шанским

Он первым проник в недоступную для европейцев местность. Его экспедиции, предпринятой по поручению Русского географического общества в 1856—1857 годах, удалось исследовать горную систему Тянь-Шаня. Семенов рисковал: работа требовала от путешественников выдержки, выносливости, находчивости и бесстрашия. До этого ни одной экспедиции не удалось дойти до цели. Одного из руководителей публично обезглавили, и о его трагической судьбе удалось узнать только благодаря разведчику из отряда Петра Семенова. Второй, попав в плен, чудом выжил. В районе проведения экспедиции Семенова шла кровопролитная междоусобица между отдельными многочисленными киргизскими родами.

А еще наступило время российского соперничества с Англией за главенство в этом регионе. Экспедиция Семенова позволила понять, что бороться с британцами есть за что. Результаты исследований ученых, в том числе и разведывательных, ускорили процесс начала присоединения Средней Азии к России. Указом императора Николая II за заслуги в открытии и исследовании горной страны Тянь-Шань к фамилии Петра Петровича Семенова с «нисходящим потомством» была присоединена приписка Тян-Шанский.

Пржевальский играл по-крупному

Генерал-майор Генерального штаба Николай Михайлович Пржевальский был профессиональным разведчиком и ученым-географом. Во второй половине XIX века собирал во время своих путешествий географические сведения «двойного назначения». После возвращения из экспедиций делались, как правило, два доклада. Открытая часть представлялась в Русском географическом обществе, секретная — в Генеральном штабе.

Экспедиции Николая Пржевальского в Центральную Азию были организованы Русским географическим обществом при обязательной финансовой поддержке Военного министерства Российской империи.

Вот как пишется об этом в исследовании Русского географического общества (РГО): «Покровительство РГО играло роль “зонтика”, так как участники экспедиции, наряду с научными изысканиями, собирали разведывательные сведения, особенно когда это касалось Китая и Тибета. Попытки Пржевальского проникнуть в Тибет были частью Большой игры, так как он предполагал собрать сведения о действиях англичан в Тибете. Н. М. Пржевальский называл свои путешествия, которые произвели переворот в науке того времени, “научными рекогносцировками”. Но в военной среде Н. М. Пржевальский не скрывал, что научные исследования маскировали политические задачи экспедиции, — это помогало ослабить подозрения местных властей относительно ее истинных целей».

В некотором смысле Николай Пржевальской превратился в жертву собственной страсти. Он уже не мог представить своего существования без постоянных и рискованных передвижений. Некоторые врачи считали, что Пржевальский страдает некой тягой «к бродяжничеству». Мозг требовал все новых и новых испытаний. И организм не выдержал. В некрологе, написанном великим Антоном Павловичем Чеховым на смерть Пржевальского, скончавшегося в возрасте 49 лет, говорилось так: «Покойный стоит десятка научных заведений и сотни научных книг».

Вспомним и о генерале Корнилове

Сознательно обойду деятельность Верховного главнокомандующего русской армией (июль — август 1917 года), одного из руководителей Белого движения Лавра Георгиевича Корнилова в годы Гражданской войны. Обращусь к более раннему периоду его карьеры, связанному с путешествиями и разведкой.

Корнилов был полиглотом, что всегда отличает сильного разведчика. В Академии Генерального штаба выучил обязательные для выпускника немецкий и французский языки. Затем освоил еще семь (!) языков: английский, персидский, казахский, монгольский, калмыцкий, урду и — внимание! — китайский.

Это позволяло ему относительно свободно и самостоятельно передвигаться по соседним с Россией странам. Так, в 1901 году «под именем члена Императорского географического общества, путешествующего с целью исследования некоторых научных интересов» ему было поручено провести рекогносцировку пограничной полосы в Персии, Афганистане, Британской Индии и России. Задание было выполнено на «отлично». Результатом стала «Историческая справка по вопросу о границах Хорасана с владениями России и Афганистана». Выводы, к которым пришел Корнилов, подтверждали стремление Великобритании к расширению влияния на Персию и Среднеазиатские районы Российской империи. Потенциальная военная угроза была очевидна и требовала укрепления российской границы[1].

С ноября 1903 по июнь 1904 года Лавр Корнилов находился в Индии. Прикрытие — «изучения языков и нравов народов Белуджистана. Настоящая цель — анализ состояния британских колониальных войск. За время этой экспедиции Корнилов посетил Дели, Бомбей, Пешевар, Агру, где располагался военный центр англичан, и другие районы. Наблюдал за британскими военнослужащими, анализировал состояние колониальных войск, контактировал с британскими офицерами, которым имя русского ученого уже было знакомо. В 1905 году его секретный «Отчет о поездке в Индию» был опубликован Генеральным штабом.

В 1906 году в знак признания несомненных и многогранных заслуг Лавр Георгиевич Корнилов был избран действительным членом Императорского Русского географического общества.

Наш дом Европа

Значительную роль в формировании международных отношений во второй половине XIX века сыграл Николая Павлович Игнатьев — дипломат и государственный деятель, в будущем министр и генерал-лейтенант. И где бы ни находился Игнатьев, он всегда успешно применял методы разведчика. В 24 года был направлен в Лондон для изучения истории внешней политики Англии. И второе поручение, не менее важное: изучить новейшие достижения артиллерийского и инженерного дела в Англии. Проанализировать, как лучше применить их в России. Иногда молодой военный дипломат использовал для этого приемы необычные. Из экспозиции Британского музея Игнатьев «изъял» новейший образец патрона. Служители музея это заметили. Николай Павлович тотчас сделал удивленное лицо, сослался на свою дипломатическую неприкосновенность, быстро вышел из музея и укрылся в посольстве, после чего ему пришлось покинуть Лондон.

Николай Павлович не забыл о неудаче и позже сполна за нее отомстил. Когда он находился в экспедиции в Бухаре, при его содействии из ханства был изгнан ряд агентов английских спецслужб. Он знал их еще по работе в Лондоне.

Во многом при помощи Игнатьева была определена русско-китайская граница. Игнатьев прибыл в Китай в разгар англо-франко-китайской войны. Воспользовавшись разногласиями в лагере англо-французских союзников, Николай Павлович сумел установить личные деловые контакты и с французами, и с англичанами. Он снабжал их данными о Китае, которые получал от русской духовной миссии в Пекине, и во многом искусно способствовал усилению англо-французских противоречий. В то же время Игнатьев помогал китайцам разобраться в истинных устремлениях западных держав и тем самым заслужил их полное доверие. Поэтому, когда англо-французские войска приблизились к Пекину, китайские власти обратились именно к Игнатьеву с просьбой о посредничестве в переговорах с ними. Благодаря усилиям дипломата-разведчика, Пекин был спасен от разрушения и разграбления, после чего китайская сторона подписала русско-китайский договор, согласно которому определялся участок границы в Приморье, в общих чертах устанавливалась граница в Центральной Азии, предоставлялись существенные привилегии для российского купечества.

После миссии в Китае Николаю Павловичу доверили должность посланника в Константинополе. С помощью тамошних христиан, сербских и греческих дипломатов Игнатьев получал секретные сведения о внутренней и внешней политике Османской империи. В числе агентов были и турецкие чиновники, информировавшие Игнатьева о решениях правительства. Проблема часто состояла иногда даже не в том, чтобы получить секретный документ турецкого правительства, а в том, как переправить его в Россию, чтобы об этом не узнала турецкая контрразведка. Поскольку каждый раз посылать личного курьера на родину было делом весьма накладным, а направлять документ или его содержание в специальных пакетах с сургучной гербовой печатью было опасно, так как такие пакеты турки вскрывали в первую очередь и по прочтении запечатывали без малейших следов вскрытия, Игнатьев решил прибегнуть к рискованной затее. Отправлял всю свою корреспонденцию в самых обычных письмах, запечатанных в грошовые конверты, которые пролежали некоторое время вместе с селедкой и мылом. Его лакей писал адрес не российского министра иностранных дел, а его дворника или истопника, что действительно спасало ценнейшую корреспонденцию от перлюстрации.

Вернувшегося в Россию Игнатьева назначили министром внутренних дел. На этом посту граф продолжал использовать методы разведки даже для решения внутриполитических проблем. Он разработал и осуществил тонкую разведывательную операцию. Чтобы предотвратить возможное цареубийство, организовал в Женеве специальный эмигрантский печатный орган, выступавший против индивидуального террора и насилия. Цель издания — расколоть ряды заговорщиков против царя и изолировать крайне радикальные элементы. Игнатьев специально засылал в Швейцарию своих агентов, чтобы те при личных встречах с потенциальными террористами убеждали их отказаться от радикальных методов политической борьбы и вести ее в «легальных и допустимых рамках».

А теперь и о царских особах. Первый председатель Российского географического общества великий князь Константин Николаевич, управляя Морским министерством, также способствовал разведывательной деятельности, организовав сбор российскими миссиями сведений о движении английских и французских судов и эскадр.

Тогда же через российское представительство в Брюсселе грек Спиридон Атаназ передал планы строительства и чертежи кораблей новой модели, которые в то время закладывались на французских верфях. Великий князь Константин Николаевич в марте 1856 года так оценивал заслуги грека: «Я полагаю, что в случае заключения мира нам уже не будет предстоять надобность в услугах грека Атаназа, но что я полагал бы справедливым щедро вознаградить его за доставленные нам сведения, которые действительно были весьма полезны».

В июне того же года император Александр II лично назначил в четыре европейские столицы военных представителей, поручив им разведывательные функции: в Париж — флигель-адъютанта полковника Альбединского, в Лондон — флигель-адъютанта полковника Игнатьева, в Вену — полковника фон Торнау, в Константинополь — штабс-капитана Франкини. Одновременно было решено поручить генерал-майору графу Стакельбергу, назначенному представителем России в Турин, продолжать добывать и направлять в Военное министерство сведения, аналогичные тем, которые он добывал, находясь в Вене, но уже о пьемонтской армии, а по возможности и о французской, независимо от донесений Альбединского. Позднее, в октябре 1856 года, с аналогичными разведывательными функциями был направлен в Неаполь полковник Гасфорт. Большинство военных представителей так или иначе состояли в Русском географическом обществе.

Как без Балкан и Ближнего Востока

Благодаря многочисленным экспедициям Военного министерства, Русского географического общества, деятельности Кавказского отдела РГО в Тифлисе были собраны явным и тайным образом обширные сведения о территории Ближнего Востока и Кавказа в условиях перманентного военного конфликта с Османской империей.

Так, в 30-х годах XIX века сбором сведений военно-стратегического характера прославился Михаил Павлович Вронченко. В 1833 году его направили в Малую Азию для сбора военно-географических и статистических сведений. Для выполнения этого поручения требовались не только специальные знания по военным наукам, математической географии, картографии, но и физическая выносливость, умение ориентироваться и действовать в сложной обстановке.

Итогом четырех его путешествий по Малой Азии стал труд «Обозрение Малой Азии». Это классическая научная работа по географии Азиатской части Турции — нашего многолетнего соперника, важного театра военных действий.

Иногда при проведении подобных мероприятий придумывался особый шифр, применялись непривычные для той эпохи хитрости. Для исследования приграничных районов Ирана и Афганистана была отправлена через Герат в Хорасан экспедиция под руководством Николая Владимировича Ханыкова. Задача: сбор сведений о внутренней и внешнеполитической ситуации в этом регионе. Ханыков был снабжен посланием великого князя Константина Николаевича к афганскому эмиру. Чтобы английская агентура не могла читать переписку путешественника с великим князем, был придуман специальный шифр в виде метеорологических таблиц.

Во время Русско-турецкой войны 1877—1878 годов член РГО полковник Николай Дмитриевич Артамонов был назначен штаб-офицером в Полевой штаб действующей армии. В его служебные обязанности входили сбор сведений о силах, расположении, передвижении и намерениях неприятеля; заботы о поиске для частей армии надежных проводников и переводчиков; опрос пленных и лазутчиков и составление общих выводов на основе их показаний; анализ периодических изданий с целью выявления дополнительных сведений о неприятеле. Собранные сведения о дислокации турецких войск в Северной Болгарии, о сильных и слабых местах в их обороне отличались подробностью, донесения о результатах работы — обстоятельностью и глубиной анализа. Поэтому они оказали существенную помощь русскому командованию при разработке плана форсирования Дуная. Николай Артамонов считается одним из первых организаторов оперативной и стратегической военной разведки России.

Были у географов и агенты

Иногда членам Русского географического общества удавалось привлекать к работе и агентов, живших в интересовавших Россию регионах и хорошо разбиравшихся в сложной местной обстановке. Чаще всего помощь оказывали европейцы, натурализовавшиеся в странах Азии. Так, бельгиец Поль Сплингердт стал китайским мандарином, что не мешало ему сотрудничать с русскими.

За оказание содействия экспедиции братьев Грумм-Гржимайло в 1890 году Сплингердт был удостоен Малой серебряной медали РГО. По словам академика Владимира Афанасьевича Обручева, он пользовался репутацией справедливого и бескорыстного чиновника, хорошо знал китайские законы, был знаком с китайскими нравами и обычаями, с укладом жизни представителей всех слоев общества — от простолюдина до мандарина и много рассказывал русским путешественникам о своих наблюдениях.

Не обойтись без дипломатов

Значительные усилия по сбору разведывательной информации научно-географического характера прилагали дипломаты. Так, работник русского консульства в Бомбее чиновник Михаил Степанович Андреев после возвращения из Индии представил доклад «Об английской разведочной организации в Индии и сопредельных странах». Андрееву удалось раскусить некоторые способы работы британцев. В сфере внешней разведки, по замечанию Андреева, англичане, как правило, для выполнения заданий в азиатских государствах использовали представителей местных племен или их единоверцев. Андреев установил имена наиболее удачливых британских разведчиков, которые неоднократно бывали в Туркестане и никем не раскрытые возвращались в Индию.

Военно-географическая разведка — была и такая

Она успешно применялась уже после 1917 года. В Красной армии центрами географической разведки стали Военно-топографическая служба, Главное разведывательное и оперативное управления Генерального штаба, многочисленные военно-геологические отряды. Тщательнейшим образом собирались трофейные материалы географического характера.

Академика Александра Евгеньевича Ферсмана никак не причислить к разведчикам. Но именно по инициативе директора Института аэросъемки были развиты и активно применялись методы дешифрирования аэрофотосъемки. Это очень пригодилось во время Великой Отечественной войны, когда ученые-географы собирали и анализировали поступающую географо-стратегическую информацию. Был сформирован мощный аналитический центр — Комиссия по геолого-географическому обслуживанию Красной армии Академии наук СССР. Председателем комиссии назначен академик Ферсман.

Академик прошел долгий жизненный путь. В 1913 году был награжден медалью «В честь 300-летия Дома Романовых», а в 1943-м — орденом Красного Знамени. «В решающей схватке поднимите недра против врага, — обращался он в начале Великой Отечественой войны к соратникам-геологам в книге «Война и стратегическое сырье». — Пусть горы металла, цемента, взрывчатых веществ вырастут в тот девятый вал, мощной силой которого будет повержена фашистская лавина». Тема была продолжена и в новой книге Александра Евгеньевича «Геология и война», вышедшей в 1943 году.

Сами по себе результаты военно-географической разведки оставались практически никому не известными на протяжении почти семидесяти лет, признается в исследовании РГО. С реализацией Русским географическим обществом проекта «Географы — Великой Победе» завеса тайны стала приподниматься.

Часть VII

А эпилога не будет

Какой эпилог? Ведь жизнь пролжается. Государство наше живет. Идет битва за нашу безопасность, успех в которой должна обеспечить и разведка.

Сегодня она приобретает иные формы, для многих непривычные. Что тут такого, ведь перемены наступают по всему фронту. Меняется и разведка. Как? А может, поговорим об этом в следующей книге — «Легендарные разведчики-5»? Кажется, будет что рассказать.

И еще об одном, множестве раз написанном. Работы о развитии разведывательного сообщества, о его потрясающих героях твердо убедили: рано или поздно, но все же наступает некий, правда, никогда и никем у нас не установленный официально, срок давности. Уходят годы и люди. Тайны остаются тайнами, однако постепенно из глубины времен всплывают новые светлые лица спасителей нашего Отечества.

Эта книга была уже практически написана, когда позвонили мне неравнодушные люди из корейской общины в Москве. Прочитали в предыдущих книгах о Киме, хотели бы узнать о нем еще. И сами предложили помощь. Семья Евгения Ивановича даже по корейским понятиям не маленькая. Не может быть, чтобы не отыскалось родственников. И вскоре я уже связался по телефону с его племянницей Ольгой Ким. Это она нянчила в Калининграде сына Кима, Юрчика. Ездила с дядей на Сахалин, где покоится мать Героя. Пройдет время — встретимся, и, вероятно, доведется узнать новые подробности о жизни великого нелегала.

Идет и официальное рассекречивание, иногда растягивающееся на десятилетия. А случается, открытие нового имени происходит внезапно. Здесь ни в коем случае нельзя торопить и торопиться. Грань между желанием открыть, представить нового героя и необходимостью обеспечить полную безпасность разведчика очень тонка. Не дай бог ее нарушить, поставить многое под угрозу. Но об этом, к счастью, есть кому позаботиться.

Без работы не останется ни писатель, ни читатель. Потому что книги и фильмы, посвященные всякого рода разведке, вот уже несколько лет подряд прибавляют в популярности. И вопрос «а почему?» тут вполне уместен. Что ж, постараемся разобраться.

Не углубляясь в дебри, сразу запишем американца Эдгара По в создатели классического детектива, рожденного его усилиями в середине XIX века. Быстро проскочим «их» важнейшие «остановки»: Конан Дойл, Агата Кристи, Джон Ле Карре… И доберемся до отечественных: Вадима Кожевникова, Льва Шейнина и, наконец, до основателя современного разведывательно-полудокументального жанра Юлиана Семенова.

На мой взгляд, именно Юлиан Семенович и «растаможил» отечественный детектив, растормошил его читателей и почитателей. Не будь его, мы бы еще долго оставались в неведении относительно советских, вдруг ставших нам родными и близкими, героях. Ведь свои герои ближе к сердцу. Джеймс Бонд, типичное порождение вечной холодной войны и мастерства хорошего литератора, но плохого разведчика Яна Флеминга, был интересен в основном умело причесанным сюжетом и лихими любовными похождениями. Его взахлеб смотрели, но сказать, чтобы любили…

И вот Юлиан Семенов придумывает Макса Отто фон Штирлица, штандартенфюрера СС, он же русский разведчик-нелегал, полковник Максим Максимович Исаев. И моментальный всплеск законной гордости: как мы этих нацистов дурачили! Тут же десятки мифов о персонаже. Не было передачи, дискуссии о Штирлице, в которой не разгорался бы спор о настоящем прообразе. Звучали десятки имен. Но нет, и не может быть одного достоверного прототипа, ибо образ собирательный. Так это же прекрасно! Поэтому и сегодня Штирлиц потрясающе привлекает. Мифы — тоже здорово, когда они рождаются и, словно сознательные члены общества, служат на пользу дела. Сугубо литературный герой тут же «завербовал» читателей: книги Семенова издавались общим тиражом 20 миллионов экземпляров.

Строгие разведчики чуть не официально приняли Штирлица в стройные ряды, установив ему памятник на территории штаб-квартиры в Ясенево. И здесь всем нам — разведке, зрителям, читателям, режиссеру «Семнадцати мгновений весны» Татьяне Лиозновой — несказанно повезло. Лучше, чем Вячеслав Тихонов, эту роль не сыграл бы никто. Вот он, Штирлиц, запечатленный в памятнике, сидит на траве в центре нашей разведки. Вылитый Тихонов, наш такой российский и такой народный. Хотя, по словам многих настоящих «штирлицев», этот, киношный, попался бы на второй день. Уж очень яркий красавец, привлекающий к себе внимание. Ну и что? Эх, если бы нашелся кто-то, сумевший создать образ нового Исаева — Штирлица. Не важно даже, разведчика, учителя, строителя, государственного деятеля… А то все больше рождается мерзавцев или до конца дней сомневающихся в себе и в стране страдальцев. А нам так нужен настоящий Герой. Именно сейчас, сегодня.

И в поисках его российский народ все чаще заглядывает в книжные ряды, где властвуют детективы. Кто ищет, тот обрящет, просите — и дано вам будет. Ну пусть не масштабов Исаева, рангом поменьше, в творческом плане до Семенова не дотягивающего и не так искусно выписанного. Но хочется. И многие вполне удовлетворяют это желание.

У производителей многообразного детективного контента ушки на макушке. Чуть обозначился интерес публики, так сразу запестрели соответствующими обложками книжные магазины всех мастей, замелькали на экранах кадры со скромными мужественными товарищами сложной профессии. И спрос медленно, но поднимается. У издателей, переживающих сложные времена, радость: продажи документальных и художественных книг о разведчиках растут и растут.

Издательства «Молодая гвардия», «Эксмо-АСТ», «Вече», «Кучково поле»… (это лишь те, чьи книги на заданную тему попались мне на глаза) вполне удовлетворяют возросший спрос. Не стану давать рекомендаций, что почитать. Скажу лишь, что за тридцать с лишним лет, что работаю над темой, моя библиотека не пополнялась соответствующей литературой с такой все набирающей прыть скоростью, как теперь.

Однако не могу не заметить: некоторых, меня в их числе, больше привлекает документалистика. Наверное, «Молодая гвардия» первая подметила тренд, не скупясь, выделив для разведчиков место в легендарной серии «ЖЗЛ». Документальный жанр, помимо привлекательных героев в написанных рукописях, требует нужного оформления: классических обложек, множества фотографий, часть из которых непременно сопровождается пометкой «публикуется впервые», хорошего, ни в коем случае не мелкого шрифта. Смотришь на книгу, и не просто хочется взять полистать, но и решиться выложить определенную сумму. За все хорошее, пора привыкать, надо и хорошо платить. И другие издательства не отстают. Наверняка и поэтому книги о разведке все чаще получают не только корпоративные, но и всероссийские премии.

Заполонили экраны разведывательные детективы. Вот от них-то впечатления совсем разные. Соперничают между собой две кинотенденции: правда и только правда об историческом персонаже из разведки, что превращает фильм в произведение искусства, и вымысел, нагромождение стрельбы и погонь на всех видах транспорта, что весьма далеко от искусства, но дает зрелищность и посещаемость.

И вот тут выскажу свое. При оценках не надо рубить топором надвое: плохо — хорошо, правда — вымысел. Каждому свое. Мне, к примеру, понравился телесериал «Начальник разведки» о молодом ее начальнике военных лет Павле Михайловиче Фитине. Несмотря на некоторые расхождения с настоящей биографией героя, о котором вспомнили лишь спустя полвека, детективная драма заставляет о многом задуматься. А к услугам тех, кто захочет узнать истинную историю генерал-лейтенанта Фитина, выпущено несколько книг об этом человеке, создававшем наравне с советскими учеными первую нашу атомную бомбу.

Желающие почитать об этом есть.

Как есть и те, кто мечтает о разведке и разведчиках написать.

Примечания

1

https://e.mail.ru/tomyself/0:16856394841712026798:500015/-mail-ruanchor_ftn38

Content

Николай Долгополов
Легендарные разведчики – 4

Часть I Первые неробкие шаги

Пролог Феликс Эдмундович Дзержинский (1877–1926)

Разведка начиналась с «треста» Артур Христианович Артузов (1891–1937)

Часть II Герои отечества

«Ахилл» прошелся по «Манхэттену» Герой России Артур Александрович Адамс (1885–1969)

Партизан и председатель Кирилл Прокофьевич Орловский (1895–1968)

Шумит сурово брянский лес Герой Советского Союза Дмитрий Николаевич Медведев (1898–1954)

Идем по улице Медведева

«Митя» навел на фашистов страха

Каким он был командиром

Шпионам – смерть

Кто такой ТИМ?

Провидец со станции Узловая Леонид Романович Квасников (1905–1993)

Под псевдонимом «Джонни» Анатолий Антонович Яцков (1913—1993)

Биография под копирку

Догнать во что бы то ни стало

Нельзя без неудач

Разведчик на все руки

Принципы Анатолия Яцкова

«Гном» с ледорубом Рамон Меркадер (1913—1978)

Жизнь в триумфах и трагедиях Евгений Иванович Ким (1932—1998)

Дорога длиной в 13 лет Владимир Ильич Горовой (1932)

Хроника исторических спасений

Инициатива не наказуема

«Отвага» за отвагу

До суда не дошло

Часть III Нелегалы

Блеск и нищета графа советской разведки Дмитрий Александрович Быстролётов (1901—1975)

Совсем не только Ромео

И Родина так ждет тебя в конце нелегкого пути

Жизнь — пытка

Английский лорд мог и укусить

О пользе пьянства

Любовь на глазах у Берии Исхак Абдулович Ахмеров (1901—1976)

Искусство вербовки Арнольд Генрихович Дейч (1904—1942)

Спасение в смерти Мария Дмитриевна Доброва (1907—1963)

Все закончилось так

Продавал Родину четверть века

Строки из биографии

В разведку никогда не поздно

Добро пожаловать в салон

Она многое успела

Есть на этом свете правда

Бриг доставлял секреты НАТО Михаил Владимирович Федоров (1916—2004)

Скромная дама в темных очках Галина Ивановна Федорова (1920—2010)

Множество лиц полковника К. Владимир Иосифович Лохов (1924—2002)

Здравствуй, чужая мама

Риск не ради риска

Оперативный эпизод для Голливуда

Женский вопрос

Из тренеров — в старшие тренеры

Осетия в сердце

Ушел достойно

Если приказано уходить Борис Симонович Прибытков (1941—2018)

А ведь сражались вместе

Как советская и британская разведки сотрудничали в годы Великой Отечественной войны

Кадры, конечно, из Коминтерна

Пастор пошел в разведку

Американцы и тут американцы

Часть IV О тех, кто работает «В поле»

В ФБР его называли «Хитрым армянином» Гайк Бадалович Овакимян (1898—1967)

Документы разведки не горят Лев Филиппович Соцков (1932—2022)

Когда нельзя, но надо

Какая внезапность

Откровенный разговор

«Тарантеллу» ставили режиссеры с Лубянки

Победитель главного «Турнира» Анатолий Борисович Максимов (1934—2021)

Олег Пеньковский — не шпион?

Законы разведки суровы

Как стать подставой

Дал себя завербовать

Часть V Никак нельзя без агентуры

Его называют французским Филби Жорж Пак (1914—1993)

Чужой среди чужих Джоэл Барр, он же Йозеф Берг (1916—1998)

Розенберги — шпионы? Ерунда!

Квартира товарища Берга

Подозревать — совсем не значит доказать

В сладкой Америке левым быть несладко

Беги, Джоэл, беги!

Следующая остановка на пять лет — Злата Прага

Знакомьтесь: Филипп Старос, он же Альфред Сарант, он же Сарантопулос

Здравствуй, страна огромная!

…А могли бы быть и впереди планеты всей

Как Берга потянуло в родной лес

Дело Розенбергов остается делом Берга

Куда привели всех стежки-дорожки?

Вот так и было дело: а дело было так

Побег из ЦРУ Эдвард Ли Ховард (1951—2002)

Представляем собеседника

Приказ помочь, и срочно

Заслуги без секретов

Идея здесь ни при чем

«Роберта» выдал Юрченко?

Мнение полковника Прелина

Расследование Юлия Кобякова

Был еще один такой

Как жилось вдали от дома

Смерть по ошибке

Спасала и стучала?

Эдвард был благодарен

Часть VI Присягнули разведке

Секрет раскрыли марки

Географы отправлялись в разведку под «Зонтиком»

Часть VII А эпилога не будет

Примечания