Эдмунд Ричардсон

Александрия. Тайны затерянного города

ALEXANDRIA

The Quest for the Lost City

© Edmund Richardson, 2021

© Кабалкин А.Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

* * *

Впечатляюще. Массон наконец-то нашел бесстрашного биографа, которого так заслуживал.

Джон Кей, автор книг «Полная история Китая» и «Индия: 5000 лет истории»

Одна из величайших историй археологии, рассказанная подробно и эмоционально. Ричардсон превратил необычайную историю Чарльза Массона в блестящую биографию, которая заслуживает всех наград.

Уильям Далримпл, автор книги «Кох-и-Нур. Семейные трагедии, коварные заговоры и загадочные убийства в истории самого большого алмаза»

Затерянный мир королевств, шпионов и незабываемого героя в поисках славы и богатства – вы, возможно, никогда не слышали о Чарльзе Массоне, но он действительно изменил мир. Дебют Ричардсона совершенно невероятен.

Кирк Уоллес Джонсон, автор книги «Похититель перьев: Красота, одержимость и естественно-научное ограбление века»

Профессиональное исследование и одновременно поразительная история одержимого археолога Чарльза Массона.

Брэд Рикка, автор книг «Настоящие рейдеры» и «Миссис Шерлок Холмс»

Увлекательное и яркое исследование Ричардсона отдает должное забытой фигуре археолога.

The New York Times

Невероятная история… Ричардсон умело переплетает рассказ об империи Александра с приключениями Массона.

Associated Press

Это жемчужина. Она возвращает Чарльза Массона к жизни.

The Sunday Times

История Массона впервые рассказана полностью. Блестящая работа, раскрывающая большинство его загадок. Она, несомненно, заслуживает признания.

The Guardian

Выдающаяся книга, которая гарантированно изменит ваше представление о мире.

Tablet

Захватывающее и поэтическое повествование, отдающее должное теме. Ричардсон ярко изображает персонажей лишь несколькими словами.

Literary Review

Ричардсон унаследовал любовь Массона к рассказыванию историй, а также умение увлечь читателя.

BBC History Magazine

Ричардсон – прирожденный рассказчик таких ярких историй. Его книга вызвала выдающегося человека из совершенно незаслуженной безвестности.

Spectator

Блестящая биография, прекрасно и остроумно написанная. Изучая жизнь одного человека, Ричардсон освещает целый мир.

The Daily Telegraph

Захватывающая биография пионера археологии обязательно понравится любителям истории и шпионских игр.

Kirkus Reviews

Кропотливое исследование возвращает Массону его законное место в истории.

Publishers Weekly

Завораживающая и подробная книга – первоклассное историческое исследование.

Shelf Awareness

Это сокровище – прекрасно рассказанная история о слегка безумном человеке еще в более безумном поиске.

Airmail

Книга Ричардсона читается как триллер.

Christian Science Monitor

Настоящая приключенческая сага.

Manhattan Book Review

1

Побег

4 июля 1827 года. Восход пахнет ночным по́том, благовониями и конским навозом.

Рядовой Джеймс Льюис, неприметный боец армии британской Ост-Индской компании, проснулся в Агре[1]. Армейский лагерь в Индии представлял собой миниатюрный мирок, где храпели во сне солдаты, горели костры, чернели пушечные ядра, стояли рядком бочонки с порохом. Вдали угадывался силуэт Тадж-Махала, вокруг которого кружились птичьи стаи. В 6 часов утра солнце уже стояло над горизонтом, пронзая лучами клубившийся над рекой Джамна туман и превращая древние красные стены форта Агры в пылающее золото. Башни форта покидали последние, припозднившиеся после восхода летучие мыши.

Для Льюиса наступил День Независимости. Он натянул форму, вышел из ворот, миновав спящую стражу, – и не вернулся назад. К вечеру его начнут разыскивать.

Льюис торопился покинуть Агру, уйти как можно дальше от своего полка. Вокруг белоснежного собора Святого Георгия, достроенного год назад, теснились приземистые бунгало британцев. Ближе к реке город снова приобретал свой традиционный вид. Между деревьями порхали ярко-зеленые попугаи. Вдоль реки тянулись полуразрушенные особняки, перемежаемые надгробьями. Звезда Агры начала закатываться уже двести лет тому назад; ее недолгая роль как столицы империи Моголов осталась в прошлом.

Британцы хозяйничали в Агре как у себя на заднем дворе. Императорские покои форта Агры – Шах-Джахан[2] провел там последние годы жизни как узник, глядя в зарешеченные окна на погребальный храм своей ненаглядной Мумтаз-Махал[3], – присвоил майор Тейлор, командир Бенгальского инженерного полка. Когда народ зароптал, майор перебрался в другое место – непосредственно в Тадж-Махал[4].

Спеша прочь из Агры, Льюис не догадывался, что ему уготована роль в одном из самых невероятных событий человеческой истории. Ему предстояло просить милостыню у дороги и пить чай с правителями, скитаться в компании лжеправедников и овладевать искусством маскировки. Он узрит то, что прежде не представало взорам пришельцев с Запада. И мало кто из них увидит подобное в будущем. Сам он мало-помалу превратится из обыкновенного солдата в одного из величайших археологов своего времени. Он посвятит жизнь поискам Александра Македонского.

Эти поиски проведут его через заснеженные горы, откроют ему тайные чертоги с драгоценностями и затерянный город, занесенный песками Афганистана. Он откопает бесценные сокровища и станет свидетелем неописуемых зверств. Он расшифрует язык, забытый более тысячи лет назад. Самые могущественные империи мира будут шантажировать его и преследовать. Его посадят в тюрьму за измену. Ему предложат править королевством. Он изменит мир, а мир уничтожит его.

Это рассказ о том, что значит следовать за своей мечтой на край света, и о том, что происходит, когда край света достигнут.

Знай Льюис, что его ждет, он, быть может, и не встал бы со своей койки в Агре.

Джеймс Льюис родился в Лондоне 16 февраля 1800 года, когда XIX веку было всего несколько недель от роду[5]. В то время Лондон был зловонной клоакой: вдвое превышая размерами Париж, он расползался во все стороны и был самым грязным городом на свете. Льюис рос в его гнилой сердцевине, в тени Тауэра, в сумрачном, полном чада лабиринте улиц, среди трупов павших животных, в страхе перед нападением несчетных банд. «Отпетые мерзавцы, пройдохи и воры рыщут здесь по улицам при свете дня, – писал в 1821 году Пирс Иган[6]. – В городском столпотворении кишат самые злобные и неисправимые негодяи без малейшего проблеска простой человечности»[7]. Воздух был пропитан копотью, Темза превратилась в сточную канаву. Весь Лондон смердел. Уильям Вордсворт, бродивший по этим улицам «в бурлящем скоплении себе подобных», испытывал ужас и бесконечное одиночество:

Как часто,

С людским потоком слившись, я шагал

По шумным улицам и говорил

Себе: «Здесь тайна – каждое лицо».

С детства Льюис знал, что Британия – недоброе место для таких, как он. Чтобы выжить в Лондоне, требовались деньги, родственные связи или невероятный запас злобы и хитрости. «Кажется, кто-то из поэтов в шутку назвал Лондон “городом дьявола”», – писал Иган[8].

Когда Льюис был подростком, британская экономика балансировала на грани краха. На улицах Лондона непрерывно росло количество бездомных. Ли Хант[9], первым начавший издавать Китса и Шелли, писал о «возмущении разорением, выселениями, казнями, тюремными сроками, неподъемными долгами по оплате за жилье»[10]. Власти в ответ поступали так, как за столетия привыкли поступать с беднотой: решили казнить недовольных. Лорд Байрон, выступая в парламенте в 1812 году, тщетно пытался вызвать сочувствие к страждущим: «Что, кроме самой крайней нужды, могло бы побудить такое большое количество людей, до тех пор честных и трудолюбивых, к совершению поступков, столь опасных для них самих, для их семей и для общества. Они не постыдились бы просить милостыню, но никто им ее не подавал… Можно ли засадить целое графство в его собственные тюрьмы? А может быть, вы поставите по виселице на каждом поле и повесите людей вместо пугал?»[11][12] Льюис не видел в этой пропащей стране будущего для себя. В возрасте 21 года, 5 октября 1821-го, в надежде на лучшую долю он записался в армию британской Ост-Индской компании.

Ост-Индская компания зародилась как торговое предприятие, занимавшееся навигацией между Британией и Востоком. Но, побуждаемая страхом и алчностью, она перестала довольствоваться береговыми факториями и перешла к запугиванию, шантажу и смещению местных правителей. В 1770-е годы, когда компания еще только разворачивала свою деятельность, Хорас Уолпол[13] уже окрестил ее «шайкой чудовищ»[14]. К 1820-м годам компания превратилась в главную силу в Индии. Никакая современная мультинациональная корпорация не сравнится с этой компанией в период ее наибольшего влияния[15]. Она представляла собой огромную частную армию, всюду имела своих шпионов и, переправляя ежегодно по морю тонны опиума, была величайшим в истории наркоторговцем. Ее заботила только прибыль – божество капитализма.

Многие чины компании возвращались в Британию озолотившимися: они обогащались на торговле и на грабеже несметных индийских сокровищ. Как писал Уильям Коббетт[16], «они долго кромсали и пожирали обездоленные народы Англии и Индии»[17]. Но Льюис быстро смекнул, что слава и богатство доступны только для вышестоящих чинов, а не для таких рядовых, как он. Его задачей в Бенгальской артиллерии было воевать, исходить по́том, ликовать, присягать, проливать кровь и при необходимости погибнуть для вящего блага компании и ее счетов. Годы маршей через всю Индию превратили его в скромного, настороженного молодого человека – поджарого, с взъерошенной рыжей шевелюрой и наблюдательным взглядом серо-голубых глаз. Большинство рядовых солдат были почти безграмотными, Льюис же читал на латыни и древнегреческом и брал книги у всех, кто не был против их одолжить. Ныне такого солдата заметили бы, обучили и приставили к достойному делу. Но место Льюиса оставалось в шеренге, ему приходилось довольствоваться ролью зернышка для помола на имперской мельнице. Промучившись шесть лет, он оставался неимущим и таким же незаметным, как сразу после зачисления в армию. (Не считая просьбы одного из офицеров помочь разобрать бабочек для коллекции[18].)

Это было несправедливо, но Ост-Индская компания и не сулила справедливости. Начальство обогащалось у Льюиса на глазах. Рождество 1825 года выдалось для него страшным: он встречал праздник, участвуя в осаде Бхаратпура. В 1805 году британскую армию прогнали из этой мощной крепости, находившейся в 30 милях от Агры, и Ост-Индская компания, осадив ее снова, не собиралась допускать новое унижение. 16 января 1826 года, когда на развалинах Бхаратпура осела пыль, британцы принялись делить добычу. Их командир лорд Комбермир обогатился на 595 398 рупий. Льюис и остальные рядовые получили по 40 рупий[19]. (При нынешних ценах[20] это эквивалентно 6–7,5 млн фунтов стерлингов для командира и 400–500 фунтам для рядового[21].) Даже отпетые пьяницы и балбесы из числа офицеров жили так, как он не мог и мечтать. Но когда они отдавали приказы, он был обязан подчиняться. По натуре Льюис был нетерпелив. Вероятно, он слышал совет «терпите глупцов с радостью»[22], но, похоже, так ему и не внял. Он начал роптать и мечтал о жизни по своим собственным правилам. В июле 1827 года, после долгих лет неблагодарной службы, в нем что-то надломилось.

Что происходит, когда человек решает полностью изменить свою жизнь? Льюису предстояло это узнать.

Когда он уходил из Агры, убийственная летняя жара начала спадать. С Бенгальского залива уже пришли муссон и проливные дожди, принося с собой облегчение. Но холмы на севере Индии оставались бурыми и выжженными и все так же источали жар. При каждом шаге поднимались клубы пыли, у Льюиса не было ни денег, ни еды.

Я был теперь бедняком, чужаком посреди Азии, не знал языка (а это знание пригодилось бы мне больше всего), обращал на себя внимание цветом кожи[23].

Само выживание стало проблематичным.

Но у Льюиса была проблема еще серьезнее – Ост-Индская компания. Как только его хватились, описание Льюиса разлетелось во все концы страны – быстрее, чем туда мог добраться он сам. Городки, гарнизоны и чиновники на границе теперь глядели в оба. Широко раскинувшаяся сеть шпионов компании находила удовольствие в ловле дезертиров и передавала их военной юстиции. Если бы Льюиса поймали, то высекли бы почти до смерти, привели в чувство – и продолжили сечь. А может быть, даже казнили бы каким-нибудь свирепым способом. Компания прославилась тем, что привязывала солдат-индусов к жерлам пушек и разносила их ядрами буквально на куски. Льюиса могли и повесить, но это служило слабым утешением. В любом случае, птиц, державшихся вблизи мест, где компания устраивала казни, ждал бы кровавый пир.

Стаи коршунов (обычная в Индии хищная птица) сопровождали скорбные процессии к месту казни, – в ужасе писал один британский военный. – Словно знали, что вскоре произойдет, и носились над пушками (выстрелы которых должны были разорвать приговоренных), хлопая крыльями и пронзительно крича, как будто в предвкушении угощения, пока окровавленные куски плоти не разлетались в разные стороны. Тогда птицы хватали когтями сразу по несколько кусков, не давая им упасть на землю[24].

Льюис собственными глазами видел, как Ост-Индская компания поступает с дезертирами. Во время осады Бхаратпура один из его однополчан-артиллеристов, по имени Герберт, улизнул от британских патрулей и перебежал к неприятелю. Британцы узнали о побеге тогда, когда выпущенное из форта ядро угодило прямиком в наблюдательный пункт командующего осадой, промахнувшись всего на несколько дюймов мимо лорда Комбермира и оторвав ноги одному из его слуг. С учетом этого побег стал для Герберта неплохим способом уйти в отставку. День за днем его видели на стенах Бхаратпура: «он красовался на бастионах в английском мундире и наводил на соотечественников вражеские пушки»[25], «хладнокровно подвергая себя опасности»[26]. Британцы не верили своим глазам: Герберт был ветераном сражения при Ватерлоо, «славным малым, о нем хорошо отзывались все сослуживцы; говорили, что он помогает матери»; и вот такой человек теперь пытался их подстрелить, причем иногда небезуспешно[27]. Спустя несколько дней новым метким выстрелом из форта были подорваны 20 тысяч фунтов британского пороха, этот взрыв затронул всех, кто находился поблизости[28]. Когда Ост-Индская компания захватила наконец Бхаратпур, начались неутомимые поиски Герберта. Его схватили живым, подвергли скорому суду и казнили перед строем[29].

Льюис нигде не задерживался. Он держал путь на запад, ориентируясь по солнцу и звездам. Выпрашивал в деревнях еду, спал в канавах, старался поменьше попадаться на глаза. Вокруг Агры было пугающе тихо. Повсюду свирепствовала холера, во всех деревнях было много умерших. Льюис кружил вокруг Дели, города поэтов и колдунов. Там, в Красном форте, расположил свой двор император моголов Акбар II. В Дели у компании слишком много зорких глаз: Льюис быстро попался бы. Единственной его надеждой было пробраться через границу и оказаться за пределами досягаемости. Поэтому он решил без всякого запасного плана, без карты, даже без воды преодолеть великую пустыню Тар.

Пустыня уже окружала Льюиса. Поля уступили место кустарникам, коровы – козам. На горизонте виднелся золотой город Биканер – мерцающий форт, словно слепленный из песка пустыни. Льюис не осмелился к нему приблизиться и повернул в сторону иссушающей пустоты. Холмы стали походить на барханы, пейзаж постепенно менял окраску, становясь из зеленого бурым, из грязно-желтого – золотистым. Льюис был весь в пыли, пыль забивалась в ноздри, утяжеляла складки одежды. Долгими днями он не видел признаков человеческого присутствия. В небе враждебно сияло раскаленное солнце. Правда, в такую жару не приходилось опасаться тигров, и он мог спокойно спать ночами. Этим хорошие новости исчерпывались.

Тар не зря считается опасной пустыней. Даже в наши дни это одна из самых безлюдных частей Индии. Температура здесь может достигать 50 ° по Цельсию в тени (122 ° по Фаренгейту). Изредка по рельсам, тянущимся параллельно границе с Пакистаном, дребезжит ржавый поезд, поднимаемый им ветер разбрасывает по пустыне пластмассовые бутылки и оберточную бумагу, но люди встречаются здесь крайне редко. В полуденный зной несладко приходится даже верблюдам, которые, вывалив серые языки, тщетно ищут намек на тень. Ночи безмолвны и полны несчетных звезд. Для пешего путника шанс выжить близится к нулю.

Но Льюис все-таки выжил. Через несколько недель после того, как он оставил в отдалении Биканер, в Ахмедпуре (ныне это Пакистан) прошел слух о странном человеке, вышедшем из пустыни. Человек этот называл себя Чарльзом Массоном.

Льюис – а это был он – стер ноги в кровь, сильно хромал и преодолевал за день меньше мили. Переход едва его не убил. Его одежда превратилась в лохмотья, он трясся от лихорадки и почти не мог передвигаться. «Идти после восхода солнца стало невозможно, мне приходилось искать ближайшую тень и падать там не землю»[30]. В конце концов он добрел до приграничного городка в надежде, что там его не найдут и он сможет восстановить силы.

Чарльз Массон походил, должно быть, на рыжеволосое чучело, пережившее солнечный удар, но внешность бывает обманчивой. Хан Ахмедпура зорко стерег границу. Льюис получил церемонное приглашение от его придворного, «очень интересовавшегося, что у меня за дело, и не поверившего, что никакого дела у меня нет, как нет и послания к хану. Не помогли даже такие доказательства, как моя очевидная нищета и то, что я приплелся туда один, пешком»[31].

Льюису было невдомек, что в Ахмедпуре он не единственный западный путешественник. Был еще один – угрюмый бородач с пожелтевшим лицом по имени Иосия Харлан, имевший поручение от Ост-Индской компании выслеживать дезертиров. Прослышав о новоприбывшем, Харлан усмехнулся и решил с ним повстречаться.

Льюис явился в палатку Харлана, одетый как местный житель, с обритой головой. Но Харлана было не провести.

«Пробивающиеся над верхней губой светлые усы в сочетании с голубыми глазами тотчас выдали его истинное происхождение. Я без колебаний назвал его европейцем-дезертиром из конной артиллерии… чье описание уже читал»[32].

У Льюиса отвисла челюсть. Харлан нависал над ним – огромный и свирепый. Льюис уже ощутил на шее петлю, услышал, как над ним кружат стервятники.

Заметно дрожа, он промямлил ранее заготовленную версию, согласно которой «он, родом из Бомбея, просто забавы ради предпринял путешествие в этом направлении… чтобы проследовать по суше обратно»[33]. Харлан чуть было не расхохотался. Много он слыхивал вранья, порой врал и сам. Но этот оборванец оказался худшим лгуном из всех, кого он встречал.

Иосия Харлан покинул Америку в 21 год со скромным намерением стать королем. Отец устроил его на торговое судно, отплывавшее на Восток. В Китае Харлан научился заключать сделки с торговцами, а на задворках Калькутты освоил карточное шулерство. Вернувшись в Америку лохматым бородачом, он тотчас влюбился. Вместе с возлюбленной они решили, что Харлану следует предпринять еще одно путешествие, а затем по возвращении в Америку жениться. Он снова отплыл в Калькутту, но, когда доплыл до Индии, там его уже ждало письмо. Его невеста поспешила нарушить их договоренность и вышла за другого.

Страдая от разбитого сердца, Харлан сбежал с корабля и, не имея почти никакой подготовки, нанялся в Ост-Индскую компанию хирургом, вооруженный одной пилой и несокрушимым самомнением[34]. Немного проработав в этом качестве, он не стал возвращаться в Америку, а отправился на север Индии с мечтой сколотить состояние.

В пенджабском городе Лудхияна, одной из самых дальних пограничных застав Британии, Харлан свел знакомство с беглым афганским правителем Шуджа-Шахом, собиравшимся вернуться на трон, и решил ему помочь. К моменту встречи с Льюисом Харлан готовился к походу в Афганистан во главе разношерстного отряда наемников, под огромным американским флагом и со своим любимым псом по кличке Даш. Его целью было водрузить флаг над Гиндукушем и провозгласить себя принцем. Он воображал, что способен стать Александром Македонским XIX века.

Сейчас, разглядывая дрожащего Льюиса, Харлан увидел возможность продать этого оборванца Ост-Индской компании. Но еще более заманчиво было бы взять в свой отряд обученного солдата, даже если пока тот имел самый плачевный вид. «Угадав по дрожащему голосу и нескрываемой тревоге его до крайности прискорбное положение, – пишет Харлан, – я его успокоил, заверив, что я не англичанин, никак не связан с британскими властями, и, следовательно, ни корысть, ни долг не могут заставить выдать его ныне или потом»[35] Едва Льюис пролепетал слова признательности, как Харлан зачислил его в экспедицию в Афганистан в качестве своего «доверенного маркитанта». Кто-кто, а Иосия Харлан умел добиваться своих целей.

10 декабря 1827 года маленькая армия Харлана была готова выступить из Ахмедпура[36]. Глядя, как американец натягивает огромные сапоги, Льюис чувствовал, что променял свое прежнее военное житье на нечто еще более безумное. Харлан велел ему облачиться в старую форму бенгальского артиллериста и повесил на пояс палаш. Льюису разрешили называться Чарльзом Массоном, и он решил, что лучше носить это имя, чем старое. (Сам Харлан с присущей ему наглостью наряжался в британского офицера.) Этот Массон, еще не оправившийся от лихорадки, красноглазый и небритый, выглядел потешной пародией на того подтянутого солдата, каким был несколько месяцев назад. Но он радовался тому, что остался жив, а еще – возможности взгромоздиться на предоставленного Харланом коня, хотя и раз за разом с него сползал.

Вскоре сомнительная экспедиция взяла хороший темп. У Харлана было уже около сотни человек, но он не доверял ни одному. Он и его заместитель Гуль-Хан постоянно препирались. Гуль-Хан был толстяком пятидесяти с лишним лет, одноруким и одноглазым, зато с роскошными усами и вооруженным до зубов. Постоянными речами о своей непоколебимой преданности Шудже он доводил Харлана до бешенства. «Смерть врагам короля, да обернется его соль грязью на устах изменников! Двадцать лет служил я верой и правдой его величеству и остался рабом без вознаграждения – что ж, пускай. Настало время вспомнить о долге – не беда, что правитель никогда не отличал своего друга от врага. Хвала Аллаху, что правитель так велик!»[37] Гуль-Хан запамятовал, как потерял руку, и каждый раз рассказывал об этом что-то новое. В Лудхияне ходил слух, что конечность отрубил ему сам Шуджа-Шах.

Ни одна миля пути не проходила для Харлана без беспокойства. Заметив среди поклажи плохо завязанный тюк, он принимался сетовать: «Грядет напрасная трата сил, уничтожение имущества, страдания людей и скотины… Успех военных операций зависит от таких мелочей!»[38] Он был многословен и в своих тирадах умудрялся припомнить всех, от римлян до Наполеона[39]. За всей этой суетливостью скрывалась тревога: Харлан подозревал, что, заплатив своим людям заранее, совершил ошибку. Гуль-Хан был с ним не согласен. Стоило ему получить от Харлана деньги, как его многолетняя верность Шуджа-Шаху мигом испарилась. «Я съел с ним [Шуджа-Шахом] пуд соли, – заявил он Харлану с ухмылкой, – а теперь поручаю его милости Аллаха: пусть храбрые слуги служат храбрым, милостыню надо просить у милостивых. Так и от гор не допросишься горсти пыли. У сагиба я провел на службе всего два дня и получил плату авансом за два месяца – желаю процветания дому его!»[40] В то время Харлану не приходила мысль, что на верность Гуль-Хана нельзя полагаться.

За границей, охранявшейся Ост-Индской компанией, власть принадлежала тому, кто ее берет. К востоку от границы находился Лахор, столица одноглазого сикх-махараджи Ранджита Сингха, одного из искуснейших и самых безжалостных правителей в истории. Махараджа вкушал тайком вино, которое получал от британцев, присвоил прославленный бриллиант «Кохинур» и держал в страхе всех, до кого дотягивалась его многочисленная, отлично вымуштрованная армия, начиная с Ост-Индской компании. (Его любимый вечерний коктейль состоял из виски, мясного сока, опиума, мускуса и давленного жемчуга[41].) К северу от него Дост-Мохаммед-Хан с трудом управлял из Кабула Афганистаном. «Он возобладал над своими соперниками и приобрел власть, к которой так стремился, – рассуждал позднее Массон. – Смешно пытаться набросать характер того, кто его лишен. Он был хорош или плох в зависимости от того, что требовалось для его интересов»[42]. Но в промежутке, в приграничье, среди горных вершин, влияние правителей ощущалось слабо. Мелкие шейхи сидели по своим фортам, защищаемым наймитами, которым недоплачивали, и ржавыми пушками. Противники этого сорта были по зубам даже такому грошовому Макиавелли, как Харлан.

Харлан полагался только на свой пистолет, но при этом витал в облаках. Ведя своих наемников в Афганистан, он, как сам писал, «был погружен в прошлое. Меня ждал край, известный миру как арена подвигов Александра Македонского»[43]. Для людей вроде Харлана Александр был путеводной звездой, примером того, что одному человеку под силу переделать мир и навечно остаться в памяти потомков. Ехавшего позади него Массона, ежесекундно боявшегося свалиться с лошади и отчаянно потевшего в своей старой форме, меньше всего на свете заботила древняя история. Но, потакая американцу, он послушно внимал его разглагольствованиям.

Они приближались к Афганистану северным путем, вдоль Инда. С остальной Азией Индию соединяла густая сеть торговых и паломнических маршрутов. Эти пыльные тропы были кровеносными сосудами мира. Тысячелетиями ими пользовались путешественники и купцы с караванами золота и серебра, шелков и пряностей, яшмы и лазурита, изобретений и верований. Здесь перемещались взад-вперед армии, возводившие на трон царей и созидавшие империи. Сейчас с берега Инда взирал на далекие горы, тяжело дыша и усмехаясь, Иосия Харлан.

Впервые узреть далекий-предалекий водный поток, несший 2000 лет назад победителя мира… Видеть пейзаж, представший его взору… Идти по земле, где проливал кровь Александр…[44]

Обессиленный Массон чувствовал себя безнадежно одиноким, и у него не было настроения подхватывать эти восторги. При переправе через реку он не спускал глаз не с горизонта, а с крокодила длиной 1,8 метра, неподвижно лежавшего на противоположном берегу. Когда ветер поменял направление, он почувствовал смрад: крокодил давно издох и разлагался на жаре. В тот вечер они разбили лагерь на берегу Инда, и Массон засиделся допоздна, «размышляя о людях и картинах, оставшихся позади. Если сомнение и затуманило на мгновение мой ум, гордость за то, что мы забрались в такую даль, отогнала его и укрепила во мне желание идти дальше»[45]. Кроме того (хоть Массон этого и не говорил), у него вряд ли был выбор.

Следующие несколько дней, пока они двигались вдоль Инда к городу Дера-Исмаил-Хан, Харлан без передышки рассказывал Массону об Александре Македонском, юноше-горце, ставшем к 27 годам властелином почти всего известного в то время мира. Этот полководец завел свою армию дальше, чем смели указать ему боги. Мечтатель, чьи мечты осуществились. Харлана не занимали тонкости политики Александра, интриги греков и персов, речения далеких божеств. Его интересовали города Александра: кирпич и известка, золото и мечи.

К зениту своего могущества Александр возвел целую вереницу городов, раскинувшихся по всему миру – от Египта и Малой Азии через сердце Персидской империи до равнин Средней Азии и гор Афганистана. Все они именовались в его честь: Александрия. Всем известна Александрия Египетская, но по империи Александра было разбросано больше дюжины других Александрий. В них персы встречали афганцев, греческие боги превращались в индуистских, китайский шелк начинал свой путь в Рим. Города Александра были величайшим его наследием.

Харлан, мечтавший о собственной империи, гадал, должно быть, где он заложит свой первый Харланвиль (Харландрию? Харланополис?). «Гений, проявленный Александром при выборе мест для своих городов, – размышлял Харлан, – превращал его в непревзойденного зодчего империй»[46]. Но, внушал он Массону, ныне от городов Александра мало что осталось. Почти все его Александрии обратились в пыль. «Думаю, разрушения двух тысячелетий не оставили ни одного архитектурного памятника македонского завоевания Индии»[47].

Массон был в этом не так уверен; понемногу его начинали увлекать рассказы американца.

В пути Харлан и Массон отпраздновали причудливое Рождество. Массон объелся плодами из афганских садов, «свежим виноградом, грушами и яблоками»[48], распух и был совершенно счастлив. Как же далеко осталась лондонская церковь Святой Марии Олдерманбери, где он был крещен и ребенком отмечал Рождество! Так же далеко до квакерского молитвенного дома Харлана в Пенсильвании. К этому времени американец совсем потерял покой. С каждым днем он был все меньше уверен, кто он на самом деле – хищник или добыча. При всем старании он не мог забыть некогда услышанную афганскую поговорку: другие народы, дескать, «ради пропитания пашут и рыхлят землю, мы же предпочитаем копаться во внутренностях наших сородичей»[49].

А еще у Харлана возникли сомнения насчет нанявшего его Шуджа-Шаха. При первой их встрече в Лудхияне он был сражен наповал. Он еще не видывал восточных властелинов, и худой невозмутимый Шуджа, окруженный остатками своих придворных, поразил его до глубины души. «Я увидел в нем, – вспоминал Харлан, – изгнанного законного монарха, жертву изменников, популярную среди подданных»[50].

Но теперь, вспоминая ту встречу, он усматривал в ней кое-что тревожащее. Знакомиться с правителем на пыльных, сонных улицах Лудхияны было странно, а тому оказалось нелегко изображать полноправного монарха. «Никому не позволялось сидеть в его присутствии. Сам генерал-губернатор Индии не претендовал бы на подобные почести. Ни при каких обстоятельствах государь не отошел бы от этикета кабульского двора[51], – писал Харлан. – За мелкое правонарушение был обычай карать кнутом, слух то и дело оскорбляли варварские угрозы отрубать конечности в наказание за неповиновение, которые выкрикивал глашатай»[52].

Когда Шуджа отправлялся на прогулку, все становилось еще более странным. Перед ним по обезлюдевшим улицам Лудхияны семенила ватага придворных, «кричавших о приближении правителя и требовавших неведомо от кого: “Посторонись!” – как будто вокруг кишела верноподданная толпа. Это оглушительное “Посторонись!” звучало заносчиво, словно шествие Шуджи и впрямь внушало кому-то благоговейный ужас, но ужасаться было попросту некому»[53]. Сам Шуджа относился к пребыванию в Лудхияне как к временному неудобству, краткой неприятной интерлюдии вроде отпуска в гостях у противной родни, который нужно перетерпеть перед возращением на трон в Кабуле. Когда Харлан встретился с ним, он успел прожить в изгнании уже 18 лет.

Пока что Харлан считал главной задачей удержать отряд вместе и хорошо кормить Дэша. «Любите меня и моего пса!» – таков был его девиз[54]. Очутившись как-то ночью в одной деревне, Харлан чуть не сровнял ее с землей за отказ местных жителей продать молока для Дэша. Пришлось Харлану «поручить слуге купить овцу, за которую местные заломили головокружительную цену. Часть мяса отдали псу». Когда его четвероногий друг насытился, Харлан разрешил поесть остальным. «Сегодня мы роскошествуем, – недоверчиво пробормотал кто-то, – доедая за собакой»[55]. Многие в кишлаке были безнадежно бедны, «у нас ничего нет, – уверяли они Харлана, – ни зерна, ни муки, ни корма». Но Харлан отказывался им верить, то и дело переходил на крик и пускал в ход угрозы, чтобы, как он выражался, «были удовлетворены наши насущные потребности»[56]. Тем временем старая форма Массона окончательно превратилась в лохмотья, и компания Харлана устраивала его все меньше. Ему совершенно не нравилось обирать бедных крестьян.

Мессианский комплекс Харлана проявлялся все чаще. Он не боялся врачевать и, несмотря на рудиментарность своих медицинских познаний, лечил местных жителей от инфекционных болезней. Одна из его пациенток якобы воскликнула однажды: «“Дайте мне взглянуть на моего спасителя, ему я обязана вторым рождением!” Она простерлась передо мной и не пожалела проявлений истового обожания»[57]. Харлан был на седьмом небе. В Дера-Исмаил-Хан он вошел уже мало в чем сомневающимся и чрезвычайно довольным собой.

Массон воображал, что знает Индию, но Дера-Исмаил-Хан стал для него потрясением. Городок оказался отвратительнейшим во всей Азии, настоящим гнездом самоназначенных шпионов и неудачников. В Дера-Исмаил-Хане можно было купить что угодно и кого угодно. Там кишели лошадиные барышники, торговцы-индусы из Бомбея, святые и грешники (по большей части последние), афганские паломники, потомки Пророка, святоши-скитальцы разной степени искренности, алхимики, прижимавшие к груди полные тайн книги, и тяжело навьюченные верблюды. Харлан разбил лагерь на окраине города и развернул свой американский флаг[58]. В считаные дни стали ходить слухи, что он привез в ящике Шуджа-Шаха[59]. Уж такой это был город.

Наместнику Дера-Исмаил-Хана, набобу, Харлан сразу не понравился. Он счел американца скользким типом со слишком подозрительной поклажей. Если он и не привез в ящике Шуджа-Шаха, то «непременно имел замысел устроить в форту взрыв, отчего погибнет гарнизон и разом рухнут стены»[60]. Набоб тревожился не зря. Харлан не собирался долго ждать. Он приглядел расположенную неподалеку крепость Тахт-э-Сулейман, или «Трон Соломона» – холодную, серую, стоявшую на вершине отвесной горы, на семи ветрах. Оттуда можно было контролировать лежащую внизу долину. Харлан уповал на то, что, посулив денег, сумеет подбить гарнизон крепости на мятеж, после чего она перейдет к нему в руки. Во время раздумий, как настроить гарнизон против их командира Сирва-Хана, его осенило: надо начать собственную маленькую священную войну. «Сирва, – говорили его люди гарнизону, – подлый раскольник, пролив его кровь, вы очистите свои правоверные души, вас будут славить как гази, святых воинов. Не медлите!»[61] Первый американец, ступивший на землю современного Пакистана и Афганистана, принес туда джихад за американские деньги. Divide et impera, решил Харлан[62]. Разделяй и властвуй!

Любуясь, как солнце садится за его гигантским флагом, Харлан был настроен возводить империи. «Посреди этой дикости, – писал он, – флаг Америки казался плодом воображения, но был при этом предвестником натиска, которому нипочем расстояние, пространство и время. Непреклонные сыны Колумбии отважнее всех пускаются в приключения, не страшась суровой доли первопроходцев»[63].

Но, проснувшись назавтра, Харлан обнаружил, что большая часть его армии дезертировала.

– Неужто все до одного? – прорычал он.

– За исключением четверых, – уточнил один из немногих оставшихся слуг[64].

Как оказалось, Массон тоже сбежал.

– Раз так, пусть все расходятся, – пробормотал Харлан. – Мне никто не нужен.

Гуль-Хан и еще несколько человек медленно отступили, бормоча извинения. («Как мне найти слова, чтобы выразить огорчение и негодование – никогда больше не держать мне голову прямо, – я все равно что покойник…»[65])

По их словам, мятеж в крепости Тахт-э-Сулейман не удался. Гарнизон потребовал расплатиться с ним заранее. Тут уж Харлан вскипел: «Трусы и изменники! И я еще звал их в свои партнеры? Видите те горы впереди? Могут ли бездельники, неспособные захватить пустую крепость, штурмовать вершины и отнимать у диких разбойников их твердыни? Они проявили себя в военных делах как женщины, такие мне не нужны. Я знаю им цену. Придется подлецам заплатить за свой стыд. Я отправлю их в утиль, этих презренных собак!»[66]

Перестав гневаться, Харлан уселся под своим американским флагом и решил скорректировать свои ожидания. Строить империю оказалось сложнее, чем он думал.

Пока Харлан топал ногами, Массон пил чай с набобом Дера-Исмаил-Хана на другом конце города. Здесь, в древней цитадели, посреди цветников, любуясь представлением музыкантов и силачей с обезьянами, медведями и необъезженными с виду лошадьми, он едва помнил, что был когда-то Джеймсом Льюисом.

Такова история превращения Джеймса Льюиса в Чарль-за Массона. Она всем хороша, но есть одна загвоздка: как и многие другие истории о Чарльзе Массоне, она необязательно целиком правдива.

2

Выдумщики

Вот уже почти 200 лет люди доискиваются правды о Чарльзе Массоне[67]. Джеймс Льюис – настоящее его имя или один из псевдонимов?[68] Да и был ли он британцем? «Мистер Массон сообщил мне, – доносит один британский офицер, – что он родом из американского штата Кентукки»[69]. (Массон в жизни не бывал в Америке.) Французский исследователь превзошел этого офицера, утверждая, что месье Массон родом из Франции[70]. (Во Франции Массон тоже не был.) Одни верили каждому его слову. Другие считали его настоящим Мюнхгаузеном[71].

«Осенью 1826 года, – так начинается автобиография Массона, – пройдя через государство раджпутов Шекхавати и через царство Биканер, я вошел в пустынные пределы хана Бахавалпура»[72]. Увы, первая же строка его книги содержит ложь. Осенью 1826 года Массон еще находился в сотнях миль оттуда и тянул лямку в Бенгальской артиллерии[73]. Он пересек пустыню лишь год спустя.

Среди бумаг Массона есть записка с рваными краями[74]. В ней он набросал годы своей вымышленной автобиографии, назначив начало своих скитаний на 1826 год. Затем, видимо, для очистки души, он исправил придуманные годы на настоящие, и 1826-й стал 1827-м. Так он заставляет нас сомневаться даже в правильности той даты, когда дезертировал.

Любой, кто берется изучать жизнь Массона, набивает себе шишки[75]. Принципиальная ошибка на первой странице – нормальная плата за решение рассказать его историю. Но тщательнее всего Массон скрывал именно то, как Джеймс Льюис превратился в Чарльза Массона. Сам он никогда об этом не писал, и слышал от него об этом один-единственный человек.

Чтобы выяснить это, надо отправиться в Филадельфию и там сесть в короткий серый поезд (серые сиденья, серый пол, серые стены, серый потолок, седовласые мужчины в серых костюмах смотрят в серые небеса). Выйти через 19 остановок, добраться до Уэстчестера, Пенсильвания, и постучаться в дверь Исторического общества округа Честер. Там, в аккуратном городке, в окружении облезлых мотелей и торговых центров, хранится все, что осталось от Иосии Харлана: его письма, надежды, планы, восхитительный документ о провозглашении его принцем – и полная история дезертирства Джеймса Льюиса.

Вернемся в 4 июля 1827 года, в лагерь Бенгальской артиллерии в Агре. Его покидает не один дезертир, а сразу двое: Джеймс Льюис и его хороший друг Ричард Поттер. Поттер был с Льюисом все время, с того первого утра в Агре до перехода через пустыню Тар, до встречи с Харланом и путешествия в Дера-Исмаил-Хан. (Поттер тоже сменил имя, но, не блеща воображением, стал просто Джоном Брауном[76].) В отличие от Льюиса, он не ушел от Харлана и оставался при нем долгие годы. Поттер и Льюис вместе, бок о бок рисковали жизнью в опаснейших краях мира. Тем не менее Чарльз Массон ни разу не упоминает ни его, ни дезертирство, ни его настоящее имя. Идти по следу Массона – все равно что блуждать в лабиринте, постоянно меняющем форму.

Расставшись с Харланом и Поттером, Массон очутился в саду набоба Дера-Исмаил-Хана, где тоже не чувствовал себя спокойно. Набоб приглядывался к гостю. Знакомы ли Массону чудеса? Недавно поблизости – вот незадача! – был убит некий путник, чья поклажа попала в руки набоба. Среди прочего в ней оказались какие-то британские снадобья, якобы обладающие чудесными свойствами. Не против ли Массон на них взглянуть? Массон быстро разобрался, что это шарлатанские средства наихудшего пошиба: пилюли из мела и цветная водичка, какой торгуют на улицах Лондона, обещая мгновенное исцеление. Каким-то образом все это оказалось в самом сердце Азии. «Я объяснил ему, какие чудеса творят эти снадобья, согласно ярлыкам и приложенным бумажкам, – вспоминает Массон, – но предупредил, что лучше проявить благоразумие и не употреблять их»[77].

Массон понимал, что в этих краях обещание чудес может принести много пользы, но если чуда не получится, если снадобье окажется бессильным против любых недугов, то неразумно ждать следующего утра, чтобы попытаться объясниться. Один неверный шаг – и тебе не жить.

Через несколько дней Массон карабкался по скалам в крепость Тахт-э-Сулейман, над Дера-Исмаил-Ханом. Гора, на которой стояла эта крепость, считалась тем самым местом, где застрял Ноев ковчег. Внизу эта легенда казалась безумной, но по мере подъема в нее верилось все сильнее. Когда Массон оказался внутри крепостных стен, его провели по дымным зловонным проулкам, мимо отрыгивающих верблюдов и надрывающихся торговцев, приоткрыли створку старинных ворот – и он очутился в саду наместника. Вся пыль, весь хаос остались снаружи, внутри же «цвели многокрасочные цветы», в озерах отражались «апельсиновые и гранатовые деревья, сгибающиеся под тяжестью плодов», по безмятежной поверхности пруда скользили бесчисленные белоснежные гуси. В жизни Массон не видывал такой красоты[78].

Сыну и визирю наместника Аллахдад-Хану, общество Массона понравилось. Нравился ему и алкоголь. А когда Аллахдад-Хан был пьян, общество Массона нравилось ему особенно. Массон привык к стуку в дверь по ночам. «Как-то вечером Аллахдад-Хан вернулся домой настолько пьяный, что пришлось придерживать его в седле»[79]. Проезжая мимо скромного жилища Массона, визирь остановился посреди дороги и потребовал, чтобы тот вышел и выпил с ним за компанию. Вся свита визиря принялась барабанить в дверь, в окна и в стену, пока заспанный Массон не вышел, наскоро одеваясь и силясь улыбнуться. Он еще не успел застегнуться, а ему в руки уже сунули чашу, и вся компания устремилась во дворец. Качаясь в седле и разглагольствуя о поэзии и любви, Аллахдад-Хан «не выпускал мою руку, я поспешал рядом и очень боялся копыт его коня… Когда мы достигли покоев, он распустил всех, кроме двух-трех людей и своих музыкантов. Он был в приподнятом настроении, просил меня остаться, чтобы мы, по его словам, наделали снарядов, переправились через реку и напали на сикхов. Потом он показывал рисунки и пел песни на слова Хафиза, но это длилось недолго»[80]. Под действием вина Аллахдад-Хан уснул, пуская слюни и совершенно счастливый.

Ты, странник,

Ты, оставляющий все это позади,

Не спорь с нами,

С теми, кто пьет чашу

До самого дна.

До сотворения мира

То был единственный наш дар.

Мы вкушали полные чаши

Сладчайшего небесного нектара

И горькое вино утрат[81].

Массон обошел на цыпочках храпящего визиря и отправился домой, на боковую.

То ли вино было тому виной, то ли наместник стал поглядывать на него с подозрением, то ли победила охота к перемене мест. Так или иначе, в один прекрасный день Массон «повстречал факира, который, узнав о моем желании отправиться в Кабул, стал уговаривать меня не медлить. Мне понравился его облик, знакомые убеждали ему довериться, и я сразу решил уйти с ним». Факиры – святые люди, жившие на подаяния незнакомых людей, – часто встречались на дорогах Индии. В тот же самый день Массон отправился в путь вместе с ним, «решив, что все будет хорошо»[82].

Возможно, пение стихов Хафиза при первых отблесках зари, с затуманенной вином головой, сыграло в этом внезапном уходе кое-какую роль.

Ты долго раздумывал,

Что ж, теперь ныряй в море.

Пусть волны накроют твою голову.

Боишься глубины?

Хочешь мочить волосы по одному?

Бог свидетель,

Так ты никогда ничего не узнаешь[83].

Они составили странную пару – Массон и факир – по дороге из Тахт-э-Сулеймана. После долгих лет маршей в строю Ост-Индской компании Массон воображал, что полуголодный факир не сравнится с ним выносливостью. Но не прошло и нескольких часов, как он понял, что ошибался. «Мой необычный друг и проводник вел меня вперед, без колебания выбирая нужные тропы и проявляя присущую факирам невозмутимость; когда мы добрались до палаточного лагеря, я, несмотря на сильную усталость, испытал облегчение оттого, что моего спутника там хорошо знают». Массон изрядно позабавил факира и его друзей тем, что повалился наземь и стал растирать себе стоптанные ступни. «Приняли и разместили нас хорошо, но люди принялись убеждать факира, что напрасно он взялся мне помогать»[84].

До Массона быстро дошло, что есть и другая проблема. Пока они шли по предгорьям, факир мог добывать пропитание благодаря подаяниям правоверных. Но рыжеволосому чужаку никто не подавал, особенно такому, кто не знал ни слова на местных наречиях. Как-то утром, проснувшись, он испытал сильный голод. Дело было в Рамадан, когда правоверные мусульмане (то есть все до единого в радиусе сотни миль) постились до заката. Но желудок Массона не соглашался поститься. Поэтому Массон отошел от лагеря в рощицу фруктовых деревьев, где «при помощи веток и камней сбил несколько плодов. Но тут какая-то женщина, заметив меня, вытащила из плетня кол и стала немилосердно меня охаживать в наказание за нечестивое пренебрежение постом. Мои уговоры только усиливали ее негодование, и я уже не знал, как мне быть». Град ударов принудил его попытаться объясниться на смеси персидского и ломаного пушту[85]: «Зачем сердишься? Я “ференги” (иностранец)». Слово «“ференги” помогло: женщина бросила свое оружие, повинилась, что обозналась, и даже помогла мне снимать с веток плоды, делая это куда ловчее, чем я»[86]. Массон захромал обратно, побитый, зато сытый и усвоивший полезный урок по уважению традиций. По крайней мере, думал он, ему стало не до сбитых ног.

Но вскоре стертые до кровавых мозолей ноги опять дали о себе знать. Хромота заставила Массона проститься с новым другом-факиром. На долгие годы ноги превратились для него в докучливую проблему. Его дневники полны описаний мозолей, сочащейся из обуви крови, трескающихся ступней, испуганных, которых привлекали его нижние конечности, и попыток незнакомцев оказать ему помощь. Массона ждала слава одного из величайших путешественников XIX века, однако тело его было создано для легких прогулок по английским пустошам и для несильных заморозков, а не для преодоления перевалов Гиндукуша и зимних афганских ветров.

Массон не знал в точности, куда идет и что сделает, когда туда придет, он знал одно: путешествовать в одиночку по приграничным областям Афганистана равносильно самоубийству. Без проводника-факира можно было почти не надеяться выжить. Вокруг злодействовали мародеры, поэтому жители кишлаков ночевали на крышах, забирая наверх лестницы[87]. В ремне штанов у него были спрятаны мелкие серебряные монеты, но их совершенно не хватало, чтобы благополучно пересечь эту местность. Оставалось полагаться на доброту людей в пути.

Первая его попытка «к кому-нибудь прибиться»[88] оказалась неудачной: он едва ушел живым. Это произошло, когда он повстречал на дороге двух человек. Один из них «попросил вытянуть руку, я решил, что его цель – успокоить своего спутника [доказав, что Массон – не злой дух], и послушался». Наивность чуть не свела его в могилу: трудно было не предвидеть дальнейшее. «Он схватил меня за запястье и вывернул мне руку, отчего я, не сумев воспротивиться, очутился на земле. Он велел своему спутнику изучить, что в узелке у меня на спине, я тем временем уверял их, что являюсь слугой набоба»[89]. Мало что еще можно было бы предпринять, чтобы сократить свои дни, разве что нести табличку «ограбьте меня» на полудюжине языков или сунуться в горы с шайкой воров.

Спустя несколько дней он так и поступил: отправился в горы с воровской шайкой.

Всего через несколько часов в этой компании он стал замечать несуразности: новые друзья вели себя странно. «Многие веселились, изображали жестами, как перерезают кому-то горло и стреляют из лука; мне оставалось только вторить их смеху»[90]. Вскоре смех Массона стал натужным, и он испуганно вцепился в свои жалкие пожитки. Отряд остановился на ночь в кишлаке. С товарищами Массона местные жители были преувеличенно вежливы, а на него самого косились. Он почти не сомкнул глаз и наутро решил расстаться со своими новыми спутниками. Тогда жители и открыли ему глаза. «Мне объяснили, что те – воры… что вежливость была вызвана страхом… жители не понимали, как я, разумный вроде бы человек, умудрился податься в горы с такими людьми»[91].

Ясно, что разумным Массон не был. Оставалось удивляться, как этот наивный бедняга до сих пор жив.

Проскитавшись неделю-другую один, Массон достиг отчаянного состояния и умственно, и телесно. Вид у него был ужасный, запах от него шел и того хуже. Однажды он забрел в какую-то деревню и был оставлен на ночлег в местной мечети. Но сначала его принудили помыться. «Пришел деревенский брадобрей: он остриг ногти на моих руках и ногах, что потребовало целой операции; мои деревенские друзья не отстали от меня и после этого вымыли вопреки моему желанию… после чего я изъявил желание отдохнуть»[92].

Мало-помалу Массон начал кое-что замечать. Все, кого он встречал, пытались уличить его в каких-то хитростях, хотя он ничего такого не замышлял. Раз-другой он пытался выдать себя за афганца, но результаты были неутешительными. Его манеры за столом были возмутительными, молитвы граничили со святотатством, курить кальян он не умел: «Я подавился и заплевал весь сосуд»[93]. Поэтому ему раз за разом приходилось сознаваться, что он странствующий ференги, но и этому никто ни на секунду не поверил.

Офицер-сикх, сборщик податей, принял Массона за агента Ост-Индской компании. Когда он путешествовал с купцами, встречные думали, что «имущество в караване принадлежит мне, а мой бедный вид – уловка, чтобы избежать затруднений в пути»[94]. То был край выдумщиков. Каждому приходилось притворяться, каждый гадал, кто такой Массон. Чтобы выжить, он должен был кем-то стать и производить при этом хорошее впечатление. Но как? Пока что он выбросил эту мысль из головы и просто продолжил путь.

* * *

Позади остались сотни миль. У Массона уже отняли деньги, пожитки, почти всю одежду, он был близок к смерти. С гор дул ледяной ветер, а он не мог найти ни пропитания, ни крова на ночь. Полуголый, перепуганный, трясущийся от холода и безнадежно одинокий, он уже сомневался в том, что доживет до рассвета.

Новые беды начались накануне, на пыльной бурой местности под Кандагаром, где Массон рискнул отужинать с незнакомыми людьми. После еды он уже легкомысленно готовился ко сну, когда один из недавних сотрапезников, подойдя, вдруг отвесил ему пощечину. Приняв это за шутку, Массон натянуто улыбнулся. В ответ на просьбу отдать свой плащ он улыбнулся с еще большим недоумением. Не иначе, славный малый демонстрирует свое хорошее настроение… но в следующий момент Массона повалили на лопатки. Столпившиеся вокруг люди вцепились в его лохмотья, нанося ему удары и выкрикивая оскорбления. На нем оставили только обувь и исподнее, предоставив мерзнуть ночью в горах, и предложили спать на голой земле, «предупредив, чтобы не вздумал ночью сбежать, потому что тогда меня разорвут собаки. Я растянулся на земле, размышляя о своем безрадостном положении, но утешаясь мыслью, что друг не порывается сорвать с меня хотя бы исподнее»[95].

Наутро хозяин прогнал Массона пинками, назвав его кафиром, неверным, за то, что он не стал молиться, при этом «он восседал на той одежде, которую у меня отнял накануне вечером»[96]. Массон весь окаменел от холода, его избитое лицо одеревенело. В палатку входили люди, кто с палкой, кто с плеткой, кто с острым тяжелым камнем. Напрасно Массон пытался унять дрожь. Сначала они улыбались и здоровались, потом набросились на него. Он едва не потерял сознание от боли. «Я не сомневался, что меня хотят убить… Когда взошло солнце, они оставили меня почти совсем нагого»[97]. Окровавленный, хромой, с кружащейся головой, пожираемый страхом, Массон побрел прочь.

Шагов от силы через тридцать его «окликнул некто, предложивший подкрепиться хлебом перед уходом. Пришлось мне вернуться, потому что отказ значил бы верную смерть. Снова я оказался лицом к лицу с моими обидчиками. Вместо того чтобы меня накормить, они стали совещаться на мой счет; как я понял, речь шла о том, чтобы меня скрутить и сделать рабом»[98]. Позвали старика, знатока ислама, и задали ему вопрос, «позволяют ли закон и Коран превратить меня в раба, после того как накануне вечером мне было оказано гостеприимство». Массон затаил дыхание. Он знал, что эти люди вольны поступить с ним так, как захотят. Лишь набожный старец мог его спасти. Это и произошло: тот ответил, что обращать Массона в рабство несправедливо, не по закону и не по Корану[99]. Массон поведал ему на ломаном персидском, как дурно с ним обошлись. «Старик высказал величайшее сожаление, сурово отчитал моих обидчиков и велел вернуть мне имущество». Они отказались, но он «схватил одного грабителя за руку и приказал все мне возвратить. Его приказ был исполнен»[100].

К несчастью для Массона, пока все это происходило, шаровары, где было спрятано его серебро, пришли в такое состояние, что монеты посыпались на пол. Один из грабителей, «сверкая глазами, подобрал эти жалкие деньги, остававшиеся у меня»[101]. Массону было не до спора, он радовался, что может унести ноги; весь в следах побоев, он хотя бы вернул себе почти всю одежду и чуть-чуть денег, не истек кровью и остался в живых.

Казалось бы, худшее на тот день осталось позади. Но нет! Вечером Массон поравнялся на дороге с погонщиками верблюдов. Не успел он пожелать им мира и процветания, как они набросились на него. «Увы, я снова стал жертвой грабителей. У меня отобрали одежду и деньги и взамен швырнули драные штаны, не прикрывшие даже колен; мне оставили только башмаки, оказавшиеся для них не то слишком большими, не то маленькими». На сей раз от стыда и отчаяния Массон вступил было в драку. Но его попросту высмеяли и ничего не вернули. Он умолял погонщиков, взывал к их достоинству как мужчин и мусульман, просил пощады, но «их это только смешило»[102].

Немного погодя Массон лишился даже обуви. К этому времени он уже видел грабителя в каждом встречном. Убегая от очередного подозрительного человека, он угодил в лапы к целой банде. Удача окончательно ему изменила: эти люди тоже оказались грабителями. Он проклинал судьбу, в который раз убедившись в своем невезении. «Мои лохмотья снова ощупали; будь у меня еще хоть что-то, забрали бы и это. Старший из них спросил: “Что с тебя взять?” и тут же потребовал поменять мои башмаки на свои мерзкие, в пятнах пота шлепанцы». Массону пришлось подавить отвращение и удовольствоваться этой обувкой[103].

Следующая ночь выдалась очень холодной. Полуголый, дрожащий Массон знал, что ему необходимо отыскать кров. Он подкрался к лагерю кафела, торгового каравана. К этому времени он превратился в фигуру настолько жалкую, что вызвал у купца подозрение. В ответ на просьбу Массона о пище главный в караване «честно ответил, что ничего не даст, и запретил сопровождать кафела»[104]. Дрожа под открытым небом в одном драном исподнем, Массон умолял о помощи у каждой палатки, у каждого костра, но его раз за разом толкали назад, на холод. Он стучал зубами, был весь в слезах и близок к крайнему отчаянию.

В ту ночь жизнь Массону спас не купец, не знаток Корана, не принц, а простой погонщик верблюдов. «Он развел костер и усадил меня рядом, сказав, что не отвергнет меня, ибо Аллах милостив и даст все, что мне нужно»[105]. Всю ночь просидел Массон у костра доброго погонщика, «подтянув колени к подбородку», слишком замерзший и напуганный, чтобы уснуть. Перед рассветом какой-то солдат сжалился над сгорбившимся у углей беднягой и «накинул мне на плечи бурку из овчины… Я вскочил было, чтобы его поблагодарить, но оказалось, что от жары спереди и холода сзади у меня свело ноги, и я был вынужден остаться в той согбенной позе, в которой засиделся»[106]. Дрожащий Массон поблагодарил жалостливого человека, как смог.

Когда Джеймс Льюис дезертировал, то очень непохоже было, что он изменит историю мира. Если все оборачивалось против него раньше, то не вызывало сомнения, что так продолжится и впредь. В такие ночи, когда он оставался один в целом свете, в сотнях миль от друзей, его покидала последняя надежда. Что же придавало ему сил?

Массон был все более одержим – и не собственным выживанием, не успехом бегства от Ост-Индской компании, а Александром Македонским. Почти каждый, с кем он сталкивался, мог кое-что рассказать: поделиться слухами о древних развалинах где-то за горизонтом, показать гнутую серебряную монету, висящую на детской шейке, назвать Александра Македонского своим предком. «Я уже находился в той части страны, где, без сомнения, совершал свои подвиги Александр Великий»[107], – пишет Массон. В отличие от тех, для кого Александр был героем-завоевателем, «цивилизатором», добравшимся до самых далеких уголков земли, Массон видел его одиноким человеком вдали от родины, греющимся у костра на горном склоне. Скитаясь по ухабистым дорогам, кляня свои стертые в кровь ноги и гадая, когда ему снова перепадет крошка хлеба, он мысленно переваливал через горы, пересекал равнины, воображал армии со слонами, персидских лучников, македонскую пехоту и самого Александра верхом на коне.

На самом деле Массон следовал не за Александром Македонским, а за своей мечтой. Сможет ли он найти следы похода Александра? Столетиями ученые гадали об этом в Европе, сидя в своих мягких креслах в полной безопасности. Массон же очутился прямо там, где могли оставаться эти следы. Но как проследить маршрут похода двухтысячелетней давности, никем даже не задокументированный? С чего начать, не имея книг, карт, денег, поддержки, да еще когда над тобой висит смертный приговор? Пока что его манил всего-навсего мираж, но и это согревало ночами, когда казалось, что против него ополчился весь мир. Возможно – то есть не исключено, – он в конце концов поведает миру всю историю Александра Македонского.

День за днем он постигал силу историй. Встреченный в пути юноша робко попросил у него приворотный талисман, «чтобы добиться взаимности той, в которую влюблен, или побудить ее следовать за ним, как собака». Массон был вынужден отклонять эту просьбу. Но юноша оказался упорен. «Пришлось мне чиркнуть что-то на бумажке, он остался доволен и прошел со мной две-три мили»[108]. Прошли недели, прежде чем Массон опять столкнулся с такой же уважительностью. (Впрочем, когда юноша обнаружил, что талисман не сработал, его могли обуять совсем другие чувства.)

Слыша ломаный пушту Массона, люди все чаще принимали его за паломника, совершающего хадж. Хаджи нередко попадались на дорогах Индии и Афганистана, и, как полагал Массон, «святость обеспечивала им хорошее обращение, за которое они платили благословениями и, если владели грамотой, записками с заговорами, заклинаниями, советами от всех бед и хворей»[109]. Но кое о чем он не знал: что многие, называвшие себя хаджи, на самом деле были паломниками не больше, чем сам Массон. Они попросту смекнули, что вернейший способ наесться и получить ночлег – это использовать чужую набожность. Массону доводилось завидовать хаджи, но прикидываться таковым он не осмеливался – наверное, как он сам считал, от излишней осмотрительности.

Но настал день, когда «я стал отвечать всем встречным, что я хаджи»[110]. Питание тут же улучшилось: с черствого хлеба и ворованных фруктов он перешел на жареное мясо и густые супы, стал запивать сытные кушанья сладким чаем. Тогда он попробовал повысить свой ранг до «саида», потомка Пророка. Это сработало и того лучше. В деревнях стали соревноваться за привилегию предоставить ему ночлег. Он ел досыта, лохмотья сменились новыми хлопковыми одеяниями. Однажды, набравшись дерзости, он представился в очередном кишлаке афганским принцем и был поражен, когда сработало даже это.

Прошло несколько недель, и он стал смотреть на мир совершенно иными глазами. Теперь он сам всюду видел обман – и обманщиков. Многие странники действовали гораздо изощреннее, чем он. Однажды Массон оказался в деревенской мечети вместе с двумя другими незнакомцами и был поражен, что и они, святые люди, согласно их уверениям, нашли отговорки, чтобы не совершать вечернюю молитву. «Меня не просили молиться, потому что я назвался факиром, а факирам позволено грешить». Один из его соседей был якобы саидом, другой – и подавно принцем. Разоблачить второго не стоило никакого труда: он ни в чем ничего не смыслил, и меньше всего в исламе. «Саид» «поведал о своих скитаниях в Тибете, где бродяг кормят с золотых блюд. Он так часто упоминал Дели, что я понял, откуда он». «Я заключил, – пишет Массон безо всяких угрызений совести, – что в тот вечер милостями набожных людей пользовались сразу трое самозванцев»[111].

Возможно, думал Массон, он сможет найти себе местечко в этом мире жуликов.

Он усвоил кое-что важное. Когда входишь в комнату, полную незнакомцев, у тебя есть немного времени, чтобы стать тем, кем хочешь ты сам: принцем или нищим, паломником или ученым, силачом или слабаком. Если мастерски преподнести свою историю, тебе поверят. Чем дольше Массон находился в Афганистане, тем больше убеждался, что может залезть в любую шкуру и увидеть мир чужими глазами. Он мог толковать с паломниками о тяготах в пути и шепотом обмениваться секретами с алхимиками. Он научился заунывной песне попрошайки, пышному приветствию принца, целительному прикосновению лекаря. День за днем, слушая чужие рассказы, он создавал себя заново.

Как-то раз Массона обогнали в пути «трое солдат-белуджей на верблюдах. Один из них крикнул мне по-персидски: “Эй ты, узбек!” Я возразил, но он настаивал. Мулла уверенно сообщил верующим в большой мечети, что я турок… Там же меня ежедневно навещала женщина, радуя гостинцами – фруктами, сладостями и прочим – и выпрашивая у меня благословение. Я никак не мог понять, почему она считает, что я могу ее благословить, пока не подслушал, как она говорит своей товарке, что я дурачок из Мастунга»[112].

В Афганистане, крае выдумщиков, власть рассказчика была безмерна. Там Массон осознал себя рассказчиком.

3

Рассказчик

Положение Массона было далеко не безопасным. Ни один выходец с Запада еще не путешествовал по Афганистану так, как он: без денег, без слуг, без официальной охраны. День за днем, месяц за месяцем простой солдат Джеймс Льюис становился все дальше, уступая место выдумщику Чарльзу Массону. Не без колебаний он сделался ненадолго лекарем, врачуя «холодной водой, паутиной и наложением рук»[113] и таращась в потрепанный том «Новой Эдинбургской фармокопеи». Сезон дождей он провел в Лахоре, столице Ранджита Сингха[114], в усадьбе одного из европейских наемников махараджи Жан-Франсуа Аллара. Днями он просиживал у Аллара в цветнике, слушая, как барабанит по крышам дождь и как кричат узники Аллара. (С менее желанными гостями Аллар бывал не так радушен, как с Массоном: он зажимал им пальцы в тиски и использовал узников на принудительных работах[115].) На некотором отдалении находился мавзолей Анаркали[116], придворной Великого Могола – великолепная проба архитектурных сил, предшествовавшая Тадж-Махалу. Туда же переместился гарем другого наемника махараджи, Жан-Батиста Вентуры. Мавзолей навевал Массону воспоминания об Агре и Бенгальской артиллерии, но он ни с кем не делился этими мыслями.

Каждый день Массон гадал, как долго сможет поддерживать свою легенду. Ответ всегда оказывался одинаковым: его рассказы будут казаться достоверными столько, сколько пожелает он сам. Поэтому однажды, сильно затосковав по дому, он решил испытать свое мастерство на британцах.

Через неделю-другую майор Дэвид Уилсон, командир британского форта Бушер на берегу Персидского залива, записал, что к нему пожаловал путешественник Массон из Америки, «где он не бывал уже десять лет»[117]. Много дней Массон плел басни о полях Кентукки, приемах в Санкт-Петербурге, драгоценностях Тегерана. Если акцент его и подводил, то нечасто – только когда он расписывал страны, куда не ступала его нога. Массон пользовался гостеприимством Уилсона долгие месяцы, и ни разу бравый офицер не заподозрил, что откупоривает свои лучшие вина для бывшего рядового Бенгальского артиллерийского полка Джеймса Льюиса, разыскиваемого за дезертирство.

Стартовав из Бушера, Массон не спеша объехал древние города Персидской империи, побывал в Тебризе и в Багдаде, повсеместно развлекаемый британскими офицерами. В пути он повстречал еще одного рассказчика себе под стать.

В деревне Сох к северу от Исфахана[118], под сводами древнего золотого караван-сарая, его познакомили с хаким-баши, то есть главным лекарем персидского шаха. Важного вида молодой человек, с трудом тащивший по коридору стопку постельного белья, сонно глянул на Массона и довольно-таки неправдоподобно представился «синьором Туркони» из Милана. «Потом деревенские старшины подали для хаким-баши шахиншаха[119] великолепный завтрак»[120]. Синьор Туркони поведал Массону, что «в Тегеране его познания понадобились в целях изготовления снадобий для нужд красавиц из гарема»[121], а в данный момент он спасается от жены-армянки, «от которой, по его откровенному признанию, сбежал, не простившись»[122]. В Багдаде Массон узнал, что «синьор», бойкий юнец, прибыл туда несколько лет назад из Константинополя, как и некий врач, проживавший прежде у католического епископа и подсказавший ему, что если у него есть голова на плечах, то проще всего наполнить пузырьки разноцветными жидкостями – это был бы наилучший способ разбогатеть. Юнец, нисколько не разбиравшийся в медицине, так и поступил»[123].

Каждую свободную минуту Массон использовал для чтения. Он поглощал труды древних историков об Александре Македонском: Плутарха, Арриана, Квинта Курция Руфа, Диодора. После долгих одиноких скитаний он набрел наконец на те самые истории, о которых столько грезил. Массон читал как одержимый и переписывал вручную страницу за страницей. Вскоре он убедился, что все, что рассказывал ему об Александре Харлан, было поверхностным и неполным.

Об Александре Македонском написано много, но все это неправда.

Факты весьма скудны.

Александр родился в 356 году до н. э., отцом его был македонский царь Филипп II, учителем – сам Аристотель. В 20 лет, после убийства отца, Александр занял трон. Через два года он повел свою армию на восток, через Персидскую империю. Рассуждая стратегически, это как если бы Бельгия решила завоевать Россию: не столько безрассудство, сколько самоубийство. Персия была мировой сверхдержавой, имела огромную армию и неисчерпаемую вроде бы казну. Но Александр захватил Персию, проведя серию потрясающих кампаний. Он побеждал во всех боях, при любом соотношении сил. В конце концов он сверг царя царей Дария III и провозгласил себя Владыкой Азии.

И вот Александр богаче и могущественнее любого европейца в истории. Но и этого ему мало. Он ведет свою армию все дальше на восток, в Афганистан и в Индию, вступает в сражения с армиями неведомых царей, ездящих на слонах, на краю известного мира и еще дальше, пока его измученные воины не бросают оружие на берегу Инда и не отказываются идти дальше. Александр умер в Вавилоне в возрасте 32 лет. Его империя начала разваливаться еще до того, как тело Александра успело остыть.

Эта история уже выглядит невероятно. Слишком многое в ней озадачивает: почему Александр продолжал двигаться дальше? Для чего все это было нужно? С самого момента кончины Александра историки не прекращают попытки его понять. Попытки эти по большей части проваливаются. Кем был Александр и почему так поступал, остается загадкой. Никого, не считая Иисуса, не обсуждали так много. Никого не понимали так мало. Но чем больше читал об Александре Македонском Массон, тем четче осознавал: Александр хотел, чтобы мы продолжали гадать.

Александр Македонский покинул Грецию в сопровождении официального летописца своего похода, Каллисфена. Тот собирался составить полный отчет о кампании, но не успел: Александр велел его казнить. Одни историки пишут, что Каллисфен был распят, другие историки – что он, «проведя семь месяцев в цепях», якобы скончался «от обжорства и от некой болезни, передаваемой вшами»[124]. Александр оставил в истории своей жизни огромные лакуны, предоставив потомкам заполнять их.

В годы, последовавшие за смертью Александра, авторы так и не пришли к единому мнению о его жизни. О нем пошли безумные, волшебные россказни. Евреи рассказывали о жертвоприношениях Александра в Иерусалимском храме[125]. (Нет, нога Александра никогда не ступала в Иерусалим.) Согласно египетским историям, настоящим отцом Александра был фараон-изгнанник, однажды проникший в спальню к Олимпиаде[126]. (Точно нет.) Есть еще легенды об амазонках, о его путешествиях на дно морское и даже в Эдем. (Все это басни.) Александр Македонский сам стал легендой.

Массону хотелось узнать его. Каким он был, прежде чем стал Александром Великим? Его стали так называть лишь спустя долгое время после смерти. Причем этот титул изобрели, скорее всего, римляне, а не греки[127]. Но с чего начать? Александр не оставил дневников. Своего историка он убил[128]. Но Массон нашел способ заглянуть в душу Александра: с помощью его затерянных городов.

Затерянные города чаруют мир с тех самых пор, как Платон впервые упомянул Атлантиду:

На этом острове, Атлантиде, сложилась великая и грозная держава царей, власть которых простиралась на весь остров, на многие иные острова и на некоторые части материка. Кроме того, они и на здешней стороне владели Ливией до Египта и землями к западу… Позднее же, когда начались страшные землетрясения и потопы, за один день и бедственную ночь вся их воинская сила разом провалилась под землю, да и остров Атлантида исчез, погрузившись в море[129].

В XIX веке воображение людей дразнила уже не гибель Платоновой Атлантиды, а Александровы города. Куда бы ни пришел Александр Македонский, повсюду он основывал города: до сих пор неизвестно, сколько всего набралось этих Александрий. Древний историк Плутарх приводит огромную цифру – 70, другие ограничиваются парой десятков. Сложность состоит и в том, чтобы решить, что считать городом. Разумеется, список открывает гигантская метрополия Александрия Египетская. Но как быть с поселением, размерами едва превышающим укрепленный военный лагерь, – безопасным местом для воинов, которые не могли продолжать поход по старости или из-за тяжелых ранений? В 1831 году все обычно сходились в следующем: во-первых, почти ни одна из Александрий пока не найдена. Во-вторых, находка хотя бы одной перевернула бы мир.

Вернувшись в Бушер, Массон забросил свои байки про Санкт-Петербург и Кентукки и стал сплетать для Уилсона совсем другие кружева. Теперь он опирался на свои новые познания и рассказывал, как несколькими годами ранее наткнулся на один из затерянных городов Александра Великого. Александрия Букефалия – самая странная из всех Александрий: названная в честь Буцефала, коня Александра, она была заложена в мае 326 года до н. э. на берегу некой реки в современном Пакистане. Ее координаты остаются загадкой по сей день.

«Я попал в Пенджаб при неблагоприятных обстоятельствах, – объяснял Массон Уилсону, – лишившись всех книг и прочего имущества, а моя память, хотя и содержала главное о незабвенном походе Александра, утратила теперь те подробности, которые были бы полезны при исследовании»[130].

Опрашивая самых старых жителей деревушки неподалеку, я узнал, что раньше на обоих берегах реки стояли два города[131]. Я отправился на место одного из них и нашел множество остатков некогда обширного города, но время было к нему так немилосердно, что уже ничего нельзя было сказать ни о его очертаниях, ни об архитектуре. Я отправил людей трудиться на развалинах, и при раскопке были обнаружены золотые, серебряные и медные монеты Александра Великого, общим числом 27, с одинаковыми цифрами и надписями, за исключением одной. На ее лицевой стороне был поясной портрет Александра, на оборотной – спешившийся лучник и надпись «Букефалия»[132].

«Сейчас я припомнил, – продолжал Массон, – что во время боя на берегах реки Биас конь Буцефал был ранен и от этого ранения умер и что в память об этом несравненном скакуне Александр заложил два города, назвав их в его честь, по крайней мере так пишет Плутарх[133]. Поэтому мне было нетрудно предположить, что передо мной эти древние Букефалии»[134]. К этому моменту Уилсон уже сидел на самом крае стула. Это еще не все, продолжал Массон: там был огромный курган – почти без сомнения могила любимого коня Александра, но проникнуть внутрь кургана Массон не сумел «за отсутствием всякого подобия входа»[135].

Уилсон был ошеломлен. Остались ли у Массона те монеты? Можно ли на них взглянуть? Увы, нет. «За неимением у мистера Массона в то время средств он не смог продолжить раскопки. На беду, в Мултане[136], на обратном пути в Синд, он сильно захворал и был обобран: так исчезли остававшиеся у него монеты»[137]. Массон с прискорбием поведал Уилсону, что ни его записи, ни зарисовки, ни карты не сохранились.

И неудивительно, ведь Массон, похоже, все это сочинил[138].

Уилсон не замедлил уведомить британского посланника в Персии Джона Кэмпбелла о замечательном открытии своего гостя. Тот, восхищенный не меньше Уилсона, заставил Массона взять у него деньги и велел не сомневаться в его поддержке в случае обнаружения и других городов Александра Македонского. Массон был поражен, он не ожидал, что его россказни дадут такой результат.

Сам того не зная, недавно он действительно наткнулся на настоящий затерянный город. Более того, на целую затерянную цивилизацию. Через несколько недель после ухода из Лахора, прежде чем отправиться в Бушер, он забрел в ту часть Пенджаба, где уже более тысячи лет не бывал ни один западный путешественник. После утомительного дня и «длинного перехода» Массон продирался сквозь густой кустарник, не представляя, где находится. Внезапно заросли расступились, и впереди открылась равнина с руинами Хараппы[139]. Взор Массона уперся в огромный искусственный холм, окруженный кривыми инжирными деревьями с треснувшими от старости стволами. «Западнее высилась зубчатая скала, увенчанная развалинами зданий»[140].

Массон был заворожен. Долго, пока не стемнело, он пытался понять, что это за место. Он нашел «два круглых камня с отверстиями, которые один известный факир назвал браслетами для запястий». Других открытий, кроме туч мошкары, не было. При этом перед Массоном простирались руины города более древнего, чем любая Александрия, – этому месту предстояло стать одной из величайших археологических достопримечательностей всей Азии. Более 4000 годами ранее Хараппа представляла собой большую, полную жизни метрополию, которая гордилась своим золотом и бронзой, фантастическими скульптурами и изысканными печатями с единорогами. Тысячелетиями все это было скрыто от глаз европейцев. Но в тот день Массон не знал, как поведать историю этого места. Как он ни старался, руины упрямо безмолвствовали. Он не мог заставить их заговорить.

Вернувшись в Бушер, Массон не торопился снова сниматься с места. Но он знал, что должен принять решение. Обратная дорога в Лондон была для него если не открыта, то более-менее понятна. Он оставался вне досягаемости Ост-Индской компании. Благодаря целой веренице чудес он выжил и при этом сумел выпасть из поля зрения. Тогда почему же в один прекрасный день он расстался с комфортом британской резиденции и подался не в Лондон, а в противоположную сторону, в Кабул?

Ответ прост: виноват был Александр Македонский. В Лондон Массон вернулся бы с пустыми руками. Долгие месяцы, проведенные в Индии и в Афганистане, убедили его в одном. Он мог понять Александра-человека – не Александра-легенду – лучше, чем кто-либо еще. Он мог поведать об Александре так, как этого еще никто прежде не делал. Но чтобы мир прислушался к Массону, он должен был отыскать что-то вещественное: не просто рассказ об одном из затерянных городов Александра, а самую настоящую Александрию. А для этого надо было вернуться в Афганистан.

Не сказать, что по натуре он был храбрым человеком, но, валяясь у Уилсона на диване и лакомясь халвой, он пришел к мысли, что путешествие стоит риска. Почему бы не попытаться? Казалось, что его обман сработал, Ост-Индская компания определенно махнула на Массона рукой. Ему предоставлялся удобный шанс. Массон знал, что таким, как он, удача улыбается только раз в жизни.

Поэтому в апреле 1831 года Массон снова отправился в Кабул.

Первое путешествие через Афганистан едва не стоило Массону жизни. В этот раз все должно было сложиться иначе – потому что в этот раз сам Массон был другим.

Первые, с кем судьба на этот раз свела Чарльза Массона, – трое английских военных. Он пересек Персидский залив, и солдаты поднялись на борт его корабля, собиравшегося бросить якорь в Карачи[141]. Действуя с ленивой уверенностью мелкого начальства, они задержали Массона и его команду. Шли дни, задержанных не отпускали, вымогая невеликую мзду, но Массон и команда не намеревались открывать кошельки. «Двое из троих, – вспоминал Массон, – вели себя так невежливо, что я приказал команде не кормить их; поголодав два дня, они поневоле погрузились в рыбацкий баркас и отплыли на берег». На борту остался один военный. «Он заинтересовался моей аптечкой и вымогал у меня лекарства. Увидев в этом шанс избавиться от него, я дал ему изрядную дозу слабительной ипомеи». Вскоре третьего военного скрутил неудержимый понос. Бледный, трясущийся, сгибающийся пополам, он «с облегчением сел в рыбацкий баркас и отплыл следом за первыми двумя»[142]. Вскоре после этого Массон благополучно сошел на берег в Карачи.

Он не подозревал, что до сих пор находится в розыске. Ост-Индская компания отличалась злопамятностью. В североиндийском городке Лудхияна, совсем недалеко от двора Шуджа-Шаха, некий тихий неприметный человек собирал слухи, гулявшие по всему субконтиненту, и все чаще слышал о дезертире, именовавшемся теперь Чарльзом Массоном.

Из Карачи Массон устремился на север, в городок Сонмиани, где думал познакомиться с купцами, отправляющимися в Афганистан. Там с ним произошла «метаморфоза», как он сам это назвал[143]. «Я сидел один в своей съемной каморке на базаре в Сонмиани, когда какой-то купец, толстый и хорошо одетый, остановился напротив с намерением обратиться ко мне, но почему-то быстро отвернулся и ушел. Я сидел по-турецки на кровати и был, по здешней моде, без сорочки; настроение у меня было неважное, и облик мой был мало располагающим. Как я понял, этим я и отпугнул купца; чтобы в следующий раз этого не произошло, я облачился в чистое белое одеяние, сварил кофе и принял позу поблагороднее. Пил я, за неимением фарфора, из чистого стакана, передо мной лежали две-три книги. Вскоре тот пуштун появился снова, как будто не для того, чтобы ко мне обратиться, раз он уже посчитал меня недостойным своего внимания. Но, случайно бросив на меня взгляд, он удивился метаморфозе. Не успел он оправиться от удивления, как я обратился к нему громко и учтиво: “Ас-салам алейкум!”[144] Он, естественно, ответил “Ва-алейкум салам”[145] и подошел. Я предложил ему сесть»[146]. Купец в тот же вечер уезжал на север. «Он спросил, не поеду ли я с ним, я ответил утвердительно. Тогда он взял мои ладони, положил их себе на глаза и объявил, что его свела со мной судьба»[147].

Так Массон освоил величайшее мастерство: исчезать – и появляться мгновение спустя в новом обличии.

Пуштуны говорят, что после сотворения мира у Бога осталась груда камней и Он сложил из нее Афганистан. Путешествие по афганскому приграничью, даже в хорошей компании, было сопряжено с множеством рисков. Однако Массону все вокруг казалось невероятным и прекрасным: бурые пыльные равнины, широкие изумрудные долины, золотисто-красные горы со снежными вершинами. Дремля в седле из-за недосыпа, он «воображал, что путешествует по сказочной стране»[148]. Он буквально влюбился в эти края.

Дорога оставляла на Массоне свой отпечаток. Одежда его истрепалась, волосы стояли дыбом, глаза покраснели. Но и этот новый облик был Массону на руку. Перед жителями древнего Калата[149] он предстал непонятным субъектом, полубезумцем в лохмотьях, от которого можно было ждать чего угодно. Такой человек вызывал интерес. Особенно Массон приглянулся Дин-Мохаммед-Хану, знатному афганцу и алхимику-неудачнику. «Дин-Мохаммед, – вспоминал Массон, – обратился ко мне с двумя скромными просьбами: помочь родить сына и научить его делать золото»[150]. Этот алхимик-самоучка не упускал из виду ни одного странника, и «чем непригляднее тот выглядел, тем крепче была его надежда, что тот обладает каким-то важным секретом». Когда в Калате объявился Массон, Дин Мохаммед «велел одному из своих племянников натащить мне плодов лайма, потому что его посетила мысль, что из сока лайма можно добыть что-то ценное. В другой раз он понадеялся на уксус семилетней выдержки»[151]. Несколько недель Массон наслаждался ролью подмастерья алхимика. В краю выдумщиков он превратился в виртуозного обманщика.

Последний отрезок своего пути в Кабул, снова в компании купцов, Массон проделал без приключений. Когда четверо предприимчивых белуджей[152] попытались стрясти с путников деньги, Массон тепло их поприветствовал и пригласил вместе покурить. Уже через несколько минут белуджи лежали на земле без чувств, «как околдованные»[153]. Доза гашиша в предложенной им трубке свалила бы с ног и тигра.

В то время мало что в мире могло сравниться с Кабулом. Издали видна была каменная стена великой крепости Дост-Мохаммеда[154] Бала-Хиссар. Ниже раскинулся город: лабиринт старинных домов и базаров, где торговали ароматными дынями и каштанами, инжиром и гранатами, подмороженной шелковицей, которая была спрыснута розовой водой. За Бала-Хиссаром над городом возвышались заснеженные горы.

Дорога в Кабул вилась среди фруктовых садов, осыпавших землю густым слоем лепестков, и аккуратных огородов. В отдалении, в тени чинар, прятался мавзолей Бабура, императора Великих Моголов. Когда разнеслась весть о приходе каравана, друзья и родственники купцов хлынули из города ему навстречу, «празднично одетые, с угощением – редисом и салатом. У меня не было там ни родни, ни друзей, и некому было меня приветствовать. Но и мне как спутнику купцов было позволено угощаться, и я со всей душой присоединился к радости вокруг»[155].

9 июня 1832 года Массон вошел в ворота Кабула после путешествия, затянувшегося почти на пять лет. «Я видел страну и ее жителей, – рассуждал он, – так, как вряд ли увидит все это кто-нибудь из европейцев»[156]. Он в восторге бродил по улицам города, дивясь его богатству. «День моего появления был отмечен вишневым базаром, вишня – первая ягода в году… Вряд ли в мире есть место, способное превзойти Кабул обилием и разнообразием плодов, и вряд ли любой другой город может тягаться с ним красотой»[157]. На оставшееся у него серебро Массон снял комнатушку в старом Армянском квартале, в тени Бала-Хиссара. Любуясь оттуда городом и вкушая простоквашу со льдом, он впервые за годы скитаний чувствовал себя как дома.

Старая афганская поговорка гласит: «Сначала приходит один англичанин-путешественник; потом приходят двое и рисуют карту; потом приходит армия – и она захватывает страну. Поэтому лучше убить первого же англичанина». Сам того не зная, Массон стал причиной появления этой свирепой поговорки. Он оказался тем самым первым англичанином.

4

Дикий Восток

У Джозефа Вульфа выдался плохой день. Он находился в Афганистане, был гол и бос и никак не мог найти Потерянные Колена Израилевы[158]. «О, если бы меня видели сейчас мои английские друзья, они бы вытаращили глаза, – бормотал Вульф себе под нос, приближаясь к Кабулу. – Я наг, как Адам и Ева, даже без фартука из листьев, чтобы прикрыться»[159].

За несколько недель до появления в Кабуле Массона Вульф спустился с гор, располагая лишь рыжей бородой длиной фут для прикрытия своей наготы. Он представлял собой исключение из правила, что путешествия расширяют кругозор. Годами он странствовал по Египту, Персии и Крыму, занимаясь проповедничеством, и с каждым днем превращался во все более брюзгливого догматика. Встретив однажды вооруженных до зубов афганцев, он обозвал их еретиками и предрек им адский огонь. Ответом стало их задумчивое молчание. «Пожалуй, – обратился к нему один из афганцев, – мы зажарим тебя в брюхе дохлого осла, сожжем живьем и пустим на колбасу»[160]. В конце концов они сорвали с бедняги всю, до последней нитки, одежду и отпустили его на все четыре стороны. Вульф даже одетым представлял собой занятное зрелище. «Его совершенно плоское, изрытое оспой лицо имело мучнистый цвет, волосы – цвет льна, серые глаза навыкате смотрели пристально и вселяли страх»[161]. В голом виде он и вовсе превратился в невиданную диковину.

В Кабуле, уже одетым, Вульф попытался обратить правителя Афганистана Дост-Мохаммед-Хана в веру Христову. Исполненный рвения, хоть и сталкиваясь с вежливым недоумением, он часами уламывал одного придворного знатока ислама. «По мнению самого Вульфа, в этом споре он одержал победу»[162]. Вульфа занимал вопрос, что будет с рыбой, когда при конце света высохнут моря. («Можно будет ее засолить!»[163]) Он говорил низким голосом, на малопонятном английском с сильным немецким акцентом, помогая себе «бурной жестикуляцией»[164]. Порой его голос повышался на целую октаву и превращался «в причудливое сопрано, и так неожиданно, что трудно было удержаться от смеха»[165].

В Кабуле Вульф пробыл недолго. Он сумел пройти по Хайберскому перевалу, не лишившись одежды, и оттуда двинулся к городу Гуджарат, что к северу от Лахора, во владениях Ранджита Сингха. Туда он добрался после наступления темноты, когда рынки опустели, а лавки закрылись. Нимало не обескураженный, он пришел к самому большому зданию в городе, дворцу наместника Гуджарата, и стучал в дверь до тех пор, пока ее не отпер заспанный стражник. Вульф потребовал немедленно отвести его к наместнику.

Стражник повел его по темным коридорам дворца, освещенным факелами на стенах. Сначала тишину нарушали только их шаги, потом Вульф услышал пение. Кто-то гнусаво исполнял последнее, что Вульф ожидал здесь услышать:

Янки Дудль к нам верхом

Приезжал на пони.

Шляпу круглую с пером

Звал он макарони[166].

Так Вульф повстречал в дворцовых покоях Иосию Харлана, курившего в тот момент кальян.

Прежде чем потрясенное выражение сменилось на лице Вульфа чем-то другим, Харлан представился: «Я свободный гражданин Североамериканских Соединенных Штатов, из штата Пенсильвания, из города Филадельфия. Мой отец – квакер. Мое имя Иосия Харлан»[167].

Впервые в жизни Вульф не нашел, что сказать.

Все четыре года после бегства Чарльза Массона из Дера-Исмаил-Хана, из его отряда, Харлан не сидел без дела. Сначала он пошел на Кабул, все еще надеясь посадить на трон Шуджа-Шаха, но его разношерстная армия быстро растаяла. Подыскивая в пути ночлег, он выдавал себя за принявшего ислам странника, «откладывающего обряд обрезания до прихода в Кабул, где есть мастера по этой части»[168]. Дойдя до Кабула, Харлан не стал свергать Дост-Мохаммед-Хана, а поселился у его брата, Джабар-Хана, и принялся развлекать того «экспериментами с ртутью, извлечением масла из воска, превращением стали в порох и прочими бесполезными фокусами»[169]. По-прежнему мечтая пройти по следам Александра Македонского, Харлан пытался уговорить Дост-Мохаммеда отпустить его дальше, в Индию. Но вместо этого Дост-Мохаммед поручил американцу помочь брату, Амир-Мохаммед-Хану, сбросить лишний вес. «Это был крайне тучный человек, которого не могла выдержать ни одна лошадь. Он перемещался в паланкине, который несли восемь человек, или в крайнем случае на слоне»[170]. Харлан, собиравшийся вести через Хайберский проход[171] афганскую армию, поневоле заделался первым в Кабуле мастером похудения.

Одно время Харлан вынашивал план «прикинуться греческим врачом и в качестве такового добраться до Китая. На границе Китая он собирался полгода учить китайский язык, а потом попасть в Пекин, там втереться в доверие к императору, возглавить армию и устроить революцию!»[172] («Какой же ты самоуверенный фантазер! – подумал Массон, узнав об этом. – Только и умеешь, что строить планы!»[173])

К счастью, миру не удалось лицезреть, как Харлан проникает в Запретный город[174]. К 1829 году он забросил свой план снискать славы в Китае, а Шуджа-Шаха променял на двор Ранджита Сингха в Лахоре. При первой встрече с сикх-махараджей Харлан «попытался прикинуться скромным и непритязательным человеком, наделенным при этом невероятными талантами и многого достигшим. Поразительно, но благодаря своему нелепому одеянию, огромной шляпе необычной формы и внешности благопристойного пророка он добился своего»[175]. Махараджа отнесся к гиганту-американцу как к забавной диковине, необычной домашней собачке, и причислил его к своему зверинцу из иностранных наемников. «Будешь наместником Гуджарата, кладу тебе 3000 рупий в месяц, – сказал он Харлану. – Будешь хорошо себя вести – станешь получать больше, а не то отрежу тебе нос»[176]. Увидев, что нос Харлана цел, Вульф «принял это за доказательство его хорошего поведения»[177].

Вел себя Харлан, конечно, плохо. В Гуджарате ходили слухи, что он «занимается алхимией в своей крепости»[178]. На самом деле занимался Харлан фальшивомонетничеством. Он изображал факира, «отпустил длинные, до плеч, волосы, восседал на леопардовой шкуре… сжимая в одной руке длинный жезл, а пальцами другой перебирая такие длинные четки, что на них впору было бы повесить худшего мошенника всего Пенджаба, он то бормотал себе что-то под нос, то шевелил губами, словно повторял “бисмилла”[179]»[180]. Даже по прошествии стольких лет он не перестал гневаться на Массона[181]. Сделать обрезание он так и не соизволил.

Тем временем Массон вел в Кабуле сонную размеренную жизнь. Он был сам себе хозяин. Никто не обращал внимание на щуплого оборванца, шатающегося по базарам и торгующегося у прилавков с фруктами. Массон мало чем мог привлечь к себе внимание, разве что двумя-тремя книгами на чужом языке, компасом, картой и астролябией. Он одевался в лохмотья и всем своим видом воплощал плачевность бытия. У него не было «ни слуги, ни лошади, ни мула, чтобы перевозить поклажу»[182]. Тем немногим людям, которые спрашивали, чем он занимается, Массон представлялся «англичанином, священником Массоном, уже двенадцать лет не бывавшим на родине и посвятившим все эти годы скитаниям»[183].

«Лениться слишком я привык и прежде не писал в дневник, – записал Массон спустя пару недель жизни в Кабуле. – Вести дневник теперь хочу я, с одиннадцатого дня июля»[184]. Но побороть дурные привычки тяжело: первая же его запись в дневнике полна пропусков.

Вскоре Массон узнал, что не он один в последнее время пришел в Кабул этим путем. Не считая пресловутого преподобного Вульфа, два британских путешественника, Александр Бёрнс[185] и доктор Джеймс Джерард, провели в Кабуле несколько недель и ушли за считаные дни до появления там Массона. Они направлялись на север, в Бухару – древний город Шелкового пути, прячущийся среди пустынь Узбекистана. Бёрнс говорил, что он не шпион, но ему никто не верил[186]. Он был одержим Александром Македонским не меньше, чем Массон, и даже просил называть его «вторым Александром»[187].

В конце лета Массон получил заманчивое приглашение. Примерно в 150 км к северо-западу от Кабула находится Бамиан. Ведущие туда горные перевалы так круты и опасны, что эта область была почти полностью независима от столицы. На требования Дост-Мохаммеда платить подати бамианские хазарейцы[188] годами отвечали «по старинной хазарейской традиции – камнем или козой: держа одной рукой козу, другой камень, хазареец говорил, что если афганцы готовы принять козу вместо овцы, то они ее получат, а если нет, то последуют камни»[189].

Дост-Мохаммед хотел с этим покончить. Он поручил одному из самых грозных своих военачальников, «влиятельному и могущественному»[190] Хаджи-Хан-Какуру, потребовать с Бамиана давнюю налоговую задолженность. Заодно это позволяло удалить Хаджи-Хана из Кабула. «Всем своим поведением Хаджи-Хан намеренно вызывал недоверие правителя»[191]. Последние месяцы он негласно собирал собственную армию[192]. Самые знатные афганцы были у него в должниках. При этом Хаджи-Хан «неоднократно спасал Дост-Мохаммеда от его брата, пытавшегося его ослепить или даже убить»[193].

Если в Афганистане назревал заговор, Хаджи-Хан хотел быть в его эпицентре. Теперь он звал Массона с собой в Бамиан.

Массон годами слышал рассказы о Бамиане. Раньше там оказывались лишь считаные европейцы, которые, возвращаясь из Бамиана, рассказывали невероятные вещи о руинах города на горе, об огромных древних фигурах без лиц, вырубленных в скалах. Никто не знал, кто их вырубил и кого они изображают: богов ли, давно забытых царей?[194] Что еще могло там таиться? Что если Бамиан – один из городов Александра Македонского?

Массон знал, что должен увидеть Бамиан собственными глазами. Дорога туда считалась опасной даже среди афганцев, поэтому приглашение Хаджи-Хана было равносильно дару свыше. Он арендовал за несколько рупий послушную лошадку и 10 сентября 1832 года выехал из города в лагерь Хаджи-Хана. Массон недолго прожил в Кабуле и знал о Хаджи-Хане немного. Он понятия не имел, в какую историю его втягивают[195].

Путешествие вышло поучительным. Некоторые из людей Хаджи-Хана быстро прониклись к Массону симпатией. По той же дороге в Кабул гнали отары овец[196], и к ночи весь отряд мечтал о жареной баранине. Массон привык к лишениям, с которыми сопряжены путешествия в одиночку: тогда еда и кров были для него роскошью. Но у нынешних его спутников был другой подход. Разбивая на ночь лагерь, они требовали у жителей ближних кишлаков еду. Те отказывались, и тогда гости хватались за сабли. Непокорные брались за ум и приносили «гороховые или ячменные лепешки и большие фляги с кипяченым молоком»[197]. «Но эти подношения гневно отвергались, – пишет Массон. – Странная картина: пятеро голодных афганцев отказываются утолить голод, но делалось это с умыслом. Им предлагали барашка – его тоже сначала отвергали. Но это еще не значило, что жизнь барашка спасена». Укладываясь спать, спутники Массона громко кляли «негостеприимных неверных»[198]. Всё в Афганистане было предметом торговли.

К утру «уловка афганцев срабатывала: за ночь им успевали зажарить целого барана». Но люди Хаджи-Хана продолжали задирать нос, и только после того, как им с рыданиями целовали сапоги, они соглашались снизойти и вкусить великолепный завтрак: «нежную баранину, кислое молоко, горячие лепешки»[199].

Массону было так стыдно за свое участие в этом представлении, что он догнал владельца барана и заставил его взять деньги[200].

Лагерь Хаджи-Хана на берегу реки Гильменд представлял собой беспорядочную кучу палаток с голодными на вид солдатами, лошадьми, бивачными кострами и одним утомленным слоном. Здесь же были и загадочные чужаки: аптекари – отец и сын, – не отходившие от своих огромных коробок со снадобьями, и парочка святош сомнительного вида, в чьей палатке Массон, к своему огорчению, очутился.

Вечером, еще до ужина, Хаджи-Хан велел привести Массона. Он «многословно изъявил радость видеть меня и объяснил, что в Кабуле, занятый делами, не мог уделить мне внимание, теперь же мы будем неразлучны»[201]. К удивлению Массона, его «поместили рядом с Ханом»[202]. Знай он своего благодетеля лучше, это стало бы поводом для тревоги. Но по неведению он решил, что Хаджи-Хан просто рад его лицезреть.

За ужином – пиалами с рисом и мясным рагу – Хаджи-Хан раскрыл карты. Дост-Мохаммед, дескать, дал ему впятеро меньше войска, чем обещал[203]. С некоторых пор они друг другу не доверяли[204]. Хаджи-Хан знал, что Дост-Мохаммед не слишком огорчится, если где-нибудь на пути в Бамиан его уложит шальная пуля. Хаджи-Хан «зависел об обстоятельств, и главной его целью было уцелеть[205]. Постепенно разговор перешел на историю, и он «заметил, что всякий, кто читал истории о Чингисхане или о любом великом человеке, ставшем падишахом, согласится с необходимостью пренебречь семейными узами. И что только благодаря убийству близких они достигли вершин власти; если он хочет быть таким же удачливым, как они, то тоже должен быть жесток»[206]. Его люди громко выразили свое согласие с этим кредо, а Массон встревоженно заерзал.

Перспектива кровопролития значительно подняла Хаджи-Хану настроение. «Он – ференги, – взревел Хаджи-Хан, схватив за руку Массона, – можно ли позволить ему рассказать соотечественникам, что Хаджи-Хан вышел из Кабула с отважными всадниками, с пушками и со слонами и вернулся, ничего не предприняв? Не бывать этому!»[207] Тут-то Массон и понял то, что все остальные в шатре уже знали: Хаджи-Хан не был намерен возвращаться в Кабул, он шел в Бамиан захватывать власть. Массон запланировал небольшое археологическое приключение, а попал в лапы к одному из самых отчаянных военных вождей Азии, затевавшему военный переворот.

Через несколько дней путешественники разбили лагерь под боком у дракона.

По рассказам хазарейцев, некогда в долине Бамиана обитал дракон, сеявший страх, сжигавший дотла дома и обращавший в пепел целые кишлаки. Он пожирал крестьян и скот, целиком проглатывал овец и выплевывал кости. Но потом в долину прискакал Хазрат Али, зять пророка Мухаммеда, и сразился с драконом. Застав его спящим на краю долины, он выстрелил дракону в глаз и убил на месте.

Массону показали останки дракона: его туловище, перегородившее долину, обратилось в камень, грива пахла серой, из черепа продолжал вытекать мозг «в виде ручейков среди красных, желтых и белых скал»[208]. «Ярко-красная скальная порода около черепа была якобы окроплена драконовой кровью»[209].

Той ночью, как только все улеглись спать, Хаджи-Хан опять послал за Массоном[210]. В самые темные ночные часы они сидели вдвоем у костра и делились своими мечтами. «Хан хвастался своими видениями, содержавшими поучения, как возвеличиться; говорил, что страна афганцев и узбеков осталась “би-сагиб”, без хозяина, и что нам с ним следует воспользоваться случаем и стать властным тандемом – падишахом и визирем»[211]. Дост-Мохаммед «не может настигнуть нас в Бамиане: следует быть самому себе хозяином»[212]. Пока у Массона кружилась голова от таких перспектив, Хан снял с пальца кольцо с печаткой, символ власти, и протянул ему.

Массону не хотелось становиться царем, но и оскорблять Хаджи-Хана ему не хотелось. Очень аккуратно, с улыбкой, он отказался взять кольцо, «уверяя, что у Хана оно сохранится лучше всего»[213].

К своей палатке Массон возвращался словно в бреду. Перед рассветом было холодно и ясно[214]. Пытаясь уснуть, Массон думал о том, что мир вокруг становится все более странным. После утреннего пробуждения ночной разговор показался ему сном. «Я уже забыл, – записал он, – кому из нас двоих предстояло стать падишахом»[215].

Ничего из того, что видел Массон в прежних скитаниях, не подготовило его к Бамиану. Тропа, тянувшаяся в долину, была узкой и опасной: по одну сторону от нее высились отвесные склоны, по другую разверзлась бездонная бездна. Александр Бёрнс, прошедший здесь несколькими месяцами ранее, двигался по тропе едва ли не ползком. «Над нами нависали устрашающие вершины, там и сям скалы грозили обрушиться. Примерно милю нельзя было ехать верхом, и мы шли пешком, боясь заглянуть в пропасть»[216]. Потом их взорам предстала долина, обрамленная крутыми горами, «местами алыми, местами синевато-серыми, кое-где вздымающимися вертикально вверх»[217]. На дальнем краю долины, на почти вертикальной горе, находился разрушенный город Голгола.

Потом на другом склоне, изрытом пещерами, возникли подобно миражу две огромные фигуры без лиц, вырубленные в скале. На Массона взирали Будды Бамиана. Над ними возвышались пики хребта Кох-и-Баба, «Отца Гор».

Безмолвная долина была укутана снегом. «Зима наступила раньше срока, снопы ушли под снег. Даже древние старцы не могли упомнить такого»[218]. Берега реки Кундуз, вьющейся по долине, уже «были скованы льдом»[219].

Массон не верил своим глазам. Стоя у подножия скал, он смотрел, задрав голову, на двух Будд и не понимал, во сне он это видит или наяву. «При взгляде на них издали, – писал за тысячу лет до этого персидский путешественник Яхья ибн Халид, – пришлось бы опустить глаза в благоговейном страхе. Тот, кто при виде их проявит непочтительность, должен будет вернуться туда, откуда они не видны, а потом приблизиться уже с полным вниманием и готовностью к поклонению»[220].

Хаджи-Хан и его люди встали лагерем у ног Будд[221]. «Хан, щедро раздававший дары, уже давно исчерпал все, что захватил с собой из Кабула». Поэтому, когда местные старейшины пришли к нему с приветствиями и в надежде на традиционные подношения, его помощникам пришлось срочно искать выход. Найденное ими решение оказалось типично афганским вариантом притчи о хлебах и рыбах: каждого старейшину, выходившего из шатра Хаджи-Хана с подарком, перехватывали слуги Хана, выкупали у него этот подарок и тайно заносили его обратно в шатер, где Хаджи-Хан вручал его следующему в очереди»[222].

Хаджи-Хан шел в Бамиан не для того, чтобы расточать дары. Разбив лагерь, он приступил к «конфискации и грабежам»[223]. Отбиралось все, что не приросло к месту: не только деньги и украшения, но и скот и предметы домашней обстановки. Когда некоторым его людям понадобилось укрытие, он завладел старой крепостью и «выгнал на зимнюю стужу восемь десятков семейств, лишив людей дров и корма для скота и не желая внимать мольбам старух из замка, появившихся перед ним каждая с Кораном, требовавших устрашиться Аллаха и проявить милосердие»[224]. Хазарейцы Бамиана столетиями страдали от угнетения и дискриминации, но от той жестокости, свидетелем которой оказался сейчас Массон, он испытывал тошноту и клялся себе, что впредь будет путешествовать один, следуя поговорке хазарейцев «Позже бывает лучше».

Массон ускользнул из лагеря, чтобы обследовать заброшенный город, громоздившийся над Бамианской долиной. Он был известен как Голгола, «Город криков». Не замечая холода, Массон провел долгие часы среди заметенных снегом развалин, слушая завывание ветра на пустых улицах. «Даже самый бесчувственный человек не вынес бы устрашающего свиста ветра среди башен и шпилей. Этот звук настолько необычен, что зачастую, оказываясь поблизости, я не мог не заслушаться, не обратить против желания взор на эти развалины и не застыть в ожидании, пока душераздирающий вой повторится»[225]. Жители Бамиана «считают эти скорбные потусторонние звуки криками погибших душ»[226].

Город лежал в руинах по простой причине: имя ей было «Чингисхан». Когда в 1221 году армия монголов подошла к Бамиану, местные жители «оказали сопротивление, обе стороны стали осыпать друг друга стрелами и камнями из катапульт». Это было опрометчиво. Если верить персидскому историку Ата-Малику Джувейни, судьба города решилась по нижеследующей причине:

Внезапно волею Рока, сокрушившего всех эти людей, из города была выпущена стрела, поразившая… любимого внука Чингисхана. Монголы поспешили захватить город, после чего Чингисхан приказал перебить всех – и людей, и скот, – не брать пленных, не щадить никого, даже плода в материнском чреве; и чтобы впредь там не обитала ни одна живая душа. Он нарек это место «Ма-у-Балих», что по-персидски значит «Плохой город». С тех пор никто там не селится[227].

С высоты Голголы Массону была видна вся долина. В «глубоком раздумье и недоумении»[228] силился он осознать то, что представало его взору. И чем дольше он смотрел, тем меньше понимал, на что смотрит.

В те времена никто не знал, что бамианские изваяния – это Будды. Прежде Афганистан был одним из величайших мировых центров буддистской религии и культуры: к его горным склонам льнули монастыри, на равнинах стояли бесчисленные ступы – сооружения для молитв и созерцания. В былые времена в Бамиане жили и молились более тысячи монахов – кто в монастырях в долине, кто среди скал как отшельники. В Бамиане собиралось столько отшельников, что их пещеры («называемые в народе “самуч”»[229]) покрывали горные склоны, как пчелиные соты.

Огромным Буддам было примерно полторы тысячи лет. Тот, что меньше, высотой 4,5 метра, был выбит в скале в середине VI века. Второй, высотой целых 53 метра, появился полвека спустя. Эти Будды не просто украшали безмятежные места паломничества на краю известного тогда мира, ведь Бамиан тогда служил неспокойной стоянкой на Шелковом пути. Будды были раскрашены в броские цвета: тот, что крупнее, – в ярко-красный; тот, что меньше, – в снежно-белый. Их блеск и убранство были таковы, что китайский путешественник Сюаньцзан посчитал их отлитыми из бронзы.

Но исламское завоевание региона привело к тому, что буддизм в Афганистане не закрепился. Даже его история оказалась забыта.

Вообразите, что, гуляя по улицам Рима и видя почти на каждом углу церкви, вы при этом не знаете, что это такое и к какой религии некогда принадлежало… Бамиан был самым удивительным местом, какое когда-либо видел Массон, но впервые в жизни ему оказалось мало просто чувства «загадочности и потрясения»[230]. Ему требовались ответы: задрав голову и глядя на колоссальные выщербленные статуи, он хотел знать правду об этом месте. Он понимал, что это в любом случае не один из затерянных городов Александра Македонского[231]. Но Массон понятия не имел, с чего начать. Он чувствовал себя глупцом.

Перед ним высилось одно из чудес света, а он сам оказался одним из немногих сынов Запада, забредавших сюда на протяжении долгих веков. И при этом он не знал, что делать. С собой у него был всего один лист бумаги. «Вся пачка, которую я захватил из Кабула, израсходована, – сокрушался Массон, – в основном на письма солдат из лагеря своим друзьям, а бумагу, которую я заказал, так и не доставили из Кабула, отрезанного от нас снегами. От секретаря Хаджи-Хана, испытывавшего те же трудности с бумагой, я получил как большое одолжение этот самый лист, который вынужден беречь и использовать только для наиболее достойной цели. Бумага никудышная, но я был признателен и за такую»[232].

Стоя у подножия меньшего Будды, Массон заметил ступеньки, ведущие внутрь скалы, и опасливо ступил на них. Он с трудом протискивался в узком темном проходе, вырубленном в красной скале, но забирался все выше. Свет сочился из узких щелей[233]. Поднимаясь, он видел в эти щели то край одеяния Будды, то его огромную ладонь, то отвислую мочку уха. Снаружи царствовало безмолвие, ветер нес клочки черного дыма.

Выбравшись на свет над головой Будды, Массон узрел мир еще более прекрасным и причудливым, чем мог помыслить. На зимнем солнце ослепительно белел снег. В пещерах ближе к вершине скалы синел на солнце лазурит, желтело золото[234]. Всюду, куда бы ни глянул Массон, виднелись купола, резьба, восхитительные фрески[235]. То не просто примечание к известной истории, а целая исчезнувшая цивилизация, неведомая западной науке. Это было подобно тому, чтобы открыть для себя все краски мира: Массон понял, что здесь, в Афганистане, первооткрывателей ждет целый мир чудес.

У Массона кружилась голова. Даже его наброски отсюда, годами остававшиеся черно-белыми, запестрели разными цветами. В этот момент, глядя сверху на Бамиан, он понял, что хочет поведать миру историю Афганистана. Он еще не знал, как это сделать, но понимал, что «стоит на пороге открытия»[236]. Его сердце радостно трепетало. «Inveni portum, Spes et Fortuna valete. Sat me lusistis, ludite nunc alios!»[237][238] – подписал Массон свой карандашный рисунок пещер.

В ту ночь небеса озарял нескончаемый звездопад[239].

Прошло несколько недель, и Массон снова очутился в Кабуле. Обратный путь в компании нескольких слуг Хаджи-Хана сложился неудачно и едва не стоил ему жизни. Метель заметала его по пояс и грозила похоронить в сугробах[240]. Бывали ночи, когда его гнали прочь от убежища камнями и проклятиями, и он был вынужден ночевать на земле, завернувшись в плащ[241]. До Кабула он добрался обмороженный и полумертвый, в изодранной одежде, со сбитыми в кровь ногами, почти ослепший от метелей[242]. То, что он выжил, казалось даром свыше.

Вернулся он как раз на Рождество[243].

В 1924 году два французских археолога осторожно вскарабкались на скалу в Бамиане. Их целью была пещера, уходившая вглубь отвесной скалы над головой второго, высокого Будды. Оказавшись там после опасного восхождения, они, затаив дыхание, стали торжествующе озираться. Трудно было вообразить другое столь же недоступное место: возможно, здесь никого не бывало на протяжении долгих веков. Они долго привыкали к темноте, ожидая, что их взорам предстанут неописуемые богатства.

А потом один из археологов с упавшим сердцем увидел прямо у себя перед носом две нацарапанные на камне строки:

If any fool this high samootch explore,

Know Charles Masson has been here before[244][245].

5

Город-в-Предгорье

В зимние месяцы жители Кабула сидели в четырех стенах, завернувшись в тяжелые тулупы. Замерзало вино, «ночью лопались от мороза медные сосуды»[246]. Но Массон был счастлив, невзирая на стужу. Никто не знал, путешественник он, шпион или сумасшедший, и не хотел знать. «Мало найдется мест, где чужак может так же быстро почувствовать себя как дома и со всеми сойтись, как в Кабуле. Нигде, наверное, все так не заботятся о довольстве и развлечениях чужака. Он должен быть весел, если же нет, то это упрек гостеприимству его хозяев и друзей. Я не пробыл в Кабуле и месяца, а уже перезнакомился не знаю с каким количеством людей и бывал гостем у них дома»[247]. Мусульмане, христиане, иудеи, индуисты жили бок о бок, вместе ели, вместе отмечали праздники, шли в общих похоронных процессиях[248]. «Они посещали свадьбы друг друга, участвовали в решении мелких дел, возникающих в обществе»[249]. Христианин одаривал своих соседей-мусульман в Навруз, исламский Новый год, и «звал их к себе в гости на Рождество»[250]. В нынешнем Афганистане почти ничего этого не сохранилось. Старый город превращен в руины. Старый образ жизни почти забыт. Но в 1833 году Кабул был одним из самых толерантных городов в мире.

(Толерантность Кабула была почти что агрессивной. Когда кто-то из местных христиан хотел принять ислам, визирь подвергал его допросу, выспрашивая, «что дурного он нашел в собственной вере, принуждающего его сменить ее, и упрекая в никчемности и беспринципности»[251].)

Массон посвящал целые дни прогулкам по Кабулу. Городской базар был одним из чудес Азии. Индийского ученого Мохан Лала, путешествовавшего вместе с Александром Бёрнсом (и неоднократно спасавшего его от смерти), трудно было удивить, ведь он вырос в Дели. Но кабульский базар его поразил. «Те части базара, что под крышей, превосходят любое воображение. Прилавки громоздятся один над другим, переливаясь мишурой, и все вместе сливается в одну мерцающую массу, как звезды, светящие сквозь облака»[252].

Бродя между лавками, торгующими по случаю зимы «дикими утками и воробьями»[253], Массон не подозревал, что за ним следят.

В Кабуле работал соглядатай Ост-Индской компании, внимательно следивший за приездами и отъездами новых в городе людей. Вскоре после возвращения Массона из Бамиана этот человек доносил, что, «пока я сидел в одной из лавок базара, мимо меня прошел человек, на вид европеец: серые глаза, рыжая борода, коротко остриженный, без чулок и без обуви, в зеленой шапке, с кувшином факира или дервиша через плечо. Но на дервиша он похож не был и разглядывал все с любопытством чужака. Я сказал хозяину лавки, бывавшему в России, что человек этот, должно быть, русский, тот ответил: “Да, все, кто его видит, так и говорят, да только он – афганец”. Тот человек затерялся в толпе, а через несколько дней я снова его увидел, окликнул, но не получил ответа, он очень быстро ушел»[254].

Донесение шпиона быстро преодолело горы и попало в Индию. Сам он решил при следующей встрече с рыжим незнакомцем не дать ему уйти.

Тем временем Массон посвящал вечера чтению и составлению маршрута Александрова войска. Решить отыскать затерянный город нетрудно, но гораздо труднее, как начинал понимать Массон, разобраться, с чего следует начать поиски.

В 1812 году, занимаясь поиском Петры, Иоганн Людвиг Буркхардт[255] попросту спрашивал дорогу.

Буркхардт скитался по Ближнему Востоку, выдавая себя за шейха Ибрагима ибн Абдаллу, и всем встречным задавал вопросы про Петру, древний торговый город в горах Иордании. В конце концов ему рассказали о тропе, ведущей в некую тайную долину, рядом с которой якобы находится могила пророка Аарона. Буркхардт пошел по этой тропе, все глубже врезавшейся в скалу из песчаника. Наконец, когда вся его одежда покрылась пылью, его взору предстала Петра:

Гор не касалась здесь искусная рука,

Здесь чудо превзошло уменье молотка,

Прекрасный город цвета нежных роз

Средь скал в безмолвье вечном произрос —

Лишь ветру древности средь пустоты внимая…[256]

Когда Буркхардт вернулся в Европу, открытие им Петры сделало его известной личностью. Однако в Иордании это вызвало недоумение: «открытие» Буркхардта было известно в тех краях на протяжении многих веков. Египетский султан Бейбарс побывал там в XIII веке, за пятьсот лет до него.

Массон знал, что найти какой-нибудь из затерянных городов Александра Македонского будет далеко не так же просто. Большинство городов Александра утрачены навсегда: даже сегодня строить догадки об их местонахождении – все равно что наугад расставлять флажки на карте. «Чаще всего факторов, позволяющих отождествить тот или иной древний объект с современным, вообще не существует, – писал недавно Питер Фрейзер, – и все споры об этом бесплодны. Почти любая попытка сделать предположение чуть точнее древнего источника заходит в тупик»[257]. Но Массон, сидевший в тулупе у костра в Кабуле, быстро смекнул, которую из Александрий он будет искать.

В 329 году до н. э. Александр Македонский стоял у подножия горного хребта Гиндукуш и взирал на восток, в направлении неведомого мира. Он и его войско зашли дальше, чем любые греки до них, одержали множество побед, превзошедших блеском деяния героев старины. Казалось, до края света им уже рукой подать. «Александр повел свою армию к Кавказским горам, – писал Арриан, – основал там город и нарек его Александрией. После, принеся жертвы всем богам, которым привык жертвовать, он повел свою армию через Кавказские горы»[258]. Три тысячи его людей осели там: это были воины, которым помешали продолжить поход возраст или болезни. Подобно Массону, они обрели новый дом в чужом краю.

После смерти Александра Македонского Александрия-в-Предгорье[259] – под этим именем она стала известна – процветала веками. Так как город находился на отшибе империи Александра, ему было разрешено самостоятельно вершить свою судьбу. Через тысячу лет после смерти Александра о городе с любовью писал один китайский путешественник. Приютившаяся в предгорьях Гиндукуша, утопающая во фруктовых садах, эта Александрия долго вызывала всеобщее восхищение,[260] но потом постепенно была забыта.

Массон знал, что Александрия-в-Предгорье могла быть чудо-городом. Александрия Египетская, самый знаменитый из городов Александра, была гордостью Древнего мира, несравненным культурным и интеллектуальным перекрестком, где ученые, купцы, художники и писатели создавали новые способы познания мира. Могли ли остаться в Афганистане занесенные песком театры? Храмы чужеземных богов? Дворцы неведомых царей? Почему бы нет? Не все затерянные города реальны (вряд ли кто-нибудь однажды отыщет Александрию), но этот – вполне. Где-то в Афганистане, спрятанные во времени, под песками и снегами, лежали остатки сказочного города.

Более тысячи лет Афганистан оставался для западной науки белым пятном. В 1833 году ученые полагали, что Александрия-в-Предгорье похоронена в земле под городом Кандагар, что в трехстах милях от Кабула. Массон знал, что это не так: его выводы основывались на том, что армия Александра пересекла Афганистан пешком с севера на юг всего за десять дней[261]. Каждая мозоль на его ногах кричала, что такого не может быть. Город должен был находиться гораздо ближе к Кабулу. Но где?

От древних знатоков Александра Македонского толку не было: ни один из них не вызывал доверия. Самый надежный, Арриан, никогда не бывал в Афганистане. Его повествование пестрит грозными предостережениями и анекдотами (он не был мастером описывать сражения, зато ему удавались отступления про Александра и амазонок)[262]. Александрии-в-Предгорье у него посвящено всего несколько строк. Гораздо дольше он распространяется об истории мифического афганского города Ниса.

Когда армия Александра встала под стенами Нисы, повествует Арриан, жители отправили к нему своих делегатов в праздничных нарядах. «Войдя в шатер Александра, они нашли его сидящим, всего в пыли, утомленного переходом, все еще в доспехах, в шлеме, с копьем в руке. Сначала все молчали, а потом люди из Нисы пали перед ним ниц». Они поведали ему свою историю: дескать, их город построил сам Дионис, бог вина, большой путаник. «Возвращаясь из Индии, он [Дионис] основал город как мемориал своего долгого пути и многочисленных побед. Те, кого он там поселил, были его спутниками и жрецами, не имевшими сил идти дальше. Ты и он похожи: ты тоже основал Александрию-в-Предгорье, Александрию Египетскую, многие другие города и много еще построишь. Скоро ты достигнешь большего, чем сам Дионис»[263].

Это было единственное свидетельство в распоряжении Массона. Маловато.

* * *

Кабул был городом рассказчиков. Даже в разгар зимы «в самых многолюдных кварталах рассказчики развлекают зевак, а дервиши воспевают подвиги и славу Пророка. Если к ним выходит пекарь, они требуют лепешек во имя Пророка; судя по количеству пекарей, это занятие приносит доход»[264].

Кое-где звучали диковатые, непристойные, потешные рассказы. Часто их героем становился мулла Насреддин, суфийский сатирик и философ XIII века, мудрец и прирожденный шут. Афганистан и по сию пору внимает своим рассказчикам; возможно, кто-то из них прямо сейчас вспоминает приключения муллы Насреддина:

Как-то раз Насреддин проголодался, залез в чужой сад и стал собирать в мешок плоды. К нему подбежал хозяин.

– Что ты делаешь в моем саду? – закричал он.

– Мне очень жаль, – отозвался Насреддин. – Это случайность, меня принесло ветром.

– Почему тогда мои плоды вырваны из земли? – удивился хозяин.

– Это же очевидно! – отвечал Насреддин. – Я цеплялся за плоды, чтобы меня не унесло дальше.

– Так-так… Но объясни тогда, как все эти плоды очутились в твоем мешке?

– Я и сам этому удивляюсь![265]

Слушая байки, Массон надеялся добыть ключ к местоположению Александрии[266]. Кроме шуток про тещу и про ослика муллы Насреддина на базаре можно было услышать и кое-что любопытное: «странные истории о несчетных монетах и прочих древностях», валяющихся прямо на земле на равнине Баграма, что в сорока милях от Кабула[267]. Старинные монеты и изделия на поверхности земли могли свидетельствовать о крупных строениях, занесенных песком, а то и о целом городе. Массон задумался, не указывают ли базарные байки на место, которого никто до него не смог отыскать?

Наступала весна, приближалось время, когда Массон мог начать искать ответ на свой вопрос. Из-за таяния снегов «саманные стены домов пропитывались влагой, фундамент больше не выдерживал их тяжести, и многие дома обрушивались со страшным грохотом»[268]. В полях вокруг Кабула появлялась трава, из раскисшей земли пробивались «цветочки с шестью белыми лепестками»[269]. На базаре вовсю торговали шпинатом и весенними овощами[270]. Воздух наполняло громкое хриплое кваканье лягушек, этих, по выражению афганцев, «водяных соловьев»[271].

Тем временем шпион Ост-Индской компании внимательно следил за рыжебородым дервишем и узнавал о нем немало интересного. Например, как-то раз на базаре некто отвел Массона в сторонку и попросил вылечить его больного сына. Массон неохотно согласился побывать у просителя дома, где при виде больного сказал, что вылечил бы его, будь у него при себе лекарства. Отец больного попросил его записать название снадобья, но дервиш возразил, что в Индии его не достать. Тогда отец больного попросил дервиша прибегнуть к колдовству. Тот, бормоча себе под нос, достал перо и чернила, что-то черкнул на бумажке в манере колдунов, «бросил бумажку в огонь и сказал: “Твой сын поправится”». После этого дервиш растворился в толпе[272].

Массон утешался тем, что не выдал себя, хотя и не смог помочь страдальцу. Он не знал, что допустил фатальную ошибку: инстинктивно писал в западной манере, слева направо, а не справа налево[273]. Узнав об этом, шпион усмехнулся: дервиш все-таки оказался не афганцем. Мысленно он уже составлял очередное донесение.

Массон все сильнее убеждался в том, что затерянный город Александра Македонского находится в Баграме. Но если просто заявиться туда с заступом, то пришлось бы счесть успехом даже ситуацию Насреддина – оправдания после поимки с поличным.

Поэтому он решил начать с малого.

У одного его знакомого был земельный надел на окраине Кабула. В полях вокруг города было много рукотворных курганов, как огромных, так и сравнительно небольших. У Массона не было возможности раскапывать большие курганы: «Для этого требовались крупные расходы, однако даже небольшие находки из прежних времен помогли бы оплатить труд работников; приучив людей к своим раскопкам, я мог бы с большей легкостью заняться крупными памятниками. Ни у кого не спрашивая дозволения, я занялся одним из курганов»[274]. Некоторые знакомые афганцы согласились помочь Массону. Он не знал, что на самом деле представляет собой курган и когда он возник: он «состоял из двух слоев, нижнего и верхнего, с множеством пещер»[275]. Кургану могло быть и двести лет, и две тысячи.

Массон занялся пещерами. «Входы маленькие, приходится проникать в них ползком, но во многих внутри просторно. Заметив у засыпанного входа в одну из пещер что-то белое и голубое, вроде лазурита, мы стали копать и наткнулись на сводчатый вход, а сбоку от него – на красно-белое изображение Земли»[276]. После нескольких дней раскопок Массон нашел путь в центр кургана, где наткнулся на тайное помещение с перекрытием, с тонкой резьбой на стенах, с двумя подпирающими потолок изящными колоннами. Внутри лежали несколько каменных изваяний; только у двух из них головы вполне сохранились и не развалились при извлечении наружу»[277]. После чудес Бамиана находки – всего лишь обломки скульптур – вызывали огорчение. Но и в этом сыром сумрачном месте кое-что указывало на богатое прошлое. «Мы нашли следы слоев красной и белой краски, а также позолоты. Волосы на головах фигур, аккуратно уложенные кудрями, были выкрашены синей краской. В тайнике осталось немало позолоты и лазурита»[278]. Здесь, как и в Бамиане, Массон наткнулся на следы исчезнувшей цивилизации: скорее всего, курган представлял собой остатки древнего буддистского монастыря. Но теперь Массон рассуждал как археолог, а не как путешественник. Ему уже мало было просто видеть чудеса, хотелось открывать то, что было скрыто под поверхностью, проникать в их тайны.

Узнавая, чем занимается Массон, его знакомые приходили в ужас. Слухи расползались по Кабулу очень быстро, и «в городе уже болтали о моих исследованиях». «Знакомые умоляли меня впредь не делать ничего подобного, потому что это плохая страна с плохим народом, я попаду здесь в беду. Я с улыбкой пытался их утешить, уверяя, что никому нет до меня дела, пока плодами моей деятельности будут расколотые идолы»[279].

Но через несколько дней, когда Массона вызвал во дворец сын Дост-Мохаммеда Акбар-Хан, он понял, как сильно ошибался. Как можно тщательнее завернув свои находки, он заспешил с ними по извилистым кабульским улочкам наверх, в Бала-Хиссар, цитадель Дост-Мохаммеда. Она высилась на скале над городом, высокомерная и неприступная. Входя в ее высокие сводчатые ворота, Массон гадал, что его ждет. Он надеялся оставаться незаметным, но теперь стало ясно, что эта надежда была тщетной.

Впрочем, его беспокойство оказалось напрасным: Акбар-Хан забавлялся, глядя на маленького щуплого иностранца, притащившего груду старинных статуэток. Он изъявил желание их увидеть. Принц и дезертир просидели несколько часов, разглядывая диковины одну за другой, восторгаясь то каменной прядью волос, то искусно вылепленным глазом. Оба не знали, что нашел Массон, но умели распознавать красоту. Акбар-Хан «пленился двумя женскими головками и сетовал, что такой идеальной красоты не бывает в жизни»[280]. Когда один из придворных заметил, что Массон присваивает то, что ему не принадлежит, путешественник «ответил тем, кто принимал меня за кладоискателя, что моя единственная цель – заниматься наукой и снискать этим уважение после возвращения на родину». Так у Массона неожиданно появился весьма полезный друг. «С того дня у нас завязалось знакомство, и я часто бывал гостем за его чайным столом»[281].

Поколебавшись, Массон признался Акбар-Хану в своей заветной мечте: заняться раскопками в Баграме, о котором он много слышал. Велико же было его удивление и радость, когда у него в руках оказались составленные сыном Дост-Мохаммеда письма к местным начальникам и племенным вождям вокруг Кабула. В них говорилось одно: предоставьте этому человеку все, чего он пожелает[282].

Прошла весна, наступило лето. На базары вернулись толпы людей, прилавки снова были завалены фруктами, овощами и сладостями. Все это добро выкладывалось на искрящемся свежем снегу[283], который «привозили на ослах и приносили на своем горбу с высокогорий носильщики, никогда не отказывавшие в глотке ледяной воды изможденному нищему»[284].

Летним днем, когда в Кабуле вовсю цвели цветы, Массон выехал из города. Остались позади месяцы подготовки, и теперь он был готов проверить, не Баграм ли то место, где стоял некогда один из затерянных городов Александра Македонского. «Главная моя цель, – писал он, – убедиться, сохранились ли развалины, которые я мог бы связать с Александрией, которую, по моему убеждению, следовало искать в отрогах Гиндукуша»[285]. Из города валили толпы людей, спешившие укрыться от жары в тени окрестных садов. «Любители птиц несли в клетках, накрытых тканью, своих ласточек и соловьев», в садах «множество людей окружало профессиональных сказителей, не скрывая предвкушения удовольствия»[286]. «Главное желание кабульца, – понял Харлан, пожив в этом городе, – это наслаждаться жизнью, восклицая: «Каждый момент удовольствия – благословение, ведь сегодня мы живем, а завтра умрем»[287].

Достигнув долины Баграма, Массон сразу ее полюбил. «Извилистые русла рек, живописность замков и садов, зелень пастбищ, многоликость гор, увенчанных снежными шапками, – таков пейзаж, красота которого никогда не приедается»[288].

В пути Массон услыхал историю Мохаммеда Шах-Хана, местного ткача, «решившего как-то поутру, что быть ему делийским падишахом. Схватив мушкет, он в одиночку покинул дом, убил двоих встречных, чтобы показать, что не шутит, и направился в Кабул». Вскоре «к нему стали прибиваться сторонники. В Кабул он вступил уже во главе 4-5-тысячной армии»[289]. Ткач якобы правил в Кабуле всю зиму, пока не собралась крупная армия, способная его изгнать. В Афганистане все возможно, когда на твоей стороне удача.

Но Массону не везло. В одном из первых же кишлаков Баграма «жители решили поживиться за мой счет и обступили меня на базаре, когда разлетелся слух о «прилетевшей диковинной птице»[290]. Массон не возражал, когда над ним смеялись: он знал, что даже в лучшие времена выглядит по меньшей мере странно. Но здесь его улов исчерпался одними лишь шутками. Все, кого он расспрашивал в кишлаках, твердили одно: все здешние россказни – вымысел. Никаких старинных монет поблизости не находили. «В одном кишлаке остановились семеро богатых индийских купцов, – записал Массон, – но напрасно мы допытывались у них о монетах»[291]. Он безрезультатно кружил по долине и раз за разом выслушивал, что все рассказы о ней высосаны из пальца.

В конце концов он махнул рукой и удрученно повернул назад, в Кабул.

Но в одном маленьком кишлаке в нескольких милях от Кабула он навострил уши. «Мы услышали кое-что новенькое о Баграме, о найденных там сокровищах, и во мне так взыграло любопытство, что я решил туда вернуться»[292].

Массон опять поехал в долину, сопровождаемый озадаченными всадниками-афганцами, отряженными местным вождем для присмотра за «странной птицей». В первом же кишлаке Массон снова стал задавать свои вопросы и получал привычный ответ: никаких монет ни у кого нет, никто ничего не находил. Он уже был готов признать поражение.

И тут какой-то старик предъявил один-единственный старинный медяк.

Массон поднес монету к свету. Поцарапанная, стертая, невероятно старая, она выглядела как послание из потустороннего мира. На него смотрело лицо неведомого царя, под профилем царя была надпись на непонятном языке. Монета намекала, что рассказы местных жителей могут быть правдивыми. Он заплатил старику за монету гораздо больше ее цены.

Все тут же изменилось. Стоило местным понять, что Массон готов платить за монеты, они разбежались и быстро вернулись с мешками старинных денег. Голод сменился пиршеством: Массон нырял в эти мешки, как голодающий, которому натащили яств. Купить сразу много он не мог и тщательно отбирал лучшее, «отвечавшее моим намерениям. Так я набрал, к своему удовлетворению, примерно 80 монет, позволявших ждать в будущем блестящих результатов»[293].

Раньше местные опасались, что если они признаются Массону в своем богатстве, то он отберет его у них насильно и, того хуже, обратит их в подневольную рабочую силу, заставив рыть землю в поиске древних сокровищ, «из-за чего решено было по возможности скрывать их от меня. Как признался мне потом один золотых дел мастер, в тот момент, когда я к нему обратился, у него было целых пятнадцать фунтов старинных монет, которые ему не советовали показывать мне»[294].

После нескольких часов радостной торговли «разнесся слух о ференги, пришедшем набирать солдат, и из окрестных селений сбежались толпы проверить, правда ли это, и узнать, сколько обещают платить. Я счел за благо уехать»[295].

Массон вернулся в Кабул с кружащейся от радости головой и с карманами, набитыми прошлым. Рассказы о Баграме, которые он долго слушал на кабульском базаре вперемежку с байками про муллу Насреддина, получили подтверждение.

Неужто он и вправду нашел Александрию-в-Предгорье?

Он знал, что подобрался к ней совсем близко: возможно, под копытами его коня лежали Александровы стены. С другой стороны, горсть монет еще ничего не доказывала. Они были настолько истертыми, что на них почти ничего нельзя было разобрать, и ни на одной не был изображен сам Александр Македонский. А даже если бы и был, одна монета с Александром еще не доказывала бы, что она подобрана в его городе. «Курганы, монеты и другие древности обыкновенно указывают на город, хотя, возможно, это только городское кладбище»[296]. Массону требовалось нечто более существенное.

Его ждало много работы.

На обратном пути в Кабул до него с опозданием дошло, что он уже израсходовал все свои деньги.

6

Золотая шкатулка

Княжество Кач находилось на западной оконечности Индии, на краю огромной белой пустыни, в 1,6 км от Кабула. Это был дикий просоленный край, продуваемый ветрами, испепеляемый летней жарой. Из своего полуразрушенного дворца в городке Бхудж-Качем правил махараджа Дешалджи II, восполнявший свое слабосилие обилием громких титулов и вообще всего, до чего мог дотянуться. Махараджадхираж Мирза Махарао Шри Дешалджи II Сагиб Бахадур превратил свою столицу в пустыне в сияющий бриллиант Индии. Его дворец был набит венецианскими светильниками, полон фонтанов с разноцветными струями, замысловатых часов, паланкинов, витражей; имелось здесь и пугающее чучело носорога. На стенах висели портреты мясистых европеек, рядом с которыми красовалась надпись в рамке «Веселье с шлюхами». С бастионов своего дворца махараджа мог взирать на город и на зеленые лужайки и белые стены британской резиденции, где проживал самый сердитый во всей Индии человек, резидент-администратор Ост-Индской компании в Бхудже Генри Поттинджер.

Представьте себе самого раздражительного человека из всех, с кем сталкивались, умножьте его вспыльчивость на два – и, возможно, получите кого-то похожего на Поттинджера. Просидев один в комнате несколько минут, к вашему возвращению он бы люто возненавидел и диван, и половицы в полу. Даже на парадном портрете он выглядит так, будто собирается отложить бумаги и дать пинка художнику: усы топорщатся, щеки гневно пылают. Его способность обижаться могла сравниться только с его способностью хворать. Мудрая Ост-Индская компания поручила ему управление самой трудной и чувствительной областью Индии. (Даже сегодня с Качем лучше не шутить. Чем ближе граница с Пакистаном, тем более грозными становятся предостережения: «Нарушители будут застрелены».)

Поттинджер совершенно не годился для того, чтобы дергать за ниточки ветхого золотого княжества махараджи. Летом местный зной иссушал его рот и глаза, грозившие вот-вот вылезти из орбит. Пробуждаясь поутру, он долго решал, на кого обратить свой гнев: на разбойников, махараджу, бездарных подчиненных, бездарных вышестоящих, погоду, врагов – или на всех сразу. Обычно он выбирал последнее.

Как-тот раз в 1833 году, за два-три месяца до того, как Массон отправился в Баграм, Поттинджер забыл разозлиться. В нем пересилило любопытство. Только что он получил неожиданное письмо из Кабула, на голубой русской бумаге. Автор письма старался произвести хорошее впечатление, сплетничая о придворных Дост-Мохаммеда и о кознях Хаджи-Хана. Но прошлое занимало автора письма гораздо больше настоящего. «Особенная моя цель в этих краях – добыча древностей, – писал он. – И мне сопутствует успех». Не желает ли мистер Поттинджер узнать о его находках больше? Если да, то он намерен «пробыть в Кабуле еще шесть-восемь месяцев, если не дольше. Связаться со мной можно, адресуясь попросту к Массону, “ференги”, в квартале Бала-Хиссар»[297].

«Полагаю, мне нет прощения, – писал Массон, – за то, что я, не имея чести быть с вами знакомым, обращаюсь к вам»[298]. И это еще не все, за что Массону не было прощения. Поттинджер не знал, что ему пишет разыскиваемый дезертир. В письме расписывалось все, кроме того, что представлял собой его автор. Даже по меркам самого Массона было опрометчивостью затевать переписку с чиновником Ост-Индской компании, который немедленно приказал бы его арестовать, узнав его подноготную. Но, находясь в Персии, Массон кое-что выяснил о Поттинджере: с его раздражительностью могла тягаться разве что его одержимость прошлым. Для Массона это звучало чудесно. К тому же он нуждался в друзьях.

В одиночку можно перевалить через горы. Это, конечно, неосмотрительно, более того, крайне безрассудно, но осуществимо. Но нечего и мечтать раскопать в одиночку целый город. Такого никто никогда не предпринимал. Имея заступ и достаточно решимости, можно за неделю-другую вырыть одну траншею и расчистить одну стену. Но даже тогда, причем при том условии, что вам сказочно везет и вы с первого раза принялись копать в правильном месте, как вы будете в одиночку вынимать целые блоки кирпичной кладки? Массон знал и о других нешуточных проблемах. Если ему повезет – если он, вопреки вероятности, наткнется не только на «разбитых идолов»[299], – то что ему делать дальше? Как доставить свои находки в Кабул? Чем платить за их перевозку в Индию, не говоря о Британии? Кто будет стеречь их в пути, кто примет их в месте назначения? (Увы, пройдет много лет, прежде чем археологи поймут, что вывоз наследия страны без согласия ее населения и полное опустошение мест находок – глубоко порочная практика.) Поэтому Массон возлагал надежды на помощь Поттинджера.

В Кабул Массон, ослепленный своими баграмскими открытиями, вернулся в разгар лета. Рынки были полны салата и неспелых слив, абрикосов, редиса и огурцов. В садах за городскими стенами вовсю цвели розы, и их аромат пропитывал воздух долгими летними сумерками[300]. Массон сидел в заброшенном саду Бабура, первого императора Великих Моголов, – беседки там заросли, лужайки и аллеи покрылись сорняками, ветви фруктовых деревьев сгибались до земли от обилия плодов, – и любовался закатом. Здесь собиралась молодежь со всего Кабула: юноши играли в чехарду, женщины пели и били в бубны[301]. «Вокруг упадок[302], – писал он. – Но какая же это прелесть!»[303]

У Массона были основания для хорошего настроения. Вернувшись в город, он нашел письмо от Поттинджера. Тот не просто написал ему теплый ответ, но и прислал немного денег на раскопки. Массон был ему несказанно благодарен. «За эту невероятную доброту, – писал он Поттинджеру, – я прошу принять выражение моей бесконечной признательности. Мне не повезло, я провел в Кабуле много времени без дела, неспособный шелохнуться от нужды. Ваша доброта поможет мне отправиться в путь… Я намерен отыскать несколько мест, перечисленных в Индийской экспедиции Александра Македонского, и во многих надеюсь достичь успеха»[304].

В то лето к Массону зачастил гость, шпион Ост-Индской компании в Кабуле – Карамат-Али. У того выдался нехороший год. «Он старался соблюсти инкогнито; но из-за перехваченного письма в Герат стало известно о его существовании и занятии, и он был заключен в тюрьму Дост-Мохаммед-Хана»[305]. Брат Дост-Мохаммеда, Джабар-Хан, вызволил разоблаченного агента из тюрьмы под обещание не писать в будущем ни слова о Дост-Мохаммеде. После этого Карамат-Али рассудил, что рыскать по Кабулу в интересах Ост-Индской компании – последнее дело, и вместо этого прибился к Джабар-Хану.

Однажды, в разгар Рамадана, он вырос у Массона на пороге, важно представился «агентом Верховного правительства Индии» и остался обедать[306]. Карамат-Али не постился: домик Массона в Армянском квартале был одним из немногих мест Кабула, где он мог без последствий нарушить пост. До конца Рамадана Массон «получал удовольствие от его общества»[307]. Шпион ел за двоих, зато больше ничего не сообщал о Массоне Ост-Индской компании.

Сидя в саду Бабура, Массон пытался мысленно разложить по полочкам свои баграмские находки. Он рассматривал купленные монеты, силясь что-то на них разглядеть, какое-нибудь слово, которое могло бы ему помочь. С монет на него взирали неведомые цари. Правили ли они Александрией? У Массона почти не было книг, поэтому он не знал, «что европейскому миру известно, а что – нет»[308]. Но, даже располагая величайшей в мире библиотекой, он бы не сумел разгадать загадку. Как написал один историк, «после ухода Александра Македонского земля погрузилась во тьму»[309]. Чтобы найти Александрию, Массон должен был ответить на вопрос, ответа на который никто не мог найти на протяжении тысячи лет: что произошло после ухода Александра из Афганистана?

Письмо Поттинджера было не единственным сюрпризом, поджидавшим Массона после его возвращения из Баграма. В нескольких милях от городских стен он наткнулся на охотника за сокровищами из Трансильвании, Иоганна Мартина Хонигбергера, «занятого разрушением» постройки, к которой Массон присматривался месяцами, – «одного из многочисленных старинных зданий»[310], разбросанных вокруг города. Хонигбергер любил цитировать Цицерона, практиковал гомеопатию и крушил все вокруг себя. Последние четыре года он провел при дворе Ранджита Сингха в Лахоре, где, «занимаясь физикой и изготовлением пороха, неплохо нажился и теперь отправляется в Европу»[311]. Это он научил Ранджита Сингха делать его излюбленный коктейль: «крепче чистого виски и жгучий, как огонь. Этим коктейлем он [Ранджит Сингх] поил английских путешественников, вытягивая из них новости»[312].

Для Хонигбергера древние развалины Афганистана отчетливо пахли деньгами. Летом Массон наблюдал, как тот проникает в развалины, вооружившись киркой и разыскивая ценности. «Жаль, что не я открыл их первым, – писал он с грустью. – Я пытаюсь раздобыть денег в Кабуле, и это мне по силам, но при виде таких огромных утрат я умолкаю»[313]. Хонигбергер хвалился перед Массоном своими находками, хвастая «превосходной золотой медалью», отрытой им под Кабулом. Он радостно сообщил Массону, что «несведущ в древней истории», не представляет, что именно открыл, но сознает, что это «нечто весьма ценное»[314].

(Методы раскопок самого Массона, конечно, привели бы в ужас любого современного археолога. Работа с одной лишь киркой и надеждой давно уступила место радару и пинцету. Но по сравнению со многими археологами XIX века он был педантом. Даже спустя десятилетия Генрих Шлиман, раскапывая древнюю Трою, использовал динамит.)

В надежде отвлечь Хонигбергера Массон предложил ему вместе выехать из Кабула и провести несколько дней на природе. «У нас разные цели, – писал Массон, – доктор интересуется естественной историей, я – древностями и географией страны»[315]. Хонигбергер приехал на муле, взяв с собой секретаря «на дикой пенджабской лошадке»[316] и несколько больших пустых коробов. «Он срывал все растения, которые видел, и клал их между страницами толстой черной книги. Массон в ужасе наблюдал за его быстрыми безжалостными пальцами, липкими от сока»[317].

Осенью в Кабул приехали еще двое путешественников. Доктор Джеймс Джерард и Мохан Лал проезжали через город еще в 1832 году вместе с Александром Бёрнсом, «вторым Александром»[318]. Теперь они возвращались в Индию. Джерард был увлечен древней историей Афганистана не меньше Массона. Робкий, потрепанный рассказчик произвел на него впечатление. «Массон живет неприкаянной, полной превратностей жизнью, – писал он. – Оговорюсь, что как путешественник я расположен к мистеру Массону… но он обладает и необычными достоинствами»[319].

Его дальнейшие изыскания, с которыми я отчасти ознакомлен, свидетельствуют о редкостном уме и находчивости… Среди его недавних открытий есть афганские древности, в том числе из Бамиана и Баграма: они вызывают большой интерес: Бамиан известен идолами-гигантами, о которых мы знаем только то, что они существуют. Мистер Массон, поднимаясь в горы, нашел много изображений, легенд и надписей. Баграм – это, вероятно, то место, где стояла Александрия… Высокообразованный и располагающий необычайно обширным кругом знакомств, он обращает внимание на все, что его окружает[320].

Одержимость Массона и его готовность ежедневно ставить на карту для достижения свой цели все, что у него было, – незаурядные свойства, пьяняще действовавшие на всех, кто имел с ним дело. Джерард признавался, что никогда еще не встречал человека, настолько искрящегося жизнью.

За закрытыми дверями Кабула кипела жизнь. Еще Бабур называл этот город «лучшим местом мира для пития вина»[321]. Дост-Мохаммед много лет тайно спаивал своих придворных, но потом «отказался от вина; теперь под страхом суровых кар за ослушание он приказывает своим придворным проявлять такую же умеренность»[322]. Этот запрет был не более успешным, чем обычно свойственно запретам: «Всего за одну рупию по-прежнему можно купить сорок бутылок вина или десять бутылок бренди»[323]. Харлан, проживая в Кабуле, однажды участвовал в одной особенно бурной попойке, на которой главный музыкант напился и, не выбирая спьяну выражений, честил набоба (Джабар-Хана). Но его высочество только с непритворной снисходительностью от души расхохотался. Мулла, злоупотребив крепким бренди, упал на колени и не сумел подняться. Но что бы ни происходило, афганцы друг другу доверяли и никогда не распространялись об этих запретных возлияниях перед теми в общине, кто оставался суров и воздержан»[324]. Массон относился к городским вечеринкам с восторженностью.

Годами Массон жил одним днем, здесь и сейчас. Только теперь он начал задумываться о будущем.

Его находки множились. «Открытие такого интересного места, как Баграм, повлекло за собой новое, приятное и, смею надеяться, небесполезное занятие. Я не упускал ни одной возможности там побывать, – писал Массон. – Пока не началась снежная зима, не позволяющая исследовать долину, я собрал 1865 медных монет и несколько серебряных, а также много колец, печаток и других диковин»[325]. Массон прошел долгий путь от подделки собственных дневников до составления тщательной описи сотен монет. От первых неразборчивых зарисовок до целых тетрадей с подробнейшими описаниями Баграма.

Впервые за долгое время у него появились друзья. Поттинджер и Джерард – люди, которые никогда не удостоили бы вниманием рядового Джеймса Льюиса, – были в восторге от Чарльза Массона. Первое его робкое письмо к Поттинджеру положило начало переписке, сначала теплой, потом легкомысленной, а потом веселой, причем скорость этих метаморфоз удивляла их обоих. Джерард остался «с чувством глубокого уважения к его [Массона] способностям, находчивости и неутомимой предприимчивости в столь захватывающих и полезных изысканиях»[326].

Но новая жизнь Массона опиралась на очень непрочный фундамент. Рупии Поттинджера испарились в считаные недели: «Из 164 рупий, которые я получил здесь, в Кабуле, после возврата сделанных за зиму долгов у меня оставалось 80, а теперь иссякли и они»[327]. Стремясь продолжить раскопки, Массон одалживал деньги по всему Кабулу, не представляя, как будет их отдавать.

Отрадно было одно: Хонигбергер, набив свои сумы, «готовился к отъезду в Бухару, а оттуда, через Россию, – в Германию, – писал Джерард. – Он обшарил и разрушил множество мавзолеев в своем ненасытном стремлении обогнать современника менее удачливого, но более достойного [Массона], и сильно вредил его [Массона] похвальным и интересным открытиям по своей неспособности или по нежеланию идти дальше простого сбора реликвий, которые, полагаю, будут высоко оценены видными учеными его страны. Находки мистера Массона качественнее и сопровождались указаниями на места раскопок и связи с историческими источниками, что сулит много новых занятных сведений. Из-за нехватки средств, однако, он сильно отстал от своего гораздо более состоятельного соперника»[328].

Но при всей своей бедности и прочих трудностях Массон видел, как древний Афганистан медленно приоткрывает ему свои тайны.

Массон показал Джерарду и Мохан Лалу курган на окраине Кабула, в котором совершил свои первые открытия[329]. «7 ноября 1833 г., – записал Мохан Лал, – мы поспешили туда и наняли девять землекопов». Через несколько дней «они докопались до просторного красивого помещения с перекрытием. Оно, вероятно, долго оставалось в сохранном состоянии: можно было даже подумать, что его только недавно покрыли штукатуркой, позолотой и ляпис-лазурью»[330]. Человек с молотком во всем видит гвозди, а тот, кто ищет Александра Македонского, все принимает за следы эллинов: так и Массон предположил, что курган был насыпан «непосредственно после похода Александра Македонского»[331]. Стоило Мохан Лалу спуститься в это помещение, как он понял, что перед ним молитвенная комната буддистов, подобная той, которые скрывались в десятках других курганов вокруг Кабула[332].

Тем временем монеты из Баграма обретали голос. Массон тщательно изучал те, что сохранились лучше остальных, по одной букве переписывал надписи с них и в конце концов убедился, что это древнегреческий язык. На всех монетах было вытеснено одно и то же: «βασιλεύς βασιλέων», Царь Царей[333]. У Массона в руках оказались уже две детали головоломки: во-первых, в некий момент после похода Александра правители Афганистана писали по-древнегречески. Во-вторых, Афганистан был некогда буддистской страной. Все остальное в картине далекого прошлого по-прежнему тонуло в тумане.

Когда бы Массон ни возвращался в Баграм, в каком бы тамошнем кишлаке ни показался, ему горстями несли монеты. Это означало одно: он нашел не «второстепенный» городок, а «огромный древний город, некогда раскинувшийся на равнине и имевший миль тридцать в окружности, если судить по площади, где сохранились свидетельства о нем. При греках город процветал, о чем я сужу по найденным там монетам»[334]. Огромная площадь города вызывала головокружение.

Александрия это была или нет, Массон все равно нуждался в деньгах, как никогда. По его прикидкам, «1500 рупий позволили бы трудиться там год или дольше»[335]. Это была умеренная сумма, 15–18 тысяч нынешних фунтов стерлингов[336]. Но Массон знал, что просить столько у Поттинджера нельзя. Оставался единственный вариант – сама Ост-Индская компания. «Если вы посчитаете этот вопрос достаточно важным, то я бы не стал возражать, если бы вы предложили властям в Бомбее предоставить мне средства на проведение раскопок, – писал он Поттинджеру. – За это я бы предоставил все найденное в их распоряжение». Правда, в конце письма Массон, спохватившись, приписал: «Поразмыслив, скажу, что лучше ничего Бомбею не предлагать, даже за суммы, которые позволили бы мне многое сделать и продержаться… Слишком тяжело я принял бы отказ, к тому же не следует за ту скромную сумму, которую я назвал, ставить себя в такую зависимость»[337]. При всей отчаянности своего положения он не хотел, чтобы чиновники Ост-Индской компании наводили справки о Чарльзе Массоне.

При этом шпион Ост-Индской компании Карамат-Али больше не представлял для него опасности. К концу 1833 года тот перестал слать какие-либо донесения, ограничившись самовосхвалениями и сетованием на свою заброшенность и на необходимость крупных трат. «Что мне за польза, если нет ни вознаграждения, ни даже благодарности за сделанное, – жаловался он. – Убереги, Аллах, от скаредного господина! Как ни возбраняется петь хвалу самому себе, без преувеличения считаю чистой правдой то, что мои услуги не получили должного признания»[338].

В ответ на требование Ост-Индской компании присылать сведения не об одном себе Карамат Али принялся плести небылицы о своих подвигах в Кабуле. Вместо того чтобы сознаться, что Дост-Мохаммед держал его под замком, он уверял британцев, что афганская элита – его марионетки. «Я сделался им необходимым, – писал он. – Это они в моей власти, а не я – в их. Не тревожьтесь, я хочу только, чтобы вы знали: я втерся в доверие к ним ко всем, и теперь они прислушиваются к моим советам»[339]. «Нет такой тайны, которой они бы мне не приоткрыли, никому они так не доверяют, как мне»[340].

Хороший шпион непредсказуем: пока вы смотрите влево, он шмыгает вправо. Когда-то Карамат-Али был таким же ловкачом, но затем стал шпионом плохим: вы смотрите влево – и он идет влево, потом шарахается вправо, спотыкается и падает ничком. Не располагая сведениями, которыми можно было бы поделиться, он все больше полагался на свою фантазию. В конце 1833 года он сообщил, что Дост-Мохаммед и его братья встретились накануне ночью и решили «сдать свою страну англичанам»[341].

Карамат-Али не поскупился на подробности: описал внутренние покои дворца, тайную сходку самых могущественных людей Афганистана и пылкую речь Джабар-Хана. «Я, самый старший твой брат, говорю тебе, – якобы обратился тот к Дост-Мохаммеду, – если ты не прислушаешься к моему совету, то не надейся на меня, я пойду своей дорогой». «С первого моего дня здесь, – писал Карамат-Али о человеке, освободившем его из застенка, – он мечтал о власти англичан над страной». Далее Дост-Мохаммед и его братья «призвали явиться сюда кого-то из сагибов, чтобы власть в стране была передана англичанам с условием выплаты им шести-семи “анна”[342] или иного по согласию обеих сторон, после чего они заживут частной жизнью… Тех, чьи речи были прежде полны угроз, я сделал такими уступчивыми, что вы сможете лепить из них все, что пожелаете, – заключал он. – По моему скромному суждению, чем скорее британское правительство займется делами этой страны, тем лучше»[343].

Сам Мюнхгаузен краснел бы, плетя такое. Но Карамат-Али стоял на своем, хотя в его донесениях не было ни слова правды. Он даже разгневался, когда шеф шпионской сети Ост-Индской компании не принял его донесение на веру, и (по словам самого шефа) «сетовал, что ни одному его слову не верят. Хотя будь на его месте кто-нибудь из сагибов, то его словам поверили бы как Святому писанию»[344].

Стремительное падение Карамат-Али имело одно неожиданное побочное следствие. Пространные письма Массона Поттинджеру стали теперь лучшим источником данных об Афганистане, бывших в распоряжении Ост-Индской компании.

Начало 1834 года застало Массона в Бимаране, крохотном полумертвом кишлаке из двадцати домишек на старинном караванном пути, примерно в 144 километрах от Кабула[345]. Над этим кишлаком высились пять огромных искусственных курганов. Массон знал, что они связаны с буддистами. Курганы представляли собой разрушенные ступы – купола из кирпича и земли со священными реликвиями внутри. Веками, пока в Афганистане исповедовали буддизм, эти ступы служили объектами поклонения. Паломники приносили к ним цветы и водили вокруг них молитвенные хороводы. Внутри каждой хранились сокровища: подношения верующих, исполнявших обеты, бумажные свитки с молитвами, золото и драгоценные украшения.

В Бимаране Массон с замиранием сердца ждал, пока нанятые им работники докопаются до центра одной из ступ. «Когда вершина была расчищена, я проник внутрь и быстро наткнулся на многообещающие предзнаменования, – писал он. – К моей радости, работники нашли сложенную из сланца камеру, внутри которой находился полуразвалившийся холмик. В нем при самом тщательном осмотре и при последующем растворении породы в воде не нашлось ни осколков костей, ни каких-либо обломков». Массон был разочарован. После нескольких дней трудов он нашел всего лишь кучку пыли и паука, свившего в ступе паутину «и сбежавшего из своего потайного угла, когда наши грубые руки нарушили скрытность его убежища и впустили туда свет»[346].

Неподалеку была еще одна ступа, в которой уже похозяйничал Хонигбергер. Впрочем, трансильванец не смог ничего в ней раскопать и удалился с пустыми руками. Чутье подсказывало Массону, что внутри стоит порыться еще. На последние деньги он отправил туда своих землекопов, опасаясь, что снова не найдет ничего, кроме паука-одиночки.

В этой ступе землекопы опять нашли «небольшое помещение со стенами из сланцевых плит», но уже не пустое. На полу стоял саркофаг из серого мыльного камня, рядом с которым валялись монеты со знакомыми Массону словами «Царь Царей». Массон не сводил глаз с саркофага. Медленно и осторожно он приоткрыл его крышку. Внутри поблескивали металл и какие-то украшения. Каменный саркофаг оказался полон «жемчуга, сапфировых бус, драгоценных камней. А посередине стояла… шкатулка из чистого золота»[347].

Массон благоговейно вынул шкатулку из саркофага. Она составляла 6,5 см в высоту и была завернута в ткань цвета старого красного вина. Ее возраст приближался к 2000 лет. Некогда, в 1 веке н. э., кто-то из афганских мастеров выковал на золотой пластине восемь изящных фигурок. В центре находился Будда в свисающих складками одеждах, похожих на греческую тунику, в позе античной или ренессансной флорентийской скульптуры под названием «контрапост»: с подогнутым коленом и опорой на одну ногу. По бокам от Будды стояли индуистские боги Брахма и Индра.

В наши дни Будда вездесущ: ежегодно изготовляются миллионы его фигурок, в любом уголке мира можно найти десятки миллионов Будд. Но первоначально буддисты были против того, чтобы изображать Будду в виде человека. Раннее буддистское искусство символично: в нем было дерево Бодхи, отпечатки ног Будды. Массон держал в руках самое раннее изображение самого Будды из всех найденных и поддающихся датировке. То было открытие из тех, что меняют мир, равнозначное обнаружению первого в истории изображения Иисуса Христа. Это был Будда в позе древнего грека, в окружении индуистских богов, с кистями рук в расположении «мудра» – жест с простым смыслом «Добро пожаловать, мир вам».

7

«Потос»

Повсюду, где появлялся Александр Македонский, после него оставались легенды. В Египте его чтили как бога: в западной пустыне, в оазисе Каср-эль-Микисба, раскопан храм Александра. В Греции его проклинали как варвара. «Он не грек, – говорил афинский оратор Демосфен об отце Александра Филиппе, а заодно и о его сыне. – В нем нет ничего от грека. Он даже не достойный варвар. Он – зараза. Он из Македонии. В Македонии не купить даже приличного раба»[348][349].

Александр забрался очень далеко. Но рассказы о нем проникли гораздо дальше. Существует исландская «Сага об Александре», армянский эпос о нем, поэма на острове Бали и французский рыцарский роман. За две тысячи с лишним лет эти сказания разрастались и превращались в легенды. В средневековой Европе Александр возносится к звездам на крыльях грифонов. Он прокрадывается в Коран (как «двурогий»), в фольклор евреев Ирака, где изображен тоже с рогами, но от застенчивости отрастил волосы, чтобы их скрыть, и убил своих цирюльников. В Эфиопии Александр Македонский открывает посреди пустыни волшебный город с пляшущими роботами. В «Тысяче и одной ночи» он сам строит волшебный город, Город Меди, в «Андалусской пустыне, недосягаемый благодаря заслону из чар»[350]. Александр – царь легенд. На протяжении более 2000 лет он был универсальным вместилищем всего на свете. Один историк назвал его «бутылью, в которую можно налить любое вино»[351].

Но оставалось место, где легенда об Александре находилась почти под запретом, – Персия.

Когда в 334 году до н. э. Александр Македонский вступил в Азию, Персидской империей правил Царь Царей Дарий III. Его империя и богатство казались бесконечными. Но Александр за несколько лет разгромил ее вдребезги. Пал Египет, распахнул свои ворота Вавилон. Царское войско было разбито в бою. Скоро от власти Дария ничего не осталось: его города были захвачены, армии бежали, советники выступили против него. К 330 году Дария настиг сам Александр. Древнегреческий историк Арриан зафиксировал последние мгновения Царя Царей:

Проделав за ночь около 400 стадий, он [Александр] на рассвете наткнулся на варваров [персов]. Они шли без оружия и в беспорядке, и только немногие из них кинулись обороняться; большинство бежало без боя при одном виде Александра, да и те, кто вздумал сражаться, когда несколько человек было убито, обратились в бегство. Бесс и его единомышленники старались увезти с собой в повозке Дария, но, когда Александр уже совсем настигал их, Сатибарзан и Барсаент, нанеся Дарию множество ран, бросили его и сами бежали с 600 всадниками. Дарий немного спустя умер от ран раньше, чем его увидел Александр[352][353].

Александр сам стал Царем Царей. Для персов мир перевернулся: мысль, что ими будет править он, была для них так же невозможна, как для греков – мысль о Дарии, владыке Греции. Александрово завоевание глубоко унизило их. Долгое время в Персии нельзя было об этом рассказывать.

Много позже, примерно в 1000 году н. э., персидский поэт Фирдоуси сочинил поэму «Шахнаме» (Книга царей), где рассказывалось об истории Персии от самых ранних легенд до его дней. Немногие книги сохраняют популярность на протяжении тысячи лет. «Шахнаме» – исключение. В нынешнем Иране творчество Фирдоуси прославляют так же, как в англоязычном мире чтут Шекспира.

Сердцевину «Шахнаме» составляет история величайшей культурной кражи. Фирдоуси повествует об Александре, или Сикандаре. Сначала его история кажется нам знакомой. Сикандар ведет армию на Персию, где правит Дарий, у Фирдоуси – Дара. Сикандар обращает Дару в бегство и нагоняет, когда того закалывают кинжалами придворные. И тут сюжет меняется. Настигнув Дару, Сикандар обнаруживает, что царь еще жив:

Быстрый, как ветер пустыни, уложил Сикандар

Себе на колени голову умирающего царя,

И ждал, не смея дышать,

Слов Дары.

Гладя Дару по лицу, он изрек:

«Все будет хорошо,

Вместе мы с тобой

Разобьем сердца твоих врагов.

Попробуй же встать —

Вот золотые носилки, тебя отнесут домой.

Если у тебя остались силы,

То вот твой конь, он ждет тебя.

Лекарей Востока

И лекарей Запада

Приведут к тебе.

За каждую твою слезу

Я пролью свою, кровавую.

Страна – твоя,

И трон – твой.

Услышав это, изрек Дара:

Да пребудет вечно с тобой мудрость.

Бог отблагодарит тебя за твои слова, я знаю.

Иран – твой.

Но берегись. Никогда не говори:

“Я завоевал эту землю легенд,

Я завоевал этот народ

Своими собственными силами”.

Вся радость исходит от Бога.

Вся печаль исходит от Бога.

Каждый день, когда Он дарует тебе свет,

Будь Ему благодарен»[354].

Александр больше не завоеватель: умирающий царь выбрал его своим преемником. Но Фирдоуси идет дальше: в «Шахнаме» отец Александра – не Филипп Македонский, на самом деле он – сын царя Персии Дараба (в повествовании Фирдоуси), предшественника Дария. То есть Александр всегда был персом, он – сводный брат Дария и законный наследник персидского трона. Ведя свою армию на Персию, он возвращает себе свое царство.

Александр не уничтожал Персию. Персия могла гордиться своим Александром, своим Сикандаром.

В XVI веке император Бабур сидел в садах Кабула – там, где спустя столетия станет коротать вечера Массон, – и слушал Фирдоуси. Бабур высоко ценил его «Шахнаме», не расставался с книгой всю взрослую жизнь, от времени в изгнании до дней величия, и завещал ее вместе с сокровищами своему наследнику[355]. В XIX веке Александр версии Фирдоуси повсюду присутствовал в Индии и в Афганистане. Ранджит Сингх заказал новое роскошное издание «Шахнаме» для себя и для придворных[356]. У писцов Кашмира было два бестселлера. «Они переписывают Коран, “Шахнаме” и совсем мало других книг, на которые есть какой-то спрос. Лучшие из них получают одну рупию за тысячу двустиший “Шахнаме”»[357].

С точки зрения исламских авторов, Александр Македонский стремился не завоевать мир, а понять его. Им двигали не алчность и кровожадность, его гнала вперед неутолимая любознательность. В его мире были не только сражения, союзы, браки и кровожадные кличи армии победителей. Он был исполнен несравненных свойств, волшебства, чудес, был неустрашимым путешественником в недосягаемые края. Александр был великим первопроходцем. Он шел все дальше и видел более диковинные вещи, чем кто-либо до него.

Главное в этом Александре – ум, а не сила[358]. Он мог решить любую головоломку. Каждый день он изобретал что-нибудь новое (раскаленные статуи! дрессированные мыши! автоматы!). Однажды Александр даже придумал способ исследовать самое недосягаемое место на земле – подводный мир. Вынырнув из глубин, он поведал о своих приключениях:

Я сделал железную клетку и поставил внутрь огромный стеклянный кувшин в два фута шириной. Повелел проделать в днище кувшина дыру, чтобы туда пролезала голова человека. У меня был план: погрузиться и самому увидеть, что есть на дне морском… Повелел сделать толстую цепь длиной почти две тысячи футов, приделал ее конец к клетке и приказал своим людям не вытягивать меня, пока цепь не начнет дрожать.

«Опустившись на дно морское, – сказал я им, – я качну кувшин. Тогда и тащите меня на поверхность».

Все было готово. Я залез в стеклянный кувшин, готовый испробовать невозможное[359].

Сегодня в высоких сумрачных галереях Индийского музея в Калькутте пылятся в темных деревянных витринах окаменелости и динозавры, смотрят из-под стекла мумии, прячутся в полутьме кувшины, полные невесть чего. Этот музей – одна из величайших и причудливейших сокровищниц мира, викторианская фантазия с зелеными лужайками, колоннадами и моллюсками, которую полощут муссонные ливни. Александру Македонскому версии Фирдоуси здесь отведено почетное место: на множестве живописных картин времен Моголов запечатлено в золотых, изумрудных и синих тонах восхищение Александра перед многообразием мира. То у него на глазах изобретают зеркала, то он присутствует при дебатах индийских философов.

Но у Фирдоуси неутолимая жажда знаний постепенно губит Александра. Его маниакальное стремление разгадать все тайны, отыскать все утраченные сокровища и увидеть каждый уголок мира не может быть утолено. В древнегреческом языке для одержимости этого рода есть специальное слово – Πόθος, «потос». Оно обозначает сильнейшее вожделение, разрывающее сердце. Желание невозможного. Чтобы понять Александра Македонского, надо понять его потос: то, что раз за разом подталкивало его к невероятным шагам, то, что заставляло его идти за своей мечтой на край света и даже дальше.

Для греков потос был не просто одержимостью, а тем, что неизбежно заводит слишком далеко: одновременно желанием, вожделением и сожалением. У Фирдоуси Александр в конце концов понимает, что он всего лишь человек: его мечтам нет конца, но его силы и его время конечны.

* * *

30 апреля 1834 года мир обратил наконец внимание на искания Чарльза Массона.

Калькутта, город книг, находится на восточной оконечности Индии, на реке Хугли, притоке Ганга, в Бенгалии. Столетиями Бенгалия остается одним из интеллектуальных центров мира. Пока британские клерки потели и ворчали в залах Форта Уильям[360] и в слоноподобном Писательском доме, поблизости, в книжных лавках Боубазара, бурлила жизнь куда более своеобразная. Ученые бенгальцы, днями переводившие для англичан, собирались по вечерам, чтобы обсуждать поэзию и философию, историю и легенды. Одним из немногих мест, где встречались миры бенгальцев и британцев, было низкое белое здание на Парк-стрит, рядом с волнистыми лужайками Мейдана, огромного парка в центре Калькутты. Там размещалось Азиатское общество Бенгалии, калькуттская кунсткамера.

Если бы действующие лица викторианского комического романа решили создать научное общество, то оно получилось бы похожим на Азиатское общество Бенгалии. В апреле 1834 года там бились над проблемой заблудившейся мумии. Ее подарил Обществу лейтенант британской армии Арчибальд. Но доставить ее из Египта в Калькутту оказалось непростой задачей. Степень ее разложения была так велика, что на первом же корабле, куда Арчибальд сунулся, ее отказались принять. Лейтенант остался со своим злосчастным грузом в порту, не зная, как быть. В конце концов британский военный корабль согласился доставить мумию в Бомбей, откуда ее еще надо было довезти до Калькутты. Тем временем на мумию неумолимо действовали жара и влажность. После без малого 4000 лет она распространяла невероятное зловоние. (Ныне сокровища Азиатского общества составляют сердце калькуттского Индийского музея. Недавно там вышла из строя система вентиляции, и мумия опять начала гнить: по свидетельству Times of India, «посетителям приходилось зажимать от вони носы»[361].)

После того как мумию подготовили к транспортировке, наступила тишина. Доктор Джеймс Джерард, британский путешественник, встречавшийся в Кабуле с Массоном, переправил в Общество его письмо. «Я не имел возможности, – покаянно писал Массон, – предпринять подобное исследование, без понятия, на каких авторов следовало бы ссылаться, отчего был вынужден черпать из собственной памяти те крохи сведений, что сохранились там от прежнего чтения; я не ожидал, что последующие жизненные обстоятельства принудят меня к этому»[362]. Однако, говоря о своих баграмских находках, он не мог скрыть гордости. «Вид монет и надписи на них, естественно, побудили меня еще ревностнее повести раскопки и, невзирая на недоверие тех, кто их находил, продолжить коллекционирование. На сегодня [28 ноября 1833 года] я уже располагаю 1865 медными монетами, а также 14 золотыми и серебряными»[363].

На основании увиденного Массон предполагал, что «на равнине Баграма ежегодно находят не менее 30 000 монет, а возможно, и гораздо больше». Независимо от того, являлся ли Баграм Александрией, писал он, это – место чудес, готовое делиться своими тайнами, «второй Вавилон»[364]. С расстояния многих сотен километров он обращался к собранию людей, с которыми никогда не встречался, со словами, способными задеть их за живое: «Последние пять-шесть лет в центре моего внимания находятся древности Центральной Азии… Невзирая на сложные обстоятельства, я сделал много открытий, которые рано или поздно, с Божьей помощью, предам огласке. Я буду трудиться и впредь, вопреки неизбежным повреждениям и потерям»[365].

Аплодисменты были такими громкими, что их отзвуки должны были долететь до Кабула.

В начале 1834 года жизнь в Кабуле была уже не такой мирной. Шуджа-Шах, засидевшийся в изгнании афганский правитель, напомнил о себе. Год назад он покинул Лудхияну на севере Индии в надежде вернуть себе трон. «Кабул, – писал Массон, – взволнован тысячью слухов о приближении Шуджа-Шаха»[366]. Письма Шуджи ходили по рукам. К событиям имел отношение даже Харлан, находившийся в сотнях километров оттуда: его слуга возил по «шесть-семь писем» от Шуджи к Хаджи-Хану и обратно[367].

По мере приближения Шуджи его армия увеличивалась, а по мере увеличения армии становились злее его письма. «Презренные псы, вы смеете диктовать условия своему господину? Волей Аллаха я нанесу вам такой удар, что он послужит примером всему миру, – писал он. – Единственный способ обращения с бешеной собакой – набросить ей на шею веревку. Вы задумали на меня напасть? Добро пожаловать, я готов вас встретить и не испытываю страха. На все воля Аллаха, страна будет принадлежать победителю»[368].

Официально Ост-Индская компания не имела отношения к походу Шуджа-Шаха. Когда в предыдущие разы он пытался отвоевать престол, в Калькутте лишь пожимали плечами. «Что касается утверждений, которые Шуджа-Шах, очевидно, пытается поддержать, – писал один из местных чиновников в 1816 году, – будто бы британское правительство намерено вступиться за его дело, Его Светлость полагает необходимым предостеречь от любых попыток поддержать таковые сообщения»[369]. «Мне докладывают, что он [Шуджа] сумел широко распространить мнение, будто бы британские власти в Индии тайно поддерживают его, – писал, в свою очередь, Поттинджер Массону, – однако у меня нет причин это подтвердить»[370].

Но неофициально капитан Клод Уэйд, шеф Ост-Индской шпионской сети на границе, был полностью посвящен в планы Шуджи. «Когда Солнце войдет в знак Весов и спадет жара, – писал Уэйду Шуджа, – я предприму поход до места назначения и по воле Аллаха надеюсь вскоре достичь цели и завладеть Кандагаром, где разместятся мои друзья (Досточтимая Компания) в силу нашего постоянного согласия и союза»[371]. «Не сомневаюсь в его неизменной удаче, – писал Уэйд, – и в том, что он окажется в лучшем положении при своей осмотрительности и мудрости, всегда посрамлявших его врагов, и при глубоких знаниях, полученных им от наших служб»[372].

В мае 1834 года, когда Дост-Мохаммед изгнал Шуджи из Кандагара, планы оказались нарушены. Шуджа, забыв свои прежние кровожадные угрозы, бежал без оглядки, не дождавшись и середины сражения. Его армия быстро развалилась. «Шуджа-Шах стал скитальцем в пустыне враждебности! – радовался Дост-Мохаммед после сражения. – Все, что ему принадлежало, захвачено нашим победоносным войском»[373]. Шах быстро вернулся в Лудхияну, чтобы строить новые планы возвращения на царство.

Массон предусмотрительно сторонился заговоров, но Карамату-Али, шпиону Ост-Индской компании в Кабуле, везло меньше. Его дела шли все хуже. Когда компании больше всего была нужна его шпионская сеть, сеть эта распадалась. Хари Сингх, новый сикхский военный губернатор Пешавара, не желал делить город с британскими шпионами. В свете этого нежелания он конфисковал дом одного из осведомителей Карамата-Али, оштрафовал его еще на 700 рупий и в конце концов приказал перехватить и «изорвать в клочки» его письма в Индию[374]. Не получая донесений Карамата-Али, Ост-Индская компания не знала, что менее достойно доверия, известия о нем из Кабула или его расходы. «Противно правилам пристойной бухгалтерии, – журили шпиона, – присылать такие небрежные отчеты, как ваши»[375]. Массона все это забавляло. «Против меня Хари Сингх не возражает», – заметил он. Его письма в Индию «пропускали, не вскрывая»[376].

У Массона не было времени на заговоры. Он нырнул в мир богов и демонов.

Полторы тысячи лет назад Хадда, что в 160 километрах восточнее Кабула, была сказочным буддистским краем. Ее холмы и долины были усеяны ступами, монастырями и часовнями. С каждым шагом Массон все больше таращил глаза: повсюду его подстерегали духи, скалившие зубы. Чего стоила одна только изящная скульптура мужчины, снявшего с плеч собственную голову и приподнявшего ее над своей шеей! Куда ни шагни, его встречали тысячи скульптур. И чем больше Массон приглядывался, тем удивительнее становились некоторые из них.

Атлант, легендарный титан из древнегреческих мифов, приговоренный вечно подпирать небеса, здесь подпирал буддистский храм. Мускулистый мужчина рядом с Буддой, вылитый Геракл с палицей, в львиной шкуре, был на самом деле Ваджрапани, одним из последователей Будды. По стенам лилось из греческих амфор вино, Будде прислуживал юноша с корзиной, полной цветов, изваянный в технике, пришедшей из Египетской Александрии.

Массон опьянел от счастья. В кои-то веки ему даже не приходилось заботиться о деньгах. Несколько недель назад он получил спасительное письмо от Поттинджера. В обмен на будущие его находки и монеты, уже собранные в Баграме[377], Ост-Индская компания соглашалась финансировать раскопки Массона. «Власти в Бомбее, – писал Поттинджер, – разрешили мне предоставить вам 1500 рупий и назначили своим агентом для получения реляций и древностей, которые вы впредь пожелаете присылать»[378]. Массон не верил своим глазам. «Мне трудно выразить, насколько я ценю ту благосклонность, которую вы мне обеспечили, – писал он в ответ, – и как меня обрадовали полученные сведения, ибо я уже готовился пожертвовать кое-какими интересными древностями, чтобы продолжить поиски»[379]. Он пообещал Поттинджеру пустить полученные деньги на благие дела.

Массон не мог не вздрогнуть, прочитав, что Поттинджер представил его Ост-Индской компании как «внушающего доверие американца, известного, вероятно, по имени Его Превосходительству губернатору»[380]. Он утешался тем, что истина о Чарльзе Массоне не может быть известна компании: после стольких лет и стольких километров там никак не могли знать, кто он на самом деле.

В самой большой ступе Хадды, ближе к ее фундаменту, Массон нашел мятый медный сосуд, наполовину заполненный жидкостью. Внутри сосуда находилась серебряная шкатулка с мерцающими монетами и темно-синим камнем. Под шкатулкой была спрятана «масса хрусталя» и еще одна шкатулка из чистого золота, вся в драгоценных камнях. В этой шкатулке плескалась «бесцветная прозрачная жидкость с приятным запахом», которая почти сразу «испарилась»[381].

В медном сосуде Массон нашел горсть отлично сохранившихся золотых монет с барельефами трех разных правителей: Феодосия, Маркиана и Льва. Это был тот самый ключ, найти который он всегда мечтал: узнав, когда каждый из них властвовал, можно было понять, когда построили ступу. Но при всех своих стараниях он не мог определить сроки их правления. От отчаяния он написал Поттинджеру, моля о помощи[382].

В сотнях миль и в нескольких неделях опасного пути от любой библиотеки, где можно было бы отыскать ответ на его вопрос[383], Массон мучился от мысли, что может «полагаться только на собственную память»[384]. Он просил Поттинджера прислать ему книги, причем любые, «пусть даже обычные школьные учебники, лишь бы они были полезны мне здесь: “Классический словарь” Лемприера, “Греческие древности” Поттера, “Индуистский пантеон” Мура, греческую грамматику любого автора, словарь – я буду очень рад любой из них и надеюсь, что их несложно раздобыть»[385]. Он также просил, если нетрудно, прислать ему карандаши, томик Александра Поупа[386] и немного опиума[387].

Получив письмо Массона о трех золотых монетах, Поттинджер потратил много часов на штудирование всех доступных ему книг, пока не понял, где искать. Открыв «Историю упадка и падения Римской империи» Гиббонса, он отправил Массону «краткую записку о правлении Феодосия, Маркиана и Льва по Гиббонсу, из которой видно, что оно пришлось на V век нашей эры»[388]. Все трое были восточно-римскими императорами со столицей в Константинополе. Феодосий II оказался самым молодым императором в истории: в 402 году, когда ему было меньше года от роду, его провозгласили правителем большей части известного тогда мира. Научившись ходить и говорить, он начал неуклюжее правление, подкупая всех, с кем не мог воевать, пока не умер в 450 году. Монета Массона была отчеканена на императорском монетном дворе в Константинополе и неведомыми путями попала в Афганистан. «Наш владыка Феодосий, процветающий и счастливый», – гласила надпись на латыни. Так у Массона появилась первая четкая датировка: раз Феодосий II правил с 402 по 450 год, то ступе было приблизительно полторы тысячи лет.

Получая по крупицам сведения, переходившие из рук в руки и доставляемые верблюжьими караванами через перевалы Афганистана, Массон начинал понимать, что за мир он извлекает из земли. Много лет назад он неистово стирал все подробности своего прошлого. Теперь он больше всего хотел поведать правдивую историю.

К востоку от Кабула, в долине между городом и Баграмом, стоит ступа Топдара. Для Массона это был, «наверное, самый сохранившийся и самый прекрасный памятник такого рода в этих краях»[389]: огромный барабан высотой 30 метров, высящийся над окрестностями. Массон начал копать там в 1833 году. Теперь он вернулся туда с блокнотом. Местные привыкли к появлению и исчезновению «странной птицы»[390] и неизменно были рады ей. «Я сумел со всеми в кишлаках свести знакомство, – писал он, – и был уверен, что меня всегда хорошо примут»[391]. Часами Массон сидел у реки, протекавшей под ближним холмом, и переносил на бумагу все детали кладки и барельефов. Он проявлял величайшую тщательность. В 2016 году, когда афганские археологи принялись за реставрацию Топдары, они руководствовались поблекшими, но очень точными зарисовками Массона.

Массону открылся целый мир. «Если я смогу стать посредником по предоставлению миру самых интересных ваших открытий, – писал ему Поттинджер, – то будет достигнута единственная моя цель».

По поводу ваших рукописей я писал вам в своем последнем письме, что, если вы доверите их мне, я постараюсь, чтобы они были изданы либо под эгидой бомбейских властей, либо одним из научных обществ Великобритании, любое из которых с радостью за это возьмется… Я бы даже предложил самостоятельно начать печатать их (используя технический термин). Но опыт моей жизни – а я прибыл в Индию 14-летним мальчиком – не позволяет мне этим заняться. Прошу меня простить, если разочаровал вас тем, как изложил этот предмет[392].

Кабульский рассказчик видел, что его рассказы воплощаются в жизнь. По утрам он просыпался с улыбкой до ушей и торопился приняться за работу.

Но однажды в начале 1835 года Массон получил письмо. Прочел его – и уронил на пол.

Письмо было от шефа шпионской сети Ост-Индской компании Клода Уэйда. Уэйд знал все. Он знал, что Чарльз Массон раньше был рядовым Бенгальской артиллерии Джеймсом Льюисом. Знал, что он дезертир и что почти десять лет находится в бегах. Его послание Массону было незамысловатым: теперь ты мой.

8

Наш человек в Кабуле

«Вы чего-то ищете, – написал однажды Руми[393], – а что-то ищет вас».

Клод Уэйд искал рядового Джеймса Льюиса с самого его бегства от Ост-Индской компании в 1827 году.

Уэйд был приземистым вечно голодным человечком с ямочкой на подбородке, усами торчком и обликом сонного паука[394]. Вся разведывательная информация из Афганистана проходила через его руки, недаром французский путешественник Виктор Жакмон назвал его «королем границы»[395]. Он обожал деньги и заслужил своей любовью к взяткам прозвище «бакшиш-сагиб», Мистер Откат[396], но главной его страстью была информация. Из неприметного домика в пыльной Лудхияне – городке настолько сонном, что и сегодня там по новеньким сияющим трассам разгуливают коровы, а тракторы тарахтят мимо брошенных особняков, – он плел свою паутину и шептал на ухо царям. Когда до вас доходило, что Уэйду что-то нужно, он уже прятал полученное от вас под замок.

Осенью 1827 года Уэйд получил донесение о двух дезертирах из Бенгальской артиллерии, Джеймсе Льюисе и Ричарде Поттере. Иосия Харлан находился тогда в Лудхияне и убеждал Шуджа-Шаха в своей способности вернуть его на трон в Кабуле. Уэйд показал Харлану донесение и попросил его следить, не появится ли эта парочка поблизости. Когда через пару недель Харлан столкнулся с Массоном в Ахмедпуре, то благодаря «сообщению, полученному правительственным чиновником в Лудхияне незадолго до моего отъезда», сразу понял, кто это. «Я заключил, что в сообщении говорилось именно об этих людях. Впоследствии это подтвердилось»[397].

Харлан говорил Массону, что он «не связан с британскими властями, поэтому ни корысть, ни долг не подталкивают меня выдать его ни теперь, ни после»[398]. Но, как и все связанное с Иосией Харланом, это было не вполне верно. Он отбыл из Лудхияны прочно нанизанным на крючок Уэйда. Добравшись до Кабула, американец стал вербовать там доносчиков для Ост-Индской компании. Он даже обращался к брату Дост-Мохаммеда Джабар-Хану «с советом отправить дружественное послание британскому агенту в Лудхияне»[399]. Перебежав от Шуджа-Шаха к Ранджиту Сингху, Харлан продолжил извещать Ост-Индскую компанию обо всем происходившем при дворе последнего, вплоть до работы кишечника махараджи. «После моего прибытия сюда, в Лахор, – доносил он, – у махараджи случилась легкая диарея. Упомянутое вами сообщение о серьезном ухудшении состояния махараджи неверно»[400]. Когда в 1833 году Уэйд получил донесение о появлении в Кабуле некоего Массона, утверждавшего, что он «не был в Индии двенадцать лет и все это время путешествовал»[401], он догадался, что на самом деле загадочный иностранец – «дезертир из нашей артиллерии»[402].

Пока Массон беззаботно обитал в Кабуле, Уэйд собирал на него досье. Когда Массон отправился в Бамиан к Хаджи-Хану, Уэйд уже знал, куда он держит путь, чем занимается и сколько заплатил за лошадь. Когда Массон писал в Кабул друзьям, прося у них «чай, вино, писчую бумагу и кое-какую одежду», Уэйд знал и об этом[403]. Но доказательств, позволяющих приступить к делу, он еще не собрал.

Последнюю деталь головоломки ему предоставил британский путешественник доктор Джеймс Джерард. Тот пребывал в восторге от общения с Массоном в Кабуле и, «хотя и сомневался, чем занимается этот загадочный человек, старался не ранить его чувства расспросами, а сам он не пытался излить мне душу». Но чем больше времени проводил Джерард в компании Массона и чем больше узнавал о его открытиях, тем сильнее становилось его нетерпение «проникнуть в его тайну»[404].

Возвращаясь в Индию, Джерард остановился в Лахоре. Иностранные наемники Ранджита Сингха были увлечены древней историей, и Джерард развлекал их рассказами о встреченном в Кабуле «скромном» исследователе, его «незаурядных достоинствах» и о том, какой «свет прольют его занимательные изыскания на историю, древности и нынешнее состояние Афганистана». Как-то раз его восторги были прерваны фырканьем в углу: Иосия Харлан не сдержал своего негодования. И тогда, как пишет Джерард, «завеса пала»[405].

Харлан поведал Джерарду все как есть. Человек, которым тот восторгался, был на самом деле «беглым солдатом артиллерии Досточтимой Компании, сбежавшим со службы в Бхаратпуре (впрочем, уже после взятия этой крепости) вместе с другим солдатом по фамилии Поттер; сам же он носил в то время фамилию Льюис (тоже, полагаю, вымышленную). Похоже, первоначально он двигался вместе с доктором Харланом (ныне состоящим на службе у Ранджита Сингха), но, не выдержав вспыльчивой и опрометчивой натуры последнего, сбежал (по словам доктора Харлана, опять дезертировал) от него, когда доктор Харлан готовился к штурму крепости в интересах Шуджа-Шаха». Понимая, что, возможно, обрекает своего нового друга на гибель, Джерард неуклюже оговорился в своем письме Уэйду, что «даже неприятные сведения о прошлом этого человека не ослабили моего к нему уважения и не заставили перестать уважать его таланты»[406].

После долгих лет выслеживания Массона Уэйд получил, наконец, все, что хотел. «Мистер Массон, – торжествующе писал он, – прежде был рядовым Бенгальской артиллерии, его настоящая фамилия Льюис. Он привлек внимание генерал-майора Хардвика, тогда командовавшего этими войсками, и получил приказ заниматься его образцами фауны и описывать их. В момент дезертирства, а также при осаде Бхаратпура он служил рядовым в 3-м эскадроне 1-й бригады конной артиллерии под командованием капитана Хайда. Вскоре он и некто Поттер, из того же эскадрона, сбежали из Агры и отправились в Пенджаб. Поттер состоит ныне на службе у раджи Джаммы, Гулаба Сингха»[407].

Теперь, зная, кто такой Массон, Уэйд раздумывал, как с ним поступить. В донесении Джерарда имелись интригующие подробности. «Своим застенчивым поведением мистер Массон добился безопасности и уважения. Правитель Кабула не обращает на него внимания и всего раз высказал подозрения на предмет его намерений», – сообщал он Уэйду. Джерард высоко отзывался о Массоне и полагал, что Ост-Индской компании стоило бы принудить его шпионить в своих интересах. «Политическое положение афганского государства таково, что столь способный человек смог бы с пользой его обрисовать, – писал он. – Ничто так не ускорило бы весь процесс [продвижение британского влияния], как предварительное знакомство со страной благодаря такому человеку, как мистер Массон, чьи собственные занятия, ныне ограниченные бедностью, оказались бы в зависимости и в долгу перед источником, который поддержал бы его и посулил бы прощение вместо иных перспектив…»[408]. Продираясь сквозь все эти намеки, Уэйд плотоядно ухмылялся.

Ему был позарез нужен новый шпион в Кабуле. Неудачник Карамат-Али давно его раздражал. Массон вполне подошел бы вместо него. «Долгое пребывание в Афганистане не только дало ему полное представление о географии и о статистике страны; проживая там, как коренной житель, и водя близкие знакомства с местными, он имеет возможность наблюдать то, чего не могли наблюдать прежде европейские путешественники. Он побывал в различных местах Афганистана, которых они никогда не видели. Они следовали проверенными путями и пользовались гостеприимством вождей, он же проникает в самые укромные уголки»[409].

Уэйд медленно плел свою паутину.

В начале 1834 года он прислал Массону сладкое письмо, в котором никак не намекал на то, что посвящен в его тайну. «Ваши блестящие открытия, – писал он, – представляют огромный интерес для литературного и научного мира… Мне доставит истинное удовольствие, если вы каким-то образом воспользуетесь моими услугами. Если у вас возникнет потребность в средствах, то, надеюсь, вы сообщите мне об этом, веря в искренность, без которой невозможна моя служба»[410].

Еще через несколько дней Уэйд написал в Калькутту, в Ост-Индскую компанию, о своем плане. «Дезертирство – преступление, сурово караемое нашим правительством и не предполагающее помилования, – писал он. – Но если суровость наших законов не позволяет Его Светлости проявить милосердие, я все же надеюсь, что мне простят мою переписку с Массоном… Его замечания и собранные им сведения о властях и богатствах страны, представляющей насущный интерес для британского правительства, не могут быть обойдены вниманием». Что касается щекотливости использования услуг разыскиваемого дезертира, то «обстоятельства, при которых мистер Массон изменил фамилию, могут в некоторой степени смягчить неудобства от признания его в его нынешнем положении»[411].

Получив первое письмо Уэйда, за которым последовали новые, с каждым разом все более елейные, Массон насторожился: что-то он недоговаривает. Джерард уже рассказывал ему об Уэйде. «Он – тонкий политик, – писал он Массону, – готовый следовать чужим предложениям и продолжать чужие шаги, о целях которых он раньше ничего не знал… Ему мало дела для изысканий, вроде ваших, разве что ими можно будет воспользоваться в целях соперничества»[412]. «Но так как у меня нет оснований сомневаться в искренности его уверений, я ответил ему в соответствующем тоне, – писал Массон Поттинджеру. – Не знаю, что выйдет из моей переписки с капитаном Уэйдом, и выйдет ли что-нибудь вообще, но я счел правильным учесть ее особенности и конфиденциально о ней поведать – если здесь нужна конфиденциальность»[413].

Донесение Уэйда о Массоне недоуменно изучал в Калькутте Уильям Макнахтен, секретарь правительства Индии. Макнахтен взирал на мир по-своему, не мигая. «Он говорит по-персидски более бегло, чем по-английски, по-арабски более бегло, чем по-персидски, а для простой беседы предпочитает санскрит»[414]. В отличие от алчного трудяги Уэйда, Макнахтен был холодным бюрократом, сухим и безжалостным, как пустыня Кача. За пару недель до этого он с удивлением внимал в Азиатском обществе на Парк-стрит полученным из Кабула запискам Массона. Теперь он был немало удивлен тому, что услышал о Чарльзе Массоне снова. Макнахтен не любил удивляться. По его мнению, из Массона получился бы превосходный шпион, но, в отличие от Уэйда, он не был склонен вовлекать его в это занятие шантажом – по крайней мере, до поры до времени. «В данный момент нет необходимости в том, чтобы правительство признало мистера Массона, – написал он. – Чтобы добиться от него ревностной службы, вам будет, вероятно, достаточно поощрять его поддерживать связь»[415].

Но у Уэйда были другие намерения.

В начале 1835 года, в один из первых по-настоящему весенних деньков, Массон находился в загородном доме Джабар-Хана, стоявшем в излучине реки Кабул, в нескольких милях от столицы, когда ему принесли сразу несколько писем от Уэйда. С этого момента жизнь Массона изменилась навсегда.

«По моей рекомендации правительство пожелало назначить вас нашим агентом в Кабуле для передачи сведений о положении дел в тех краях», – писал Уэйд[416]. Борясь с головокружением, Массон читал дальше. Уэйд полностью сбросил маску. Он советовал Массону «подтвердить стремление вернуть себе ее [Ост-Индской компании] благосклонность и положение в обществе, которое вы, к несчастью, утратили». «Если вы продолжите усилия служить правительству и оправдывать возложенные на вас надежды», то, как можно было понять, появлялась надежда на помилование. «Совершенное вами преступление с военной точки зрения, без сомнения, относится к числу тягчайших, но я надеюсь, что будет найдена возможность смягчить ответственность за него»[417]. Старайся, подсказывал Уэйд своему новому шпиону, потому что от этого зависит твоя жизнь.

Что, если отказаться? Но напоминания о последствиях были излишни. За прошедшие годы он не забыл положения устава: «Любой, кто дезертирует со службы названной компании, как на территориях, находящихся под ее управлением, так и вне их, на суше или на море, карается смертью, ссылкой или иным наказанием, определяемым военно-полевым судом»[418].

Если бы с Массоном что-нибудь стряслось, мало кто об этом узнал бы. Еще меньше нашлось бы тех, кто бы его пожалел. За несколько месяцев до этого Джон Джилкрайст, врач-шотландец, посвятивший жизнь изучению Индостана, бросил вызов совету директоров компании, обвинив ее в жестокостях. Его высмеяли и выгнали.

Он [Джилкрайст] узнал из газет о чудовищных кровопролитиях, учиненных недавно в Индии, о казнях путем привязывания людей к жерлам пушек. Теперь он осведомлялся, получал ли совет директоров отчеты об этих событиях, или это были всего лишь необоснованные слухи.

Председатель: Скажу без колебаний, что до нас не доходило ни слова о подобном…

Доктор Джилкрайст: Если подобное варварство допускается, не остается сомнений в том, что им [Ост-Индской компании] недолго владеть Индией. Сама мысль о том, чтобы разрывать людей на части пушечными ядрами, вызывает содрогание. Джентльмены вольны смеяться; но не до смеха было тем беднягам, чью кожу спускали девятихвостыми плетьми в Мадрасе и в Бомбее. Смех здесь неуместен, следовало бы подавать совсем другой пример[419].

Отнекиваясь, компания, разумеется, лгала. За пару недель до этого военный суд в Калькутте буднично приговорил «Типпу, хавильдара [сержанта] и инструктора строевой подготовки, Буддредина, рядового, Шейх Исмаила, хавильдара, Куллундера Бега, рядового, к казни через разрывание пушечными ядрами, в то время и том месте, как распорядится Его Превосходительство Главнокомандующий»[420]. О судьбе приговоренных мельком сообщалось в какой-то газетенке. Массона забыли бы так же скоро. «Мне ясно указывают, – записал он, – что у меня нет выбора»[421].

С письмом на коленях Массон застыл, глядя на реку Кабул и на поросшие тутовиком холмы. У него дрожали руки. Он знал, что ничто теперь не будет так, как раньше.

Что делать? Бежать? Изменить внешность, немедленно покинуть Афганистан, исчезнуть на задворках Азии? Уэйду его не поймать. Но тогда он лишится шанса найти Александрию. А оставшись, он окажется во власти Уэйда и Ост-Индской компании, зато сможет отыскать город Александра Македонского. Что выбрать?

Массон остался. Ради своей мечты он стал шпионить на людей, которых от души презирал.

В Кабуле трудно было сохранить тайну. Вскоре там узнали, что Массон работает на Ост-Индскую компанию. Старые друзья стали его избегать. Некоторые теперь обходились с ним «подчеркнуто грубо» или отговаривались «дизентерией или даже тем, что они при смерти»[422], когда он к ним обращался. Теперь Массон приходился в Кабуле ко двору не более чем расстройство желудка.

Годами он ухитрялся не вмешиваться в политику города и во все местные заговоры. Новые обязанности заставили его нырнуть в самую их гущу.

Дост-Мохаммед-Хан находился у власти уже почти десять лет. По мнению Массона, он пользовался «любовью»[423] афганского народа. «Он был справедлив и беспристрастен, далек от высокомерия, доступен для любых сословий. Благодаря его бдительному правлению снизилась преступность: люди перестали совершать преступления, зная, что наступит ответственность»[424]. Британский путешественник Александр Бёрнс тоже был высокого мнения о правителе. «Нет никого, кто больше него заслуживает столь блестящую репутацию, – писал он. – Купец может проехать без охраны от одной границы до другой – неслыханное дело во времена царей»[425].

Справедливость Дост-Мохаммеда стала притчей во языцех. Про прошествии десятилетий афганцы все еще спрашивали друг друга: «Уж не умер ли Дост-Мохаммед, раз исчезла справедливость?»[426] Способность Дост-Мохаммеда творить жестокости тоже была баснословной. «Он убил многих вождей, – писал Мохан Лал, индийский ученый, путешествовавший вместе с Бёрнсом, – хотя семь раз поклялся святой душой Дост-Мохаммеда и даже на Коране, что не причинит им зла. Те, кого он наметил в жертву, переводили дух: добрый мусульманин не нарушит своей клятвы на Коране. Но Дост-Мохаммед, прежде чем поклясться, подменял Коран обычной книгой в такой же обложке»[427]. Жертвы этого не видели. То была убийственная афганская аналогия карточного трюка.

Правитель Афганистана представлял собой загадку и очень старался таковой оставаться. Он был «полон сарказма и неизменно готов переиграть своего противника»[428]. В шахматных партиях со своим юристом Дост-Мохаммед всегда выигрывал[429]. Лал полагал, что «мог бы описать его на персидском языке», но «правильно передать его натуру»[430] на английском не считал возможным.

В 1835 году Афганистан был маленькой бедной страной, окруженной большими алчными соседями. На востоке Ранджит Сингх недавно завладел афганским городом Пешаваром, контролировавшим Хайберский перевал на древнем Шелковом пути. Он изгнал из города одного из братьев Дост-Мохаммеда, султана Мохаммед-Хана, и ввел туда свои войска. За владениями Ранджита Сингха располагалась бдительная Ост-Индская компания, давно поджидавшая удобный случай, чтобы наброситься. На западе на расстоянии прямого удара от города Герата стояли армии персидского шаха. На севере, в степях Средней Азии, рыскали агенты Российской империи. На случай, если этих причин не хватало, чтобы Дост-Мохаммед всегда спал ночью, приоткрыв один глаз, имелась и еще одна, по имени Шуджа-Шах. Бывший правитель по-прежнему находился в Лудхияне и не отказывался от намерения вернуться на трон.

Дост-Мохаммед знал, что бо́льшая часть окружения мечтает о его гибели. Он никому не доверял: «У Дост-Мохаммед-Хана могут быть сообщники, но никак не друзья»[431]. Единственное исключение составлял его брат Джабар-Хан. «Не бывало человека более скромного и более обласканного, чем он, – писал Александр Бёрнс. – Он никому не позволяет себя сопровождать, и все встречные останавливаются, чтобы его благословить»[432]. Массон всегда считал Джабар-Хана излишне кротким. Но вскоре после того, как Массон получил письмо от Уэйда, брат Дост-Мохаммеда вызвал его к себе и сбросил маску.

«Впервые я узнал, что набоб [Джабар-Хан] поддерживал чуть ли не злодейские отношения с Караматом-Али»[433], – недоверчиво писал Массон. Этот жизнерадостный седобородый человек, неспособный, кажется, и муху обидеть, почти десять лет плел заговоры против своего брата. В 1828 году он тайно признался американцу Харлану, что с радостью сместил бы Дост-Мохаммеда и за приличную плату усадил бы на трон Шуджа-Шаха. «Его величество приобрел бы в моем лице способного и преданного слугу, – говорил Джабар-Хан. – Но учтите, без его помощи никакой внутренний заговор не побудит меня принести в жертву семейные интересы»[434]. «Я ничего не знал о сущности этих интриг», – признается Массон[435].

Бывшему шпиону Уэйда, Карамату-Али, потребовалось время, чтобы понять, что он уволен. Его эта новость потрясла. «Прислушайтесь к моим жалобам и обойдитесь со мной по справедливости, – гневно взывал он к генерал-губернатору Ост-Индской компании в Калькутте. – Не знаю, чем я провинился, зато знаю, что ни разу не допустил ни малейшей ошибки. Я служу Досточтимой Компании, а не капитану Уэйду»[436].

Весной, когда на склонах Гиндукуша стал таять снег и зацвели цветы, Массон скрепя сердце покинул Кабул. Зимой он благополучно строил планы по поиску города Александра в Баграме. Теперь же его путь лежал в Пешавар. Дост-Мохаммед – недавно короновавший себя как эмир Афганистана на весьма унылой церемонии – повел свое войско на завоевание города. Ост-Индская компания поручила Массону следить за этим походом.

«Совместно со всеми нашими братьями, во главе нашего победоносного воинства, под гром пушек, – писал Дост-Мохаммед Ранджиту Сингху, – мы укажем, по каким пунктам вы должны дать нам объяснения»[437]. На привале «он громко, так, чтобы слышали все вокруг, называл себя слабым слепнем, жалящим огромного слона: будь на то воля Аллаха, даже слепень одолеет слона. Он молил Аллаха даровать ему победу»[438]. На самом деле новый эмир меньше всего хотел войны.

Дост-Мохаммед был банкротом. Его военачальники обнищали и едва могли даже прокормить себя. Хаджи-Хану пришлось заложить саблю, чтобы «получить 20 рупий, и те ухищрения, на которые он [и другие] вынужден идти, чтобы раздобыть средства, поражают воображение»[439]. Дост-Мохаммед надеялся, что британцы выступят вместе с ним против Ранджита Сингха или по крайней мере убедят того отступить от границ, прежде чем ему придется вступить в бой. «В той критической ситуации, в которой находится эмир, – писал Массон Уэйду, – он [Дост-Мохаммед] с радостью избежал бы риска столкновения, но считает, что придется на него отважиться, если сикхи будут настаивать на обладании Пешаваром»[440].

Кажется, он возлагал и возлагает большие надежды на британское посредничество. Это заметно по нетерпению, с которым он и все остальные здесь ожидают каких-либо сведений из Индии.

Вероятно, такая возможность британского посредничества впредь уже не представится, и если в связи с интересами Садозаи [семьи Шуджа-Шаха] могут выдвигаться возражения, то позволительно заметить, что солнце этой династии уже закатилось. Недавние усилия Шуджа-Шаха не вызывают сомнений, но если бы при нем состоял хотя бы один британский офицер даже не на роли союзника или помощника, а только для сообщений о происходящем своему правительству, то Шах уже вернулся бы на трон. Раз это не так, его собственные попытки почти безнадежны. Понятно, что дело Шаха непопулярно, ведь никто из мало-мальски заметных людей к нему не примкнул[441].

«Афганистан, – писал Массон, – естественный союзник британцев»[442]. Но ответа из Калькутты не было.

По пути в Пешавар пришло обрадовавшее всех сообщение. Ранджит Сингх выдворил Харлана из дворца в Гуджарате и отправил его вести переговоры с братом Дост-Мохаммеда Мохаммед-Ханом. Султан Мохаммед сообщил брату о «прибытии мистера Харлана, о его убийстве и о захвате его слонов и имущества. Это известие всколыхнуло лагерь… Братья объединились, смыв свою былую вражду кровью неверного ференги»[443].

Когда армия Дост-Мохаммеда дошла до Пешавара, там ее уже поджидало войско Ранджита Сингха. Сам махараджа еще был, правда, далеко, он приказал своим командирам «избегать крупного столкновения и ждать его. Исполняя эти приказы, сикхи возобновили переговоры, чтобы отвлечь эмира»[444]. В стан Дост-Мохаммеда притащился высокий человек с землистым лицом, «с огромной головой, сильно исхудавший, одетый, как шарлатан», в разноцветное тряпье[445]. Известие о смерти Иосии Харлана оказалось сильным преувеличением.

Харлан воображал, что ведет переговоры о судьбах наций. Но на самом деле его задачей было тянуть время. Ранджиту Сингху требовались считаные часы, чтобы вывести свое войско на позиции, поэтому он поручил величайшему в Пенджабе хвастуну отвлечь Дост-Мохаммеда. Харлан говорил без умолку. «Я в возвышенных выражениях расхваливал боеспособность сикхской армии, – пишет он, – расписывал богатство и военную силу Ранджита». Но, отмечает Массон, «с эмиром Харлану пришлось не так легко, как с его братом. Его выбранили за вмешательство в дела, к которым он не имел касательства… Мистер Харлан был вынужден клясться эмиру на Коране, давая многочисленные обещания»[446]. Дост-Мохаммед мрачно взирал на Харлана. «Посещая эту страну, – сказал он американцу, – Сикандар [Александр Македонский] отправил к здешнему государю своего доверенного человека, но горцы убили посла»[447]. Урок истории оказался прерван, когда Дост-Мохаммед понял, что его лагерь уже окружен Ранджитом Сингхом с трех сторон.

Бой кончился, не начавшись. Дост-Мохаммед знал, что должен «либо принять бой, либо поспешно отступать. Он сомневался, что следует предпринять»[448]. После вялой попытки взять в заложники Харлана он решился на отступление. Он «слишком хорошо разбирался в том, что такое афганские военные лагеря, чтобы не знать, что отступить организованно почти невозможно»[449]. Лишь только прозвучал приказ об отходе, как одна половина его армии принялась грабить вторую, чего и следовало ожидать. Он оставил часть войск на дороге из Кабула «с приказом разворачивать всех беглецов. Но первый же отряд оказался сильнее заслона и завладел его лошадьми, оружием и снаряжением. От отвращения эмир больше не пытался остановить бегство своих людей и сам под покровом ночи вернулся в Кабул»[450]. У него осталось еще меньше денег, и настроение было не в пример хуже, чем при выступлении.

Вернувшись в Кабул, Массон обнаружил, что его прежняя мирная жизнь превратилась в далекое воспоминание. Отступление афганской армии сопровождалось хаосом, «на улицах постоянно вспыхивали стычки и смертоубийство, но никто этого не замечал. Город находился на грани полной анархии»[451]. Массон был вынужден то и дело озираться. Даже Баграм изменился. То, что Массон осторожно называет «волнениями», участилось: местные вожди и главари разбойничьих шаек воевали за главенство[452]. Массону то и дело приходилось бросать начатые раскопки «из-за волнений в стране». «Долина Баграма, – писал он Поттинджеру, – стала опасным местом, но я полагаюсь на меры, принимаемые для безопасности моих работников»[453].

Новая шпионская жизнь была для Массона тяжкой обузой. Порой «дела принимали такой дурной оборот, что я не мог думать ни о чем другом и забрасывал дальнейшие свои изыскания»[454]. Но сдаваться он не собирался. Уэйд обещал ему скромное содержание, которое он решил направить на оплату раскопок. У него оставалось много друзей. К тому же он еще мог кое-что предпринять.

Вскоре после возвращения в Кабул Массон при помощи нескольких человек начал раскапывать ступу рядом с Баграмом. «День-другой нам никто не мешал, но однажды утром некто позвал моего друга Балох-Хана под тем предлогом, что кто-то в кишлаке желает с ним поговорить». Кишлак оказался занят одной из местных банд:

[Балох-Хану] сказали, что его присутствие – отрада для них, потому что, узнав, что какой-то ференги ищет сокровища, они, все шестьдесят, поклялись друг другу на него напасть. Сначала они дадут залп, потом достанут ножи. «Но что ты здесь делаешь, Балох-Хан? – спрашивали они. – Зачем ты привел сюда ференги?» Балох-Хан отвечал, что дружен с ференги и с радостью ему помогает, что ни о каком сокровище нет речи, что нашли всего несколько пайс [монет в сотую долю рупии], и так далее в том же духе[455].

Разбойники «ответили, что, раз так, они не станут мешать, и что в случае вмешательства со стороны других [местных] банд они нас защитят»[456].

Массон сказал себе: что бы ни произошло, какие бы превратности ни наступили, он будет следовать своей мечте, своему потосу, своей Александрии. «Если ты работаешь над тем, что сейчас держишь в руках, серьезно и спокойно, каждой частицей своей силы следуешь дорогой правды и разума, ничему не позволяя тебя отвлечь, – писал римский император Марк Аврелий в своих «Размышлениях», – если держишься за это, ничего не ожидая, ничего не страшась и черпая удовлетворение в том, что желаешь прямо сейчас, с правдой и отвагой за каждым твоим словом, то ты будешь жить счастливо. И никто в целом свете тебя этого не лишит»[457].

9

Причудливее любого вымысла

То, кем был на самом деле Массон, уже не составляло тайны. Люди, знавшие его еще Джеймсом Льюисом, один за другим узнавали, что их старый друг еще жив. В 1835 году Чарльз Браунлоу, сослуживец Массона по Бенгальской артиллерии, сидя в тиши и прохладе библиотеки Сент-Эндрюс в Калькутте, ломал голову, как начать письмо к «дорогому Льюису».

Хотя минуло уже почти тринадцать лет с тех пор, как я видел тебя последний раз, и ты редко меня вспоминал, мне трудно побороть соблазн написать тебе несколько строк. Я знаю о документах, оказавшихся недавно в распоряжении правительства Бенгалии. Они возвращают в ряды живущих того, кого все друзья много лет назад сочли умершим. Не знаю, осведомлен ли ты сам об этом, но получило широкое распространение и пользуется доверием известие, что ты уничтожил себя [совершил самоубийство] вскоре после того, как покинул службу в Ост-Индской компании. Поздравляю с тем, что этот слух оказался ложным, что ты жив и восстанавливаешь свое доброе имя. Я состою в Азиатском обществе и с огромным удовольствием изучаю твои документы о древностях в Journal of the Asiatic Society. Я не смел и мечтать о знакомстве с автором, тем более – знакомстве, оказавшемся таким долгим и близким[458].

Браунлоу передавал Массону привет от другого его давнего знакомого, Джорджа Джефсона. Тот незадолго до этого встречался с прежним командиром Массона, и они «имели долгую беседу о тебе, полагая, что тебя нет среди живых». «Не иначе, – заключал Браунлоу, – ты играешь в занятную игру»[459].

Игра тем временем становилась все занятнее. Летом 1835 года Массон привыкал к своей новой шпионской жизни, которую ненавидел. «Гнусная ее сущность, компрометирующая меня перед людьми, чьего доверия я так долго добивался, ограничения, налагаемые ею на мои изыскания, утрата независимости и свободы перемещаться по моей прихоти – таковы были причины моего недовольства», – писал он печально. Но, на свою беду, он оказался превосходным шпионом.

Всего за два-три месяца он возродил рухнувшую разведывательную сеть Карамата-Али. Вскоре к нему начали стекаться все кабульские слухи. Дост-Мохаммед и его советники негодовали из-за позорного отступления от Пешавара. «Если я говорю тебе, – возмущенно говорил Хаджи-Хан эмиру, – что ты привел 20 000 человек и поставил их перед 70 000 сикхов, палил по ним из пушек, бился с ними и принес в свой стан их головы, то ты сердишься. Если говорю, что ты показал им свою наготу и удрал, то ты опять сердишься; мне нечем тебя порадовать»[460]. Многие винили британцев: если бы Ост-Индская компания не проигнорировала мольбы о помощи, сетовал старший министр Дост-Мохаммеда Сами-Хан, то все сложилось бы совершенно по-другому[461].

К концу лета сеть Массона распространилась на Среднюю Азию. В своих путешествиях он заводил друзей почти во всех городах и городках, не говоря о купцах, чьи верблюжьи караваны с шелками и пряностями переваливали через горы во всех направлениях. Когда подозрительной наружности персонаж, называвший себя Мирзой Джафаром, появился в Бухаре, главном городе на Шелковом пути, Массон узнал об этом, несмотря на расстояние в сотни миль. Агенты Массона внимали молитвам Мирзы Джафара в центральной мечети. Массон отмечал, что он говорил «на арабском, персидском и турецком» и порой объявлял себя французом. По слухам, русский губернатор Оренбурга «привез Мирзу Джафара из Петербурга»[462] и отправил на другую сторону границы для сбора сведений.

Уэйду с трудом верилось в «размах и точность информации» из Кабула[463]. Он благодарил Массона за «ревностное исполнение возложенных на вас обязанностей»[464]. Вскоре донесения Массона стали достигать Калькутты. Он превратился в «надежный авторитет для правительства Индии»[465].

При этом Уэйду было тревожно. Макнахтен велел ему перестать называть Массона «нашим агентом в Кабуле»[466], так как это выглядело как официальное назначение. «Я избегал присваивать мистеру Массону какие-либо обозначения, помимо “связи с моим кабинетом”», – неискренне утверждает Уэйд[467]. Он надеялся, что Массон не сумеет прочесть между строк, а главное, не поймет, что уже прощен.

В начале 1835 года доклад Уэйда о Массоне достиг Лондона. Бумаги легли на стол лорда Элленборо, председателя Управляющей комиссии Ост-Индской компании. История приключений Массона поразила Элленборо. Уэйд был склонен без конца манить Массона морковкой помилования, его не волновало, состоялось это помилование или нет[468]. Значение имела сама возможность давления. Элленборо отнесся к этому иначе: он написал королю «прошение о помиловании Джеймса Льюиса, он же Чарльз Массон»[469], незамедлительно, не в силу его разведывательных достижений, а за археологические открытия:

Он назвался Чарльзом Массоном. Он человек больших познаний и способностей. Он приобретает и передает много полезных сведений о состоянии населения и территорий на границе с индийцами и ныне занят исследованиями более научного, нежели политического свойства…

Учитывая все эти обстоятельства, лорд Элленборо почтительно рекомендует Вашему Величеству удовлетворить ходатайство генерал-губернатора Индии о помиловании этого человека безупречных достоинств, если не принимать во внимание совершенное им преступление, а именно дезертирство, каковое он намерен всячески искупать, внося полезный вклад в древнюю историю и в наше нынешнее представление о народах, соседствующих с индийцами[470].

Спустя три дня король Вильгельм IV подписал указ о помиловании, который был проштампован и приготовлен к отправке в Индию[471]. Александрия освободила Массона, хотя он этого не знал.

Когда помилование достигло Лудхияны, Уэйд огорчился. Он не мог не переправить это известие в Кабул, но с оговоркой для Массона, что Ост-Индская компания придержит само помилование «по понятным вам причинам»[472] и сохранит его в тайне. Массону оставалось только гадать, почему его помиловали и на каких условиях. Он не знал, «стал ли вольной птицей»[473], и понимал, что ошибочная догадка может стоить ему жизни.

Годами Массон выживал, рассказывая истории. Теперь он попал в паутину к Уэйду и день за днем все сильнее в ней запутывался. После почти десяти лет, проведенных в бегах, он беспрестанно боялся. Теперь его страх заключался в том, что помилован он только частично, благодаря его шпионству, и что помилование в любой момент, вероятно, пересмотрят. То и другое не соответствовало действительности. Но Массон испытал на собственной шкуре, что стать шпионом легко, а перестать им быть гораздо труднее.

Связь Массона с Кабулом становилась все крепче. «Официальное назначение агентом, – грустно писал он Поттинджеру, – как вы понимаете, прибавило мне обязанностей и ограничило мое проживание одним Кабулом и мешает заниматься куда более приятным поиском древностей»[474]. Но он доверял своим помощникам-афганцам. Те большую часть года теперь работали самостоятельно, скупая в Баграме монеты и проводя раскопки. «Один из них, по имени Хасан, – молодой человек, не покидающий меня все годы, что я в Кабуле, он – местный житель, привязан ко мне и остается со мной при любых обстоятельствах, проявляя замечательную преданность. Он весьма полезен в различных делах, на него можно спокойно положиться, он смышлен, его всюду рады видеть, а это редкое достоинство»[475].

Это была неспешная и дорогостоящая работа. Но каждая рупия от Уэйда шла на раскопки Массона, Поттинджер тоже продолжал присылать деньги, когда только мог. Помимо неизбежных трат при раскопках – «на точку инвентаря, прочее», – Массон вынужден был давать много взяток. У каждого местного чиновника были свои слабости. Один «разгонял работников, применяя вооруженные отряды. Мы объяснились, и я стал снабжать его лекарствами по его запросу, а также улучшал ему настроение, иногда преподнося ему фрукты». От каждого из «многочисленных людей, которых приходилось умасливать», нужно было откупаться отдельно. «Любой пункт, кажущийся сомнительным, – писал Массон Поттинджеру, отправляя ему отчеты, – я прошу вычеркивать»[476].

В Баграме начинали вырисовываться контуры древ-него города. «Во многих местах, – писал Массон, – достаточно углубиться на метр, чтобы наткнуться на полосы цемента, указывающие на очертания построек и жилищ»[477]. Хасан тоже находил все больше. Во всех комнатах маленького дома Массона лежали мешки с монетами, кучи украшений, шкатулки. Перед ним открылся целый новый мир. «Это не только проливало свет на тьму, в которой веками тонули целые народы, но и опровергало многие теории, прежде принимавшиеся в научном сообществе»[478].

Массон знал, что должен торопиться, чтобы поведать историю древнего Афганистана[479]. Он столько лет упорно трудился, а теперь другие могли его опередить.

В тысячах миль оттуда Иоганн Мартин Хонигбергер, трансильванский охотник за сокровищами, сочинял письмо в Британский музей. «Находясь в Кабуле более четырех месяцев, я раскопал ступы в городе и вокруг него, до самого Джалалабада, и все их вскрыл».

Обуреваемый желанием продвигать науку и с единственным намерением предложить Британскому музею скрытые пока еще и неведомые Европе сокровища и при этом прикидывая возможную оплату моих услуг… я никак не могу назначить стоимость столь важных и бесценных предметов. Но позволю себе привлечь ваше внимание к размеру понесенных мной расходов, более 1200 фунтов стерлингов, на переезд по суше из Лахора в Лондон, и к опасностям, коим я подвергался, к принятым предосторожностям, к усталости и к трудностям, и все это с одной целью – благополучно доставить эти сокровища в Англию. Из этого вы сделаете верный вывод о вознаграждении, которого я заслуживаю[480].

Когда Эдвард Хокинс, хранитель музейных древностей музея, увидел привезенное Хонигбергером из Афганистана, у него загорелись глаза. «Музей попросту обязан их приобрести, даже если придется заложить что-то, чтобы собрать на это деньги», – писал он[481]. Но 1200 фунтов были огромной суммой, ныне она эквивалентна 120–150 тысячам[482]. Вскоре Хонигбергер понизил свою цену до 700 фунтов. Кураторы музея ворчали о «явном надувательстве»[483] и старались наскрести денег на встречное предложение. «Ни в коем случае, – взывал Хокинс, – не упустите хотя бы что-то из сокровищ ужасного немца»[484].

Золотая, инкрустированная драгоценностями Бимаранская шкатулка, превосходившая значимостью всю коллекцию Хонигбергера, стоила Ост-Индской компании 5 рупий, 50–62 нынешних фунтов стерлингов[485]. По мнению Массона, компания хорошо нажилась на этом приобретении. Как-то раз он даже опрометчиво сказал это Уэйду.

Осенью 1835 года Массон получил вдруг яростное письмо от Поттинджера. Тот узнал от Уэйда, что Массон тяготится их партнерством и недоволен оплатой. «Вы вряд ли можете его [Массона] осуждать, – писал Уэйд Поттинджеру, – за предпочтение, отданное моему предложению, учитывая жизненную важность денег для его будущего благополучия»[486]. Массон не говорил ничего подобного, но Поттинджер клюнул на наживку. Он написал Массону в ледяном тоне, что тот больше не получит от него ни рупии на раскопки. Он больше не желал ничего знать о Массоне[487].

Массон был безутешен. Он написал Поттинджеру три длинных горестных письма с просьбами «поверить в мою невиновность и в то, что я даже не упоминал этих тем»[488]. «Я сожалею не только о том, что нарушена наша приятная переписка и что предприняты попытки разорвать столь ценимую мной связь, но и о том, что у вас родились неприятные чувства и упреки в мой адрес». Уэйд перекрутил его слова до полной неузнаваемости: «Хотя он [Массон] изображает дружелюбие и бескорыстие, я сильно сомневаюсь в том и другом»[489].

Уэйду нужен был беспомощный, полностью от него зависимый шпион. Теперь ему пришлось закручивать гайки: находки стали задерживаться в Лудхияне на неопределенный срок[490]. Отныне все письма о раскопках Массона нуждались в предварительном одобрении. «Я счел предосудительным, – написал Уэйд, – что вы сообщаете о них и по иным каналам, помимо меня»[491]. Массону перестали платить содержание. «Он, верно, учитывал, что у меня не остается никаких других способов гасить расходы, кроме одалживания в Кабуле, – записал Массон. – Подозреваю, его целью было связать мне руки, в чем он до некоторой степени преуспел»[492]. Но Уэйд недооценил Массона.

Вечерами, при свечах, под разносившиеся по Кабулу призывы муэдзинов[493] на молитву, Массон разбирал свои баграмские находки и силился их понять. Так это город Александра или нет? Монеты были помятые и стертые. Надписи на древней коре так хрупки, что порой рассыпались при малейшей его попытке их скопировать. Он по-прежнему сидел почти без книг. «Года через полтора после первого своего обещания капитан Уэйд прислал дюжину английских книг, в том числе “Истории” [Шотландии и Америки] Робертсона и “Алгебру” Янга… надо понимать, с намерением просветить меня на предмет истории древней Бактрии»[494]. Но настал день, когда, перевернув одну из монет в сотый, наверное, раз, Массон вдруг понял, что предстает его взору.

На одной стороне монеты был портрет царя и надпись на греческом, на другой – буквы незнакомого языка. Ни Массон, ни кто-либо другой на свете не умел их читать. Столько лет Массон гадал, найдет ли когда-нибудь способ их расшифровки. И теперь до него дошло, что разгадка прямо перед глазами.

Греческая надпись на монете всегда начиналась со слова «βασιλεύς», царь. На другой стороне надпись тоже всегда начиналась с одного и того же слова. Монеты были двуязычными: непонятная надпись повторяла греческую. Читая по-гречески, Массон мог расшифровать утраченный язык. Каждая монета оказалась Розеттским камнем[495] в миниатюре.

Неизвестная письменность называлась кхароштхи. Она возникла примерно через сто лет после похода Александра Македонского и распространилась на территории нынешних Афганистана и Пакистана, добравшись по Шелковому пути до Китая. К IV веку н. э. она вышла из употребления в Афганистане, а к VII – вообще оказалась забыта. Более тысячи лет после этого никто не умел читать на этом языке.

В 150 году до н. э. ею пользовался царь Менандр I. Менандр родился на равнине Баграма, в деревне близ Александрии. Он правил в царстве, центр которого располагался в современном Афганистане: царство его протянулось на юг до долин Пенджаба. Массон нашел более сотни его монет. «Базилевс Сотерос Менандру», «царь Менандр Спаситель» – значилось на лицевой стороне монет. На реверсе было написано на кхароштхи «Махараджаса тратараса Менандраса», в точности то же самое: «царь Менандр Спаситель». Наконец Массон нашел ответ на мучивший его вопрос.

Но чем больше понимал Массон в своих открытиях, тем загадочнее они делались.

В 1835 году почти в каждой британской книге по истории говорилось одно и то же: что между Востоком и Западом не может быть ничего общего. Поход Александра Македонского, как и история Ост-Индской компании, был торжеством «выучки и бесстрашия греков и македонцев… над хитростью и беспорядочной яростью варваров»[496]. Причиной крушения империи Александра послужило то, что он «отказался от всего греческого – от того, что так отличалось от всего варварского»[497]. После его смерти в Индии и Афганистане «варвары… стерли оставленные Александром следы европейской цивилизации»[498].

Но история, приоткрывшаяся Массону, была совсем иной. В ней тоже повествовалось об Александре Македонском, но также о буддистском искусстве и о китайских путешественниках. То был рассказ о греках в Азии, но далеко не о торжестве Запада над Востоком. Каждый новый день Массона в Афганистане, каждое новое открытие заставляли его сильнее сомневаться в идеях, на которых он вырос. Мрачная хладнокровная уверенность в Британии, империи, концепции западного превосходства стала угасать.

Массон не мог решить, чему доверять: своему материалу или пыльным, отжившим свое идеям. «Боюсь писать», – признавался он[499]. «Потребность власти в примерах и сравнениях, которую я болезненно ощущал во всех своих изысканиях, тем более что они связаны по большей части с неожиданными и новыми предметами, должна была бы заставить меня колебаться»[500]. Но Массон был слишком вдохновлен, чтобы притормозить. Сидя в своем домике в Армянском квартале с видом на крыши Кабула, разложив новые находки, он взялся за перо. Он был так поглощен работой, что, когда один из доверенных людей Дост-Мохаммеда «намекнул на мою большую осведомленность в кабульских делах», не обратил должного внимания на это предостережение[501].

Когда заметки Массона попали в Калькутту, секретарь Азиатского общества Джеймс Принсеп не сразу поверил в прочитанное. Если Массон был прав насчет неведомой письменности, то вскоре должна была появиться возможность «расшифровать целый новый язык»[502]. В Калькутте было почти невозможно цепляться за прошлое. В воздухе висел запах пота и упадка. Недавно выкрашенные стены домов на глазах покрывались плесенью. Чучела животных гнили. Картины сохли и трескались. На кладбище Парк-стрит, через дорогу от Азиатского общества, колонны и ниши британских склепов неуклонно зарастали лианами, эпитафии нельзя было прочесть из-за толстого слоя мха. Каждый день Индия напоминала британцам: ничто не вечно.

Как ни боролось Азиатское общество за сохранение прошлого, борьба была обречена на поражение в безнадежной битве с неизбежностью. Ждать помощи от Ост-Индской компании не приходилось. Когда Принсеп попросил ее поддержки при издании шедевров санскритской литературы, ответ оказался следующим: компания не намерена «накапливать макулатуру», ее средства лучше «употребить на обучение местного населения английской литературе»[503]. (Услышав об этом, Макнахтен начал, сверкая своими синими очками, ругаться на латыни[504].) Но обещание Массона, что можно будет понять утраченный язык на монетах, осуществилось. Чтение письма Массона из Кабула стало самым «пленительным» моментом на памяти Принсепа[505].

Массон понимал, что найденный им в Баграме город все меняет. Эти греки не собирались уничтожать иные культуры, наоборот, они хотели у них учиться. За столетия после смерти Александра Македонского кровь и хаос его кампании были по большей части преданы забвению. Возобладала любознательность.

По исламской легенде Сикандар «отправился в землю браминов учиться их древней мудрости»[506] и вызвал мудрецов Индии на соревнование умов:

Чтобы испытать мудреца, Сикандар прислал ему чашу масла для натирания тела; мудрец сделал из чаши тысячу игл и прислал их Сикандару, тот отлил из игл кольцо и прислал его мудрецу, тот отполировал кольцо до зеркального блеска и отослал назад… Сикандар хотел объявить, что он мудрее всех философов; ответ индийца был таким: «Сикандар и его знания преходящи». Царь отправил кольцо как обозначение своей власти, мудрец подставил ему зеркало, чтобы он увидел себя[507].

Менандр I, царь, рожденный в тени Александрии, чеканил монету с Афиной, греческой богиней мудрости, но многие утверждают, что он при этом принял буддизм. В древнем буддистском тексте «Вопросы царя Милинды» записан диалог Менандра и буддистского монаха. «Когда кто-то, – сказал монах Менандру, – вносит светильник в темный дом, свет пронзает тьму, проникает всюду и освещает комнату. Такова, государь, работа мудрости. Когда она попадает в нас, то разгоняет тьму нашего невежества и озаряет нас изнутри. Она высекает искру знания и освещает все, что истинно»[508].

При правлении Менандра из Александрии-в-Предгорье отправилось большое буддистское паломничество. Паломники перевалили через горы и протянулись через всю Индию, потом переплыли море и попали на Шри-Ланку. На освящение буддистской ступы в ланкийском городе Анурадхапура пришел, согласно древней хронике, «из Александрии, города греков, старый грек Махадхаммараккхита с тридцатью тысячами монахов»[509]. Индийские правители тоже были в восторге от греков: один из них отправил послов к преемникам Александра с просьбой прислать «сладкого вина, сушеного инжира и философа». (Вино и инжир были получены, но ответ гласил: «Наши философы не продаются»[510].)

Найденная Массоном цивилизация не была ни греческой, ни афганской, ни языческой, ни буддистской. Она была всем этим сразу. Эта культура не подходила ни под одну из моделей, описанных в исторических фолиантах. Города Александра не были изолированными бастионами греческой культуры в далеких краях. Многие из них закладывались как суровые военные гарнизоны, но большая часть была аванпостами любознательности. Люди в Александрии-в-Предгорье не противопоставляли Восток и Запад, а жили бок о бок с тем и с другим, учились у того и у другого, и так продолжалось более 2000 лет[511]. Массон понял: как у монеты есть две стороны, так и история мира – это взаимная связь. Греки и буддисты, Александр и Сикандар.

Массон нашел историю, за которой охотился много лет. То была история Александра Македонского и одновременно – его собственная: история о том, как чужестранцы обретают дом в чужом краю.

«Истина причудлива, – писал Массону Браунлоу, – она причудливее вымысла. Твоя история – прямо как рыцарский роман! И при всем твоем снисходительном отношении к собственному непостоянству эта тенденция относится и к тебе, она произрастает из того, чем питается». Он был уверен, что его старый друг стоит на пороге «открытия истории, которая не переставала быть загадкой целых 2000 лет»[512].

А потом к Массону пожаловали убийцы.

Как-то ночью его разбудил странный звук. Он открыл глаза и заковылял к двери. Вверх по лестнице спешили люди с кинжалами[513].

10

Эпоха разнообразия

Массон не сразу понял, что к чему. Лица непрошеных гостей были закрыты, они крепко сжимали рукоятки кинжалов[514]. Они явились по его душу.

Массон не был забиякой. Для выживания он предпочитал переговоры или бегство. Но этим людям было не до переговоров, а бежать ему некуда. Он забаррикадировал дверь своей комнаты и заорал во всю глотку, моля о помощи. На его счастье, злоумышленники не стали ждать, пока кто-нибудь прибежит на крик, и исчезли в закоулках Кабула так же быстро, как появились.

Но только для того, чтобы появиться снова следующей ночью[515].

Теперь Массон спал беспокойно, если вообще мог уснуть[516]. Раз в 2–3 недели, не желая пугать Уэйда, он отправлял свои донесения в Лудхияну. Он писал и клял про себя шефа шпионской сети. «Не смею доверить бумаге его имя, ведь я очень давно в Кабуле, часто слышу его в сочетании со словом “пес” и боюсь ошибиться и приписать также его»[517]. Всякий раз, беря перо, чтобы написать Уэйду, Массон боролся с желанием начать со слов «Дорогой Пес».

Донесения Массона служили британцам единственным окошком в Афганистан, их с растущим интересом изучал не один Уэйд, но и руководство Ост-Индской компании в Калькутте. Афганистан все больше притягивал их алчные взоры. «Пограничная политика, когда вы не можете долго сохранять мир, – предупреждал Массона Браунлоу, – ведет к тому, что стоит Ранджиту закрыть глаза – и будет нанесен удар. Нет смысла гадать, каким окажется результат: это будет расширение наших пределов»[518].

В начале 1836 года Массон поднимался по крутой дороге в Бала-Хиссар, откуда правил Дост-Мохаммед. Там он встал позади толпы, пригляделся и навострил уши. При звуке знакомого гнусавого голоса он вскинул голову. Речь держал высокий бородач «в легком атласном камзоле цвета зеленого горошка, в шелковых коричневых шароварах, в ботфортах, с серебряным позументом на поясе, застегнутом пряжкой шире солдатского нагрудника, в белой каске с золотой тесемкой и с кисточками»[519]. Иосия Харлан вернулся.

Харлан засиделся в Пенджабе, где сделался со временем не ко двору. Ранджит Сингх разоблачил двурушничество гиганта-американца и потребовал от него объяснений[520]. Чтобы добиться прощения, Харлан «смастерил для махараджи талисман» и показал его главному советнику правителя – Факиру Азизуддину. Как свидетельствует придворная хроника, его план провалился. Азизуддин, «человек образованный и способный, был удивлен этим талисманом жизни – поросенком на золотой цепочке – и рассказал о нем махарадже, который решил, что надо придумать достойное вознаграждение для Харлан-сагиба, чтобы тот ждал от выздоровевшего махараджи крупных даров. Тот [Харлан] затребовал 100 000 рупий [1 000 000–1 250 000 фунтов по нынешнему курсу], прежде чем приступить к лечению махараджи, и наговорил много чепухи». Придворные рассказали Ранджиту Сингху о его глупом поведении, махараджа разгневался и повелел выгнать его, босого, из города»[521].

Харлан объяснял, что был неверно понят, что вовсе не просил за талисман в виде поросенка 100 000 рупий. На самом деле он якобы хотел построить «гальваническую батарею» и подсоединить к ней Ранджита Сингха. «Его план гальванизации махараджи был охотно принят последним»[522], но тут прозвучала цена: материалы, заявил Харлан Ранджиту Сингху, обойдутся в те самые 100 000 рупий.

Уэйд, надеявшийся сохранить своего осведомителя в Лахоре, написал Ранджиту Сингху, что «Харлан-сагиб – весьма мудрый и разумный человек и что сделанный им талисман неплох, он всячески его нахваливал»[523]. Но было поздно. Ранджит Сингх «пригрозил обрушить на доктора Харлана свою месть, если тот не поспешит покинуть его владения. Доктор Харлан, хорошо зная нрав человека, с которым имел дело, не теряя времени, сбежал в Лудхияну»[524].

До Лудхияны Харлан добрался без гроша в кармане и подался дальше, в Кабул, отчаянно бранясь. Помощник Уэйда наблюдал, как он уходил. «Он заявил, что намерен вернуться с целой армией и отомстить бывшему своему хозяину [Ранджиту Сингху] за раны, которые тот ему нанес (по его словам). Он человек эксцентричный и, без сомнения, находчивый, но я очень сомневаюсь, что ему удастся так подействовать на правителя в Кабуле, чтобы исполнить угрозу»[525].

В Кабуле Харлан не изменил себе. Он сочинил для Дост-Мохаммеда стихи следующего содержания:

Ты – воин, не страшащийся войны!

Либо воздвигнуть трон, либо пасть геройской смертью,

Волею Аллаха и Пророка стяжать славу,

Рай для мученика – или почести для победителя[526].

Как и всё, к чему прикладывал руку Харлан, вирши звучали впечатляюще, но не выдерживали пристального рассмотрения. Дост-Мохаммед доверил их автору «в качестве временной меры»[527] горстку солдат. Харлан тут же стал величать себя «государственным советником, адъютантом и начальником штаба Дост-Мохаммед-Хана, эмира Кабула»[528].

Генри Поттинджер в Бхудже рвал и метал. За несколько месяцев до этого он прервал всякую переписку с Массоном, но теперь получал от него из Кабула горестные письма. Читая их, он понимал, что Уэйд его одурачил. «Я имел истинное удовольствие, – писал он другу, – получить большой пакет писем от мистера Массона, в которых он полностью разъясняет мне свое положение и ясно доказывает, что капитан Уэйд по каким-то своим причинам использовал цитату из частного письма двухлетней давности, чтобы посеять рознь между мистером Массоном и мной и нарушить нашу дальнейшую переписку. Сказать, что письмо мистера Массона доставило мне удовольствие, значит почти ничего не сказать о моих чувствах в этой связи»[529]. Массону он написал: «Раз вы так цените мою дружбу, то можете рассчитывать на ее искренность»[530]. «О поступке капитана Уэйда, – продолжал он, – я не стану ничего говорить, чтобы не сорваться»[531]. (Вскоре Поттинджер передумал: из Бхуджа хлынул поток писем самому Уэйду, его начальству и властям в Бомбее и Калькутте.) «Вот уж не хотел бы я оказаться на месте капитана Уэйда!» – заметил один из знакомых Поттинджера[532]. Дружба Массона и Поттинджера возобновилась. «Я очень рад», – написал об этом Массон[533].

Впрочем, других поводов для радости у него почти не осталось. В 1836 году новым генерал-губернатором Индии был назначен лорд Окленд. Массон и Дост-Мохаммед надеялись на благоприятные перемены. «Прибытие лорда Окленда обнадеживает. Если отношения между Индией и Кабулом не получат развития, то отнюдь не по вине Дост-Мохаммеда, который не перестает сетовать, что к нему не направляют человека с надлежащими полномочиями», – отмечал Массон[534]. «Поле моих надежд, – цветисто писал Дост-Мохаммед Окленду, – прежде замершее под холодными ветрами тех времен, благодаря отрадной вести о прибытии Вашей Светлости превращено в цветущий райский сад»[535]. Но письма Дост-Мохаммеда оставались без ответа, и он вымещал свое разочарование на Массоне[536]. Тем временем у последнего опять накапливались долги. А тут еще в кабульской жизни произошли перемены.

Однажды, прогуливаясь в окрестностях города с другом, Массон увидел «бегущего человека с мушкетом», кричавшего: «Ференги еще здесь?» Кто-то указал ему издали на Массона, стрелок опустился на одно колено у ручья и тщательно прицелился. «Сейчас он выстрелит», – пробормотал Массон. «Быть того не может!» – возразил его друг. «Нет, он целится!» «Не успел я это вымолвить, как раздался выстрел, пуля просвистела в футе над нами»[537].

Массон мрачно гадал, сколько еще продлится это везение: рано или поздно его прикончил бы кинжал или пуля. Он отправил свои бумаги «на надежное хранение, к Поттинджеру»[538]. «Буду счастлив переправить постепенно все мои рукописи, – писал ему Массон, – и тогда буду уже не так опасаться несчастья со мной, которое вполне может произойти в этих краях»[539]. «Я отнесусь к их сохранению как к святой обязанности», – отвечал ему Поттинджер[540]. «Когда-нибудь в счастливом будущем, – с грустью писал Массон, – я смогу заняться ими со всем усердием»[541]. Он сильно утомился и был близок к нервному срыву.

Шпионить для Ост-Индской компании было очень трудно – до того, как в него стали стрелять. Теперь его жизнь в качестве марионетки Уэйда, «его инструмента и шута», и вовсе стала невыносимой. «Если мерить произвол [Уэйда] бедами, на которые он меня обрек, – размышлял Массон, – то он чрезвычайно велик»[542]. Браунлоу советовал ему не высовываться и помалкивать: «Я с тревогой узнал о разрыве между тобой и капитаном Уэйдом, ведь он влиятелен и всесилен и способен как помочь твоему будущему, так и перечеркнуть его»[543]. Но Массон устал отмалчиваться. «Не знаю, прав ли я, так ценя независимость, – писал он, – и оправдан ли мой страх зависимости, но, думаю, любой честный человек согласится: несчастен тот, чья судьба зависит от письма какого-нибудь секретаря»[544]. Его помиловали, и он решил, что пришло время выяснить, целы ли еще ниточки, за которые его прежде дергали.

Массон отправил письмо напрямую в Калькутту, «пойдя на отчаянный шаг – прося принять отказ от обязанностей агента в Кабуле[545], так как я стал относиться к патронажу властей как к проклятию»[546]. «Я не решался на этот шаг, пока не промучился 5–6 месяцев жестокой агонией, какой не знал раньше, – заключал он. – Я мало чего могу ждать от будущего, полагаясь на Бога и на свои собственные силы»[547]. Конверт с этим письмом Массон запечатывал трясущимися руками. Провожая взглядом курьера, выезжавшего из ворот Кабула, он знал, что, возможно, обрек себя на гибель.

Письмо Массона так и не попало в Калькутту. Уэйд перехватил его в Лудхияне, вскрыл, прочел и спрятал. В Кабул отправилось его елейное предостережение:

Молю вас заботиться прежде всего о ваших собственных интересах… Вы подписали обязательства, требующие как следует подумать, прежде чем решиться пренебречь возложенными на вас ожиданиями.

Возможно, вы считаете допустимым приносить в жертву личные преимущества. Однако я отказываюсь верить в то, что вы равно безразличны к надеждам, возложенным на вас великодушным правительством в обмен на вашу признательность и преданность, сущность коих надежд вы полностью осознавали.

Надеюсь, вы учтете соображения, побудившие меня не отсылать ваше письмо секретарю правительства, не предоставив вам возможности решить это самому; надеюсь, это побудит вас все взвесить – в связи как с правительством, так и с вашим будущим[548].

Разумеется, Уэйд блефовал: Массон был волен самостоятельно распоряжаться собой. Но его письмо как будто подтвердило худшие опасения Массона. Он действительно «подписал обязательства» перед Ост-Индской компанией, и его «будущее» оказалось бы в опасности, если бы он ими пренебрег. Помилование помилованием, а ниточки ниточками. Придется шпионить дальше, выхода нет.

* * *

Летом 1836 года Годфри Винь, английский путешественник в огромной белой шляпе, приблизился к древнему городу Газни в сто милях южнее Кабула. Хасан, афганский друг Массона, обследовал ступу поблизости. Винь подъехал к нему, чтобы поздороваться, и был удивлен дальнейшими событиями. Хасан и его работники «расчищали колодец, обычно находящийся в центре таких сооружений». Винь сказал Хасану, что «скоро познакомится с мистером Массоном и что тот не возражал бы, чтобы он заглянул в очищенный колодец. Но [Хасан] тут же уселся на крышку колодца, ударил по ней своей лопаткой и учтиво ответил, что это никак невозможно»[549].

«Хасан, – удовлетворенно записал Массон, – дал ему понять, что не позволит вмешиваться в работу, после чего он, озадаченный, уехал в Кабул»[550]. Массон и Джабар-Хан встречали Виня у въезда в город. «По их совету, – пишет Винь, – я снял свою английскую охотничью куртку и широкополую белую шляпу и надел красивый тюрбан из мултанского шелка и местную тунику из тисненого английского ситца, любезно предложенные мне набобом»[551].

Массон повел переодевшегося Виня на трапезу к главному министру Дост-Мохаммеда Сами-Хану. За угощениями последовали, как всегда, песни. Винь, вряд ли знавший «хотя бы словечко» по-персидски, не понимал, почему Массон «время от времени со значением поглядывает» на него[552]. «Вы не понимаете, о чем эта песня?» – наконец спросил гостей Сами-Хан. «Если нам не отвечают из одного города, то ответят из другого! Мое сердце полно горечи, долго ли еще останутся безответными мои надежды? Удивительно, – продолжал он, – как долго до них доходят мои вразумления. В других местах они поют песни Хафиза, но в моем доме находят для своих песен другие темы». Так Сами-Хан напоминал Массону, что «заждался новостей о намерениях индийского правительства в отношении Кабула»[553].

Винь улыбнулся и стал распространяться о жизни в Кабуле. «Помнится, мне попался навьюченный сеном мул, когда я выходил из узкой улочки. Я еле правил своей лошадью и жестом велел погонщику сдать назад. Он послушался, но вскричал: «Что, умер Дост-Мохаммед, раз не стало справедливости?»[554] Сидя под шелковицей с бренди в руке, Винь целыми днями писал акварели. Его отличало пленительное сочетание жизнерадостности и непонятливости: в конце концов ему стала позировать вся кабульская элита, включая самого Дост-Мохаммеда. Даже Массон впервые в жизни позволил нарисовать свой портрет. Но как только портрет был готов, Акбар-Хан, сын Дост-Мохаммеда, потребовал его себе. «Здесь сын эмира, он клянется, что вы придете, – написал Винь Массону. – Он присвоил ваш портрет, едва его увидел»[555].

В августе Массон и Винь вместе отправились в Баграм[556]. Массон по-прежнему не мог скрыть свое восхищение тамошними находками. Когда он впервые увидел Баграм, долина была для него черной дырой. Проезжая мимо древних тамарисков, он простонал: «Вот бы они поведали, кем и когда были посажены…»[557] Потом начали появляться первые монеты с неясными надписями на неведомом языке. Надписи сменились изображениями: цари и династии выстраивались в ряд. Проступили цвета: золотой, лазоревый, коралловый, серебряный. Черная дыра превратилась в огромную мерцающую картину. Внезапно один из людей на картине повернулся и заговорил с Массоном, и тот начал понимать их давно забытый язык. А потом заговорили все сразу. Теперь, скача по долине Баграма, Массон чувствовал, что теснящиеся вокруг него призраки ведут свои рассказы.

В Баграме правили поколения царей. Через два столетия после Менандра I окрепла новая империя. Кушанское царство основали кочевые племена, приехавшие верхом из Китая. К тому времени, когда они достигли Афганистана, многие города Александра Великого либо уже были разрушены, либо пришли в запустение. Кушаны возводили свои крепости на руинах его Александрий. Но Баграм в период Кушанского царства не погрузился во тьму.

В I веке нашей эры Кужула Кадфиз, первый кушанский правитель, построил в Баграме свою первую столицу. Одна из самых странных монет из всех найденных Массоном была отчеканена на его монетном дворе. На ее лицевой стороне тоже была надпись на греческом, на реверсе – на кхароштхи. Но вместо собственного портрета кушанский правитель поместил на лицевой стороне своей монеты профиль первого римского императора Августа. На реверсе восседал в римском курульном кресле, на троне главных имперских чиновников, сам Кужула Кадфиз. Правитель-буддист, правивший из города, основанного Александром Великим, отпраздновал основание своей династии чеканкой монеты с профилем первого римского императора и с надписями на греческом языке и на кхароштхи. Это был поразительно красочный мир, превосходивший самое смелое воображение ученых XIX века. Но череда открытий позволяла разглядеть все больше деталей. Массон нашел слоновую кость из Индии[558], монеты династии Тан[559], серебро из Константинополя и изысканные римские печати из красного китайского янтаря[560]. То была эпоха разнообразия. Массон наткнулся на «перекресток дорог Древнего мира»[561].

Он до сих пор не знал, нашел ли Александрию-в-Предгорье. Но он открыл нечто более важное, чем город Александра Македонского – Александрово наследие.

В 1937 году французская археологическая экспедиция нашла в Баграме россыпь сокровищ кушанской эры – тайное помещение в нескольких футах ниже поверхности долины, полное драгоценностей. Археологи оторопели от собственной находки. Там были, например, стеклянная рыбина, обложенная лазуритом, сценка охоты в Африке на прозрачном римском стекле, гипсовый медальон с головой юноши, чьи длинные волосы треплет, кажется, ветер с Гиндукуша, стеклянный кубок с изображением большого маяка Фарос в Египетской Александрии[562] – одно из семи чудес света Древнего мира, более 1000 лет освещавшее своим лучом Средиземное море. «Луч был виден на расстоянии более семидесяти миль, – писал в 1183 году путешественник ибн Джубайр, – и уходил в небесную высь. Нет слов, чтобы его описать, его не охватить взором, слишком непостижимо это зрелище»[563]. При всей славе маяка его изображения почти не сохранились: стеклянный кубок из Баграма – если не самое раннее, то, видимо, самое отчетливое из всех найденных.

Но чем больше всего Массон обнаруживал, тем больше становились его аппетиты. Монеты уже громоздились сверкающими горами: многие тысячи, золото, серебро, медь, афганские, греческие, римские, китайские… Поттинджер пытался его остановить. «Вы уже прислали достаточно, чтобы удовлетворить всех до одного нумизматов Европы», – утверждал он[564]. Но Массон не знал удержу. Ночь за ночью он переодетым покидал Кабул, чтобы побывать на раскопках. «Все та же забота об осторожности, что заставляла меня покидать город, никому не сообщая, гнала меня обратно, чтобы никто не успел меня хватиться»[565]. «Коллекция, – писал он, – не была чрезмерно велика, как не может быть чрезмерно велика никакая коллекция»[566].

История Александра Македонского диктует неумолимую мораль: чем ретивее ты гонишься за мечтой, тем быстрее она от тебя убегает. В «Шахнаме» Сикандар достигает, наконец, места, «за которым уже ничего нет, края света»[567]. На самом краю мира растет волшебное дерево. Когда Сикандар оказывается под его ветвями, оно обращается к нему:

Зачем Сикандар стремится в такую даль,

У него и так уже довольно

Блесток этого мира.

Минует семь лет и еще семь лет,

И его самого тоже не станет…

Сикандар,

В том ли истинное побуждение твоего сердца,

Чтобы скитаться по миру

И причинять встречным боль?

Тебе осталось недолго жить.

Будь же осторожен[568].

Годами Массон не расставался с листком со стихами из старой персидской грамматики, близкими ему, охотнику, неспособному остановиться: «В чем твоя цель? Если в том, чтобы постичь премудрость древности и современности, то ты пошел не той дорогой. Знает ли создатель всего сущего все на свете? Если ты ищешь его, то знай, что он был там, где ты остановился в первый раз»[569].

К началу 1837 года жизнь Массона грозила рухнуть. Один из военачальников Дост-Мохаммеда «призывал эмира схватить меня, соблазняя его тем, что у меня дома хранится 20 000 рупий»[570]. При этом финансы Массона были в таком плачевном состоянии, что ни о каких двадцати тысячах не могло быть речи: кредиторы грозили согласно традиции поселиться в его доме, пока он не отдаст долги[571]. Он мучился головными болями: «Не могу сесть и сосредоточиться от непрекращающейся боли в верхней части головы»[572].

«Если можешь придержать коней, помедлить, то сделай так, не пожалеешь», – советовал ему Браунлоу[573]. Но Массону было все труднее сохранять веру, что в будущем наступят лучшие времена. «Я сожалею лишь о том, что не настоял на отказе от службы, – грустно писал он. – Я стал бесполезен для мира и для самого себя»[574].

«Дорогой мой Массон, – писал в ответ Браунлоу, – позволь мне тебя утешить, худшие твои беды позади»[575].

Массону было невдомек, что его беды только начинаются.

11

Второй Александр

К Кабулу приближалась знаменитость.

Александр Бёрнс любил называть себя «вторым Александром»[576]. Он родился на шотландском берегу, в сложенном из серого камня городке Монтроз. Это было неказистое, продуваемое ветром прибежище китобоев и авантюристов, зажатое между горами и морем. Но уроженцы Монтроза знали себе цену.

Бёрнс был восторженным, щедрым, очаровательным и неисправимо оптимистичным; энергией и воодушевлением он смахивал на счастливого щенка. На свою беду, осторожностью и нравственным обликом он походил на того же щенка. Осенью 1836 года Ост-Индская компания послала его в Кабул для «всяческого укрепления отношений и продвижения внутренней торговли»[577]. Бёрнс не понимал, что делает.

В 1831 году Бёрнс в компании индийского ученого Мохан Лала и доктора Джеймса Джерарда отправился в одно из самых примечательных путешествий эпохи. Подгоняемые, выражаясь словами Бёрнса, его «вечным желанием повидать новые страны и побывать в краях, завоеванных Александром Великим»[578], путешественники пересекли Пенджаб, проникли по Хайберскому проходу в Афганистан и 1 мая 1832 года въехали в Кабул. «Меня называют Секандаром, так по-персидски звучит Александр, и это благородное имя, – пишет Бёрнс. – Я изображаю бедняка, но на поясе у меня мешок с дукатами, и вообще в деньгах я не испытываю недостатка. Я препоясываю чресла и по всякому случаю хватаю саблю, хотя допускаю, что серебро и злато полезнее хладной стали. В компании я прикладываю руку к сердцу и говорю хозяину дома со всем смирением, как того требует традиция: “Мир тебе”»[579].

В Кабуле путешественники остановились у Джабар-Хана. Бёрнс по-своему полюбил Афганистан. «Жители этой страны добросердечны и радушны, – писал он. – В ответ на вопрос, ем ли я свинину, я, конечно, содрогаюсь и говорю, что такое злодеяние позволяют себе только отверженные. Прости меня, Господи, я любитель бекона, от одного этого слова у меня текут слюнки. Мне так не хватает его за завтраком – сейчас я как раз завтракаю»[580].

Проведя 18 дней в Кабуле, путешественники отправились на север, в Бухару. Оттуда Джерард и Лал вернулись в Индию, а Бёрнс проследовал через пустыни Средней Азии в Персию и оказался в Индии в январе 1833 года. Его возвращение в Лондон осенью того же года произвело фурор.

«Ко мне зачастили писатели, издатели, представители всевозможных обществ и прочие, – писал Бёрнс. – Во мне видят диковинного зверя. “Это же путешественник, сам Бёрнс, Индийский Бёрнс!” – только и слышу я»[581]. Бёрнс разыгрывал равнодушие, но на самом деле упивался каждым мгновением своей славы. Он заключил крайне выгодную сделку с шотландским издателем Джоном Мюрреем и уделял много внимания своему будущему портрету на фронтисписе. «Впрочем, я бы хотел, чтобы вы изменили мое лицо, – писал он Мюррею. – Оно такое скуластое и хитрое, что я могу войти в вечность настоящим татарином!» Он просил издателя немного подретушировать портрет и назвать его просто «Бухарский костюм». «Будет понятно, что это портрет, но меня не обвинят в тщеславии»[582].

Бёрнс настоял, чтобы ему разрешили самому написать рекламный текст. «Этот труд открывает взору просторы страны, в которую ныне не заглядывают европейцы, хотя там много диковинного, много пищи для впечатлений и для классических ассоциаций», – гласил этот текст[583]. «Путешествия в Бухару» стали настоящим бестселлером и обогатили Бёрнса. «Могу я узнать, – с надеждой писал он Мюррею, – какова перспектива второго издания моей книги?»[584]

В Афганистане Бёрнс часто представлял, что стоит на том месте, где когда-то стоял Александр Македонский, и, как он, устремляет взгляд вдаль[585]. Но ему мало было просто пройти по следам Александра. Подобно Харлану, Бёрнс хотел быть Александром, новым Александром Великим нового мира. «Нам каждый день повторяли, что мы – “второй Александр”, “Сикандар сани”, потому что проделали такой же опасный путь», – радостно писал он[586].

Бёрнса завораживали слухи, якобы в далеких деревнях Афганистана, отрезанных от мира, последних остатках былых городов Александра, еще живут его далекие потомки. «Говоря о существовании греческих колоний в отдаленных уголках Азии, якобы ведущих родословную от самого Александра Македонского, важно учитывать, что я не занимаюсь беспочвенными предположениями, а прослеживаю родословную различных племен, о которой они заявляют сами и которая в силу этого заслуживает нашего внимания»[587]. Нечто похожее можно услышать и по сей день.

Деревня Малана находится в высоких предгорьях Гималаев, в долине, стиснутой крутыми скалами, среди сосен и рододендронов. Где-то внизу неподвижно парят орлы, дно долины вечно скрыто туманом. Жители Маланы гордятся своим предком – Александром Македонским. Их потомственное занятие теперь, правда, уже не завоевание мира, а выращивание марихуаны.

Бёрнс был не первым и не последним «вторым Александром». Надер-Шах, который в XVIII веке привел в Индию персидское войско и захватил Дели и алмаз «Кохинур», тоже называл себя «вторым Александром». Но это тяжкая ноша. Ала ад-Дин аль-Хильджи, султан Дели в XIV веке, якобы сетовал своему советнику: «Что проку в моих богатствах, слонах и лошадях, если я удовольствуюсь Дели и не предприму новых завоеваний? Что станут говорить тогда о моем правлении?» – «Дни Александра ушли в прошлое, – предостерегал его советник. – И где взять визиря, подобного Аристотелю?»[588] Бёрнс еще не понимал, какое это рискованное дело – надеть Александровы сандалии.

У Редьярда Киплинга есть рассказ «Человек, который хотел быть королем». В нем повествуется о двух бродягах – один сильно похож на Бёрнса, другой на Харлана, – провозгласивших себя «сыновьями Александра». Они замыслили дойти до Афганистана и править им. «Индия недостаточно велика для таких, как мы, – говорит один. – Мы не мелюзга, ничего не боимся, кроме выпивки, и подписали об этом контракт. Значит, мы пойдем и станем королями». Один из королей заканчивает свои дни в доме для умалишенных в Индии. От другого не остается почти ничего, кроме «высушенной головы в мешке из конского волоса»[589]. Даже Киплинг знал, что «сыновьями Александра» провозглашают себя одни недотепы.

После триумфального возвращения Бёрнса в Индию его отправили в Бхудж, помощником к Генри Поттинджеру. Трудно себе представить более пыльное, более разочаровывающее назначение. «Второй Александр» безо всякой охоты повел там жизнь бумажного червя, довольствующегося теплым джином. Поттинджер чрезвычайно завидовал своему прославленному подчиненному. «Не без способностей, но почти без разума, а тот, что есть, извращен», – так отзывался он о нем; вскоре он перестал с ним разговаривать[590]. «Мое официальное знакомство с этим офицером [капитаном Бёрнсом] прекращено, – писал он Массону, – более того, у меня есть основания полагать, что он – один из величайших моих врагов за всю мою жизнь»[591]. Бёрнс протомился несколько месяцев, пока ему не подвернулась возможность снова отправиться в Афганистан.

Массон и Дост-Мохаммед обрадовались известию, что Бёрнс направляется в Кабул. Массон надеялся, что это ослабит угрозу для него самого. «Я боялся, что если не удастся договориться, то мне не продержаться еще полгода. Всем понравившееся назначение капитана Бёрнса избавило меня от этого беспокойства, – писал он. – Искренне надеюсь, что его миссии ничто не помешает»[592]. Дост-Мохаммед тоже надеялся, что его безопасность теперь укрепится. На западе Персия заглядывалась на приграничный город Герат. На востоке армии Ранджита Сингха готовились к маршу на Кабул. Казна почти опустела, его придворные ходили голодные.

Однажды поздним вечером в дверь Массона постучали. Дост-Мохаммед прислал двух своих людей, «сообщивших, что меня желает видеть эмир. Я возразил, что время неурочное, но раз уж я все равно встал, то пошел с ними»[593]. Массона повели по улицам Кабула, освещенным только луной и фонарями в руках его сопровождающих. Он смекнул, что его ведут не во дворец, а по каким-то извилистым закоулкам, зажатым глухими стенами с «низкими дверями; иногда попадалась дверь повыше – вход в жилище какого-нибудь важного человека, иногда над стеной нависала шелковица»[594]. Наконец провожатые Массона остановились, перед ними со скрипом открылась дверь. Акбар-Хан, сын Дост-Мохаммеда, улыбнулся Массону, довольный его удивлением. Он «поманил меня за собой в темный коридор. Я попросил его взять меня за руку, и он со смехом повиновался. Мы попетляли и вскарабкались на крышу». Там вокруг бумажного фонаря сидели Дост-Мохаммед и Сами-Хан. Акбар-Хан и Массон присоединились к ним. Сначала все молча сидели под звездами, глядя на крыши Кабула внизу. Потом Дост-Мохаммед перешел к делу. «Оказалось, что были две причины посылать за мной: подтвердить, что в Кабул направляется капитан Бёрнс, и рассказать о целях его поездки». Но Массон «не мог сказать им того, чего сам не знал»[595]. То был последний раз, когда эти четверо мирно проводили время вместе.

Даже сам Бёрнс не знал, едет ли он в Кабул, чтобы приглядеть для Британии что-нибудь лакомое или чтобы повести переговоры о союзе. «Пока что, – писал он Массону, – мои полномочия исчерпываются торговлей. Но если судить по различным намекам и письмам, то, похоже, настало время для политических шагов, и мне придется показать, из чего сделано мое правительство, да и я сам»[596].

Тем временем известия об открытиях Массона разлетались по миру, его находки стали появляться в Лондоне. «Первая партия монет и древностей доставлена, – сообщал Поттинджер, – и все, кто их видит, выражают восхищение. Все признают, что коллекция лучше и обширнее, чем та, которую привез Мартин Хонигбергер и о которой ходило столько разговоров»[597]. Журналы сообщали о «весьма важных открытиях мистера Массона, сделанных им во время проживания в стране на месте древней Бактрии. У подножия гор Гиндукуш найдены руины крупного города, некогда стоявшего, возможно, на месте Александрии»[598]. Газеты восхваляли «выдающегося собирателя древностей и естествоиспытателя Чарльза Массона»[599]. Величайшие ученые мира писали восхищенные письма.

Тем временем Массон, остававшийся в Афганистане, болел и мучился от одиночества. Его все сильнее возмущал британский имперский проект и собственная роль в нем. «Сотрудники досточтимой Ост-Индской компании покинули тесные пределы своих первоначальных факторий на индийском побережье и расширили завоевания далеко вглубь континента. Под разными предлогами они захватывали одно государство за другим, – рассуждал он. – Индийские власти, подобно несправедливому хозяину поместья, сознающему ущербность своих прав или стремящемуся ими завладеть, хорошо знали о неправомерности своих притязаний, и это их тревожило»[600]. Он больше не желал иметь дела с Ост-Индской компанией. Шпионская жизнь доставляла ему «больше невзгод, чем я был готов вынести»[601].

Выехав из Кабула навстречу «второму Александру», Массон почти бредил от жара и дизентерии. Годами Бёрнс и Массон слушали рассказы друг о друге, но ни разу еще не встречались. «Мой путь часто пересекался с вашим, – писал Бёрнс Массону, – и я всегда испытывал величайшее уважение к вашим талантам, достоинству и рвению»[602]. «Мы в нашем лагере, – записал Бёрнс в своем дневнике, – были рады приезду мистера Массона, известного путешественника и художника, делающего зарисовки монет и древностей этой страны, больше здесь повидавшего и лучше с ней знакомого, чем любой другой европеец. Я провел целый день в обществе этого джентльмена, слушая его рассуждения о Кабуле»[603]. «Второй Александр», как заметил Массон, был полон чувства собственной значимости. «Я заранее решил немедленно сообщить ему [Дост-Мохаммеду], что британское правительство не позволит с собой шутить, – предупредил Бёрнс Массона. – Придется ему признать за высокую честь переговоры с агентом, которого к нему отправили»[604]. Издали Бёрнс взирал на великолепный город Кабул и высящийся над ним дворец Дост-Мохаммеда и бормотал, что «с афганцами надо обращаться, как с детьми»[605].

Чарльз и Александр были полными противоположностями друг другу. Они по-разному смотрели на мир. Бёрнс смотрел на Афганистан сверху, Массон – снизу; Бёрнс был полон стратегических замыслов и честолюбия, Массон ходил с грязью под ногтями и думал только о том, чтобы остаться в живых.

Акбар-Хан доставил Бёрнса в Кабул на слоне, со всеми роскошными почестями, какие умел организовывать двор Дост-Мохаммеда[606]. Назавтра Бёрнс поехал в Бала-Хиссар, вручать эмиру свои верительные грамоты. «Я сообщил, что привез для него из Европы кое-какие диковины, на что он тотчас ответил, что мы сами – настоящие европейские диковины»[607]. Бёрнс тревожился из-за своих «диковин». «У нас не так много даров, – признался он Массону, – но мы ведем себя, как подобает “торговым представителям”, а если будем вынуждены превратиться в политических посланников, то порадуем эмира Кабула и без безделушек из Бирмингема»[608]. Для Дост-Мохаммеда у него была всего лишь «пара пистолетов» и телескоп, не считая мешка «булавок, иголок, ножниц, перочинных ножей, шелковых платочков, игрушек, часов, музыкальных табакерок для “придворных дам”»[609]. Но Дост-Мохаммед принял эти жалкие подарки «с признательностью, всячески подчеркивая, что для него это большая честь»[610]. Бёрнс покинул его, пятясь и прижимая к груди ладони, весьма довольный собой.

Но стоило Бёрнсу выйти, как Дост-Мохаммед швырнул его подарки на пол и «отвернулся». «Любуйтесь! – прошипел он. – Я чтил и благодарил этого ференги на все 6000 рупий, а взамен получил кучу иголок, булавок и игрушек в доказательство своего безумия»[611].

Бёрнс рассеянно ехал по Кабулу. «В городе я, без сомнения, вызывал любопытство, – записал он. – До чего же этот город кипит жизнью!»[612] При виде его люди кричали: «Пощади Кабул! Не разрушай Кабул!»[613] «Я не знал, чем обернется эта миссия, – признавался Массон, – и не уверен, что он [Бёрнс] смог бы мне ответить, с чем прибыл в Кабул, да и правительство вряд ли сумело бы объяснить, зачем его сюда прислало»[614]. «Я фаталист, – не зря записал Бёрнс когда-то, – скептик и глупец, голова моя забита тщеславием, я преувеличиваю свои способности»[615].

Политика Кабула была запутанной даже в лучшее время, а это время было далеко не лучшим. Массон и Бёрнс посвятили много часов распутыванию клубков свар, протекций и страхов, позволявших Афганистану не распадаться. «Вы вывалили передо мной кучу камней, способную осыпаться от любого шороха, – с признательность говорил Бёрнс Массону. – Тропа так опасна, что лучше считать это предостережением о предстоящих мне неприятностях»[616]. «Я весьма обязан мистеру Массону, – докладывал он Макнахтену, – чья начитанность, долгое пребывание в этой стране и глубокое понимание народа и событий позволяют мне на каждом шагу делать более верные умозаключения, чем те, к которым я пришел бы только на основании своего короткого пребывания в Кабуле»[617].

Дост-Мохаммед устал спать вполглаза. Он хотел избавиться от угрозы нападения персов и Ранджита Сингха. От последнего он также ждал возвращения Пешавара, города, позволявшего контролировать Хайберский перевал и торговые пути из Индии в Афганистан. Ранджит Сингх отбил его у одного из братьев Дост-Мохаммеда в 1834 году. «У меня было и остается большое желание дружить с британским правительством, – писал Дост-Мохаммед Бёрнсу, – и благодаря его содействию изгнать сикхов из Пешавара»[618]. С этим, увы, дело обстояло далеко не просто. Как говорил Массону Поттинджер за несколько месяцев до этого, «чем бы ни кончилась миссия капитана Бёрнса, сейчас ему категорически запрещено вмешиваться в политику»[619]. Бёрнса прислали для переговоров о таможенных пошлинах, а не о политических союзах.

Тема таможенных пошлин была Бёрнсу скучна. «Если предположить, что Дост-Мохаммед-Хан настолько влиятелен и могущественен, как считают, – докладывал он Ост-Индской компании, – то вряд ли нам противопоказано предлагать ему или заключать с ним тайное соглашение, которое не умаляло бы нашего влияния»[620]. Не дожидаясь ответа из Индии, он приступил к переговорам.

Если бы Бёрнс прислушался к Массону и стал играть в кабульские игры по-афгански, все могло бы сложиться совершенно по-другому. Но Бёрнс к нему не прислушался. «Со мной, – писал Массон, – он всегда был очень добр и предупредителен, что не мешало различиям во всех наших взглядах. Я всегда делился с ним своими соображениями со всей откровенностью, желая ему только успеха. Я не сердился, когда он к ним не прислушивался, так как знал, что он мог счесть их дерзостью, недаром как-то раз в ответ на мою просьбу быть поосторожнее он ответил: “Я сам за себя отвечаю, Массон, и должен поступать по своим собственным понятиям”»[621].

Бёрнс хотел наслаждаться жизнью. Массон быстро понял, почему он просит поселить его «там, где не будет слежки»[622]. Вечера он посвящал сладострастию, проводя время в объятиях кабульских красавиц. «Под открытым небом они смахивают на призраков и навевают тоску; но если правда то, что о них рассказывают, то под крышей они быстро развеют неверное впечатление, сложившееся вне дома», – писал он с вожделением[623]. Афганцы не верили своим глазам: неужели с британцами настолько легко вести дела?

Вскоре к Массону пожаловал гость – Сами-Хан. «Он долго ходил вокруг да около, а потом предложил последовать примеру моего блистательного соотечественника и тоже наполнить дом черноглазыми девицами, на что я возразил, что мой дом для этого маловат». Тогда Сами-Хан предложил ему дом побольше. «Я осведомился, откуда возьмутся девицы. Он ответил, что я смогу выбирать их по своему вкусу, а он позаботится, чтобы мне не было отказа. Я сказал, что такое расположение выше всяких похвал, но я, пожалуй, продолжу жить тихо, как привык»[624].

В кабульской политике лишь одно оставалось неизменным: ничто не было тем, чем казалось. «Афганцы – конечности моего тела, – говаривал Дост-Мохаммед, – как же мне их не беречь? Недаром говорят: если одной конечности больно, другим не может быть покойно»[625]. На самом деле Дост-Мохаммед не ожидал, что Ранджит Сингх отдаст ему Пешавар. Ведь этот город никогда ему не принадлежал: раньше там хозяйничал его брат. «Джабар-Хан настаивал, чтобы капитан Бёрнс отверг предложение, которое ему собирались сделать, – писал Массон. – Я поступал так же, и самым настойчивым образом»[626]. Но Бёрнс был слишком очарован Дост-Мохаммедом, чтобы к ним прислушаться. «Никогда еще меня так хорошо не принимали, – делился он с Массоном. – Он пойдет для нас на все!»[627] «Сегодня днем меня приватным образом вызывал эмир, – записал Бёрнс в дневнике, – и сказал среди прочего, что все его взгляды и интересы – английские и что он во всем поступит так, как мы пожелаем»[628].

Однажды вечером Массон застал Бёрнса у него дома, у камина, без «черноглазых девиц», более озабоченного, чем обычно.

«Массон, – сказал он взволнованно, – я пошел ва-банк»[629].

Министры Дост-Мохаммеда «предложили, чтобы в обмен на передачу эмиру Пешавара один из сыновей эмира находился в Лахоре, у махараджи, как заложник верности своего отца достигнутым договоренностям». Бёрнс сразу «ответил им, что все будет устроено так, как они желают»[630]. Его предложение быстро стало «известно каждому торговцу тыквами на базаре»[631]. «Я только и мог, – записал Массон, – что высказать опасение худших последствий»[632].

«Дост-Мохаммед-Хан, – писал Массон другу, – полностью встал на нашу сторону, то ли будучи себе на уме, то ли следуя моим советам, но я полностью ему доверился. Что вы об этом скажете после всех разговоров о нелепых притязаниях Дост-Мохаммед-Хана? Уверен, Ранджит примет этот план». На горизонте висела всего одна тучка. «Знать бы, – оговаривался Бёрнс, – как отнесется к моим действиям правительство Индии»[633].

В декабре тучи сильно сгустились. Огромная персидская армия осадила Герат. А перед самым Рождеством в Кабуле объявился некто, называвший себя Виктором Виткевичем и утверждавший, что привез Дост-Мохаммеду письмо от русского царя.

Имя Виткевича, уроженца Вильно, при рождении было Ян Проспер Виткевич. В юности его занесло в политике в опасную сторону. Ничего страшного не произошло, всего лишь расклейка дерзких листовок и написание недозволенных писем, однако и этого хватило, чтобы его сослали в степи Средней Азии и приговорили к пожизненной солдатчине в царской армии. Подобно Массону, он годами грезил о свободе. Он жадно читал и тратил каждый попадавший к нему рубль на книги. В отношении его русская армия проявила больше проницательности, чем Ост-Индская компания – в отношении Массона: Виткевича забрали из казармы и сделали шпионом[634].

Массон собирался провести неделю-другую подальше от Кабула и «перестать наблюдать за событиями, ибо я больше не обязан этого делать»[635]. Но буквально уже в дверях его остановила паническая записка от Бёрнса: «Буду весьма вам обязан, если вы придете, мне очень нужно с вами поговорить – здесь русский!!! Эмир ждет от меня ответа, как ему быть»[636]. «У нас беда, – написал Бёрнс другу. – Герат в осаде и может пасть, а русский император направил в Кабул своего посланника с предложением Дост-Мохаммеду денег для войны с Ранджитом Сингхом!! Я не поверил своим глазам и ушам, но капитан Виткевич – так зовут агента – прибыл сюда с письмом длиной в три фута и немедленно пожелал выразить мне почтение. Я его, конечно, принял и пригласил со мной поужинать»[637].

На рождественский ужин Виткевич, любезно улыбаясь, пришел в казачьей форме. Такого подарка Бёрнс не ожидал.

Массона терзали подозрения. Русский агент его насторожил, он был излишне бойким, а письмо от царя оказалось без подписи. Массон и Бёрнс изучали письмо не один час. «Не вижу в этом послании изъянов и склонен считать его подлинным», – написал Бёрнс[638]. Но Массон не верил, что Виткевич – императорский агент, и считал его письмо «подделкой». На это «капитан Бёрнс пожимал плечами, вскидывал брови и недоверчиво гримасничал»[639]. Виткевич был, подобно Массону, виртуозным рассказчиком и редко использовал дважды одну и ту же личину. Но в этот раз, в Кабуле, он был именно тем, за кого себя выдавал, – посланцем русского правительства, доставившим подлинное письмо. Массон совершил колоссальную ошибку.

При всех расхождениях с Массоном Бёрнс был к нему неизменно добр. Он помогал ему выбивать из Уэйда положенные ему деньги, недолюбливая Уэйда точно так же, как Массон. «Я ничем ему не обязан, – писал он Массону, – скорее наоборот. Все это я пишу вам, чтобы утешить и сказать, что мои чувства оскорблены не менее ваших»[640]. Когда Уэйд тянул с выплатой, Бёрнс изъявлял готовность сам финансировать раскопки Массона. «Если вас устроит мой кошелек, – писал Бёрнс ему, – и если деньги нужны вам сейчас или позже, то я всегда буду рад предложить их вам в благодарность за ваше доверие. Знаю, у вас есть друзья, которые могли бы оказать вам эту помощь, но сейчас их нет, зато есть я»[641]. Массон клялся себе, что, как только поправится его здоровье и как только расчистится небо, он продолжит поиски Александрии.

«Знаешь ли ты историю про голодную лису?» – спросил однажды Дост-Мохаммед Харлана. Голодная лиса рыскала в поисках еды «и вдруг наткнулась на большого барана толстохвостой породы». Баран был гораздо больше лисы, но она, «провожая его голодным взглядом, с удивлением увидела его раскачивающийся хвост, похожий на готовый оторваться кусок мяса. У лисы заурчал пустой желудок, и она побежала за бараном, надеясь, что хвост вот-вот оторвется. Но этого, конечно, не случилось, «баран дошел до овчарни, а разочарованная, голодная лиса в отчаянии осталась у двери». «Вот и я в том же положении, – сказал Дост-Мохаммед Харлану. – Я стану ждать этого европейского агента, надеясь, что мне от него что-нибудь перепадет, а потом побреду прочь, как та злосчастная лиса, чтобы искать скудное пропитание, как всегда делаем мы, горцы»[642].

«У нас хорошая страна, – говорили Бёрнсу афганцы. – Она как красавица-вдова, охотно признающаяся вам в привязанности, так что вы не можете отказаться взять ее в жены»[643]. Одному из его друзей-афганцев «приснилось, что ференги сидят на могиле Бабура и слушают приветствия афганцев. Утренний призыв муэдзина к молитве разбудил его, и он не досмотрел сон»[644]. Но обещания Бёрнса Дост-Мохаммеду так и повисли в воздухе: ответа из Индии все не было, и эмир уже сомневался, «разделяет ли начальство капитана Бёрнса в Калькутте его уверенность на предмет Пешавара»[645]. Бёрнс снова написал лорду Окленду, что «теперь мы с русскими идем ноздря в ноздрю»[646]. Он совершенно забыл, что обещал Ост-Индской компании «не позволить Дост-Мохаммеду примкнуть вопреки нашей воле к какой-то другой державе»[647].

Пока Бёрнс и Дост-Мохаммед ждали ответа из Индии, Харлан и Виткевич увлеченно подливали масла в огонь. «Харлан, американец на службе у эмира, утверждающий, что мы пытаемся его сместить, укрепляет враждебность эмира к нашей политике, – докладывал Бёрнс. – Я говорил Мирзе Сами, что Харлан – дурной советчик, бывший агент Шуджи, ставший теперь слугой эмира, хотя все это – возражения против человека, а не против политики»[648].

Однажды Дост-Мохаммед вызвал Бёрнса. «Его восхищал бумажный глобус», имевшийся у Бёрнса. Эмир и «второй Александр» вдвоем вертели глобус, эмир «спрашивал, как называется та или иная страна, и мечтал прорезать каналами Суэцкий и Дарьенский [Панамский] перешейки». Он говорил Бёрнсу, что «афганцы по ремеслу и по склонности – воины и что британцы могут сейчас сделать из них кого угодно, в дальнейшем это может измениться, а потом снова стать, как сейчас. Я соглашался с ним»[649].

«Мы будем с вами, – твердил Дост-Мохаммед Бёрнсу, – пока вы от нас не отвернетесь»[650].

Ост-Индская компания решила от него отвернуться: сделала вид, что не имеет отношения к обещаниям Бёрнса Дост-Мохаммеду. «Его Светлость не видит, как переданное вами может подтолкнуть его к риску, вытекающему из предложенного курса, – писал Бёрнсу Макнахтен. – Подобные обещания нисколько не следуют инструкциям, данным вам»[651]. Бёрнсу было велено отказаться от заключенных соглашений, причем так, чтобы не возникло никаких сомнений. Для такого человека, как Бёрнс, говорившего всем то, что они хотели слышать, это было чудовищное испытание. Но у него не было выбора.

«Вы не должны, – наставлял Бёрнс Дост-Мохаммеда в марте 1838 года, – принимать агентов других держав и иметь с ними дела без нашей санкции; вы должны вежливо отослать капитана Виткевича; вы должны отказаться от всех собственных притязаний на Пешавар, ибо он принадлежит махарадже Ранджиту Сингху; вы должны жить в дружбе с этим монархом. Разве мы можем позволить вам, – продолжал он, – сидеть в Кабуле, обращаться к России и Персии, принимать агентов оттуда и публично провозглашать намерение нарушить мирную жизнь друга на нашей границе?»[652]

Когда Бёрнс договорил, наступило «долгое тяжкое молчание»[653]. Потом Дост-Мохаммед «заявил, что наше правительство видит в нем ничтожество; что его дружба стоит слишком дешево; что от него ждут радости оттого, что вы не пустили сикхов в Кабул, хотя он их не боится»[654]. «Невозможно написать обо всем, – жаловался позднее Бёрнс Массону, – но если бы я пришел к вам или вы ко мне до ужина, то это выдало бы наш страх. Я говорил с опаской и оставил его в страшной ярости, но ни одно мое слово не забыто. Он повторял прежнее: не вижу никакой выгоды, никому не нужна погибающая страна, я пытался продать товар, но не нашел покупателя»[655].

После этого Бёрнс «впал в отчаяние. Он обмотал голову мокрыми полотенцами и дышал нюхательной солью»[656]. «Я больше не выдержу, – записал он в дневнике. – Они хотят сделать этого человека своим другом, ничего ему при этом не предлагая»[657].

Министры Дост-Мохаммеда были озадачены. Однажды Сами-Хан отвел Массона в сторонку и спросил: «На что мы должны согласиться?» Это был чрезвычайно сложный вопрос. Я ответил ему: «О, небо! Я знаю не больше вас, но уверен, что от вас не потребуют согласия на что-то вредное. – И добавил: – Сначала мы согласимся на что-то, а потом узнаем, на что согласились»[658].

Виткевич не верил в свою удачу. В начале весны Дост-Мохаммед «все чаще беседовал с ним с глазу на глаз, но ни от кого не прячась, и открыто приглашал его к себе во дворец, ужинать»[659]. Бёрнс мрачно докладывал обо всем Макнахтену. Никто в Кабуле не понимал, до какой степени один-единственный русский офицер пугает всю Ост-Индскую компанию. Для многих в Калькутте и в Лондоне миссия Виткевича выглядела как первый шаг в большом мрачном заговоре, в результате которого русская армия хлынет через Хайберский проход в Индию. Сближение Афганистана и России требовалось любой ценой предотвратить.

До Бёрнса доходили слухи, что его вот-вот «схватят». Кто-то на базаре «утверждал, что согласился сделать это за 200 рупий»[660]. Массон по-прежнему мучился бессонницей[661]. За ним и за его домом продолжалась слежка. Он знал, что если Бёрнс не сможет исправить отношения Ост-Индской компании с Дост-Мохаммедом, то Кабул перестанет быть для него безопасным местом. Отношения Британии и Афганистана от дружбы смещались к вражде.

«В Кабуле все кончено, – писал Бёрнс. – Наше положение здесь очень хрупкое. Чем скорее мы изменим свой подход или покинем город, тем лучше»[662]. Он заперся дома и объедался в тоске виноградом. С каждым письмом из Индии он все лучше понимал, что отказ Дост Мохаммеда подчиниться встревожил Ост-Индскую компанию. Бёрнс предупреждал эмира, что он «скоро раскается, что не послушал… Эмиру необходимо как следует поразмыслить, прежде чем отказываться от дружбы с британским правительством»[663]. «Я больше не надеюсь на ваше правительство, – отвечал ему Дост-Мохаммед, – и буду вынужден обратиться к другим правительствам. Это ради защиты Афганистана и нашей чести, и, убереги Аллах, вовсе не из враждебности к британцам»[664].

«Некоторые из тех, кто с прибытием миссии держался в стороне, однажды вечером обратились к эмиру с вопросом о его делах с Сикандаром. Он отвечал, что не знает, что прогонял его, но Сикандар не уходит»[665]. «Если бы я перешел во сне в афганскую веру, – записал Бёрнс, – то каждую неделю своего пребывания здесь получал бы доказательства нашего конечного успеха и превосходства нашей страны»[666]. Но о таком можно было только мечтать. «Только и слышно, что Дост-Мохаммед покончил с британцами», – грустно записал он в дневнике[667]. Пора было уезжать.

Внезапный отъезд застал Массона врасплох. «Я был совершенно не готов к такому скорому отбытию», – признавался он[668]. Друзья твердили ему одно и то же: оставаться в Кабуле было теперь опасно. «Массон едет со мной, – писал Бёрнс. – Он считает, что ему нельзя оставаться, и я согласен»[669]. Массон был уже близок к разгадке тайны Александрии, но ему пришлось собирать вещи. С собой он увозил труды половины десятилетия: ящики с тысячами монет, остатки материальной культуры, наспех сложенные в мешки. Он провел в Кабуле самые счастливые дни своей жизни. Входя в ворота города в 1832 году, он был безвестным скитальцем. С тех пор он нашел затерянный город, разгадал забытый язык, увидел мир новыми глазами. Он не представлял, когда сможет сюда вернуться, каким будет его будущее.

25 апреля 1838 года Бёрнс «велел мне проститься вечером с эмиром. Это была тяжелая сцена, которую я не могу сейчас описать. Все были взволнованы, и неудивительно – я до полуночи не мог уснуть»[670].

Все было кончено.

Есть старый еврейский рассказ об Александре Македонском. Однажды он много недель путешествовал в чужом краю, пока не достиг ворот Райского сада. Трижды он стучался, потом появился ангел с черепом из чистого золота в руках. Александр попросил впустить его в Эдем, но ангел отказал ему:

Только праведники, несущие людям мир, могут войти в Рай живыми, – объяснил ангел.

Александр сконфуженно повесил голову, а потом взволнованно попросил памятный подарок в честь своего визита. Ангел отдал ему череп со словами: «Возьми и подумай, что это значит». С этим ангел исчез, золотые ворота затворились.

Череп был так тяжел, что при всей своей богатырской силе Александр не смог его нести. Взвесив череп, он убедился, что вес его превышает вес всех его сокровищ. Никто из мудрецов не смог объяснить ему эту загадку, тогда Александр отыскал среди своих воинов еврея, ученика раввинов. Еврей зачерпнул горсть земли, засыпал себе глаза – и череп сделался легким, как воздух. «Смысл ясен, – сказал еврей. – Человек удовлетворится только тогда, когда его глаза засыплет землей, в могиле. Только после смерти он может рассчитывать войти в Рай».

Александр торопился прочь из чужого края, но многие его воины решили остаться и поселиться на берегу Реки Жизни. Но наутро река исчезла. На месте давешней красоты простерлась бесплодная равнина, за ней высились до неба голые скалы. Пришлось войску Александра с тяжелым сердцем повернуть назад[671].

«Второй Александр» понял бы этот рассказ, если бы его услышал, но вряд ли он ему понравился бы.

На закате 26 апреля 1838 года Массон покинул Кабул. Он не мог себя заставить оглянуться. «Полагаю, Баграм теперь заброшен, а его древние сокровища, как было до меня, попали к медникам и расплавляются ими или городскими чеканщиками на монеты»[672]. От этих мыслей у него разрывалось сердце.

12

Крайние средства

Утром 2 мая 1838 года в Лондоне собрались директора Ост-Индской компании. Их кареты проехали по широкой серой Лиденхолл-стрит, мимо борделей и церквей, кофеен и еврейских книжных лавок, и остановились перед длинным каменным зданием, Ост-Индия-Хаус. Именно отсюда алчно, под скрип перьев несчетных клерков, управляли Индией. Сюда стекались секреты, скандалы и деньги (прежде всего деньги). Ост-Индия-Хаус представлял собой овеществленный символ грабежа.

Зал заседаний, где расселись директора, был высоким, золоченым, с бархатными креслами. Над камином «восседает на глобусе, на краю моря, сама Британия, принимавшая дань покорности от трех других женских фигур – олицетворения Азии, Африки и Индии. Азия правой рукой подносит госпоже пряности, левой подводит верблюда; Индия жертвует большой приоткрытый короб с драгоценностями… Вся композиция опирается на двух кариатид, предполагаемых браминов, слишком похожих на пожилых европейских философов»[673]. Любознательность и изумление сталкивались здесь с капитализмом и бюрократией. У любознательности и изумления не было никаких шансов.

На протяжении двух последних лет доброжелатели Массона убеждали компанию, что он сделал блестящие открытия, но успеха не добились. Библиотекарь компании Х.Х. Уилсон чуть не упал в обморок «после осмотра первой партии» находок Массона. Он предложил директорам «прочесть о них лекцию. Каждый из директоров в отдельности восклицал “какая прелесть!”, но при обсуждении в совете некоторые высказывались против уроков библиотекаря как нежелательного новшества, поэтому его предложение было отвергнуто». Тогда Уилсон направил директорам стопку заметок. Лучше бы он этого не делал. «Они высказывались весьма изящно, – записал он с унынием, – но, по всей видимости, мало что прочли»[674].

В тот день, 2 мая 1838-го, о Массоне вспомнили снова. Директора с весьма диккенсовскими фамилиями – мистер Лашингтон, мистер Маспрэтт, мистер Торнхилл и мистер Шэнк[675] – беспокоились, не переплатили ли ему за труды. «Точная оценка ценности экспонатов, предъявленных нашему вниманию, совершенно неосуществима, – фыркнули они. – Она зависит от произвольных и надуманных представлений об их редкости и изысканности». Однако, изучив находки Массона, они убедились в том, что недурно нажились. «Коллекция стоит гораздо больше уплаченной за нее суммы. Мы полностью удовлетворены тем, что понесенные расходы оправдываются ценностью приобретенных предметов»[676]. В Ост-Индия-Хаус имело значение только это.

Директора отправили в Индию письмо о Массоне, внешне замечательно теплое и даже благородное. «Изъявляем желание, чтобы поле его [Массона] занятий было обширным, соответствовало его официальным обязанностям и исследовалось как можно более полно». Но карандашные заметки на полях этого письма раскрывают истинные мысли директоров: «Полагаю, лучше это прекратить». – «Мы не собиратели и не антиквары». – «Проливать свет на историю – не наша задача». – «Лучше прекратить»[677]. Ост-Индская компания, ненасытное божество капитализма, не собиралась заниматься поисками затерянных городов. Директора инструктировали своих подчиненных: Массона следует сердечно поблагодарить, наделить символической денежной суммой – и отказать в дальнейшем содействии его раскопкам. Он – разведчик и впредь должен получать деньги только в этом качестве. Если он все еще надеется найти Александрию, то пусть занимается этим на свой страх и риск. В Ост-Индия-Хаус не желали иметь дело ни с каким потосом.

Через два дня Массон и Бёрнс добрались до Пешавара, города, где были в чести крайние средства.

Это пыльное скопище саманных построек находилось перед самым Хайберским проходом. Желающим попасть в Афганистан или покинуть его трудно было миновать Пешавар. Шпионы и торговцы, утомленные верблюды и перепуганные беженцы – все проходили через его ворота, хотя очень мало кто оставался там дольше строго необходимого времени.

Массон и Бёрнс были в ужасном состоянии. При виде Пешавара их удрученность только возросла. Вокруг городских стен, насколько хватало глаз, простирались залитые закатным солнцем поля, усеянные мертвыми человеческими телами. Это были повешенные, распятые на чахлых пальмах, привязанные к шестам… От некоторых остались одни скелеты, блестевшие в лучах заходящего солнца, некоторые еще только остывали, но жадные стервятники уже выклевывали им глаза, уже рвали мертвую плоть. Все эти мертвецы были «безмолвными часовыми»[678] – и личной гордостью – пешаварского губернатора, генерала Паоло Авитабиле.

Лицом Авитабиле походил на клецку, но клецку со злобным нравом: это был толстый, губастый, со всех сторон округлый «вылитый рубенсовский сатир», выражаясь словами британского офицера Генри Лоуренса. Но при всем том настоящий «преступный гений»[679]. Учитывая все, что о нем известно, это был, наверное, один из худших людей на свете. Ничем не отличившийся лейтенант одной из наполеоновских армий, не стяжавших славы, он прибился ко двору Ранджита Сингха в 1827 году, привезя с собой порнографические картинки[680]. Уже скоро он стал величать себя «генералом Авитабиле». В 1834 году Ранджит Сингх, не располагая большим количеством кандидатур, доверил ему Пешавар. В тот момент в городе царила анархия, и никто не ждал, что новый губернатор проживет дольше пары недель. Авитабиле нравилось рассказывать историю о том, как он посрамил всех предсказателей.

«Вступая в Пешавар, – начинал он свой рассказ, – я выслал вперед команду, которая натыкала с внешней стороны стен города деревянные столбы. Люди громко насмехались над новым безумием ференги, пока мои люди раскладывали под столбами мотки веревки. Городами правят при помощи пушек и сабель, а не каких-то палок, шептались все. Однако на рассвете, когда все было готово, мы вздернули полсотни худших головорезов Пешавара, и в каждый базарный день казни повторялись, пока не кончились все разбойники и убийцы. После этого мне пришлось взяться за лгунов и сплетников: этим я вырезал языки. Когда объявился хирург, обещавший вернуть им дар речи, я велел схватить его и тоже лишить языка. И тогда наступил мир: уже полгода в Пешаваре не совершается преступлений»[681].

Авитабиле повсюду сопровождал палач, иногда даже два[682]. Не проходило дня, чтобы он не казнил до ужина дюжину человек[683]. К появлению в городе Массона и Бёрнса он успел заскучать и принялся за смелые эксперименты. То он вешал кого-нибудь вверх ногами, то живьем сдирал с кого-нибудь кожу. «Палач начинает с того, что надрезает кожу на ступнях ног, и потом снимает ее полосами снизу вверх, так что несчастному остается только мечтать о смерти, которая не наступает еще часа два»[684]. К закату для стервятников готово было ежедневное пиршество: «Их крики звучали здравицами губернатору Авитабиле, их кружение над жертвами заменяло торжественный парад»[685].

Авитабиле – Абу Табела, как называли его пешаварцы, – был самым настоящим страшилищем. Уже в XX веке матери по давней привычке призывали своих детей к послушанию, пугая, что в противном случае их заберет Абу Табела.

А еще Авитабиле любил закатывать пиры. Для большинства гостей этого хватало, чтобы причислить его к сонму ангелов. Восемь его поваров были кудесниками «персидской, английской и французской гастрономии»[686]. Пиры сопровождались музыкой, фейерверками, огромный двор его резиденции был весь в огнях и смахивал на ярмарку. Сам Авитабиле громоздился во главе стола, где пожирал горы риса, за его спиной ежились два щуплых афганца. Гости со слабыми желудками плохо переносили его мясные угощения. «Честно говоря, окружающая обстановка со всеми этими виселицами так давила на меня за столом, – вспоминает один из гостей, – что трудно было убедить себя, что вареный козленок или жареный каплун – это не новый деликатес, мастерски вырезанный из тела преступника со спущенной кожей!»[687]

За едой следовали возлияния и малоприличные танцы в исполнении женщин умопомрачительной красоты – Авитабиле, держа в одной руке официальную газету, другой хватал красотку[688]. «Чем не пиршество Нерона?»[689] (Отзываться о сексуальных вкусах Авитабиле было небезопасно. Пешаварская легенда гласит, что одного несдержанного на язык помощника по приказу губернатора «сбросили с минарета. Бедняга схватился при падении за карниз и успел крикнуть Авитабиле: “Пощади, ради Аллаха!” Авитабиле равнодушно ответил: “Аллах может тебя пощадить, если пожелает, но я не знаю пощады. Спихните его вниз!”»[690])

Нет нужды уточнять, что бахвальство и кровожадность Авитабиле выдавали его животный страх. В первые месяцы своего губернаторства он «никогда не ночевал дважды в одной комнате, его кровать каждую ночь переставляли, у тайных ворот дворца для него всегда держали оседланную лошадь»[691]. Он «боялся своих слуг, – писал Генри Лоуренс, – боялся своего правительства и нас тоже»[692]. Когда в Пешавар случайно заехал миссионер Иозеф Вольф, Авитабиле подозвал его и, не скрываясь, попросил о помощи: «Бога ради, помогите мне отсюда сбежать!»[693]

Массону и Бёрнсу было не до пиров и разглядывания танцовщиц. Оба чувствовали, что они потерпели полное поражение. Бёрнс впервые в жизни ощущал себя раздавленным. «Игра сыграна, – писал он другу, – мне нанесли смертельный удар, и я не мог больше оставаться в Кабуле». Его обуревал гнев из-за того, что из-под него выдернули ковер в Афганистане, им пренебрегли, хотя – свойственная Бёрнсу самоуверенность – он ведь был во всем прав. «Все, что я говорил и писал, принималось с воодушевлением, с сердечным одобрением и так далее, но, когда судно стало тонуть и я закричал: “К насосам!”, мне сказали не спешить и ждать – что ж, так тому и быть. Я бы предпочел, чтобы ошибку допустил я сам, а не моя страна», – неискренне сокрушался он[694].

Бёрнс гадал, что его ожидает: заставят ли его принять вину на себя? Или захотят, чтобы он сам все исправил? Теперь, когда британцы так успешно превратили Дост-Мохаммеда в своего врага, у него возникло подозрение, что они могут сделать ставку на Шуджа-Шаха, афганского правителя-изгнанника, десятилетиями замышлявшего в Лудхияне заговоры и резавшего уши своим врагам. Если план состоял в этом, то Бёрнс не хотел иметь к нему никакого отношения. «Я жду в Пешаваре приказов, либо меня отправят в Шимлу, либо… пошлют вместе с бывшим правителем воевать с Баракзаи [Дост-Мохаммедом и его семьей]. Насчет последнего я ничего не знаю. Баракзаи доверились нам и просили только отвадить Персию, но мы этого не сделали. Поэтому страх принудил их от нас отойти»[695]. «После всех моих трудов, – записал он в дневнике, – я теперь надеюсь, что меня оставят в покое»[696].

Состояние Массона было и того хуже. «Наш уход из Кабула отчасти напоминал бегство, – писал он с унынием. – Все вышло неуклюже, остается только сожалеть об этом»[697]. Теперь у него было время собраться с мыслями после хаоса последних недель, и он понимал, как ужасны для его дела последствия. Многие сокровища, которые он пытался разобрать и переписать, опять оказались перемешаны. Все его планы рушились: он не знал, сможет ли кто-нибудь из тех, с кем он сотрудничал в Афганистане, снова с ним связаться, не говоря о том, чтобы отправлять новые находки. В Пешаваре он мог бы купить немного монет, но это не приблизило бы его к Александрии. Каждый день за пределами Афганистана был для него пыткой.

Массон понимал, что его отношения с Ост-Индской компанией достигли точки разрыва. Годами он ощущал тяжесть своих обязательств перед ней, но боялся от них избавиться. В Кабуле он мог по крайней мере извлечь из этих отношений пользу: как он ими ни тяготился, они позволяли ему – пусть с трудом, с оглядкой – делать то, что он хотел. Но теперь – спасибо Бёрнсу – он лишился даже этого. Оставалось надеяться, что Ост-Индская компания поступит с ним по справедливости и в конце концов позволит ему следовать за мечтой.

Он чувствовал оцепенение, стыд за то, что многое не доделал. Уже несколько месяцев он не мог переписываться с Поттинджером[698]. Друзьям в Англии он и подавно не писал уже много лет. «Я не отвечал на письма из Европы со времени своего назначения [шпионом], чувствовал свою оторванность, хотя раньше выражал в письмах свои надежды и намерения, но потом понял, что если так продолжать, то можно прослыть самозванцем и обманщиком. Это стало бы для меня сильнейшим разочарованием»[699]. У него было чувство, что часть его души, доверившаяся в свое время Афганистану, на годы обратилась в лед.

Теперь он обещал себе перемены. Он очень хорошо знал, что сам должен измениться, чтобы перестать зависеть от чужих желаний. И прежде всего – положить конец шпионству. Но как? Просто исчезнуть? Раз он больше не в Кабуле, Ост-Индская компания могла счесть его бесполезным. «Поскольку служба завершена, мой запрос о свободе действий мог быть легко удовлетворен». Массона ужасала мысль, что его снова могут принудить служить. «Пусть только попробуют, – писал он, пытаясь почерпнуть отвагу в словах, – я непременно воспротивлюсь»[700]. «Если подчинюсь, то навсегда погибну»[701].

После нескольких томительных недель – при близком знакомстве Пешавар не стал лучше – Массон и Бёрнс получили елейные письма от Макнахтена. «Вы весьма меня обяжете, – писал он, – если укажете, какие меры противодействия политике Дост-Мохаммед-Хана вы бы рекомендовали принять и каким способом сикхи могли бы укрепиться в Кабуле?»[702] Читая это, Бёрнс понимал, что Ост-Индская компания не сомневается в его провале. Пока он, промокший до костей, уплывал на плоту из Кабула, Макнахтен ломал голову, как бы сместить Дост-Мохаммеда. «Я не скрою от них своего резкого отношения, – написал Бёрнс Массону. – Об их отношении я не знаю, но догадываюсь»[703].

Вскоре Бёрнса вызвали к Макнахтену, в большой летний дворец Ранджита Сингха в Адинагаре. Массон остался в Пешаваре, в компании Авитабиле и стервятников. Перед отъездом Бёрнса он обсудил с ним будущее. Бёрнс проявил присущее ему великодушие и пообещал Массону помочь ему сбежать от Уэйда и от Ост-Индской компании. У обоих был параноидальный страх, что Уэйд читает их письма, и они придумывали способы, как увернуться от тянущихся из Лудхияны щупалец. Бёрнс советовал Массону обращаться к неофициальным курьерам и «отправлять пакет под персидским прикрытием», чтобы люди Уэйда не догадались, что отправитель – он[704]. По дороге в Адинагар Бёрнс угодил в налетевшую с севера пыльную бурю. «Пыли были столько, что видимость ограничивалась одним ярдом, – сообщал он. – Жара невыносимая, не могу сказать, какая температура, но, полагаю, 126–130 ° [52–54 °C]»[705]. Спекшийся на солнце, ослепленный, потерянный, он, спотыкаясь, шел вперед.

В Адинагаре происходила дипломатическая катастрофа, по сравнению с которой возня Бёрнса в Кабуле выглядела шедевром дипломатии: настолько неудачными были попытки Макнахтена перехитрить Ранджита Сингха.

Макнахтен – в полосатых брюках и желтом жилете похожий на тропического жука, которого так и хочется раздавить – полз по ковру к Ранджиту Сингху[706]. Снаружи «войско махараджи, – сообщал придворный репортер, – с ног до головы в серебре, драгоценностях, красивых мундирах, выстроилось у его дверей, и вид этого бравого войска был так роскошен, что любая бриллиантовая копь засыпалась бы камнями от зависти, а река со стыда выплеснулась бы на песок»[707]. При встрече махараджа неожиданно заключил Макнахтена в объятия. Потом, усевшись по-турецки на своем золотом троне, весь в белом, с алмазом «Кохинур» на руке, стал его прощупывать[708]. «Пьете вино? Сколько? Пробовали вино, присланное вам мной вчера? Сколько выпили? Какую артиллерию вы привезли? Снаряды есть? Сколько? Любите ездить верхом? Лошадей каких стран предпочитаете? Вы военный? Что больше любите, кавалерию или пехоту? Лорд Окленд пьет вино? Сколько бокалов? Он пьет по утрам? Какова численность армии компании? Она хорошо обучена?»[709] К концу встречи Макнахтен задыхался, у него кружилась голова, он был в полном замешательстве.

За считаные дни британцы совсем стушевались. Каждая встреча проходила по одной и той же схеме: Ранджит Сингх громоздил целую плотину вопросов, на которые не было ответов. «Вы видели девушек Кашмира? Как они вам? Они красивее девушек Индостана? Они так же красивы, как англичанки? Которая из них вам больше всего приглянулась? Я пришлю их вам нынче вечером, можете оставить себе ту, которая понравится больше остальных»[710]. «Лорд Окленд женат? Что? Вообще ни одной жены? Почему не женится? А вы почему? Английские жены очень дорого обходятся? Я сам хотел завести одну некоторое время назад и писал об этом правительству, но они ее мне так и не прислали»[711]. К концу переговоров Макнахтен был наголову разбит. Он приехал с надеждой уговорить Ранджита Сингха отправить армию против Дост-Мохаммеда. «Если он [Ранджит Сингх] воспользуется Шуджа-Шахом, – гласили инструкции, данные Макнахтену, – сообщите ему, что генерал-губернатор придает слишком большое значение бывшему правителю, чтобы допустить военный поход почти без полной уверенности в успехе»[712]. Вместо этого Макнахтен отбыл, надавав множество дорогостоящих обещаний, но почти ничего не получив взамен.

Пока шли переговоры, Массон и Бёрнс неохотно сочиняли ответы на елейное письмо Макнахтена. Оба считали его суждения ошибочными. Зачем свергать того, кто так стремится с тобой дружить? «Следует еще раз подумать, – тщетно советовал Бёрнс, – почему бы нам не быть заодно с Дост-Мохаммедом. Он человек несомненных способностей и придерживается высочайшего мнения о британской нации. Если половину того, что вы делаете для других, сделать для него, если предложить то, что соответствует его интересам, он уже завтра отвернется от Персии и России»[713]. Все это было вдвойне неприятно, ведь Бёрнс и Массон уверяли своих друзей в Кабуле, что британцы к ним расположены. Подсказывать Макнахтену, как удобнее свергнуть режим – а он просил именно об этом, – было бы бесчестно. Это пахло бы предательством.

«О Шах Шуджа аль-Мульке, бывшем правителе афганцев, я не очень высокого мнения, – написал Бёрнс – и зачеркнул написанное. – Что до Шах Шуджа аль-Мулька лично, – в этих строках почти слышен его огорченный вздох, – то британскому правительству достаточно было бы отправить его в Пешавар в сопровождении своего агента и двух его полков, оповестив при этом афганцев, что мы их поддерживаем, чтобы он прочно занял трон… Однако всегда надо помнить, что мы не должны прятаться, потому что, по мнению афганцев, у Шуджи нет средств, хотя одно наше имя исправило бы этот недостаток»[714]. Бёрнс уже сомневался в своем решении не отправлять Шуджа-Шаха в Афганистан. «По моему мнению, – писал он приватно, – нам надо вернуть к власти Шуджа-Шаха, и вашего скромного слугу следует отправить с ним. Воистину, это задача для Геркулеса, но она осуществима, главное – не наделать новых ошибок»[715].

Ответ Массона был еще более неопределенным. Он старался не наговорить ничего такого, что могло бы вызвать крупный скандал. Вторжение Ранджита Сингха в Афганистан – да еще на пару с Авитабиле, возможным усмирителем Кабула, – стало бы катастрофой. «Могут ли сикхи надеяться сами захватить Кабул? Я бы не решился утверждать, что не могут, – писал он. – Полагаю, они смогли бы завладеть равнинами Кабула и его окрестностей и удерживать их, как удерживают Пешавар». Но Массону не хотелось превращения Кабула, города его надежд и грез, еще в один Пешавар, не говоря о том, чтобы подсовывать своим друзьям Авитабиле. Единственным итогом полномасштабного вторжения, писал он, стало бы взаимное разорение. «Если бы решили обречь Кабул на разрушение и позволить Ранджиту Сингху рисковать жизнью, то лучший план – именно поощрить его ударить по этому городу»[716].

Оставался Шуджа-Шах. Подобно Бёрнсу, Массон представлял себе относительно бесхитростный вариант: чтобы Шах вошел в Афганистан благодаря содействию в правильных местах и под обещание передачи из рук в руки небольшой денежной суммы, вместе с одним-двумя британскими офицерами – залогом того, что деньги будут выплачены. «Если бы Шаха отправили в Пешавар с согласия британских властей и с двумя-тремя британскими офицерами, то афганцы, по всей вероятности, сами триумфально внесли бы его в Кабул или предъявили бы ему связанного по рукам и ногам Дост-Мохаммеда»[717].

План был так себе, но даже он мог сработать и сохранить хрупкий мир. Увы, этот замысел не имел ничего общего с тем, который вынашивался в нескольких сотнях километров, в Шимле.

Представьте себе крохотный британский городок, идеальный во всем: церковные шпили, неотюдоровские домики, огонь в каминах, фарфоровые чашки, сплетни и шепотки, перенесите это все в предгорья Гималаев – и вы получите Шимлу. Там прятался лорд Окленд с многотысячной свитой. В то лето в Шимле строили планы вторжения в Афганистан и создания любительского театра – притом и те и другие в равной степени. «В Шимле есть театр, маленький, жаркий и грязноватый, но бойкий, – писала Эмили Иден, сестра лорда Окленда. – Но он стал лишаться актеров: один захандрил, другой, игравший женские роли, не состриг усы. Третий отправился стрелять медведей на Снежном хребте, заработал снежную слепоту и был снесен вниз в одеяле»[718]. Что касается Афганистана, то многие советчики Окленда (ни один из которых никогда там не бывал) выступали за вторжение и уверяли, якобы от Российской империи исходит реальная угроза. («Любой, кто попросит объяснить, что значит “русское влияние”, или посмеет засомневаться в его зловредном воздействии на страну, – писал редактор одной из индийских газет по прошествии нескольких лет, – рискует тем, что будет поставлен под вопрос его рассудок или даже патриотизм»[719].) Но после перехвата двух русских писем – чем не доказательство опасного заговора? – оказалось, что никто в Индии не может их прочесть. Адъютанты потратили целый день на изготовление факсимиле этих писем и переправку их в Калькутту, Бомбей и прочие места в надежде, что там отыщется переводчик[720].

На равнинах внизу могли гибнуть тысячи людей, но в Шимле как ни в чем не бывало играл оркестр. Иллюзия была хрупкой, но стойкой. Правда, на вашу подлинно английскую чайную вечеринку могла напасть обезьянья стая, норовящая утащить с собой все, что попадется под руку[721], но подумать о последствиях имперской политики там было недосуг.

Бёрнс приехал из Адинагара в Шимлу, чтобы представиться лорду Окленду. «Я сказал им, что они утратили влияние, – записал Бёрнс, – а они ответили: “Приезжайте, мы послушаем, что следует предпринять, мы готовы действовать”»[722]. Он был в тревожном, сварливом настроении. «Они допустили плачевную ошибку и наверняка опустили руки, понимая, как сглупили»[723].

Бёрнс в одиночку поднимался в Гималаи. Дорога петляла по склонам, постепенно забираясь все выше, к самым облакам. По милости Окленда по этой немощеной тропе на мулах возили вверх и вниз документы целой империи. Впервые за несколько недель спала жара, в лицо Бёрнсу подул прохладный ветерок. Ниже и выше его клубился туман, шел легкий дождик, горы рвались в небеса и низвергались вниз, в бездонную пропасть. Бёрнс гадал, что его ждет, успех или провал. «Я с удовольствием услышал, что был отправлен в Кабул для невозможных дел, а значит, мой неуспех и должен был оказаться неуспехом! Чудная материя – политика»[724]. Деревья стали большими, горы стали похожими на горы: зеленые стены в шапках облаков. Отсюда было гораздо ближе до Тибета, чем до его родной Шотландии. Узкая дорога вела, казалось, в обитель богов, даром что патрулировали дорогу жирные обезьяны с болтающимися брюхами.

Тем временем в Пешаваре по-прежнему резвился Авитабиле. Рассказам о нем не было конца. Одну деревню заставили платить подати отрезанными головами[725]. Когда афганцы не могли заплатить деньги, которые он требовал, он запирал их в камеру и начинал закладывать дверь, «каждый день добавляя новый ряд кирпичей. Заключенных держали на хлебе и воде, один из них испустил дух, но труп не забирали, невзирая на жару. Несчастные затыкали себе носы драным тряпьем, борясь со смрадом»[726]. Все поступления текли прямиком в карман Авитабиле. Раз в два-три месяца караван верблюдов, навьюченных серебром, отправлялся в Лудхияну, где Уэйд исправно отмывал награбленные Авитабиле рупии, отнятые у обездоленных, мертвых и умирающих, превращая их в ценные бумаги Ост-Индской компании[727].

Массон по-прежнему не представлял, что таит для него будущее. «Хотелось бы мне, – писал он в отчаянии, – быть совершенно свободным, от политики меня тошнит»[728]. Проходили дни, а он оставался в неведении. «Через три, четыре, пять дней я должен что-то узнать»[729]. Он пребывал в ложной уверенности, что важен для Ост-Индской компании, что этой полностью аморальной капиталистической империи известна доброта.

13

Точка невозврата

В Шимле Бёрнс начал обретать себя прежнего. Воздух был прозрачен и прохладен, казалось, все ему рады. Он поселился в Секретарском коттедже, неподалеку от самого лорда Окленда. Под вечер зеленые лужайки, белые стены и красные черепичные крыши домов отливали золотом. На востоке высились горные хребты, где-то зеленые, где-то – темно-синие. В длинных, обитых деревянными панелями комнатах зажигали лампы, накрывали для ужина столы. Тем, кто прибывал издалека и видел слишком много всего, Шимла дарила отдохновение: кресло у камина, стопку одеял на старомодной кровати, чашку сладкого горячего чая поутру. Сидя в этом кресле, можно было вообразить, что ты понял Индию. То было величайшее утешение Шимлы. Оттого в 1838 году она и оставалась одним из опаснейших мест на земле.

Когда Бёрнс, изо всех сил стараясь выглядеть респектабельно, явился к лорду Окленду с докладом, два личных секретаря лорда «бросились к нему с мольбой ничем не расстраивать Его Светлость, уверяли, что с ног сбились, чтобы ввести его в курс дел. Но даже после этого он использовал любой предлог, чтобы закрыть на них глаза»[730]. «Делами» оказалось полномасштабное вторжение в Афганистан.

За две-три недели скромный план, предложенный Бёрнсом и Массоном, – одного британского офицера туда, немного наличности сюда, – вырос в гигантскую военную операцию. Первой реакцией Бёрнса был шок. Придя в себя, он высказал намерение возглавить весь процесс. «Мы планируем сейчас крупную кампанию по возвращению Шуджи на трон в Кабуле, – написал он. – Не знаю, какой именно могла бы стать моя роль, но если речь идет о полном доверии и ежечасных консультациях, то я должен стоять во главе. Могу ответственно заявить: aut Caesar aut nullus[731]. Если я не получу того, на что имею право, то скоро отправлюсь назад в Англию»[732]. Вопреки уверенности Бёрнса, один из секретарей Окленда, Джон Колвин, уже отправил Макнахтену «частное письмо о том, что именно ему следовало бы взять на себя дипломатическое руководство походом Шаха»[733]. (Узнав об этом, Массон рассудил, что «злополучный секретарь – последний в Индии, кому нужно было бы подставляться»[734].)

Многочисленный отряд секретарей Окленда жаждал крови. «Военные пессимисты всегда называют нашу армию негодной, но их пессимизм никогда не подтверждается», – фыркал Колвин[735]. Парой недель ранее Бёрнс отказался вмешиваться в водворение Шуджа-Шаха в Кабуле. «За это я не возьмусь», – клялся он[736]. Но, увидев расстановку фигур на доске, он передумал и уже настаивал, что «у британцев нет других возможностей, кроме немедленного наступления и самой сердечной поддержки Шуджа-Шаха»[737]. «Вы должны, – наставлял теперь Бёрнс, – сделать из Шуджа-Шаха свою игрушку и установить верховенство в Афганистане, иначе потеряете Индию»[738]. Сам Окленд не отличался решительностью и все лето колебался. «Если бы мы смогли заставить его взяться за заряженное ружье! – убивался Бёрнс. – Но Его Светлость находится в нерешительности»[739].

Каждый день лил дождь, крыша Секретарского колледжа постоянно протекала. Бёрнс ужинал под зонтом, который держал над ним слуга[740].

Массон, застрявший в Пешаваре, старался сохранять оптимизм. «Я надеюсь и почти верю, – писал он, – что смогу что-то изменить в своем положении, что бы это ни было. С Божьей помощью я окажусь на свободе»[741]. От Бёрнса у него все еще не было вестей, а город во власти Авитабиле не годился для научных занятий. («Друг мой! – восклицал Авитабиле. – Не читай, это тебе очень вредно!»[742]) Множились слухи о близящемся нападении на Афганистан. «Дело» вызывало у Массона настоящую тошноту. Он высказывал своему старому афганскому другу опасения, что не сможет принять участие в намеченных мерах, а тот отвечал: «Ваши, те, кто сюда придет, ничего не знают о нас, а мы о них. А вы разбираетесь и в нас, и в них, вы будете нам полезны, не вздумайте от нас отвернуться»[743].

Массону хотелось сбежать обратно в Афганистан и вернуться там к работе. Но он боялся, как бы его помилование не оказалось условным, и никак не мог сжечь мосты, соединявшие его с Ост-Индской компанией, из страха перед катастрофическими последствиями.

Наконец в начале августа пришло письмо из Шимлы.

Утром 27 июля у Бёрнса состоялся разговор с лордом Оклендом о Массоне. Сидя в тихой, чрезмерно заставленной мебелью комнате, он пытался облечь несчастье Массона в слова, которые будут понятны Ост-Индской компании. «Я четко высказал генерал-губернатору, что не считаю, что ваши заслуги были оценены по достоинству, и вынужден примкнуть к мнению, которого, как я знаю, придерживаетесь и вы, – о том, что служба правительству воспрепятствовала вашей известности в литературном мире». Окленд, привыкший к безусловной поддержке, был ошеломлен. «Господин Массон не может знать, как мы все к нему относимся», – возразил он Бёрнсу. Бёрнсу пришлось указать ему, что благие пожелания вряд ли компенсируют годы работы с Уэйдом. «На это он [Окленд] ответил: “Объясните, как я могу помочь мистеру Массону”. Я сказал, что вы жаждете свободы, что, хотя вы не жалуетесь, вам сильно недоплачивали, что вас следует избавить от помех и разрешить ездить туда, куда вы пожелаете, от океана до Китая, без всяких инструкций. В ответ на это вы поделитесь с властями Индии своими наблюдениями, самостоятельно решая все остальные вопросы»[744].

Мало кому хватало смелости разговаривать так с самим генерал-губернатором. Но «лорд Окленд сказал, что готов согласиться, мне оставалось только заверить его, что я уполномочен выступать от вашего имени. Я ответил, что не уполномочен, но имею длительный опыт отношений с вами, знаю ваш образ мыслей и, скорее всего, могу заверить, что вы согласитесь». Тут-то и скрывалась засада. «Однако, – оговорился Окленд, – мистер Массон не сможет продолжать свои занятия в Кабуле в разгар войны, из чего следует, что сейчас мы не можем разрешить ему следовать своим желаниям. К тому же он джентльмен[745] с величайшими познаниями и наверняка не пожелает оставить нас теперь, особенно если мы предоставим ему, согласно вашему предложению, свободу после того, как Шах вернется на свой трон»[746].

Это были те же самые пустые обещания, которыми Массона кормили годами: может быть, завтрашний день будет принадлежать вам, но сегодня вы – наш. Но для Бёрнса, мечтавшего о собственной славе, предложение Окленда прозвучало прекрасно. «Я поспешил дать утвердительный ответ от вашего имени, – беззаботно чирикал Бёрнс. – Я сказал, что целых семь месяцев вы проявляете отзывчивость к моим просьбам, и выразил уверенность, что и в этот кризисный момент проявите такое же рвение при том понимании, что впоследствии получите свободу, как я и предлагал. “Значит, решено”, – заключил Его Светлость»[747].

Массон дочитал это письмо в Пешаваре и испытал приступ отчаяния. Бёрнс, размышлял он в унынии, «объяснил чувства и желания не только неточно, но и самым смехотворным образом»[748]. На самом же деле Бёрнс поступил так, как поступал всегда. Исходя из самых благих побуждений, он тем не менее никогда не мог взглянуть на мир глазами другого человека. Когда его просили за кого-то заступиться, он всегда заканчивал тем, что говорил за самого себя. В сущности, это было весьма прискорбное качество для дипломата.

Секретари Окленда постарались, чтобы Массон не забыл, где его место. «Напишите мистеру Массону, что лорд Окленд осведомлен о его заслугах, – учил Бёрнса Колвин. – Пока длится нынешний кризис, его услуги слишком ценны для страны, чтобы допустить его отъезд»[749]. «Его Светлость, – писал Бёрнс, – даст вам в подчинение разведывательное ведомство, исходя из ваших обширных познаний в области местных условий и доказанной пригодности [к этой работе]»[750]. Массон был обречен оставаться шпионом столько, сколько понадобится Ост-Индской компании. Почему же он не сбежал?

На пути к блестящему будущему можно упасть, причем неоднократно. Массону не требовалась особая дальнозоркость: в Пешаваре хватало примеров, как это может выглядеть. Последние годы отучили его на что-либо надеяться. Что, если жизнь – это не погоня за мечтой, а заключение мира с несчастьем? «Я бы рискнул и прямо сейчас вырвался на свободу, – писал он, – но, хорошенько поразмыслив, счел правильным не рисковать в данный момент потерей доброго расположения к себе»[751]. Даже осколок мечты все же лучше, чем ничего.

Никто в Британии, да и во всей Европе не знал Афганистан так хорошо, как Массон. Поттинджер, страдавший от желчекаменной болезни, уговаривал его воспользоваться шансом стать знаменитым и издать книгу. Он был знаком с заметками Массона и не сомневался, что его друг «располагает материалом для ценнейшего и интереснейшего труда. Мне бы очень хотелось, чтобы его издали без задержки, ибо жажда информации о Кабуле… будет неутолимой у Джона Булля [британского общества][752], которому непременно нужно “пылать” из-за чего-нибудь, а неизбежная война станет, без сомнения, темой номер один не только в Англии, но и во всей Европе. Не вполне уверен, но для вас было бы хорошим вариантом разрешить отправку всех дневников и бумаг в Европу, где, несомненно, нашелся бы подходящий человек, который в них разберется, как и издатель, согласный их выпустить на приемлемых условиях»[753]. Невзирая на все превратности и опасности, сопровождавшие грядущую войну, он соблазнял Массона гонорарами.

Работа Массона почти застопорилась. От его помощников в Афганистане еще шел ряд находок: «В конце июля из Кабула получены 15 золотых монет, 104 серебряные монеты, один гравированный драгоценный камень», – но с новыми открытиями дело было плохо[754]. «Рад сообщить, что рукописи превзошли ваши ожидания, но с сожалением оговариваюсь, что не смог их разобрать, – грустно отвечал он Поттинджеру. – Я был так обескуражен, что, честно говоря, даже не достиг той цели, которую ставил перед собой, покидая Тебриз в 1830 году»[755]. Он все больше раздумывал, не оказался ли неудачником.

На его счастье, у Ост-Индской компании имелись соображения насчет того, чем ему заняться. «Мистер Макнахтен желает отправить из Лудхияны в Пешавар сотню мулов, – писал Массону Бёрнс, – и я без колебания уверил его, что вы сделаете все необходимое»[756]. Массон не знал, смеяться ему или плакать. Через несколько недель редакция одной индийской газеты получила анонимное письмо, автор которого постарался исказить свой почерк. «Как я погляжу, для перевозки войск, используемых в Афганистане, применяются вместо мулов ослы, – писал Массон. – Учитывая, что у департамента полиции ослы давно в чести, вполне логично, что их внедряют в армию с целью наведения единообразия. Не питает ли уважаемый посланник [Макнахтен] определенную симпатию к длинноухим, или он числит их среди своей родни и считает долгом продвигать?»[757] Долго подавляемый гнев Массона медленно, но верно закипал.

В Шимле трудился, не жалея сил, Джордж Джефсон, давний друг Массона по Бенгальской артиллерии. Он поднялся по бюрократической лестнице до положения одного из главных клерков Ост-Индской компании[758]. Это был бесстыдный сплетник, поэтому не приходится удивляться, что они с Массоном нашли общий язык. Они годами переписывались, в своих письмах не давая спуску бессовестным болванам, возомнившим себя хозяевами Индии. Но кое-что из того, что Джефсон слышал о Массоне, вызывало у него недоумение. Раньше он считал, что Массон «служит в Кабуле британским чиновником, пользующимся признанием и уважением». Но из слов Бёрнса следовало другое. Поэтому Джефсон стал изучать старые правительственные документы с перечислением всех назначений за долгие годы. С растущей тревогой, вдыхая запах чернил, переворачивал он под скрип перьев соседей-чиновников страницы и нигде не находил имени Массона. «О твоем назначении нигде не говорится, – написал он другу, – если бы упоминание было, то оно попалось бы мне на глаза, хотя раньше я не знал, кто такой Чарльз Массон»[759]. Наконец-то маятник в Шимле качнулся. «Не могу высказать тебе мое сожаление, дорогой Массон», – написал Джефсон[760].

Массон не поверил своим глазам. «О назначении агентом в Кабуле мне сообщил капитан Уэйд со ссылкой на П.Г.Г от 7 января 1835 года, что означает, полагаю, “приказ генерал-губернатора”. Но, как я узнал впоследствии, такого приказа не существовало»[761]. На самом деле Макнахтен всего лишь поручил Уэйду «побудить мистера Массона снабжать вас при любой возможности своими соображениями о политическом положении и о настроениях населения в странах, которые он может посещать»[762]. Уэйд придал этому неофициальному поручению вид приказа. «Правительство, – сообщил он Массону, – вняло моей рекомендации назначить вас нашим агентом в Кабуле»[763]. «Все это – удручающая подделка! – горевал Массон. – Почему на нее пошли? Потому что знали, что будь мне это предложено, я бы ответил отказом. Вот меня и подвели к мысли, что другого выхода не было»[764].

По мнению Джефсона, пришла пора вывести махинатора на чистую воду. «В противном случае, – предостерегал он Массона, – твоими руками и дальше будут таскать каштаны из огня и раньше срока сведут тебя в могилу»[765]. «Смирный, ни на что не надеющийся человек, хуже знающий страну и людей, позволил бы властям и дальше пользоваться однажды допущенной им ошибкой»[766]. Но Массона никак нельзя было назвать беспомощным. Афганские друзья Массона стояли за него горой. «Теперь вам остается одно – подать в отставку, – учил его один из них. – Они вас опозорили, вы для них ничто»[767].

Тем временем сидевшего в Шимле Бёрнса посвятили в рыцари, повысили в звании, захвалили. Так переписывается история. «В Кабуле все складывалось прекрасно», – рассказывал теперь уже сэр Александр Бёрнс всем вокруг[768]. Он больше не был тем, кто получил «смертельный удар» и хотел прекратить страдания беспомощной жертвы, нет, теперь родина им гордилась[769]. «Я прилюдно встретился с русским агентом, потребовал увольнения и добился своего»[770]. Получалось, что он все время действовал геройски. Отныне его ждали громкая слава и богатство.

«Я греюсь в лучах, испускаемых милордом», – хвалился Бёрнс[771].

«Я бы показал милорду Окленду свои седины, – парировал Массон, – и спросил, вызваны ли они игрой по всем правилам»[772].

Разглядывая себя в зеркале, он писал: «Мое моральное и физическое состояние ужасны, и второе, боюсь, вызвано первым». Годами он шел на компромиссы, день за днем кланялся все ниже. «Мне не хотелось никого раздражать, и это нежелание заставляло тянуть с решительным шагом в надежде, что правительство само позволит мне следовать собственным планам. Так я сам довел себя почти до безумия»[773].

До Массона дошло, что Ост-Индская компания никогда не допустит счастливого конца его истории. Он должен был испытывать благодарность за те крохи, что ему доставались[774]. Он не забыл, что был когда-то Джеймсом Льюисом, осмеливавшимся жить по-своему, не боясь последствий. До него доносились крики круживших над Пешаваром стервятников, высматривавших, где бы попировать. Подозревая, что подписывает себе смертный приговор, он нашел слова, которые так долго искал:

Имею честь просить вас передать Его Превосходительству Генерал-Губернатору Индии мое прошение об увольнении со службы правительства Индии.

Я предпринимаю этот шаг не по одной, а по множеству причин, среди которых готов указать одну: свое желание знать, являюсь ли я хозяином самому себе[775].

14

Покорение миров

Из труб бывшего Секретарского коттеджа в Шимле по-прежнему поднимается дымок. Смеркается, в комнатах зажигают свет, на стол ставят угощение – лимонную курицу, poulet au citron, и имбирный пудинг. На серебряных подносах ждет своей очереди джин, длинные комнаты залиты желтым светом. «Будьте добры, позвоните в звонок», – просит Реджи Сингх. Пожилой слуга приносит чай и печенье, кланяется, расставляет фарфоровые чашки. Дедушка Реджи, раджа Шаранжит Сингх, купил этот дом много десятилетий назад. В оранжерее висит картина, на которой запечатлена обстановка дома времен Массона. Здесь 1 октября 1838 года после великолепного завтрака было принято одно из самых катастрофических решений XIX века. «Именно здесь все началось», – тихо говорит Реджи.

* * *

Осенью 1838 года Шимлу каждое утро окутывали густые туманы. Горы густо зеленели, воздух был холодным до хруста. В каминах трещали дрова, за столом пили чай. Эмили Иден обещала написать для Ранджита Сингха портрет только что коронованной Виктории. На беду, она понятия не имела, как выглядит королева. «Мне придется потрудиться, – писала она, – чтобы изобрести целую королеву вместе с нарядом»[776]. На одной из последних летних ярмарок Макнахтен устроил полный беспорядок[777]. Теперь он зарился на Афганистан.

1 октября Ост-Индская компания объявила афганскую войну. «Генерал-губернатор, – гласила декларация Макнахтена, сочиненная в Секретарском коттедже, – с удовлетворением заявляет, что текущая необходимость и все соображения политики и справедливости побуждают нас принять сторону Шах-Шуджа-аль-Мулька, чья популярность во всем Афганистане доказана Его Светлости единодушными и уверенными свидетельствами лучших авторитетов… Генерал-губернатор рад, что сможет во исполнение своего долга помочь восстановлению единства и процветания афганского народа»[778].

В III веке до нашей эры, через 70 лет после смерти Александра Македонского в Вавилоне, над большей частью Индии властвовал император Ашока. Под конец своего правления он выпустил обращение к подданным, в корне отличавшееся от декларации Ост-Индской компании 1838 года:

В свое длившееся восемь лет правление возлюбленный Богом царь завоевал земли Калинги. Сто пятьдесят тысяч человек бежали, сто тысяч были убиты, во много раз больше людей умерло.

Но потом, захватив земли Калинги, возлюбленный Богом царь посвятил себя изучению добра и зла и обучению людей морали. Ибо царь, возлюбленный Богом, раскаялся в захвате земель Калинги и посчитал его гнусностью…

Мои сыновья и мои правнуки должны помнить: больше никогда не нападайте на другие страны… Они должны помнить, что единственное истинное завоевание происходит в душе и в сердце: это победа добра над злом[779].

Ашока отвернулся от прежней своей жизни: отозвал назад армии, раздал большую часть своих богатств и повелел начертать по всему своему царству огромные надписи, провозглашавшие терпимость и уважение всех ко всем. Каждая надпись была выполнена на местном языке: брахми и кхароштхи, арамейском и греческом. Одна из наиболее хорошо сохранившихся надписей Ашоки находится в 96 километрах от Пешавара, в кишлаке Шахбазгархи. Пока Ост-Индская компания готовилась воевать, Массон осторожно соскабливал с нее многовековые наслоения мха.

До него доходили слухи об этой надписи, и он, отправив свое прошение об отставке, поехал в Шахбазгархи, чтобы увидеть ее собственными глазами. Ему опять пригодились недавние привычки путешественника: по пути он переночевал в деревенской мечети, спрятавшейся в тени тополей. Дорога из Пешавара была опасной: «Наши деревенские друзья всячески отговаривали нас от поездки через равнину таким маленьким отрядом и пугали уготованной нам незавидной участью»[780]. Массон ехал в густой траве «высотой 6–7 футов» в направлении «гряды низких холмов, где найдена скала с надписью»[781].

До Шахбазгархи Массон добрался полным надежд и ликующим, чего с ним не бывало уже много лет. «Одного взгляда на поверхность скалы хватило, чтобы понять, что мое путешествие не напрасно»[782]. Она была густо покрыта буквами. Приглядевшись, Массон убедился, что это тот же самый язык кхароштхи, монеты с которым он находил в Баграме. В течение нескольких дней он копировал надпись на многих ярдах тонкого ситца. Редкая «пушечная и ружейная пальба в отдалении» заставляла его торопиться[783].

Массон не знал, что надпись в Шахбазгархи окажется последней деталью головоломки, которую он начал собирать несколько лет назад в Кабуле, когда расшифровывал неведомый шрифт на монетах. Поскольку эдикты Ашоки дублировались сразу на нескольких языках, каждую строку надписи на кхароштхи можно было сравнить с аналогичной строкой того же самого эдикта на древнегреческом. Утраченная письменность становилась открытой книгой.

Когда радостный Массон вернулся в Пешавар, известие о войне, объявленной Ост-Индской компанией, только-только достигло города. С замирающим сердцем читая новости, Массон понимал, что почти за каждой строкой стоит «авторитет мистера Массона» и «донесения мистера Массона». Все хорошее, что он писал когда-либо о Шуджа-Шахе, и все дурное, написанное им когда-либо о Дост-Мохаммеде, выдернули из его писем и превратили в основание для войны[784]. Именно он, больше, чем кто-либо еще, сформировал представление властей об Афганистане. Его рекомендации высоко ценились. Теперь же его слова оказались вывернуты так, писал в отчаянии Массон, как ему «и не снилось»[785].

Несколько лет назад в одном из своих первых донесений Уэйду Массон убеждал Ост-Индскую компанию принять предложение Дост-Мохаммеда о дружбе. «Разочарование в британском посредничестве, – предрекал Массон, – может вызвать у него желание заключить союз с ненавистной Персией и даже с Россией». Дост-Мохаммед, указывал Массон, «предлагал британским властям полное главенство в стране к западу от них, причем не ценой завоевания и смертоубийства, а вследствие приглашения от самих властителей… Так, дешево, без потерь живой силы и средств, простым росчерком пера, можно было бы достигнуть важной цели – роста британского влияния в Средней Азии способом, достойным английского характера и приемлемым для всех сторон… Почти не приходится сомневаться, что это даст британскому правительству все основания для гордости»[786].

Уэйд, отвергавший любую стратегию, не опиравшуюся на силу и устрашение, пренебрежительно чиркал на донесениях Массона: «Не могу разделить его мнение, что несбывшаяся надежда на британское посредничество побудит Дост-Мохаммед-Хана… броситься в объятия Персии или России. Вожди семьи Баракзаи [семьи Дост-Мохаммеда] слишком хорошо осведомлены о средствах, которыми мы располагаем как для поощрения, так и для кары, чтобы изменить их нынешнее отношение к нам и искать союза с державой-соперницей. Ни персы, ни русские не обладают такими возможностями, чтобы сокрушить их или укрепить их правление, какие есть у британского правительства»[787]. Советы Массона проигнорировали и вскоре забыли.

Массон понял, наконец, свое место в истории. Он знал, что после вступления британской армии в Афганистан отношения между этой страной и Британией никогда не будут прежними. Эта дверь закрывалась навсегда[788].

Доктор Персиваль Лорд – хлопотливый, плохо информированный и взбудораженный предстоящей войной – прибыл в Пешавар, чтобы сменить Массона. «Никогда не сталкивался с чувством, – писал Лорд, – которое было бы правильнее назвать общенациональным, чем желание афганцев вернуть Шуджа-Шаха. В беседе с англичанами они редко выдерживают пять минут, чтобы не заговорить об этом»[789]. У Лорда был длинный список людей, которых следовало сделать сторонниками Британии, и он торжественно потрясал им перед Массоном. «Ни от одного из этих людей не было бы для него ни малейшего проку, – сразу понял Массон, – а многие и вовсе были мертвы»[790]. Неустрашимый Лорд проводил дни «в разговорах, убеждении, угрозах, запугивании и подкупе»[791]. Когда Массон уезжал из Пешавара, Лорд провожал его «и проливал при расставании слезы, что не помешало ему потом конфиденциально сообщить властям, что я безумен»[792].

Декабрь застал Массона в городке Фирозпур на границе владений Ранджита Сингха. Он был не один: там собиралась крупная британская армия и там же находились Бёрнс, Макнахтен, лорд Окленд и, похоже, все важные и важничающие чиновники Ост-Индской компании. Эмили Иден привезла туда портрет королевы Виктории собственной кисти. Войск Ранджита Сингха было столько, что британцы чувствовали себя неуютно: «Они обучены не хуже [британцев], – писала Иден, – лучше обмундированы, так же, а то и лучше, действуют; короче, никто не знает, что об этом сказать, поэтому все помалкивают, ограничиваясь словами, что в настоящем бою сикхи обратятся в бегство. Ощутимый удар по нашему тщеславию!»[793] На встрече с британцами махараджа снял с ноги чулок, «чтобы удобнее было сидеть, держа ногу рукой», и «сказал, что понимает, что есть книги, где осуждается пьянство, и что, по его мнению, лучше бы вообще не было никаких книг, раз попадаются такие глупые»[794]. Макнахтен был при этом «занят передвижением одной ножки своего кресла на ковер, в чем в конце концов и преуспел»[795].

Массон стал какой-никакой знаменитостью. Полковник Льюис Стейси, чья маниакальная страсть к древним монетам мало уступала аналогичной страсти Массона, планировал ночной марш своего полка по зимней грязи единственно ради встречи с ним. «Очень прошу сообщить, когда вы намерены сняться с места, потому что ради удовольствия встречи с вами я готов к форсированному маршу на Фирозпур, – писал он. – Сейчас у меня слишком замерзли руки, чтобы писать дальше. Очень надеюсь на встречу»[796]. Стейси запечатал свое письмо штампом с древней богиней победы, выисканном на базаре в Лудхияне. Он был увлеченным коллекционером и «часто мирился с неудобствами, сидя под деревом или просто в караван-сарае, лишь бы рассказы базарных менял посулили ему новую возможность копаться среди развалин»[797]. «Могу я спросить, – спрашивал он Массона, – подумываете ли вы о публикации?»[798]

Массон уже много лет вынашивал идею книги. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее боялся. Даже ему самому было трудно разобрать собственные записи, все эти желтеющие клочки бумаги. «Я понимаю, что многое, возможно даже большая часть, неразборчиво для любого, кроме меня, и что все находится в прискорбно незаконченном состоянии»[799].

Вместо того чтобы разбирать свои записи, он бесцельно слонялся по военному лагерю в Фирозпуре. Во всем собравшемся здесь множестве военных и гражданских, офицеров и шпионов один он был неприкаянным, не находил себе применения. Весь этот поход казался ему бессмыслицей. «Никаких новых тревожных обстоятельств не возникло, и я пока не знаю ни о каких вымышленных русских армиях, кроме тех, что созданы бойким воображением сэра Александра Бёрнса». (Массон зачеркнул слова «сэра Александра Бёрнса» и написал вместо этого «русофобов Шимлы».) «Как можно было затевать такой могучий поход при полном отсутствии оснований для тревоги? Да еще при поразительном противоречии с первоначальными намерениями?»[800] Оправданно или нет, но армия выдвинулась, и он ничего не мог с этим поделать. «Целых томов не хватило бы, чтобы выразить то легкомыслие, что легло в основу развертывания могучих армий, те ошибки и недобросовестность командования, все то зло, что принесет такая политика»[801]. Все это казалось ему «полным безумием»[802].

После десятилетия завоеваний, зайдя дальше, чем заходил до них кто-либо из греков, Александр Македонский и его армия достигли края света, берегов последнего моря. Солдаты прыгали от радости, впервые за много лет чувствуя на лицах соленый бриз. Александр вглядывался в горизонт из тщетного желания разглядеть землю, но не видел ничего, кроме бескрайнего океана. Наконец «царь всего сущего»[803] Александр, «думая, что достиг земных пределов и предела своего властолюбия, зарыдал, ибо не осталось больше миров, которые он мог бы завоевать»[804].

Этот сюжет – как Александр, завоевав мир, льет слезы на берегу неведомого моря – придуман не в Древней Греции, а в XIX веке.

В Античности тоже существовал рассказ об Александровых слезах, но совершенно другой. «Настало время, – пишет Плутарх, – когда Александр познал истинную сущность Вселенной. Ему сказали, что она вмещает бесчисленные миры. И он, услышав это, зарыдал. Друзья спросили, почему он плачет, и он ответил: “Как же мне не плакать? В небе больше миров, чем можно счесть, а я еще ни один из них не покорил”»[805]. Александр у Плутарха узнает, что Вселенная слишком неохватна и неподвластна пониманию, не говоря уже о покорении, и что он должен принять свое место в ней. Он понимает свою незначительность и потому безутешен. В сюжете XIX века все, что требуется Александру, чтобы осушить слезы, – это продолжить убивать.

Перед выступлением армии ни Массон, ни Бёрнс не могли сомкнуть глаз. Они проговорили всю ночь, силясь осмыслить, во что вляпались. В конце концов Массон понял, что их пути с «вторым Александром» разошлись. «Кое в чем наши интересы сталкиваются, как и наши привычки, – размышлял он. – Действовать с ним заодно или в его подчинении до того больно, что почти невозможно… Мы слишком разные для партнерства, а быть его сообщником мне не по нутру»[806].

В ту ночь Бёрнс напоминал человека, который едва удерживает равновесие на высоком карнизе и боится того, что может увидеть, если посмотрит вниз. Его оптимизм, даже в лучшие времена раздражавший Массона, теперь приводил его в отчаяние. «Долгий разговор, – вспоминал Массон, – завершился признанием, что он 14 лет трудился ради этого момента и наконец достиг цели»[807]. Все складывалось наилучшим образом: вторжение, против которого Бёрнс раньше так пылко возражал, теперь оказывалось его заветной мечтой. «Это воистину сверхъестественно прекрасно, – писал он другу. – Мои взгляды разделяют»[808]. «То кровожадный, то падающий духом, то самоуверенный, то доверчивый – он мог производить впечатление значительности и твердой убежденности, при этом отбрасывая на все вокруг отблески своего непостоянства, – утверждал историк Джон Кей. – Обманывая других, он обманывал в первую очередь самого себя. Когда он высказывал диаметрально противоположные суждения, это были именно его суждения, а не чьи-либо еще»[809].

Ночь выдалась очень холодной. (Эмили Иден приходила в ужас от погоды. «В Фирозпуре все до одного простужены, чиханию и кашлю нет конца. Все шлепают в галошах, на ужин нас носят в паланкинах, вокруг наших спален вырыты канавы»[810].) Массон пытался заснуть, но мешали звуки военного лагеря. Когда в прошлый раз его окружали британские солдаты, он был рядовым Джеймсом Льюисом. Теперь, привыкнув к одиночеству, он перестал понимать, кто он на самом деле.

Утром, покачиваясь от недосыпа, Массон наблюдал построение: тысячи мужчин в красных мундирах, лошади, переступающие копытами и окутанные паром, длинные шеренги слуг. «Офицеры относились к этому походу как к простой увеселительной прогулке, огромному пикнику»[811]. На верблюдов навьючивали тюки «с джемами, соленьями, сигарами, рыбными и мясными консервами, посудой, стеклом, столовыми приборами, свечами, скатертями и салфетками»[812]. Даже младшие офицеры везли с собой «несессеры, духи, туалетное мыло, одеколон»[813]. При Бёрнсе было несколько женщин из Кашмира необыкновенной красоты[814]. Прошло очень много времени с тех пор, как Массон добирался до Кабула «без чулок и обуви, в зеленой фуражке, с чашкой не то факира, не то дервиша через плечо»[815].

Среди всего этого хаоса Массона отвел в сторонку «офицер, друг сэра Александра Бёрнса». Он «сделал последнее предложение сопровождать его [Бёрнса]: “Умоляю, Массон, поезжайте с ним. Раньше он вас не слушался, но в будущем он будет делать все, что вы скажете. Я много раз убеждался, что у вас, в отличие от него, ясный ум. Лошади и слуги в полном вашем распоряжении, он сделает все, чтобы восполнить невнимание к вам властей”»[816].

Чувствуя за спиной британскую армию, Массон знал, что Александрия будет его. Но он слишком любил Афганистан. Почти десять лет он называл это место своим домом. Там жили его лучшие друзья, спасавшие ему жизнь, заботившиеся о нем, когда больше было некому. Как он мог их предать? Ост-Индская компания охотилась за ним, шантажировала, лгала. Теперь ему приходилось выбирать между верностью и глубокими страстями. Массон колебался. В конце концов он просто сказал: «Слишком поздно»[817].

Армия уходила без его. Вскоре Массон исчез.

По ту сторону границы, в Афганистане, пожелтевший лицом, заросший густой бородой американец устало наблюдал за наступлением британской армии. Иосия Харлан был очень занят. После отъезда из Кабула Массона и Бёрнса он примкнул к небольшому отряду под командованием одного из сыновей Дост-Мохаммеда. Харлан был, как и всегда, героем собственной мелодрамы, ищущим новые миры для завоевания. «Мы взбирались на перевалы, скользили на ледниках, спускались в безмолвные долины, карабкались на хмурые скалы, почерневшие от многовековых ненастий, взметнувшиеся в незапамятные времена и тогда же закутавшиеся в вечные снега. Мы штурмовали вершины, до нас считавшиеся недоступными для человека – для пехоты и кавалерии, артиллерии и маркитантов, вьючных животных, превозмогали своей стойкостью трудности, бросали вызов немилосердным снегопадам и ливням… прорывались сквозь облака, как неугомонные духи иных сфер»[818]. Когда его отряд задержался на одном из перевалов, Харлан воспользовался передышкой, чтобы развернуть свой видавший виды американский флаг. «Я взошел на индийский Кавказ и там, на горных вершинах, развернул на ветру знамя моей страны под салют из двадцати шести стволов. На высочайшем перевале скованного стужей Кавказа… гордо реял на фоне ледяных вершин звездно-полосатый флаг»[819].

Вернувшись в Кабул, Харлан уже называл себя «принцем Гора». Всем, кто желал его слушать, он внушал, что «вождь Гора», Мохаммед Рафи Бег, «передал мне в фиод свое княжество, навсегда связав себя и свое племя обязанностью повиновения. Всецелое и полное обладание властью передано мне законно, по всей форме, в силу закона, коему я верен»[820]. Мохаммед Рафи Бег не был принцем в точном смысле слова и не передавал титул Харлану. Однако он вручил ему весьма внушительную бумагу, составленную на изысканном персидском языке. (Ее перевел в 2008 году Эккарт Шивек, служивший в то время советником миссии ООН в Кабуле. «Документы, – вспоминает он, – попали ко мне в разгар битвы за Кандагар»[821].) Это было то, о чем американец мечтал еще со времени своего знакомства с Массоном:

Поскольку в сии дни испытал я в отношении Харлана, этого благородного оплота благоденствия, орудия славы и гордости, идеала сиятельных ханов, надежды государства, прилив дружбы… то отныне, когда бы добрый задушевный друг Харлан ни пришел в земли Красной реки, ни в чем не ослушаюсь я повелений вышеупомянутого Харлана. Какой бы услуги ни потребовал он, вплоть до пожертвования самой жизнью, не помыслю я уклониться. Напротив, с утра до вечера, в любое время, буду я к услугам достойного Харлана. Во все лета и века да не ослушаемся мы, я, мои сыновья и братья, его повелений[822].

«Суверенитет над его владениями, – заявлял Харлан, – обеспечен автору сего и его наследникам навечно»[823]. Известие о кампании Харлана привело американскую публику в восторг. United States Gazette в статье, которую Харлан скромно воспроизвел в начале своих «Мемуаров», провозгласила его новым Александром Великим. «Прошедший по стопам Александра» небольшой рейд Харлана стал «уникальным событием со времен Александровых завоеваний»[824]. (Нынешний наследник престола Гора, потомок Харлана, проживает в Лос-Анджелесе и известен своими фильмами про зомби. Планов затребовать владения пращура он не вынашивает.)

Известие о том, что его суверенитет быстро приказал долго жить, шокировало Харлана. Надвигавшаяся на город британская армия не испытывала нужды в принцах-американцах. По словам самого Харлана, который много позже, уже в родной Пенсильвании, рассказывал, как все было, он почти в одиночку организовывал оборону Кабула. Дост-Мохаммед «назначил генерала Харлана верховным командующим своих войск, а сам удовольствовался подчиненным положением, готовясь встречать и отражать нападение Шуджа-аль-Мулька и англичан»[825]. Харлан (по собственной версии) был истинным американским героем, поведшим народ Афганистана против британцев. Но даже будучи афганским принцем, «генерал взирает на царства и княжества как на мелочь в сравнении с куда более почетным и ценным званием американского гражданина»[826].

Реальность была сложнее. Задолго до того, как британская армия подошла к Кабулу (собственно, даже до самого ее выступления), Харлан вступил в сговор с Ост-Индской компанией. В декабре 1838 года полковник Стейси тепло обращался с «дорогим Харланом» в Кабуле и сплетничал о численности британских войск – такими сведениями вряд ли делятся с «главнокомандующим» армии противника. «Мне крайне важно знать ваши будущие намерения, – писал ему Стейси, – останетесь вы в Индии или вернетесь в свою страну. Прошу сообщить мне при первой возможности, чем я могу быть вам полезен»[827]. Когда британцы привели в Кабул Шуджа-Шаха и приступили к оккупации Афганистана, Стейси опять написал «дорогому Харлану»: он делился своими планами провести вместе несколько дней, но «был бы счастлив увидеться в любое удобное [Харлану] время»[828].

После падения Кабула Харлан понял, что «банальное запугивание», к которому сразу приступил новый режим, ему совсем не по вкусу. «Всем приказывается, – гласило одно из воззваний Шуджи, – не подниматься в окрестности королевского гарема. Тот, кто ослушается, будет выпотрошен живьем. Да здравствует Король!»[829] Но последней каплей для Харлана стала не угроза потрошения, а конфискация его дома и лошади британцами, вошедшими в Кабул. Однажды он снова увидел своего коня, отнял его у нового хозяина и ускакал. Последовала сердитая переписка между ним и начальником британской полиции. «После того как меня грабительским путем лишили имущества, – бушевал Харлан, – я имею законное право потребовать собственность назад и завладеть ею». Впрочем, даже негодуя, он не забыл напомнить о своем неизменном «дружелюбии» к британцам: «Принадлежи лошадь Дост-Мохаммеду или кому-нибудь еще, борющемуся с оружием в руках против короля и его союзников, она могла бы считаться военной добычей. Но она принадлежала иностранному подданному, временному жителю, находившемуся в дружеских отношениях с захватчиками. Должен признаться, я не могу согласиться с правом британской армии посягать на собственность американского гражданина»[830].

Тем временем все друзья Массона советовали ему одно и то же: скорее дописывай свою книгу. Все указывало на то, что ее ждет триумф. В Географическом обществе в Бомбее зачитали фрагмент его заметок, и, по сообщению Поттинджера, «там их сочли лучшим, что Общество когда-либо получало»[831]. Зная о планах своего друга написать целый том, Поттинджер одобрил их: «Это то, что нужно, так вы станете лучшим собирателем древностей Европы. Думаю, вы не позволите, чтобы что-либо помешало вам закончить книгу»[832]. Чарльз Массон – дезертир, путешественник, паломник, лекарь, археолог и шпион – много чего повидал, но славы еще не стяжал. Теперь же все, кого он знал, даже Бёрнс, полагали, что он обессмертит себя. «Никто, – писал Массону Бёрнс, – не обрадуется твоей славе больше, чем я»[833].

От Массона требовалось одно – писать.

Через несколько месяцев, зимой 1839 года, в старый порт Карачи въехал верхом Генри Ролинсон, искавший Массона. Подобно Стейси, Ролинсон был военным, которому больше нравилось копаться в прошлом, чем строить будущее. Много лет он следил за работой Массона. Возможность повстречаться с человеком, «о котором столько слышал и читал», буквально кружила Ролинсону голову[834]. На рассвете он ехал по Старому городу, среди пыли и дыма, вдоль «ветхих домишек из веток и саманного кирпича, защищающих разве что от дождя»[835]. В ответ на его неуверенный стук дверь жалкой лачуги открылась, и перед ним предстал «полуголый и полупьяный» Массон[836].

После стольких лет увлеченных рассказов, доказав свою способность плести невесть что и тем самым менять мир, Массон обнаружил, что недописанная книга приводит его в отчаяние. У него не было «доступа ни в одну библиотеку»[837]. Бумаги и то не хватало, приходилось клянчить ее у друзей[838]. Измученный лихорадкой и головными болями[839], он потерял сон и ясность мысли[840], начал пить – и никак не мог перестать. Старания поверить в самого себя выливались в каждодневный бой[841]: все меньше оставалось вещей, «позволявших думать лучше даже о себе самом»[842]. «Помню, – признался он Поттинджеру, – ваши слова, что написать книгу не так легко. Оказалось, опыт вас не обманул»[843].

«Я провел с ним несколько часов, – вспоминает Ролинсон, – и мне было больно за ним наблюдать. Его речи были поначалу до того заносчивы, что я решил, будто он совсем поглупел, но потом он признался, что утром писал, отобедал бутылкой вина, встал еще при свете и писал дальше с туманом в голове. Но я все равно думаю, что ему понемногу изменяет рассудок»[844].

Массон годами держал себя в руках, старался как можно реже говорить «нет» и даже раздражал людей своим старанием угодить. Но теперь, «пусть это бывало неуместно или неосторожно»[845], он дал себе волю. Ролинсона шокировало его «горькое негодование» на Уэйда, Бёрнса, Ост-Индскую компанию[846]. То и дело Массон хватал бумагу и что-то яростно чиркал[847]. «Если что-нибудь в последней части моего рассказа покажется чересчур личным, прошу помнить, что оскорбительные речи, которые я слышал в свой адрес, тоже были личными», – написал он[848]. Бёрнс отзывался о нынешнем состоянии Массона с присущей ему насмешливостью: «Меня повеселил, – писал он другу, – ваш рассказ о беседе с малышом Массоном. Я знал, что он рвет и мечет, но не думал, что также и на меня… Полагаю, он стыдится себя самого»[849].

Да, Массону было стыдно. «Я не писал тебе, даже рискуя навлечь на себя недовольство, – грустно сознавался он другу. – Если писать, то только о кризисе и неудаче, а этим я не хочу тебя беспокоить»[850]. Почти каждую ночь он лежал, не смыкая глаз, мучимый чувством вины за ту роль, которую сыграл в войне[851].

И тем не менее день за днем, иногда весь в слезах, иногда дрожа, иногда сжимая от злости кулаки, он продолжал писать. В феврале 1840 года его книга была почти завершена. Он вверил страницам свои надежды. «От них, от их судьбы слишком многое зависит, – писал он Поттинджеру. – Не смею проявлять оптимизм и слишком надеяться на вашу доброту, ведь вы писали, что мое место – среди первых собирателей древностей Европы»[852]. Поттинджер пообещал найти Массону издателя в Британии. Он возвращался в Лондон, чтобы стать посланником королевы Виктории в Китае (известным также как главный опиумный посол Ост-Индской компании), и брал с собой рукопись Массона.

Массон не представлял, сколько может заработать. «Я не разбираюсь в таких вещах», – признавался он. Но продажа книги обеспечила бы ему доход, наконец-то после стольких лет зависимости от других ему брезжила «независимость, без которой жизнь для меня не в радость»[853].

Возникала, правда, одна проблема. Все, кто читал рукопись Массона, сходились во мнении: она непригодна для печати. Когда Ролинсон повстречался с Массоном, пьяный лепет его героя был невыносимым, а от страниц, которые тот ему сунул, заныло сердце. «Он дал мне прочесть несколько страниц, – вспоминает Ролинсон, – написанных так же невнятно и уныло, какой была и сама его речь. Вся информация терялась из-за способа подачи… Я уговаривал его податься в Бомбей и посоветоваться со знатоками, прежде чем писать, но он и слышать об этом не хотел. Он уже написал два тома о своих путешествиях и работе в Афганистане и сидел над третьим, много отрывков которого показал мне, это было любопытно, но для издания не годилось… Если Поттинджер допустит издание в таком виде, Массон прослывет безграмотным выскочкой, а не добросовестным трудягой, коим на самом деле является»[854].

Друзья Массона ждали книгу о его приключениях там, где пролегал маршрут похода Александра Македонского: рассказа о затерянных городах, золотых монетах, опасных для жизни побегах. Самому Массону хотелось писать именно об этом. Но вместо этого у него получилась пылкая отповедь британского империализма, Ост-Индской компании и вторжения в Афганистан. Он называл имена, выбалтывал секреты, цитировал компрометирующие письма, демонстрировал миру «второго Александра» со спущенными штанами. Для прилежных служащих компании, читавших эти страницы, такое было настоящей ересью. «Хочется верить, – грустно записал Ролинсон в дневнике, – что-то будет сделано для того, чтобы он очутился в Бомбее»[855].

Массон осознавал, что сжег за собой мосты. «Не знаю, – записал он, – остался ли у меня в Индии хоть один друг или просто знакомый, которого я мог бы попросить об услуге»[856]. Но сдаться и покорно явиться в Бомбей он не мог.

Вместо этого он отправлялся в Кабул.

15

Кровавая камера

К весне 1840 года Баграм превратился в большой туристический аттракцион: туда хлынули скучающие британские офицеры, «боровшиеся с утомительной монотонностью казарменной жизни». «Огромное количество монет, которые находили в Баграме, так близко от Кабула, принимаемом за бывшую Александрию, – писал один из них, – привлекало многих, кто еще не забыл свое классическое образование и рвался побродить там и исследовать землю, по которой ходил Александр Македонский»[857]. Разумеется, всем им хотелось сувениров. Деревенские жители Баграма услужливо предоставляли им кучи новеньких древних монет и всяческих диковин. Самых легковерных вели к низкому кургану, где им рассказывали, что это «предполагаемое захоронение Буцефала, могучего жеребца Александра Македонского»[858].

Все истории о следах Александра Македонского имели одно сходство: рассказчик получал вознаграждение. «Археолог-любитель, – писал спустя годы еженедельник Illustrated London News, – хорошо знаком “простодушному” крестьянину большинства стран, именно для него изготовляется большинство “подлинных находок”. Самое трудное – придать “находкам” старинный вид. Некоторые зарывают на два-три года, чтобы состарить… Патина на монетах “времен Александра Македонского” появляется после частичного переваривания в желудках гусей. До появления этого метода монеты на месяцы приделывали к подошвам обуви»[859].

Британские «туристы выходного дня» называли Баграм «неприятным пустырем»[860], тогда как в памяти Массона, находившегося теперь в Карачи, он превратился в утерянный рай. «Пейзаж, – писал он о Баграме, – красоту которого вряд ли осознает тот, кто его не видел…»[861]

Не было ни дня, чтобы Массон не размышлял об Афганистане. Он не мог дождаться, когда опять почувствует, как его лицо обдувает ветер с гор, когда он войдет в ворота Кабула. Его тамошние друзья «постоянно справлялись» о нем, как писал ему Бёрнс, и знали, что он «не выживет, если еще раз не приедет в Кабул… Если приедешь, то я буду совершенно счастлив встрече с тобой»[862]. Годы, проведенные Массоном в Афганистане, кончились тем, что все его надежды утекли, как песок сквозь пальцы, все его раскопки были заброшены. Сейчас он увидел шанс это исправить. «Надеюсь, путешествие приведет меня в порядок», – писал он[863]. На этот раз он был готов не позволить Ост-Индской компании встать между ним и Александром Македонским[864].

Сперва, правда, Массону нужно было попасть в Афганистан целым и невредимым. Пустыни и горные перевалы не прощали ошибок. «Возобладал новый порядок вещей, – размышлял Массон, – и очень возможно, что недавние политические изменения и происшествия внушили людям, с которыми я встречусь, чувства, которых они не испытывали десять лет назад»[865]. Всюду, где Ост-Индская компания ступала по пути в Афганистан, она оставляла после себя ненависть и лишения. «Велика важность – кое-что разгромили, – смеялся один офицер. – Надоедает, когда за вами с криком бегают те, кого вы немного побеспокоили. Такое обычно происходит в первый или второй день после нашего прихода». Они занимали города, проявляя пренебрежение и жестокость. «Две-три мечети превращены в хорошие христианские дома, и наплевать на все мусульманские предрассудки… Врач занял мечеть и превратил ее в госпиталь: лучшее применение с самого начала ее постройки! Верующие могут молиться снаружи»[866]. Афганцы до сих пор рассказывают о том вторжении: вот как британцы отплатили им за доверие.

Заботясь о безопасности, Массон прибился к торговому каравану своего старого знакомого. Каждое утро медлительные верблюды подвергались нападениям ворон и скворцов, «настолько прожорливых, что они долбили клювами верблюжьи горбы»[867]. От нетерпения Массон устремился вперед один, оставив купцам поклажу и бумаги. Он намеревался дождаться их в городке Калат посреди пустыни, на одной из последних стоянок перед ведущими в Афганистан горными перевалами.

Калат расположился над пустыней, как пыльное облако: 800 полуразваленных домишек и громоздящаяся над ними цитадель с дворцом. В дождь Нижний город заливало, и беднота барахталась в испражнениях богачей. Летом все вместе изнывали от жары. Это было место, где все было перевернуто вверх дном: «То, что в иных странах считалось бы безумием, здесь понималось как несомненное свидетельство святости и мудрости». Голый человек, рыщущий по улицам в поисках золота, считался мудрейшим в городе»[868]. Город запомнился Массону полным верблюжьих караванов, скитальцев с вытаращенными глазами, голодных шпионов; князь-изгнанник торговал в Калате мулами[869]. Некогда он провел здесь много «счастливых дней как ученик алхимика, безуспешно пытавшийся получить золото из “семилетнего уксуса” и “кислых мутных соков окрестных растений”»[870].

За годы после отъезда Массона мир, впрочем, обошелся с Калатом милосердно. Ост-Индская компания пребывала в убеждении, что правитель Калата Мехраб-Хан устроил ее армии засаду на пути в Афганистан. Доказательств этого не существовало, не считая невнятных слухов и писем сомнительного свойства. Это не помешало британцам напасть на город, убить Мехраб-Хана и вынести из стен Калата все ценное. Юный сын и наследник Мехраб-Хана, Насир-Хан, находился теперь в изгнании, его разыскивала Ост-Индская компания и защищала горстка бывших слуг его отца. На трон усадили их более сговорчивого родственника Наваз-Хана, к которому приставили сотрудника колониальной администрации лейтенанта Уильяма Лавдея, дергавшего за кулисами за все ниточки. В горах и на базарах уже распевали полные ярости песни:

Несчетная армия компании шла на нас,

Кто отразит ее удар?

Людей собралось без числа,

К тысячам прибавлялись тысячи,

Не счесть было дальнобойных мушкетов,

Шлемов на их головах,

Обуви на их ногах,

Лошадей, взнузданных для боя.

Они наводили свои боевые орудия,

Ставили пушки и шатры.

Пили вино и что покрепче.

Трусы плевали в небеса.

Безбожники без устали хвалились:

«Мы захватим вашего вождя и обратим его в рабство».

Они перешли через реку,

Наш мир пал в результате обмана,

Был завоеван и разграблен.

Не умолкнет хвала,

Тысячи хвалебных гимнов

Сыну гнева, благородному Мехрабу-меченосцу.

Он собрал желавших сопротивляться

И повел их в бой,

Он не отдал свой город белым,

Он отдал свою жизнь, защищая семью.

Насир-Хан, ты подобен розе

В пышном саду.

Твое имя и твои речи разнеслись по миру,

Долетели до далекого Дели и до зеленых полей Кандагара.

Да обретешь ты дом в своей стране

И на земле своих предков,

Да будет Калат вечно твоим[871].

Когда Массон, опередив купцов каравана, добрался до Кабула, он был слишком занят розыском своих старых друзей, чтобы вспоминать о Лавдее. «Однако еще до темноты мне передали, что лейтенант Лавдей осведомлен о моем прибытии, ничего обо мне не знает, но считает невоспитанным человеком, ибо будь я джентльменом, то явился бы к нему»[872]. Следующим утром, скорее изумленный, чем обиженный, Массон пришел, чтобы представиться.

У Лавдея был особняк в Старом городе, но он возводил дом своей мечты вне стен города. Дом представлял собой нечто чудовищное – слоноподобную виллу в неоготическом стиле, по собственному проекту Лавдея. Большую часть дня он проводил в палатке рядом со стройкой, наблюдая, как растет замок. «Хотелось бы мне, – писал он семье, – чтобы вы взглянули на мои замечательные чертежи диванов и столов»[873]. Оглядевшись, Массон убедился, что многие из рабочих – рабы и они насмерть напуганы[874].

Не успел он разобраться, что к чему, как к нему бросился молодой человек в сопровождении двух бульдогов. «Приблизившись, он спросил: “Мистер Массон, полагаю?” Я ответил утвердительно, и он продолжил: “Пройдемте в палатку”. Он пошел первый, я за ним. В палатке нашелся всего один стул, и он предложил: “Сядьте на землю, вы же привычный?” Я сказал, что да, привычный, и сел на землю. Он стал переодеваться и при этом бросил передо мной три-четыре газеты»[875]. За завтраком Лавдей развлекал Массона рассказами о том, как убивал людей: он гордился тем, что «убил из пушки» местного вождя, и «жалел, что не схватил других», чтобы поступить с ними «таким же образом»[876]. Особенно ему хотелось расправиться со старым дарогой[877] Гуль-Мохаммедом, главным министром Мехраб-Хана: того тоже «следовало убить из пушки. Я спросил, чем его так задел дарога, и добавил, что если дело только в привязанности к бывшему господину и к его сыну, то лучше его не карать, а договориться с ним». Лавдей возразил, что располагает «доказательствами дьявольского заговора, из-за чего дарога не заслуживал прощения»[878]. К тому же, радостно добавил он, «сила всегда права»[879]. Массон, завтракавший на полу, почувствовал спазмы в животе. Что-то здесь было не так.

Ост-Индская компания оставляла после себя лоскутное одеяло из недавно занятых городков и территорий, продолжала наступление на Афганистан и доверяла управление молодым людям вроде Лавдея, которые неважно владели персидским языком и не отличались здравомыслием. Назначенные колониальными чиновниками, они получали власть карать и миловать на обширных землях. Если молодой чиновник оказывался добряком, умницей и любимцем удачи, его правление могло и не превратиться в катастрофу. Но мало кто обладал хотя бы одним из этих достоинств. «Если человек глуп или ленив и не муштрует свою роту, – сетовал генерал-майор Уильям Нотт, – то он часто превращается в лизоблюда, льстит главам департаментов, часто заделывается “политическим представителем” и, конечно, сильно вредит властям, позоря свою страну»[880]. Нотт скептически вспоминал, как «один такой глупый “политик” разрушил деревушку с двадцатью тремя жителями. Зачем? – спросите вы. Потому что подумал – представьте, он подумал! – что те бросают на него оскорбительные взгляды, пока он гарцевал мимо них во главе двухсот кавалеристов! Окажись я там, я бы приставил к нему всего человек восемь охраны; тогда он был бы вежлив с жителями или по крайней мере не жесток»[881]. Даже Бёрнс, не склонный осуждать кого-то за тщеславие, гнушался новоявленных «политиков»[882].

Лавдей карабкался наверх с каким-то врожденным мастерством. «Когда меня представят мистеру Макнахтену, – писал он до войны, – то я буду сам виноват, если не заслужу его благосклонности»[883]. На искусно подстроенной встрече он втерся в доверие к Макнахтену – стал его приживальщиком, – да так удачно, что незавидной карьере Лавдея в армии был положен конец, и он получил в свое распоряжение целый Калат. «Наконец-то, – ликовал он, – я достиг верхней ступеньки лестницы, ведущей к известности и даже к богатству»[884]. После захвата Калата Лавдей проявил себя первоклассным грабителем, разнюхавшим, «где Хан зарыл свои драгоценности»: неглубоко под землей, в безымянном углу города, Лавдей выкопал «четыре шкатулки с бриллиантами, изумрудами, рубинами и жемчужинами размером с горошину». Семье он хвастался, что его доля «должна была быть немалой»[885].

С самого отъезда из Карачи Массон слышал о Лавдее много странного и даже пугающего. В тот день он бродил по городу, как в тумане. Мирный процветающий Калат, каким он его помнил, был опустошен. «Большая часть города обезлюдела, как и маленький базар, некогда оживленный и богатый. Жители глядели исподлобья, были погружены в уныние и одеты в нищенское тряпье. Все мои старые знакомцы тяжело пострадали от разграбления имущества, и мне больно было видеть, что те, кто недавно благоденствовал, теперь представали стесненными и даже обездоленными. Небо оставалось безмятежным, как и прежде, зеленели сады. Долина, как и раньше, радовала взор тщательностью возделывания, но я, глядя на все это, ощущал одиночество, истинное или воображаемое, и заражал этим своим ощущением других, как ни старался источать жизнерадостность. Я не мог не ощущать прискорбную подавленность»[886].

Тем вечером Массон увидел, куда делись деньги его старых знакомцев. Хоромы Лавдея в старом городе были раем мародера. «Я застал лейтенанта Лавдея в просторных апартаментах, завешанных доспехами, копьями, алебардами, боевыми топорами и прочим оружием, похищенным из арсенала покойного Хана. Возлежа на диване, он сообщил, что уже давно отужинал, но для меня кое-что осталось»[887]. Это был отвратительный вечер. Массон подъедал остатки, Лавдей «постоянно ерзал, внезапно перемещался то с дивана на стул, то обратно. Он показал мне план дома, который строил, и чертежи готических окон»[888]. Перед приходом Массона Лавдей поведал своим слугам, что тот – «его враг, и показал в подтверждение вражды скрещенные мизинцы»[889]. У его нервозной непоседливости в тот вечер было простое объяснение: он опасался, что Массон работает на Ост-Индскую компанию и имеет инструкцию узнать, что происходит в Калате на самом деле. Лавдей выпроводил Массона с натянутой улыбкой, пригласив прийти следующим утром на завтрак, и как бы невзначай осведомился, намерен ли тот написать книгу. «Уже написал», – с удовольствием ответил Массон[890].

Как только гость ушел, Лавдей взорвался: обзывал Массона шпионом, пронырой и прочими бранными словами. «Я, дескать, направлялся в Кабул, чтобы немного подкормиться, пока там находился Бёрнс. Еще он вспомнил, что я старый грешник, что написал книгу, что полковник Поттинджер мне друг, но теперь отбыл в Европу, и я остался без друзей»[891]. Может, Массон и порвал с разведкой, но все же сохранил контроль над лучшей в регионе разведывательной сетью. Не прошло и нескольких часов, как у него уже была стенограмма мыслей и чувств Лавдея. На следующее утро он мельком осведомился, в силе ли приглашение на завтрак к Лавдею, но сказал себе: «Что мне за дело до него? Зачем отягощать его моим обществом и зачем мне самому отвлекаться на него?»[892] Решено было посвятить остаток времени в Калате себе самому.

Инстинкт не обманул Массона: в Калате происходило что-то пугающее. Один в пустыне, видя вокруг себя сплошные заговоры, Лавдей правил при помощи устрашения[893]. Через несколько дней, считая, видимо, что Массон уже покинул город, Лавдей показал себя. У него ходил в невольниках некто Яхья, местный крестьянин, занятый у него на стройке. Каким-то образом он «вызвал недовольство лейтенанта Лавдея», который рассвирепел и натравил на него своих бульдогов. Псы, ощерив пасти, повалили Яхью на землю. Лавдей наблюдал за этой сценой, наслаждаясь криками, рычанием, испугом на лицах всех присутствующих, и отозвал собак только после того, как они «изрядно потрепали беднягу. Того унесли в плачевном состоянии, и через несколько дней он умер»[894]. Страх на лицах всех вокруг делал Лавдея счастливым. «В скором времени, – сообщал он родным, – они у меня превратятся в хороших подданных»[895].

Массон был встревожен и озабочен. Он понимал, что еще много месяцев ничего не узнает о судьбе книги, но ни на минуту не переставал думать о своих наскоро написанных страницах: представлял, как их приносят в кабинет того или иного издателя, гадал, с каким чувством их будут читать: с удовольствием, скукой, удивлением, прочтут ли вообще. «Слишком многое зависит от них и от их участи», – думал он[896]. Ему не терпелось покинуть Калат: каждый день у него появлялась какая-нибудь новая идея. Но его багаж застрял в пути. У купцов возникли трудности, верблюды дохли, переход оказался труднее, чем предполагалось. Когда караван добрался, наконец, до Калата, его состояние было ужасным. А потом стряслась беда.

Лавдей нашел способ сделать себя еще менее популярным: начал собирать подати. В Калате не привыкли платить налоги. Свои чувства люди выплеснули в отдаленном кишлаке: они окружили секретаря Лавдея и его солдат и всех до одного перебили. За этим последовало не столько восстание, сколько выдох облегчения: наконец-то долго сдерживаемый гнев получил выход.

Наши враги поделили добычу:

Лавочник забрал твой шлем,

Другие расхватали твое оружие.

Осиротевшие дети

Спят на жаре.

Женщины льют кровавые слезы.

Душа моя пылает от горя,

Мое сердце дает ей ответ:

Тигр издал рык[897].

Через несколько дней к Калату подступило больше тысячи человек под командованием Насир-Хана.

Ход событий значительно ускорился. Массон улегся спать, как обычно, в саду, где остановился, но вскоре его разбудил его друг Фаиз Ахмед. «Задыхаясь, в крайней тревоге, он умолял меня покинуть ради Аллаха сад, иначе меня убьют». Отовсюду доносилась ружейная пальба. Двое старых слуг Мехраб-Хана «вооружились с намерением убить меня той ночью». Фаиз Ахмед «упрашивал меня сей же час бежать из Калата, но я, склонный взирать на события легкомысленно, упрямился»[898]. Фаиз Ахмед считал, что Массон ведет себя как набитый дурак, и не скрывал своего мнения. Лошадь Массона была оседлана, к нему приставили проводника, и он уже приготовился ускакать[899]. Но в последний момент Массон совершил одну из величайших ошибок в своей жизни: решил, что при любом развитии событий покидать город не стоит.

Почти тут же он получил записку от Лавдея, засевшего в своем доме внутри городских стен и ждавшего его к себе. «В этот раз мне был оказан совсем не такой прием, как раньше. Он поднялся с места, подошел ко мне, протянул обе руки и проговорил тоном легкого снисхождения: “Мистер Массон! Мистер Массон!” Я тотчас подал ему руку, мы сели; на сей раз в доме нашлись стулья»[900]. Причина внезапной перемены в Лавдее быстро выяснилась: теперь, когда город ждал нападения, он хотел, чтобы при нем был Массон. «Я бы предпочел, конечно, чтобы мое выживание зависело от более уважаемого человека, чем лейтенант Лавдей», – думал Массон[901]. Но его неспособность ответить «нет» опять дала о себе знать. В этот раз фатально: еще не осознав, что делает, он согласился.

Вскоре Массон понял, что Калат плохо подготовлен к осаде. В стенах зияли бреши, через которые легко было проникнуть в город. В арсенале хватало свинца, но никто не позаботился выплавить из него пули. На цитадели выставили несколько устрашающих с виду пушек, но они были «бесполезны: самую большую из них можно было считать диковиной, ведь она была отлита в Италии, в Модене, более 300 лет назад»[902]. Лавдей надеялся, что помощь подоспеет из города Кветта, расположенного примерно в 100 километрах от Калата, где кислый Дж. Д.Д. Бин, капитан с усталым взглядом, командовал гораздо более значительными силами. Но «небоеспособное состояние» солдат Бина было в Ост-Индской компании притчей во языцех, а сам Бин не спешил выводить их за крепостные стены[903]. Лавдей прочитал Массону свои письма к Бину и сказал, что Массон «обязан доложить властям о его [Лавдея] усилиях и помощи [Массону]»[904]. Но, как заметил Массон, Лавдей писал в своих письмах только: «Со мной мистер Массон»[905]. (На самом деле Лавдей писал не только это, но это было все, что он зачитал. «Как представляется, – говорилось в письме далее, – он [Массон] прохлаждался в Калате, а когда начался бунт, где-то спрятался. Узнав об этом, я вызвал его к себе»[906]). Запертый вместе с этим жеманным, одержимым убийством, «раболепно-учтивым» инфантилом и его бульдогами, Массон старался отвлечься на оборону города[907]. Прошло много лет с тех пор, как он нес военную службу, однако даже он понимал, что стены с огромными брешами вряд ли надолго задержат нападающих. Он делал, что мог, помогая с восстановлением стен, и вместе с Наваз-Ханом заставил нескольких лентяев отливать пули. По крайней мере теперь Лавдей вел себя наилучшим образом: стоило Массону глотнуть воды или вина, он кричал «На здоровье!»[908].

Войско Насир-Хана, прибывшее с шумом и в беспорядке, оказалось полуторатысячной толпой: только половина из них была вооружена, а «остальные имели разве что сабли и щиты»[909]. Их удивило, что ворота заперты и что город приготовился обороняться, и они долго топтались в нерешительности, прежде чем приступить к осаде[910]. Вечером Лавдей мрачно наблюдал, как неприятель сносит недостроенный дом его мечты: свежие бревна – как раз то, что было нужно осаждавшим[911]. Массон (о своей службе в Бенгальской артиллерии в бытность рядовым Джеймсом Льюисом он не рассказывал) делал все, что мог, помогая устанавливать на цитадели артиллерию. Опасность грозила скорее ему, нежели противнику внизу: из этих пушек не стреляли уже много лет. Он были примотаны к лафетам веревками, «закрывавшими прицел и не позволявшими целиться. Запальные отверстия представляли собой дыры размером с ладонь, каморы были настолько дырявыми, что о стрельбе невозможно было и подумать»[912]. Массон произвел несколько залпов, но, осознав, что это опасно не столько для армии Насир-Хана, сколько для самих защитников на стенах, разумно уступил почетную обязанность вести огонь артиллеристам Калата.

Третья ночь осады выдалась ясной и холодной. Вдоль стен зажгли факелы: они «отбрасывали тени на город и протянулись цепочкой вдоль укреплений и башен»[913]. Массону было не до сна, он расхаживал взад-вперед по террасе дома Лавдея[914]. Шли часы, сигнала тревоги все не было, враг не показывался; к двум-трем часам ночи факелы почти догорели, пальба гарнизона временно стихла, крики часовых смолкли, город выглядел почти мирным после недавних непомерных усилий. Но внезапно стрельба возобновилась, свидетельствуя о продолжении атаки[915]. В западной части города люди карабкались по лестницам с руин неоготической виллы Лавдея и перелезали на стену. Когда солдаты Лавдея появились там, чтобы сбросить нападавших вниз, в город успели просочиться около 50 человек.

Атака прекратилась так же быстро, как началась, и снова все стихло. В серой предрассветной мгле Лавдей опасливо вышел из своего дома в окружении солдат, чтобы «побывать в том месте, где был достигнут успех». Они заторопились по улицам города, Массон еле за ними поспевал; поднявшись на стену, они увидели разбросанные всюду тела, сломанные лестницы, некоторые из которых еще были прислонены к стене, а некоторые упали на землю»[916]. Пока Лавдей и его люди осматривали тела, Массон изучал лестницы. Он сразу понял, что с ними что-то не так: ни одна не была достаточно высокой, чтобы достать до верха стены, тем не менее несколько десятков человек каким-то образом очутились в городе.

Довольно быстро он смекнул, что произошло. «Атака была предпринята при сообщничестве части гарнизона»[917]. В назначенное время атакующие полезли по лестницам, достигли их верхушек и ухватились за размотанные тюрбаны солдат, как за веревки, чтобы проделать остальной путь наверх. Выстрелы обеих сторон были холостыми, ружья оказались заряжены только порохом, без пуль. Осаждающие не наскребли пороха даже для ложной перестрелки и получили его от осажденных заранее[918]. Понял Массон и то, почему пушки цитадели безопасны для осаждающих: они тоже днями вели холостую пальбу[919]. О такой нелепой игре в солдатики он прежде не слыхивал.

Лавдей, пребывавший в блаженном неведении о том, что вокруг него разыгрывается любительская пьеса, горделиво распространялся, что «спас город»[920]. Массон тем временем соображал, следует ли ему готовиться к неизбежному. Притом что у осаждающих не было «ни боеприпасов, ни провианта», а укрепления города оставались надежными, он понимал, что конец у осады может быть только один[921]. Командиры Наваз-Хана один за другим докладывали Лавдею, что «продолжать обороняться опасно, надо переходить к переговорам. Эти утверждения звучали странно. Казалось, все сговорились, что сопротивление необходимо прекратить; работники в цитадели побросали инструмент, все приготовления замерли»[922]. Лавдей повел тайные переговоры с Насир-Ханом и Гуль-Мохаммедом. Увы, тайными они только назывались: вскоре о них узнал весь город, солдаты заговорили об «измене»[923].

Неудачник Наваз-Хан силился уговорить Лавдея продолжать драться или по крайней мере сбежать вдвоем, пока еще можно было. Лавдей «обнял его, изображая дружелюбие, и сделал вид, что поддерживает его планы, хотя именно в тот момент его агенты обсуждали с неприятелем свержение власти Хана»[924]. Осаждающие, естественно, говорили Лавдею то, что он и хотел услышать: если город сдастся, то Лавдей «будет волен поступить по собственному желанию, хоть уйти в Кветту, хоть остаться в Калате». В любом случае ему гарантировали «хорошее обращение и защиту». Зная, с кем имеют дело, они предлагали также следующее: «Если он останется, то для него построят роскошную резиденцию вместо разрушенной»[925].

В ту ночь Массон и Лавдей проспорили до зари. Массон изо всех сил убеждал Лавдея не сдавать город: стыдил, пугал, давил на самолюбие, твердил, что «глупо уступать побежденному врагу», но Лавдей остался непоколебим, «все мои доводы были отвергнуты»[926]. «Он злился на мои предостережения и на предположения, что его обводят вокруг пальца»[927]. Глубокой ночью Лавдей вдруг «картинно вскочил и воскликнул: “Я погибну!” Но решимость покинула его сразу после того, как с уст сорвались эти слова»[928]. У Массона желания погибнуть не было, его мучила все более сильная тревога, он «изводил себя предположениями о том, чем завершится эта драма»[929]. Под утро он покинул длинные низкие комнаты дома Лавдея, где начал чувствовать себя словно в склепе.

Тем временем Лавдей строил планы распахнуть ворота врагу и жег свои документы[930]. Слуги уже осторожно выносили из дома кухонную утварь, «понимая, видимо, что она, как почти все остальное его имущество, похищена у Мехраб-Хана и несет на себе соответствующие монограммы»[931]. На последней встрече с Наваз-Ханом Лавдей встретил смехом его отчаянное предупреждение, что мятежники его «ограбят и, наверное, убьют»[932]. «В ответ [Наваз-Хан] услышал, что я намерен остаться здесь, – записал он легкомысленно. – Не жду никакой опасности ни для себя самого, ни для моих людей». После этих речей один из слуг Лавдея пробормотал по-персидски:

Негодяй угодил в свою же западню,

Тот, кто натравливал собак на людей, сам будет разорван собаками[933].

Лавдей, услышав это, взглянул на Массона в ужасе. Но менять что-либо было уже поздно.

Ворота города распахнулись. Все стены и крыши вокруг жилища Лавдея «вскоре усеяли мятежники»[934], «начавшие швырять внутрь камни»[935]. Любой, кто показывался им на глаза, становился мишенью для стрельбы. К счастью, меткостью стрелки не отличались. Пока еще сохранялся шанс сговориться с Насир-Ханом и его придворными. Но Лавдей настаивал на том, что «молодой хан сам должен приказать расстрелять кого-нибудь из метателей камней из пушки, чтобы это занятие прекратилось»[936]. Потом он отправил Насир-Хану потрясающе красивый клинок с рукояткой в изумрудах и жемчуге. Увы, юноша тотчас же признал в этом подарке собственную вещь, «подаренную ему покойным отцом по случаю обрезания» и украденную Лавдеем при захвате Калата англичанами[937]. Поняв свою ошибку, Лавдей застыл, глядя в пространство. На вопрос Массона, «не лучше ли солдатам не складывать оружие, он ничего не ответил; сколько я к нему ни обращался, ответа не было. Спросив, не передать ли его приказ, и тоже не получив ответа, я обратился к хавильдару [сержанту], присутствовавшему при этом, и сказал ему созвать людей и закрыть двери»[938].

Ночью солдаты Лавдея стали исчезать, перелезая через стену. «Утром их примеру, видя, что дело близится к концу, последовали многие другие: перебрасывали через стены свое снаряжение, а затем лезли сами»[939]. Массон, проснувшись, обнаружил, что «слуги, лошадь и вожаки верблюдов пропали, стражей у ворот не осталось, их вещей тоже»[940]. Ему следовало бы изменить внешность и сбежать, как он делал уже десятки раз. Но прежде чем он собрался с мыслями, дом «наполнился со всех сторон» людьми, сбежавшимися, чтобы пограбить, и так этим увлекшиеся, что уже не обращали внимания» на него. Они взламывали денежные ящики Лавдея, трясли его бутылки, срывали белье с постелей и покрывала с диванов и «радостно преследовали разлетевшуюся во все стороны птицу»[941]. Лавдей хранил у себя дома все богатства Калата. Теперь он всего этого лишился. Массон бросился сгребать свои бумаги, но было уже поздно: за одно мгновение заметки и зарисовки, на которые ушло десять лет, оказались в руках у толпы. Все, что у него было, – книги, посуда, одежда, монеты – было либо захвачено, либо разбросано.

Онемевшего и одеревеневшего от горя, в любой момент ожидающего гибели, Массона на пару с Лавдеем провели по городу до цитадели. Там их встречали с саблями наголо. Вся накопившаяся ненависть к Лавдею теперь обрушилась на них обоих. Массон готовился к побоям. Его раздели, обыскали и поволокли по извивающейся лестнице на верхний этаж дворца. За его спиной спотыкался Лавдей. Их втолкнули в пустое помещение с высоким потолком, где обычно казнили государственных преступников»[942]. Оно называлось «Кровавая камера»[943].

Снизу, из города, до слуха Массона доносилось пение. Он понимал, что лишился всего.

Спой мою песню обдуваемому ветрами Белуджистану!

Ты сам говорил в былые времена,

Твои слова были: «Я убью этих людей!»

Глянь, теперь вокруг нас бой,

Глянь, каким чудесным, каким сладостным сделался мир!

Теперь мы завоюем Индию,

Завладеем, быть может, фортами,

Быть может, нам будут бить поклоны смельчаки.

В тот день я раскалывал их, как арбузы на бахче,

Я раскраивал их надушенные головы.

Наши люди втаптывали в пыль их черепа.

В тот день я рассыпал их, как зерно по гумну.

Кого-то унесла быстрая река,

Кого-то сожрали шакалы в песчаных дюнах,

Кто-то сгинул, как заблудившийся ягненок,

Кто-то с позором вернулся домой[944].

16

Узник

Глядя из окна Кровавой камеры вниз, Массон стал свидетелем того, как толпы опустошали дом Лавдея. На его крыше развели костер и бросали в огонь особенно ценные предметы. «Полы разворотили, подвалы разрыли, все стены простукали»[945]. Когда спал раж, по узким улицам Калата к цитадели направились счастливчики с трофеями: они собирались выпытать у Массона и Лавдея, «для чего нужны все эти вещи»[946]. К несчастью, дурную роль во всем происходящем сыграла внушительная коллекция спиртного, собранная Лавдеем. Два человека, откупорившие бутылки с серной кислотой, додумались отведать их содержимое. Остальная толпа, увидев последствия этой неосторожности, отправила прочие бутылки в Кровавую камеру. Узникам было теперь, по крайней мере, чем утолять жажду. «Нам готовили, – записал Массон уныло, – мучения и погибель»[947].

Жизнь в Кровавой камере была несладкой. Массона и Лавдея считали лучшим в городе представлением. Богачи и бедняки Калата приходили на них поглазеть, «удовлетворить любопытство, выразить торжество и обиду»[948]. Через несколько дней Массона повели вниз, к дароге Гуль-Мохаммеду, советнику Насир-Хана. Тот – высокий худой старик с острым лицом, слепой на один глаз – хорошо знал, как поступил бы с ним Лавдей, если бы они поменялись местами. «Старик начал со слов, что еще никогда не видел ни одного ференги и думать о них не думал, так что кровь не застила ему глаза из-за всего того, что он перенес». Он рассказал Массону, как «Сикандар [сэр Александр Бёрнс] в этой самой комнате клялся Хазрат Исой, то есть Иисусом Христом, что против страны ничего не замышляется». Оба знали, как было выполнено это обещание, но для большего впечатления Гуль-Мохаммед «выразил ужас, что тело его покойного господина было выставлено напоказ в мечети, обесчещенное и не похороненное; а еще он указал на дыру в стене, проделанную ядром во время штурма»[949]. Ярость не позволяла ему смотреть на колониального чиновника, «того, как он сказал, кто натравливал своих собак на людей»[950]. Прощаясь с Массоном, он сказал то, о чем тот уже подозревал: что один из ближайших советников Лавдея давно находился у него на содержании.

Весь Калат гадал, когда на горизонте появится британская армия. Гуль-Мохаммеду не хотелось заканчивать свои дни беглецом. Он велел Массону и Лавдею написать капитану Бину в Кветту о его предложениях мира. Лавдей целый день корпел над этим письмом. Он говорил Массону, что «теперь необходимо написать правду, на что я отвечал: “Поздно вы спохватились”»[951]. Лавдей по-прежнему отказывался верить, что ему грозит опасность. «Больше нельзя скрывать, что мы в плену, – писал он, – но нас посадили под арест лишь с целью защитить»[952]. Массон тянул со своим письмом, сколько мог, но, когда гонцы уже не могли ждать, «взял клочок бумаги и написал несколько слов в поддержку мирных пожеланий лейтенанта Лавдея»[953].

Никто не знал, как поступить с Массоном. «Все соглашались, что я не по своей вине попал в переплет, и постоянно высказывались на эту тему. Даже стражники, объясняя зевакам, кто мы такие, всегда оговаривались, что я не совершал преступлений и что преступник – лейтенант Лавдей, мой товарищ по несчастью, в чью защиту не высказывался никто». Тюремщики были смущены тем, что Массона тоже приходится держать взаперти, однако и намерения его выпустить не выказывали. «Мне было ясно, – писал Массон, – насколько малы мои шансы оказаться на свободе, и я уговаривал себя, что надо достойно встретить неизбежный конец»[954].

Конец казался очень близким. Массона и Лавдея вывели из Кровавой камеры и погнали по улицам Калата. Со всех сторон на них сыпались пинки, щипки, камни, горсти земли. Мужчины и женщины, вылезшие на крыши, кричали и смеялись им вслед, «женщины плевались с криками “Позор!” и кляли за дерзость усесться на трон Насир-Хана»[955]. Их переправили в окружении стражи в соседний городок Мастунг. Ночью явился человек с кандалами и приковал ногу лейтенанта Лавдея к шесту палатки. «Ни лейтенант Лавдей, ни я не сомкнули глаз, – писал Массон. – Он молчал, мне тоже не хватало духу с ним заговорить»[956]. Лавдей, «раньше не понимавший, кажется, своего положения, понял все только сейчас»[957]. Ночью оба смотрели в темноту, пребывая в отчаянии. Наблюдая рассвет, Массон не исключал, что в последний раз в жизни видит, как восходит солнце.

Переговоры с капитаном Бином окончились ничем. «Если вы так хотите заключить мир, – написал ему Гуль-Мохаммед вскоре после захвата Калата, – то мы охотно согласимся, а если нет, то мой почитаемый господин выйдет [отсюда] в пятницу вам навстречу, и тогда мы посмотрим, кому Аллах вручит победу»[958]. По известным ему одному причинам Бин счел наилучшим ответом на это оскорбление. «Стиль и манера вашего письма так дурны, а ответы так мало соответствуют заданным вопросам, что мне трудно на него ответить, – писал он. – Если вы ведете армию для грабежа предместий, то лучше приходите в четверг. Совершенно ясно, что удача на нашей стороне»[959]. Прочтя это, Гуль-Мохаммед испугался, что переписывается с полоумным. «Когда мы, горцы, чего-то не понимаем, – писал он в нетерпении, – то удивляться этому не приходится, жаль только, что сами вы, считающие себя мудрейшими из мудрых, так невежественны»[960]. Свой ответ Бин адресовал непосредственно «молодому хану, причем в том тоне, в каком господин обращается к рабу»[961]. «Никто никогда ничего не добивался от нашего правительства иным способом, кроме повиновения, – говорилось в его письме. – Если вам дорого ваше собственное благополучие и благополучие вашего народа, то вы примете предложенные условия»[962]. «Вы говорите: во имя Аллаха, пусть придет армия молодого хана, – отвечал Гуль-Мохаммед за Насир-Хана, – но мы крикнули “Бисмилла”, “именем Аллаха!” задолго до вас. Мы кричали это, когда вы только вошли в нашу страну, и мы снова крикнем “Бисмилла, мы идем!” и положимся на волю Всевышнего»[963].

В Мастунге Массона и Лавдея держали в полуразрушенном доме в саду, «хозяева которого собирались разобрать его на дрова из-за зараженности крупными жуками». Стоило Массону высунуться наружу, как в него «начинали лететь камни и горсти земли»; на стенах и даже на деревьях в саду постоянно торчали зеваки»[964]. С каждым днем ему все труднее становилось это выносить.

Лавдей слишком поздно понял, что на каждом шагу оказывается в дураках. «Я всего лишен и заперт вместе с мистером Массоном в тесной комнате, надзиратель не отходит от меня ни на шаг, на ночь мне на ноги надевают кандалы для предотвращения, как они утверждают, побега, – писал он Бину. – Из-за жары, насекомых, нехватки одежды я опасаюсь за свое здоровье»[965]. Лавдей по многу часов подряд сидел не двигаясь, ни на что не реагируя, глядя в пустоту, «под не прекращавшиеся снаружи вопли, проклятия и угрозы»[966]. Жестокий, упивавшийся своей безнаказанностью юнец превратился в беспомощного перепуганного мальчишку.

Чтобы не уснуть ночью, надзиратели «плели друг другу небылицы и горланили песни, не заботясь о нашем покое. Со временем появились музыкальные инструменты, бренчание которых не прекращалось до утра, так что уснуть было невозможно»[967]. Одной особенно мучительной ночью за Массоном послал Гуль-Мохаммед. «Я был тогда рассеян, почти не в себе. Уходя, я сказал посланнику дароги, что его господин нашел хороший способ – сводить нас с ума своей проклятой музыкой, отчего тот покатился со смеху. Увидев меня, дарога справился о моем самочувствии, я ответил, что мне худо, потому что нам день и ночь не дают спать, и пожаловался на музыку. Еще я сказал ему, что лучше было бы сразу нас прикончить, чем изводить таким трусливым способом»[968]. Массон знал, что кричать на вооруженных и взвинченных людей опасно, но он был «слишком зол и не мог скрывать своих чувств»[969].

При следующей встрече с Гуль-Мохаммедом Массон уже вел себя спокойнее, он попытался спасти Лавдея, пока еще оставалась такая возможность, посоветовав старику «назначить лейтенанта Лавдея своим посланником и в этом качестве отправить его в Кветту. Он поразился, но я продолжил, что никто не справится с этим заданием лучше Лавдея, ведь пережитое заставило его прозреть, он осознал прошлые свои ошибки и теперь готов отстаивать дело хана». «Я в твоих руках, – сказал Гуль-Мохаммеду Массон. – Оставь меня в плену и отпусти Лавдея. Если в результате не наступит мир, ты сможешь разрубить меня на куски». Гуль-Мохаммед смотрел на Массона «2–3 минуты, а потом ответил, качая головой, что не сделает этого»[970].

Вместо этого решено было «убить нас обоих и наступать на Кветту»[971]. Надзиратели заспорили между собой, кому достанется после казни одежда узников. Один претендовал на грязный рваный тюрбан Массона, другой на плащ Лавдея, больше делить было нечего. От золота и серебра Лавдея, как и от бумаг и сокровищ Массона, давно ничего не осталось. «Люди вокруг нас считали, кажется, что все уже решено, – пишет Массон. – Все, кто к нам заглядывал, тоже не делали из этого тайны»[972].

Лавдей трясся от лихорадки и от страха, «его покинуло мужество»[973]. Он нацарапал жалостливую записку Бину[974]. «Ваше письмо хану, – написал он, – привело к наихудшим последствиям, оно крайне рассердило его и его сирдаров [командиров] своей резкостью. Когда стало известно его содержание, последние собрались и гневно потребовали отдать меня им для казни, раз вы не обратили никакого внимания на жалобы и откровенно их дразните, доводя до отчаяния, поэтому им приходится взяться за оружие и, не имея, где спрятаться, жертвовать собой ради свободы своей страны. Не достигнув этого, они займут склоны и перевалы, перережут все пути сообщения и станут непрерывно атаковать, так что для сохранения контроля над страной потребуется большая армия. Так они заявили, и каждый поклялся на Коране сдержать клятву и воевать до тех пор, пока останется жив хоть один англичанин»[975].

В последний раз Массона и Лавдея привели к Гуль-Мохаммеду. Старик не мог видеть Лавдея: он сказал одному из советников, что «у него кровь закипает в жилах при виде того, кто кормил своих псов человеческим мясом»[976]. Лавдей рухнул на колени, «стал обнимать дароге ноги и лепетать, что он пленник и уповает на его милосердие и защиту. Думаю, дароге это понравилось. Сначала он сказал: “Хорошо”, а когда Лавдей продолжил свои мольбы, добавил: “Можешь быть спокоен”»[977].

На рассвете пришли за Массоном. Он думал, что его отведут на казнь, но вдруг услышал: «Готовься, поедешь в Кветту. А лейтенант Лавдей пусть пишет письмо капитану Бину». Массон принял это за ловушку или за злую шутку. «Я сильно сомневался, что меня отпустят. Подготовиться было нетрудно, потому что у меня и не было другой одежды, кроме той, что была на мне»[978]. Велико же было его удивление, когда оказалось, что мольбы Лавдея сработали. Массона «провели через сад, усадили вторым всадником на лошадь и быстро повезли в Кветту. Насир-Хан и его советники решили, что переговоры лучше войны, и понадеялись, что Массон сумеет договориться о мире. «Расставаясь с лейтенантом Лавдеем, я пообещал ему попросить капитана Бина предпринять все, что позволяли его инструкции. Лейтенант Лавдей ответил: “Скажите ему их превысить”»[979]. Они пожали друг другу руки, и Массона увели.

17

Шпион

Массона привезли в Кветту глубокой ночью. Вскоре он уже сидел перед полуодетым капитаном Бином и его помощником, лейтенантом Хаммерсли, которому мы и обязаны этим рассказом. Судя по виду Бина, проснулся он с трудом. Еще тяжелее ему было видеть Массона. Он пробежал глазами переданное Лавдеем письмо. «Мой дорогой Бин, – писал Лавдей, – заклинаю повременить с началом войны, легкого завершения для которой я не вижу. Возможно, я пишу вам в последний раз, поэтому не колеблясь высказываю свое мнение… После массированной кампании у вас останется только тот участок, где вы успеете окопаться»[980]. Бин читал, лампы мигали, по потолку бегали гигантские тени. Он переворачивал страницы, комнату наполнял их шелест. Ниже цитадели, где находился дом Бина, спала Кветта. Заканчивалось письмо Лавдея так: «Возможно, это мои последние слова, потому что эти люди смотрят на меня как на жертву для заклания»[981]. Бин отложил письмо, недовольно покряхтел, пробормотал: «Тон письма оправдан только положением лейтенанта Лавдея» и сообщил Массону, что идет досыпать[982].

К утру Бин выспался, но радушия у него не прибавилось. Он заставил Массона стоять, пока сам завтракал, и «давал ему аудиенцию, словно напыщенный провинциальный магистрат в Англии, к которому привели браконьера»[983]. Массон, которому не позволили даже сменить тюремное тряпье на что-нибудь поприличнее, быстро убедился в правоте Гуль-Мохаммеда: капитан Бин был конченым идиотом. Он изо всех сил старался казаться, по примеру Уэйда, зловещим заправилой шпионской сети. На беду, самодовольство в нем соседствовало с глупостью. «Я определенно обращался к слабому человеку, – пишет Массон, – раздувшемуся от неверного представления о собственной значимости и настолько неосведомленному, что говорить с ним значило бросать слова на ветер»[984].

Высокомерие и некомпетентность Бина уже много месяцев были в Ост-Индской компании секретом Полишинеля. Эндрю Росс Белл, непосредственный начальник Бина, предупреждал его о необходимости «прекратить компрометировать власти»[985]. «Капитан Бин в только что полученном мной письме утверждает, что с самого начала был “введен в заблуждение”. Однако он быстро изменил мнение, – жаловался Белл, – так что я не могу положиться на его суждения, особенно зная о непригодности его источников информации»[986].

Бин допросил Массона об осаде Калата и о дальнейших событиях там, но в отношении лично Лавдея проявил поразительное равнодушие. Его сильно расстроило письмо, отправленное ему Массоном из плена. В этом письме Массон откровенно писал, что Мехраб-Хан «не так виновен, как полагают», что «нападение на Калат и дальнейшее его разграбление» – огромная ошибка и противоречат конфиденциальным инструкциям лорда Окленда. Сына Мехраб-Хана, «всегда любезного и безобидного, правильнее было бы оставить на троне». «Пришло время, – продолжал Массон, – проявить великодушие и исправить нашу ошибку, когда станет известно, что она была совершена»[987]. В общем, это письмо гарантированно вызвало гнев Бина: бродяга-оборванец, какой-то собиратель монет, дерзает читать ему лекции о политике и сообщать о частном суждении генерал-губернатора![988] Хуже и непростительнее всего было то, что Массон был прав.

Однако завтрак с Бином стал для Массона отдохновением по сравнению с дальнейшим. После долгого допроса «капитан Бин сообщил, что милостиво предоставляет мне крышу над головой на время нахождения в Кветте и приставляет ко мне человека, который отведет меня на место. Меня проводили в помещение над жилищем какого-то индуса и сразу приставили к двери вооруженную охрану из полицейских и “чапрасси” [надзирателей]. Без сомнения, я был пленником, хотя капитан Бин ни словом об этом не обмолвился. Можно было только с грустной улыбкой взирать на странного человека, сначала пригласившего меня завтракать, а потом посадившего под арест»[989].

Массон не ждал, что в Кветте его встретят как героя, но и такой прием стал для него неожиданностью. Новая тюрьма оказалась его хуже прежней. Когда он попросил постельное белье, охрана остановила на улице какого-то старика, сорвала с него войлочную накидку и швырнула Массону. Ночью оказалось, что накидка «кишит червями»[990]. Он лежал, дрожа от холода, измученный многонедельной неволей, чувствуя, как по нему ползают вши и другие насекомые, полный ужаса, оставшийся без гроша, совершенно один.

Бину было все равно, выживет ли его новый пленник. «Кажется, сначала он намеревался уморить меня голодом. Два дня и три ночи у меня не было ни крошки еды»[991]. Упрямство не позволяло Массону попросить о помощи охрану, поэтому он часами глядел в стену, не имея при себе даже книги, чтобы скоротать с ней время. «Наконец один из охранников по собственному почину доложил о его состоянии Бину». Тот скрепя сердце прислал Массону огрызки «холодной баранины». «Следующие 2–3 дня мне не давали другой еды»[992]. «Я бы голодал и дальше, – пишет Массон, – если бы один из стражников, опять-таки без моей просьбы, снова не доложил о том, что меня не кормят». Бин нехотя пообещал, «что мне не дадут умереть с голоду, после чего утром и вечером мне стали приносить по куску черствого хлеба с базара. На этом я протянул несколько дней»[993]. Никто его не навещал.

Слабый и психологически травмированный, Массон знал, что должен испить чашу горя до дна. Не могли же его арестовать за дезертирство по прошествии стольких лет? Или Бин решил, что Массон затеял в Калате какую-то гнусность? Когда они томились там в заключении вдвоем с Лавдеем, им принесли письмо от Бина. «Загадка пребывания мистера Массона в Калате, – говорилось в нем, – произвела на меня впечатление и привела к мнению, что неведомые мне соображения, побудившие тайно остаться там, вряд ли отвечают интересам нашего правительства»[994]. Даже Лавдей счел это смехотворным, «был сконфужен и даже, отдадим ему должное, поражен. «Бедняга, – сказал он мне, – ваше дело непростое, вы делите со мной несчастье, и при этом вас подозревают непонятно в чем». Я утешал его, говоря, что капитан Бин должен был поделиться своими подозрениями с теми, кто их наверняка высмеет»[995]. Последнее письмо Лавдея завершалось мольбой к Бину: «Не держите мистера Массона в неволе, отбросьте ваши предрассудки. Я в нем полностью уверен. Он восполнит все то, что упустил я»[996].

«Могу вас уверить, – написал Массон Бину, – что у меня не было других причин ехать в Калат, чем у любого, кто переезжает с одного места в другое. Я ожидаю, что вы удостоите меня беседой, чтобы я дал дальнейшие разъяснения, если они окажутся необходимыми»[997]. В чем бы ни состояло недопонимание, Массон был уверен, что устранит его за несколько минут. Но он, как всегда, переоценил Ост-Индскую компанию.

Пока Массон томился в Кровавой камере, Бин был занят тем, что делился своими подозрениями на его счет с любым, кто был готов его слушать. «Не имея прямых доказательств, я сильно подозреваю мистера Массона в интригах. «Тот факт, – писал он Макнахтену в Кабул, – что мистер Массон не покидал Калат, служит изобличающим свидетельством его опасных замыслов. Содержание и тон его письма, которое мне передали вместе с письмом от лейтенанта Лавдея, ясно указывает на то, что он сторонник претензий молодого хана на главенство в Кабуле и имущество своего отца. Прошу передать мне инструкции по обращению с этим субъектом, если он попадет в мои руки»[998]. Макнахтен был только рад подыграть Бину. «Докладываемые вами факты о мистере Массоне весьма подозрительны, – написал он Бину, хотя ни одного факта в письме не приводилось. – Если этот субъект попадет к вам в руки, вы имеете полномочия его задержать»[999].

Через несколько дней Бин, чрезвычайно довольный собой, вызвал Массона и сказал ему: «Не следует удивляться, что вызывают подозрения люди, путешествующие переодетыми, когда невозможно не знать о русских интригах, имеющих место в этой стране»[1000]. Фактически, продолжил Бин «крайне серьезно», недавно он получил донесение от другого офицера, майора Аутрема, касающееся некоего загадочного русского агента. Этот русский якобы командовал отрядом из 700 арабов и, судя по всему, «собирался усадить сына покойного Мехраб-Хана на муснуд [трон] в Калате»[1001]. Сопоставив это донесение с «письмом мистера Массона из Калата, исполненным заинтересованности в благе молодого хана и его мятежных сирдаров, я не мог не укрепиться в своих подозрениях в отношении целей мистера Массона в Калате»[1002]. Поэтому Массона снова бросили в тюрьму. У него кружилась голова. Бин решил, что поймал русского шпиона!

«Боже, смилуйся над этим простаком!» – думал Массон. Но при этом ему было не до смеха. Бин, «похоже, убедил себя», что Массон и был тем самым загадочным русским, да еще воображал, что тот «командует страшным отрядом, состоящим из арабов»[1003]. Так Массон оказался виновным в государственной измене, и мало кто изъявил бы готовность выступить свидетелем его невиновности перед Ост-Индской компанией. Неужели спустя столько лет после дезертирства его все-таки настигла расплата? Однажды он уже едва избежал петли – и вот опять?

«Ни в коей мере не желаю доставлять вам хлопоты, – написал Массон Бину, саркастически приписав «или по крайней мере ненужные хлопоты», – но прошу, с вашего позволения, указать [письменно], по какому обвинению я задержан». Массону не верилось, что Бин рассказал ему все. Тем не менее он писал: «Я должен знать, в чем меня обвиняют, чтобы опровергнуть обвинение. Уверен, я требую от вас лишь того, чего вправе потребовать любой человек, которого в чем-либо подозревают и обвиняют»[1004]. На это Бин ответил незатейливо: «Вы задержаны здесь властями, у которых запросили дальнейшие инструкции»[1005].

Известие об аресте Массона вскоре достигло Кабула, где в то время проживал – совершенно иначе, нежели Массон, – Александр Бёрнс. Каждый день ему на стол ставили «шампанское, рейнвейн, мадеру, шери, портвейн, кларет, сотерн, не забывая о рюмке курасао и марашино, консервированном лососе и всем таком прочем» (настоящий винегрет, прямо как в «Рассказах фра Абердина»). Британские офицеры собирались у него в доме для завтрака и пожирали огромные количества «копченой рыбы, жареного лосося, острых жареных блюд и студней, а потом до десяти часов пыхтели сигарами»[1006]. Харлан, никогда не пренебрегавший бесплатным угощением, регулярно сиживал за этим столом по утрам, пока не убрался из Кабула. Он заявлялся и пировал с видом «гордости и славы, словно оркестр тирольских волынок в Воксхолле[1007]». В перерывах между жеванием и глотанием он представлялся «свободным и просвещенным гражданином самой великой и славной страны мира»[1008]. В прошлом Бёрнс по любому поводу вступался за Массона, даже если для этого приходилось спорить с самим генерал-губернатором. Но, узнав о его аресте, он не предпринял ровным счетом ничего. Почему теперь Бёрнс отказывался помочь – если не верил, конечно, в подозрения Бина?

За 2–3 месяца до ареста Массона в Кветте Бёрнс обдумывал неудачу своей кабульской миссии. Даже после того, как его унижение забылось, что-то в ней все еще не давало ему покоя. Чем дольше он размышлял, тем сильнее убеждался в том, что Массон давно ведет двойную игру. «Расскажу забавную историю, хочу знать твое мнение, – писал он тайно другу. – За пару лет до прибытия нашей миссии в Кабул Виткевич [настоящий Виткевич] приехал в Бухару, пришел к родственнику Рахим-Шаха и попросил его переправить в Кабул письма Массону для Аллара и Вентуры [европейских наемников Ранджита Сингха]. Присутствие Виткевича оскорбило бухарского эмира, и его куш-беги [министр внутренних дел] срочно его выслал. Письма так и не были отправлены. Это говорит о том, что Российская империя давно пыталась плести интриги; но как вышло, что Массон не доложил об этом, а если и доложил, то как умудрился спустя годы придумать двадцать одну причину в пользу того, что Виткевич – не тот, кем был на самом деле? Не могу этого постичь. Однажды я говорил об этом тебе, но больше никому»[1009].

Бёрнс был прав: зачем было Массону утаивать приезд в Бухару русского агента? И зачем годы спустя громко доказывать, что Виткевич – самозванец, зная наверняка, что это не так? Единственное разумное объяснение, пускай несуразное, состояло именно в том, что раскопал в Кветте Бин: что Массон всегда состоял на содержании у Российской империи.

Через много лет историки установили, как все было в действительности. В 1833 году Иоганн Мартин Хонигбергер, трансильванский охотник за сокровищами, проезжал по дороге в Европу через Кабул. Его путь лежал прямиком через Россию. «Хотя Хонигбергер упоминает Массона только вскользь, – заключают Чарльз Грей и Х.Л.О. Гарретт, – оказывается, тот проводил его до самого Оренбурга»[1010]. Там в начале 1834 года Массон якобы вошел в контакт с русскими чиновниками – «аналогами» Уэйда по другую сторону границы. Завербовать Массона сумел бы и самый глупый из офицеров русской разведки, учитывая ненависть Массона к Ост-Индской компании и его страх перед ней. Его разыскивали за дезертирство. Однажды он уже изменил британцам, почему бы Массон заколебался теперь? Как сказано в одной из свежих биографий Бёрнса, «свидетельства в пользу того, что Массон был частью русской шпионской сети, кажутся убедительными»[1011].

После этого половину десятилетия Массон вел в Кабуле двойную игру: скармливал британцам намеренно ложную информацию и тайно продвигал интересы своих заказчиков из Российской империи. Его боязнь шантажа и запугивания со стороны Уэйда была деланной. Вместо того чтобы попасться в паутину Уэйда, он поймал того в собственную. Годами он работал против Ост-Индской компании.

«Четкие доказательства связей Массона с русскими»[1012] помогают разгадать загадки, кажущиеся иначе неразрешимыми. По какой еще причине Бёрнса смогли так бесславно обвести вокруг пальца в Кабуле, если не из-за того, что его ближайший советник вел свою игру на другой стороне? Почему еще непревзойденный путешественник, мастер переодевания и обмана, так бездарно покорился бы заносчивому бюрократу Уэйду?

Неужели под маской скромного археолога всегда скрывался циничный разведчик? Были ли поиски Массоном Александра Македонского всего лишь прикрытием? Виткевич в этом не сомневался. «Массон, – писал он в Санкт-Петербург, – живет в Кабуле под предлогом поиска старинных монет»[1013]. По словам биографа Бёрнса, «Массон был, возможно, не только дезертиром, но и двойным агентом, изменником»[1014]. Он всегда на один шаг опережал всех остальных – и вот теперь его секрет раскрыли. Как писала Bombay Times, «если то, что предполагают о мистере Массоне, хотя бы на минуточку правда, то никакое порицание, никакая кара не могут считаться чрезмерно суровыми за содеянное им»[1015].

18

Потроха

В истории Чарльза Массона, русского шпиона, есть только одна загвоздка: как и многие его рассказы о себе самом, она в корне неверна.

Эта история держится (причем нетвердо) на трех аргументах: что Массон встречался с русскими агентами в приграничном городке Оренбурге; что не доложил о посещении Виткевичем Бухары; что подтвердился слух о русском агенте, наступающем с армией на Кабул.

Но Массон не бывал в Оренбурге. Вместо того чтобы податься туда с Хонигбергером в ноябре 1833 года, он пробыл до декабря в Кабуле, а потом отправился в противоположную сторону[1016]. Пока Хонигбергер находился в России, Массон занимался раскопками в сотнях километров оттуда. Эти раскопки увенчались самой громкой его находкой: Бимаранской шкатулкой[1017]. Ни одного дня в своей жизни Массон не провел в Российской империи. Первого русского, Виткевича, он повстречал в Кабуле.

Массон не утаивал сведений о Виткевиче. «Русского, добравшегося до Бухары, звали Иван Вектерич», – написал он Уэйду в июне 1836 года, явно напутав с орфографией. «В Бухаре он [Виткевич] послал за неким Низамуддином, кабульским купцом, чье имя узнал от мистера Хонигбергера, и велел тому написать письма Вентуре, Корту и мне. Три дня он находился в Бухаре, где, судя по донесениям, делал заметки и записывал свои наблюдения, из-за чего эмир приказал его задержать, но куш-беги предотвратил это, настояв, что такой шаг был бы неразумным. Его, однако, поместили под домашний арест, запретив всякие сношения с горожанами, и после семи или восьми дней пребывания в городе выслали с конным сопровождающим»[1018]. Донесение Массона ушло в Секретный комитет Ост-Индской компании в Лондоне[1019]. Бёрнс тоже был в курсе дела: его донесение о пребывании Виткевича в Бухаре очень похоже на донесение Массона – от письма, которое Виткевич пытался отослать Массону в Кабул, до бесцеремонной высылки, – чтобы считать это совпадением. Бёрнсу следовало бы понять, что сведения исходят именно от Массона: других источников у британцев в Бухаре не было. Однако он сделал вывод, слишком наглый даже для него: донесение Массона о русском агенте доказывало, будто Массон не доносит на русских агентов!

(Что касается причины, почему Массон не понял, что «настоящий Виткевич»[1020] был дипломатом, то ответ прост: это был просчет. Он принял Виткевича за бродягу и сочинителя, каким был и сам. На самом деле Виткевич был тем, за кого себя выдавал.)

Оставалось только донесение майора Аутрема. Но тот, узнав об аресте Массона, пришел в ужас. Он написал гневное письмо Бину и еще одно, с извинениями, Массону, через их общего знакомого Томаса Постанса: «Одновременно майор Аутрем пожелал, чтобы я выразил вам его величайшее беспокойство задержанием в Кветте вследствие какого-то недопонимания со стороны капитана Бина его [майора Аутрема] отношения к вам. Он просит меня заверить вас, что никогда ни в чем вас не подозревал»[1021].

При всей своей ненависти к Ост-Индской компании Массон никогда не работал против нее. В его скрупулезных, исполненных чувства собственной вины отчетах объяснены все доходы, вплоть до последней рупии: среди всех его долгов нет ни гроша, который можно было бы отнести на русский счет. В не менее обширных архивах Российской империи в Санкт-Петербурге нет ни слова о британском двойном агенте в Кабуле. Но главный аргумент против версии, что Чарльз Массон был русским шпионом, – самый простой: Массон ненавидел свою шпионскую жизнь. Его буквально тошнило от шпионажа. Он шпионил для британцев только потому, что не видел другого выхода. Он не пожертвовал бы даже секундой своих раскопок ради шпионажа на благо другой империи.

Сейчас, сидя в тюремной камере в Кветте, следя за тенями на стенах и слушая голоса и смех на улице, Массон вспоминал первые вольные дни в Афганистане. Он помнил, как разбил вместе с Хаджи-Ханом лагерь рядом с гигантскими Буддами Бамиана. Однажды они засиделись у костра допоздна, над ними сияли несчетные звезды. Они делились своими снами. «Хан говорил, что у него бывают видения, в которых он видит себя великим; будто бы страна, то ли Афганистан, то ли земля узбеков, осталась би-сагиб, то есть бесхозной, и нам с ним стоило бы воспользоваться этим положением и заделаться падишахом и визирем». В ту ночь Массон, как ни кружилась у него голова, ответил страшному Хаджи-Хану отказом. «Я забыл, кому из нас быть падишахом», – сказал он с улыбкой. Но, глядя в окно своей камеры в Кветте, Массон думал о том, что, попытайся он тогда положить начало собственной империи, действовать пришлось бы крайне аккуратно. «Недавно меня заподозрили в желании учредить княжество в Калате при помощи помощников-арабов, справедливо возмутившихся приписыванием им столь презренного намерения, поэтому я могу только сожалеть, что не помог тогда Хану с его видениями и не вдохнул вторую жизнь в древнюю Бактрию»[1022].

Теперь, не имея ни малейшей надежды на освобождение, Массон пребывал в постоянной тревоге. Скрежеща зубами, он сочинил письмо к Макнахтену, начальнику Бина, в Кабул. «Я должен спросить вас, как возникли эти неблагоприятные подозрения, – писал он. – У меня все еще остаются права»[1023]. В ответ Макнахтен кратко уведомил Массона, что тот задержан за попытку «проникнуть в Афганистан “без надлежащего разрешения от британских властей или от его величества Шах-Шуджа-аль-Мулька”»[1024]. Это полная бессмыслица: Ост-Индская компания не брала людей под вооруженный арест из-за каких-то неправильностей в их документах. Кроме того, за все годы путешествий Массон ни разу не испрашивал разрешения, прежде чем отправиться в путь. Не делал этого и никто из тысяч купцов, паломников и скитальцев, год за годом пересекавших Северную Индию и Афганистан. Сам Бёрнс, приглашая Массона в Кабул несколькими месяцами ранее, ни словом не обмолвился о каком-либо предварительном разрешении[1025]. Объяснение Макнахтена было абсурдным: он определенно тянул время, пока у Бина не появятся наготове доказательства. Бин продолжал неопределенно ссылаться на некие «имеющиеся у него причины для подозрений», но отказывался изложить эти подозрения письменно[1026]. Он считал это очень удобным способом ничем себя не связывать.

Выдавались дни, когда Массон не испытывал ничего, кроме сожаления. Казалось, любой путь, которым он мог пойти в прошлом, привел бы к лучшему результату, нежели тот, который он в конце концов избрал.

Массон уже достиг самого дна отчаяния, когда один из стражников принес письмо. Оно оказалось от человека, от которого Массон ждал весточки в последнюю очередь: ему писал полковник Льюис Стейси, армейский офицер, увлеченный коллекционированием монет, один из самых ярых его поклонников. Стейси занесло по делам службы в британский лагерь в Кветте, и там он, несмотря на приступ лихорадки, поспешил отреагировать на слух о том, что в этом городе находится Массон. «Я слышал, что у вас украли все, кроме той одежды, что на вас, – писал он. – Это служит основанием предложить вам помощь. У меня есть портной, он может вам пригодиться, дайте только знать. Дальше писать не могу, совершенно обессилел из-за лихорадки»[1027]. Массон выпросил у охраны бумагу и перо – и излил душу.

Стейси был поражен тем, что человек, столько лет вызывавший у него восторг, оказался теперь узником без гроша за душой, питался сухими хлебными корками и ночевал под вшивой накидкой. Он ни на мгновение не принимал всерьез версию Бина. «Для меня удовольствие отправить вам смену белья и одеяло, – писал он. – Если вы любезно перечислите свои нужды, я с радостью помогу вам, как смогу»[1028]. Чистая одежда! Переодевшись после недель, проведенных в потном и зловонном рванье, Массон испытал невыразимое наслаждение. Стейси, все еще дрожа от лихорадки, явился к нему на свидание. «Я заметил, что у вас порвана обувь, – написал он Массону позже[1029]. – В следующий раз увижу вас в новой обуви»[1030]. Кроме обуви, Стейси прислал ему пачку газет. В одной из них Массон наткнулся на собственный некролог.

«Как сейчас известно, – писала Bombay Times, – на момент ареста несчастный Массон находился в Калате. Если он погиб, то это будет значить потерю не только бесценной человеческой жизни. Но и исчезновение бесчисленных сведений и рукописей, которые он накопил за годы неустанных трудов, изучая историю и традиции этого малоизвестного края. Если все вышеперечисленное погибло вместе с ним, то к этой утрате следует относиться как к величайшему и невосполнимому для общества бедствию»[1031].

Это были самые теплые слова из сказанных о Массоне за целый год.

Нельзя было пренебречь шансом ответить на собственный некролог. «Мне не было суждено сгинуть, – написал Массон в Bombay Times. – Но верно то, что я лишился всех моих рукописей и всего собранного литературного материала, которому вы дали столь высокую и даже, быть может, преувеличенную оценку, что только делает вам честь. Эта утрата для меня невосполнима и, без сомнения, угрожает моему будущему, ибо я в мгновение ока остался без результатов всех многолетних трудов»[1032].

Тем временем Стейси заботился о пропитании Массона. «Я уведомил лейтенанта Хаммерсли, что вы не получаете мяса, – писал он, – а также попросил передать вам немного чернил»[1033]. Нервозному и заносчивому Хаммерсли это пришлось не по нраву, и он дал это понять, передав Массону «нечто вроде собачьей миски с хлебом и бараньими потрохами на два гроша [две сотых рупии] с базара. Учитывая, что это пища нищих», Массон понимал, что это было сделано с целью его оскорбить. Глядя на содержимое миски, напоминающее цветом уличную грязь, Массон «почти жалел о вечерах, когда ложился спать на пустой желудок»[1034]. «За эту подачку со мной поборолась бы любая собака в Кветте»[1035]. И тут его посетила хорошая мысль.

Через несколько минут один из охранников Массона виновато просунул голову в палатку полковника Стейси. В руках у него была миска. Взглянув на поблескивающий завиток внутренностей, не отмытый от нечистот, Стейси с трудом подавил приступ тошноты, «прослезился» и пробормотал на хинди: «Выходит, сагиба хотят убить». Он отнял у охранника тарелку и понес ее по британскому лагерю, чтобы показать «сначала офицерам, потом генералу Нотту. Потом он отнес ее лейтенанту Хаммерсли. Тот прибежал ко мне»[1036]. Хаммерсли вбежал, задыхаясь, в камеру Массона и с самым невинным видом вскричал: «Господи! Зачем было отправлять эту гадость полковнику Стейси? Сразу отправили бы мне!»[1037] «Я подумал, что нет повода», – ответил на это Массон. Хаммерсли «сказал, что это недостойный поступок». «Я того же мнения», – ответил Массон[1038].

Когда индийские газеты узнали о причине ареста, никто не поверил. «Массон, – писал один из журналистов, – находясь в заключении у капитана Бина, имеет полную возможность подправить свои записи, чтобы – улыбнись, любезный читатель! – заняться политическими интригами против британских властей! Дон Кихот, принявший кухарку за герцогиню, не более абсурден, чем этот фарс. Мистер Массон – ученый с большой буквы, он не убоялся бедности, опасностей и безвестности, лишь бы не прекращать свои любимые исследования. Ни один поступок в его карьере, насколько известно, не говорит о желании богатства и отличий, скорее об удивительном равнодушии к тому и другому. Но даже будь у него эти склонности, заниматься политическими интригами не в его силах. Сама мысль о том, чтобы бедняга Массон, одинокий, без друзей, годами занимавшийся скромным и опасным делом – поиском монет, вдруг заделался изменником и повел русский отряд освобождать Калат, уверены, никому не придет в голову, но именно из этого исходят сейчас в Кветте [Бин]»[1039].

К горю капитана Бина, он быстро стал национальным посмешищем. Мысль о том, что он дрожит от страха, как бы робкий археолог «не выудил из кармана 200 русских, не захватил казну и не заменил Юнион Джек двуглавым орлом Московии», представлялась индийской прессе достойной осмеяния[1040]. «Характер мистера Массона, – писали в индийской прессе, – известен и не подлежит сомнениям»[1041]. Человека, арестованного теперь за шпионаж во вред Ост-Индской компании, сама Компания назначила раньше главой разведки в Афганистане, «признавая его ум и то, насколько ценно его общество»[1042].

Индийские газеты редко соглашались друг с другом, но в этот раз ни у одной из них не было сомнения, что «еще ни разу нам не доводилось сталкиваться со столь чудовищной предвзятостью»[1043]. Эта тема «обсуждалась в газетах по всей Индии, которые единодушно отвергали и высмеивали малейшие подозрения, бросающие тень на этого человека»[1044]. «Газеты Дели и Агры превращают вас в настоящего льва», – подбадривал Массона Стейси[1045].

Бин, несомненное посмешище всей страны, уверенно превращался в посмешище всемирное. Обвинители Массона, писала Bombay Times, «придумали себе знаменитость, чего могло бы не случиться, прибегни они к иным средствам или выбери менее удачный объект для преследования. Как же будут издеваться французские академики над системой, ставящей на ответственные места людей, способных до такой степени заблуждаться! Как прыснут студенты в Петербурге; как будут хохотать многомудрые немцы, посвятившие тома описанию открытий Массона!»[1046]

Все это радовало Массона, но никак не меняло того факта, что он продолжал сидеть под замком. Дни превращались в недели, недели – в месяцы. «Меня сторожат день и ночь. Я не знаю, какие приказы им отдают, потому что не забочусь узнать, но мне известно, что некоторые из них докладывают капитану Бину, кто меня навещает, когда я отправляю письма с “дак” [почтой] или кому-нибудь лично. Эти письма показывают какому-то важному чиновнику, и он записывает, кому они адресованы»[1047]. Бин и Макнахтен упорно искали хоть что-нибудь в подкрепление своих подозрений и инструктировали клерков Ост-Индской компании в Бомбее рыться в архивах, чтобы добыть документы, инкриминирующие Массона[1048]. «Я испытываю отвращение оттого, что обречен существовать в неволе неизвестно сколько времени, – писал Массон, – завися от милости колониального чиновника в Кветте, моего тюремщика»[1049].

19

Граница

В горах, нависающих над Кветтой, пошел снег. Было уже начало ноября 1840 года, а Массон по-прежнему мерз в своей «зловонной» тюрьме и из последних сил сдерживал слезы[1050]. Когда-то ему удалось поделиться с миром своими рассказами, и мир оказался покорен ими. Но теперь Массон превратился в узника чужой лжи, и все его попытки освободиться ни к чему не приводили. Чарльза Массона создали его рассказы. Теперь они его уничтожали.

3 ноября проснувшийся Калат обнаружил, что к городу подступает британская армия. Внутри городских стен люди зарывали все ценное, что у них оставалось, и молились о том, чтобы выжить в тот день. А потом произошло нечто странное. Британцы не стали нападать. Вместо этого командиры, полковник Стейси и генерал Нотт, «прислали свои воззвания, в которых заверяли жителей, что если те будут тихо сидеть по домам, то они сами и их имущество останутся в целости, грабежей и насилия не будет, все убытки будут возмещены»[1051]. После нескольких часов переговоров ворота города открылись, и Калат заняли без единого выстрела. Тихоня и книгочей Стейси всегда служил своим сослуживцам-офицерам мишенью для насмешек. «Считалось, что он не наделен военными талантами. Реальность доказала противоположное»[1052].

Всю кампанию спланировал из собственной камеры Массон. Стейси докладывал: «Считаю, что обязан большей частью успеха [Массону], направлявшему мои действия»[1053].

Завладев городом, Стейси занялся поиском утраченных бумаг Массона. К наступлению темноты он уже отследил одну из пропавших записных книжек своего друга. «Я аккуратно ее отложил, – написал он. – Сделаю все возможное, чтобы разыскать книги»[1054].

Лавдей был убит собственными стражниками за несколько дней до этого. Британцы нашли его «голое, не считая исподнего», тело – почти одна кожа да кости, почти отрубленная голова[1055]. Воспоминания о его правлении казались Калату кошмаром. «Каждый, – рассказывал Стейси Массону, – только и говорит что о злоупотреблениях им властью»[1056]. По меньшей мере двое «умерли от укусов его собаки»[1057]. Одной из излюбленных забав Лавдея было пригласить к себе в дом самых влиятельных людей Калата, тепло их принять, а потом со смехом таскать их за бороды из комнаты в комнату[1058].

За спиной у Ост-Индской компании была долгая история зверств и столь же долгая история стараний их скрыть. «Если бы ты видел, столько всего скрыто за кулисами, чего я только не повидал с тех пор, как стал писарем, – написал однажды Массону Джефсон, – то поразился бы, насколько беспринципны образованные люди, претендующие на высокие и благородные чувства»[1059]. Но затушевывать правду о Лавдее Стейси и Нотт не стали. В их докладах перечислены отталкивающие подробности содеянного им[1060]. В Калькутте затруднялись решить, что хуже: жестокость Лавдея или то, что правда о ней широко разошлась. «Его Светлость, – записал секретарь правительства Индии Томас Мэддок, – весьма встревожен»[1061].

Ост-Индская компания попыталась опередить волну, распространив среди редакторов газет и чиновников правительства слух, что Лавдей был сумасшедшим, а в его семье была предрасположенность к безумию»[1062]. Макнахтен, всегда спешивший прикрыть собственную спину, проявлял готовность всем вокруг рассказывать, что он «постоянно слышал, что главным недостатком натуры покойного офицера [Лавдея] была чрезмерная предвзятость к местным жителям. Если утверждения полковника Стейси обоснованы, то есть причины опасаться, что рассудок этого злосчастного офицера находился в помрачении еще задолго до его гибели»[1063]. «Все это, – писал Джефсон одному из своих друзей, – рассказывалось в ожидании того, что Массон поведает о делах в Калате, в частности о гибели тех двоих, кого Лавдей затравил собаками»[1064].

Массон просил разрешения вернуться в Калат для поиска своих бумаг. Там он находился бы в окружении британской армии, в сердце пустыни, без шанса на побег. Но Бин категорически ему отказал. Стейси не мог этого понять. «Они что, боятся, – писал он Массону, – как бы вы не подкупили охрану, не сколотили армию из арабов и не захватили княжество Калат? Как странно!»[1065] Он сам понемногу собирал бумаги Массона, но значительная часть трудов его друга оказалась безвозвратно утрачена. Стейси сообщил ему об этом как можно аккуратнее. «Боюсь, ваши книги пропали – во всяком случае, на какое-то время, – писал он. – Я пообещал награду и дружескую помощь тому, кто вернет их вам или мне»[1066].

Надежды Массона неумолимо таяли, от них уже мало что осталось.

Был уже разгар зимы, близилось Рождество. В отчаянии Массон гадал, сколько еще перемен сезонов он застанет в неволе. Он не знал, в чем его, собственно, обвиняют: в шпионаже на Россию, в путешествиях без надлежащих документов или в чем-то совершенно другом? Охрана, не отходившая от дверей камеры, относила все его письма прямиком Бину. Всего одна новость радовала: его дело перешло на рассмотрение к Эндрю Россу Беллу, начальнику Бина. Белл писал Массону вкрадчивым официальным тоном с вопросом: «Не передавали ли вы в распоряжение врагов британской власти сведения, которые могут быть полезны им в ходе наступательных действий или побудить их к суровому обращению с лейтенантом Лавдеем, их пленником?» «Должен напомнить вам, – грозило то же письмо далее, – как важен вопрос, заданный выше, для вынесения решения о вас как о преданном подданном британского правительства»[1067]. Стейси, вернувшийся в Кветту, ежедневно навещал Массона и помогал ему в подготовке защиты. Одновременно он заботился, чтобы Массон не мерз в камере. «Передаю вам сукно, – писал он ему. – Простите, но это лучшее, что есть, оно поможет хотя бы от холода»[1068].

Стейси был полон решимости вернуть другу доброе имя. «Будьте так любезны передать мне записку, которую вы написали на обложке одной из книг, ту, что я прочел у вас в тюрьме, – просил он Массона. – Она слишком убедительна, чтобы ею пренебречь»[1069]. «Мне стыдно за ту непочтительность, от которой страдает без всякой вины мистер Массон, – писал Стейси Бину. – Это самое ужасное обращение!»[1070] «Я делаю все, что, знаю, сделали бы вы для меня, – писал он самому Массону. – Я прошу их не об услуге, а о справедливости»[1071]. В глубине души Стейси не сомневался, что «и Бин, и Хаммерсли уверены в ошибке, из-за которой мистер Массон не только томится в заключении, но и терпит невероятные лишения», и ищут способы снять с себя ответственность[1072].

Рождество Массон провел в одиночестве, под наблюдением охраны[1073]. «Мне так жаль, что вы не можете сменить застенок на место у моего костра», – писал ему из Калата Стейси. Доброжелатели Массона в Калате, даже из числа тех, кто стерег его в Кровавой камере, не могли поверить, что он опять в неволе. Один из них просил Стейси «освободить [Массона]; я сказал тому бедняге, что это не в моей власти, но что удерживать вас бесконечно они не смогут. Я уже предвижу публикацию ваших книг»[1074]. В Калате свирепствовал голод, и Бин запрещал Стейси покупать еду[1075]. «Мне нечего вам отправить, – писал он, – к тому же такие траты при нынешних обстоятельствах не дозволяются, да я и не знаю там никого из тех, кто принимает решения»[1076]. Этого было достаточно, чтобы Стейси отчаялся. «Я этих людей совсем не знаю, – писал он Массону. – Вот бы здесь оказались вы!»[1077]

Бину пришлось, наконец, письменно изложить свои доказательства. Все новогодние дни он корпел над бумагой. Несколько месяцев назад он полностью утратил контроль над своей территорией, и положение продолжало ухудшаться[1078]. «Этот болван Бин, – шептались в Калькутте, – уже причинил Массону все гадости, какие только мог, и теперь растерян из-за нового поворота дела»[1079].

За неимением другой отдушины Массон пристрастился к сочинению длинных писем в газеты – грустных и издевательских, делавших из Ост-Индской компании «посмешище»[1080]. «Я полон решимости, – предупреждал он Bombay Times, – насколько хватит сил, клеймить недобросовестность и подлость тех, кто подбил дурных или глупых людей подвергать сомнению мою честь и честность»[1081]. Стейси пытался снизить градус его негодования – безрезультатно. «Думаю, стоит пускать в ход факты и избегать любых высказываний, сделанных в сердцах, – учил он Массона. – Конечно, трудно говорить о вашей неволе и о ее условиях без боли. И все же, облекая ее в слова, вы не способствуете успеху дела»[1082].

В конце концов, продержав Массона взаперти много месяцев и всласть помучив его вшами, Бин нехотя признал, «что не выяснено больше ничего, что устанавливало бы нелояльность мистера Массона как британского подданного»[1083]. Иначе говоря, дело Массона рассыпалось. «Пусть каждый, кто прочтет письмо капитана Бина, – писала Bombay Times, – попробует назвать более нелепый документ! Если же кто-то назовет, нам придется заключить, что его познания по части глупостей дипломатии оставляют желать лучшего»[1084].

Массон оставался для Ост-Индской компании болезненной занозой с момента своего появления в Кветте. По мере того как Массоном начинали больше интересоваться газеты, он все сильнее превращался в реальную угрозу[1085]. Какой-то секретарь в Калькутте с подозрением шепнул Джефсону: «Ты [Массон] не в состоянии никому служить»[1086]. Даже когда Массон сидел в тюрьме, его разведывательная сеть не давала сбоев. В прессе стали появляться факты, которые бросали тень на Бина. «Один зерновой подрядчик из Кветты, – докладывал Массон, – обанкротившийся и пригретый Бином, прославился тем, что ему списали все прежние долги и ссудили еще 300 000 рупий»[1087]. Вскоре половина Индии сплетничала о некомпетентности Бина. Одна мысль о том, что Массон, странствующий по Афганистану и задающий неудобные вопросы, примется строчить опасные письма, могла вызвать ужас. Даже в случае полного оправдания, гласил документ лондонского совета директоров компании, «было бы полезно, в том числе и для самого [Массона], чтобы он покинул наши края, хотя бы на время, не сталкиваясь с ограничениями и не опасаясь наказания»[1088]. «Этот человек, насколько я понимаю, весьма недоволен (хоть и безосновательно) обращением с ним со стороны британских властей, – писал Макнахтен, – поэтому я предложил бы его светлости рассмотреть следующее предложение: запретить ему путешествия во избежание причинения им дальнейшего вреда»[1089].

Бин допросил всех до одного свидетелей осады Калата, от Наваз-Хана до слуг Лавдея. «Все они, – указывал Бин в своем отчете, – сходятся в том, что показания мистера Массона полностью соответствуют действительности и освобождают его от любых подозрений в том, что он мог быть каким-либо образом замешан в происходивших в Калате политических событиях, не считая того факта, что он находился в заключении вместе с лейтенантом Лавдеем, а затем был отпущен для передачи писем»[1090]. «Я считаю вас полностью свободным от подозрений, – написал Бин Массону. – Сожалею, что это недоразумение привело к тому, что вы были задержаны на столь долгий срок»[1091].

«Поскольку вам более не требуется присутствие чапрасси, – обратился Хаммерсли к Массону так, словно тот сам просил держать его под замком, – я их отзываю»[1092]. Бин хранил теперь полное молчание. Он твердо верил в концепцию делегирования.

Массон был свободен.

Вот только мир, в котором он оказался, успел сильно измениться. В нем появились ограничения и границы, места, куда он не мог отправиться. Афганистан был для него закрыт. Горизонт сузился, бескрайние просторы ушли в прошлое.

Массон покинул Кветту на своих двоих, без гроша, унося с собой лишь считаные книги, остававшиеся у него. «Страна была настолько разорена, – пишет он, – что я перестал узнавать места, где побывал 14 лет назад. Деревень, прежде цветущих, больше не существовало; в тех, что сохранились, уже не было рощ, исчезли даже рощи мелких деревьев и кустарники, когда-то столь обширные. Страх заблудиться, преследовавший меня когда-то, исчез, ибо теперь четкими ориентирами служили белеющие повсюду скелеты верблюдов и других животных»[1093].

Массон брел по дороге, вымощенной костями. Порой он озирался и застывал при виде того, как Кветта и горные проходы, ведущие в Афганистан, пропадают за горизонтом. Снова Александрия ускользнула у него из рук.

«В мире есть всего одна хорошая вещь, – гласит любимая в Калате и Кветте загадка. – Враг погнался за ней, и она убежала. Ее уже не вернуть ни молитвами, ни мольбами».

Враг – это время.

Хорошая вещь, безвозвратно изгнанная из этого мира, зовется надеждой[1094].

20

Человек, который хотел быть королем

9 марта 1841 года, ближе к вечеру, по ступенькам Азиатского общества в Бомбее поднялся странный человек. Его бритая голова была обмотана тюрбаном. По одежде трудно было определить, кто он: некоторые приняли его за турка[1095]. Люди останавливались и смотрели, как Чарльз Массон исчезает за белыми дорическими колоннами и тонет в прохладном нутре огромного неоклассического здания, нависшего над бомбейской гаванью.

Массон быстро понял, что за внушительным фасадом его ждут только пыль и безответственная болтовня. «Общество и впрямь располагает залом, в котором стоят на полках мумии, 2–3 бутылки со змеями и индуистский божок, – пишет со вздохом Bombay Times. – Тут нечему удивляться, в отличие от музеев Лондона, Калькутты и даже, быть может, музеев в графствах Англии и Шотландии, которые могут предоставить больше сведений о всевозможных артефактах, древностях и естественной истории Западной Индии, чем музеи ее же столицы»[1096]. Когда Массон вышел и вдохнул вечерний воздух, утомленный скучными бюрократическими дискуссиями и осмотром змей в склянках, он и сам чувствовал себя экспонатом, едва-едва сбежавшим из банки с формалином.

Закатное солнце окрашивает Бомбей в золотые тона. На мгновение забываются пот и напряжение дня, океанский бриз освежает воздух, город полнится смехом и перспективой. Пока Массон вяло изображал интерес к разлагающимся мумиям Азиатского общества, а солнце уже касалось волн, в нескольких кварталах оттуда, на Марин-драйв, собрались парсы Бомбея. Все они, «приехавшие верхом и пришедшие пешком, уселись на траву или прибрежный песок»; одеты они были «в белые одежды»[1097]. Парсы пришли в Индию из Персии более 1000 лет назад. С собой они принесли легенды об Александре Македонском – внушающие страх рассказы о свирепом безжалостном царе, несшем только смерть и разрушение[1098]. Для общины парсов и для других зороастрийцев Александр был воплощением зла, которому все равно, на какую гору трупов вскарабкаться. Лишь бы нашла воплощение его мечта.

Даже греческие и римские авторы знали, что Александр Македонский совершал ужасные поступки. Он снес до основания город Фивы: после него среди дымящихся руин остался стоять всего один дом. После захвата Тира Александр перебил всех местных мужчин боеспособного возраста и продал в рабство женщин и детей. Квинт Курций Руф пишет: «О том, сколько было пролито крови, можно судить хотя бы по тому, что внутри укреплений города было казнено 6000 воинов. Печальное для победителей зрелище было подготовлено яростью царя: 2000 человек, на убийство которых уже не хватило ожесточения, были пригвождены к крестам на большом расстоянии вдоль берега моря»[1099][1100]. То же произошло в Газе: все мужчины боеспособного возраста были перебиты, а женщины и дети проданы в рабство. Персидский губернатор Газы Батис отказался молить о пощаде, даже видя, как рубят всех вокруг него. «Я заставлю его прервать молчание, – изрек Александр, – и если не слова, то исторгну из него хотя бы стоны!»[1101] Продетыми в петли кожаными ремнями Батиса, еще живого, привязали к задку колесницы Александра. «Кони потащили его вокруг города [Газы], а Александр хвалился тем, что, придумав такую казнь врагу, он подражает Ахиллу»[1102][1103]. Разница состояла в том, что, когда Ахилл таскал Гектора вокруг троянских стен в «Илиаде», Гектор был мертв.

Для зороастрийцев одно из зверств в легенде об Александре превосходило все прочие. Великий город Персеполь, столица Персидской империи, находился на продуваемом ветрами плоскогорье у подножия гор Загрос. Ни одна вражеская армия не видела его и не мечтала его захватить. Поколениями в Персеполь стекались богатства обширной Персидской империи. «Был этот город самым богатым из всех существующих под солнцем»[1104], – писал греческий историк Диодор[1105]. Но Александр Македонский захватил Персеполь, разграбил и сжег дотла царский дворец, церемониальное сердце империи.

Согласно легендам зороастрийцев, в дворцовой библиотеке Персеполя хранились священные тексты их религии. Но библиотека погибла в устроенном Александром пожаре. «Триста лет распространялась по миру наша вера. А потом Зло соблазнило Александра Проклятого, – гласит зороастрийская легенда. – Архивная крепость берегла нашу веру, наши традиции, наши священные тексты, написанные золотой тушью на бычьих шкурах. Враг, злодей, безбожник, Александр Проклятый украл и сжег их… Так пошатнулась традиция, так в мир пришло сомнение, неуверенность, раздоры»[1106].

Сожжение Персеполя прославлялось многими британскими историками. Сэр Мортимер Уилер[1107], стоя на его развалинах, назвал устроенный Александром пожар «путеводной звездой в истории Азии»[1108]. «Изучать то, что последовало за Персеполем, – это изучать два величайших достижения Александра: системную цивилизацию диких восточных областей старой Персидской империи и итоговое появление цивилизационного континуума множества наций и культур между Средиземным морем и Гангом. Этот континуум никогда не был уничтожен полностью»[1109]. Когда археологи начали раскапывать Персеполь, оказалось, что пол дворца покрыт слоем пепла толщиной почти метр. Это и был «цивилизационный континуум» Александра Македонского: пожар и руины.

Через 2000 лет после уничтожения Александром Персеполя парсы Бомбея продолжают рассказывать о событиях того дня. Из поколения в поколение они видят позади Александрова величия тени, невидимые для других. «Ложись спать, – поют в детской колыбельной парсы, – не то тебя заберет Александр».

* * *

В Кабуле «второму Александру» было не по себе. Бёрнс знал, что британская оккупация сталкивается с проблемами. «Не надо было сюда приходить, не надо было никого обманывать лживыми речами», – пишет он[1110]. «Кажется, его задача в Афганистане – получать ежемесячно много денег и давать советы, которым никто никогда не следовал, – пишет историк Джон Кей. – Многим хватило бы и этого. Многим – но не Бёрнсу. Он говорил, что ему нужна ответственность, а при Макнахтене у него не было ее и в помине»[1111]. Бёрнс боялся, что власть Шуджа-Шаха ослабевает, но никто не заботился к нему прислушаться. «Если бы они и вправду хотели правды, то я с радостью ею делился бы, но им подавай согласие, совпадение взглядов; что ж, на это я тоже готов, но моя совесть не настолько растяжима, чтобы одобрять эту династию. Только, мама, оставим это между нами»[1112]. «Молчи, – приказывал он себе, – бери плату, делай только то, что тебе приказывают, и довольствуйся этим. Они принесут в жертву тебя, меня, любого, глазом не моргнув»[1113].

Массон больше года ждал известий о своей книге. В самые черные дни страницы, которые он со всей осторожностью упаковал и отправил с Поттинджером в Лондон в 1840 году, дарили ему надежду. «Я на них надеюсь, они должны обеспечить мне средства на продолжение путешествий», – рассуждал он[1114]. Поттинджер уверял его, что издатель Джон Мюррей примет его под свое крыло. «Для меня было бы величайшим успехом как понимание такого крупного издателя, как мистер Мюррей, – отвечал ему Массон, – так и то понимание, что мои будущие сочинения, переданные в Англию, будут им приняты. Зная о нем только хорошее, я не сомневаюсь, что он поступит со мной по справедливости, как если бы я сам защищал свои интересы»[1115]. Несколькими годами ранее Мюррей заработал целое состояние для Бёрнса; получи Массон хотя бы часть такой суммы, он смог бы вернуться в Афганистан и снова двинуться по следу Александра Македонского.

Рукопись Массона попала в кабинет Мюррея 11 июля 1840 года[1116]. Мюррей возился с ней несколько месяцев и в конце концов отверг ее[1117].

Массон написал душераздирающий протест против вторжения в Афганистан и против людей, стоявших за этим: от его текста волосы вставали дыбом. Оккупация казалась успешной, и ни Мюррей, ни Поттинджер не видели аудитории для такой яростной антивоенной книги[1118]. Узнав в начале 1841 года о решении Мюррея не печатать книгу, Поттинджер написал ему, что Массона это убьет. «Полагаю, я отчасти подготовил его к этому в нашей переписке. С самого начала я указывал ему, что стиль и содержание большей части книги не отвечают вкусам читающей публики нашей страны»[1119]. В разгар британского увлечения Афганистаном Мюррей не позволил высказаться одному из самых резких критиков войны.

Массон ничего этого не знал, пока не попал в Бомбей. Там его не ждали, вопреки надеждам, кругленькая сумма и свеженапечатанные книги: вместо этого он получил письмо с отказом. «Никто из респектабельных книготорговцев в Англии не станет издавать [на свой страх и риск] какой-либо труд с критикой государственных деятелей и принимаемых мер, – объяснили ему. – Они справедливо указывают, что этим занимается ежедневная печать и что в книгах о путешествиях подобная критика неуместна»[1120].

Массон провел в Афганистане больше времени, чем все остальные британцы, вместе взятые, но не мог добиться того, чтобы его услышали. Стейси убеждал его не медлить ни минуты, а согласиться на сотрудничество с первым же издателем, которого он сможет найти в Бомбее. «Задержка с изданием ваших бумаг лишает их половины ценности, тем не менее я надеюсь, что они будут изданы. Я бы напечатал их в Бомбее – я имею в виду сюжет о вашем пленении людьми из народа брагуи[1121], а потом англичанами, кормившими вас хлебом и бараньими потрохами с базара!!!!»[1122]

О Массоне шептались, как могло показаться, повсюду[1123]. «Подоспел доклад Белла, – писал один чиновник Ост-Индской компании, – полностью обеляющий Массона, утверждающий, что оснований подозревать его вообще никогда не существовало, и рекомендующий выплатить ему компенсацию за несправедливо причиненные лишения»[1124].

Массон пользовался любой возможностью, чтобы ускользнуть от британского сообщества Бомбея. Обмотав голову тюрбаном, он переправлялся в лодке через бухту, чтобы оказаться подальше от унылых строений и аккуратных лужаек колониального города и насладиться пышной зеленью холмов на острове Элефанта. Там он карабкался по склонам, заросшим тамариндами и пальмами, и спугивал обезьяньи стаи, скрывавшиеся в древних индуистских храмах в пещерах на главной горе Элефанты.

Храмы на Элефанте – одно из главных чудес Индии. Внутри пещер зрение не сразу привыкает к темноте, а потом ему предстают окружающие сокровища: вырезанные на каменных стенах пещер фигуры Шивы, кажущиеся живыми, как будто их изваяли только вчера, хотя их возраст – 1500 лет, они ровесницы восточноримского императора Юстиниана, правившего в Константинополе. (Каменный слон, которому обязан своим именем остров, перекочевал в музей, где теперь молча показывает зад безголовой статуе лорда Корнуоллиса[1125].) Часами Массон просиживал в пещерах, рисуя и мечтая. Колониальный Бомбей с его крикетными площадками и балами создавался с целью сгладить ностальгию по Британии. Но Массон боролся с ностальгией иного рода – по тому миру, который Ост-Индская компания называла «чуждым и нецивилизованным», а он называл своим домом[1126].

Массона мучило одиночество. Он не знал, что готовит ему будущее. Он не наскреб бы в кармане и одной рупии. Афганистан был для него закрыт. «Я занимал низкое положение, а стремился ввысь, – написал Массон однажды. – Оказалось, моя цель тщетна. Я сожалел об утрате содержания и был уже не против скромного положения»[1127]. Десять лет назад он пустился на поиски Александра Македонского. На этом пути он лишился всего.

Для древних греков погоня за самыми своими честолюбивыми мечтами означала рисковать всем, что имеешь. Потос был не просто заветным – он был самым опасным желанием. Потос Александра привел его к гибели. В возрасте всего 32 лет владыка мира умер в Вавилоне совершенно сломленным. И вот теперь Массон опасался, что тоже стал жертвой своих мечтаний.

В Калате Стейси искал пропавшие бумаги Массона. Мир становился все более хрупким: Насир-Хан бежал, Ост-Индская компания проявляла все больше нетерпения. «Между нами говоря, – писал Стейси Массону, – я отправлюсь к этому бедняге совершенно один»[1128]. В конце июня Стейси, нарушив приказ и каждую минуту ожидая пули в голову, приехал в кишлак, где укрывался Насир-Хан. «У нас нет к тебе недоверия, – сказал Стейси один из помощников Насир-Хана, убедившись, что им не грозит появление британской армии. – Ты расстался с друзьями и удобным домом, подался в дождь и холод, чтобы вместе с нами испытывать лишения. Ты пришел к нам один, совсем без сипаев[1129], поэтому мы чувствуем, что ты честный человек и наш друг»[1130]. Оставшись наедине с наследным принцем Калата Насир-Ханом, Стейси, обессиленный и безутешный, не выдержал и «дал волю слезам»[1131].

Спустя несколько дней Насир-Хан отправился в одиночку в Калат. «Когда он сел на коня, помощники вцепились в уздечку и взмолились: “Езжай куда угодно, только не к ференги!” Но он заупрямился и ответил, – писал Стейси Массону, – что поедет прямо в Калат. “Если полковник меня убьет – Кабул [да будет так], если пленит – Кабул, если усадит на отцовский трон – Кабул. Я еду навстречу своей судьбе”»[1132].

Позже, когда все уже было позади и Насир-Хан занял отцовский трон, полковника Стейси поманил к себе старый седобородый воин. «Если бы ты не послал за Ханом, – сказал он ему, – мы ушли бы в горы, а раз мы не могли драться с вами на равных, то решили задерживать всех дак [гонцов], нападать на караваны и по-всякому тревожить ваши лагеря. Ни один сипай больше не вышел бы из ворот Калата по нужде»[1133].

«Теперь, при Хане, вернется Массон-Сагиб», – говорили друг другу жители Калата[1134]. Так, по крайней мере, писал Массону Стейси. Это был намек размером с Гималаи. Стейси знал, кого благодарить за свой успех. «Спасибо вам за добрые советы, – писал он Массону. – Я чрезвычайно признателен вам, и будьте уверены, что это благодаря вам я достиг того, что все считали невозможным»[1135]. Он полагал, что теперь его друг сможет привлечь к себе внимание. «Если меня назначат в Калат, вы примете должность у меня в подчинении? Могу я просить у властей вашего назначения? – спрашивал он. – Если да, то на каких условиях, на какое жалованье?»[1136] «Денег немного, зато вас будут окружать друзья, и, надеюсь, со мной вам будет хорошо»[1137].

Ответа из Бомбея не было. Письма Стейси – все более удивленные и тревожные – накапливались месяцами. «Долго еще вы будете молчать? – в нетерпении спрашивал он Массона. – Все ваши друзья здесь очень хотят, чтобы вы вернулись. Дня не проходит, чтобы они не спросили, есть ли от вас известия. Умоляю, напишите»[1138]. «Вы в том же состоянии блаженной неопределенности, что и я? – опять писал он спустя несколько недель. – Потому и не пишете? Бог знает, найдет ли это письмо вас в Бомбее. Если да, то очень прошу, напишите, сообщите о ваших нынешних намерениях»[1139]. Но Массон никак не мог заставить себя ответить.

Он все глубже погружался в депрессию. Его воззвания к Ост-Индской компании не имели последствий. «Шли месяцы, но никто не обращал на него внимания»[1140]. В конце концов ему категорически заявили, что «любой, кто без надлежащего паспорта и рекомендаций вздумает рисковать своей безопасностью в чужом нецивилизованном краю, сам понесет ответственность за свои недозволенные и опрометчивые действия»[1141]. Деньги из Лондона все не приходили. Злоключения в Калате вконец разорили Массона, он сидел без гроша. А без средств дальнейшие раскопки были невозможны; даже если бы он добрался до Афганистана пешком, то ничего не добился бы там, не имея возможности купить лопату, перо и бумагу, без крыши над головой. Он чувствовал себя «парализованным»[1142].

Не проходило дня, чтобы Массон не получил дюжину удручающих свидетельств собственного бессилия[1143]. Он видел одну-единственную возможность заявить о подлинности своей истории. Но она была чрезвычайно далеко, в Лондоне: там он мог бы найти издателя, который рискнул бы предъявить миру его труд. Там он сумел бы пристыдить Ост-Индскую компанию и принудить ее покрыть хотя бы часть его потерь в Калате[1144]. «Не сомневаюсь, что совет [директоров компании] в ответ на твое обращение выплатит полную компенсацию, – писал ему Джефсон. – Главное, не забудь, что плоды твоих долгих трудов не должны быть утрачены по вине какого-нибудь безумца или дурня»[1145].

Массон не мог себе позволить морское путешествие в Британию, поэтому строил планы, как попасть на родину посуху, хотя и был не в состоянии предпринять столь длительный и рискованный вояж. Один из немногих оставшихся у него друзей в правительстве вмешался и нашел ему место в каюте судна Ост-Индской компании. «Не могу не прийти на помощь предприимчивому путешественнику, – писал этот друг, – хотя, боюсь, у нас ничего не выйдет»[1146]. Массону сообщили о плане всего за несколько дней до отплытия корабля. Скрежеща зубами, он в последний раз произнес слова благодарности.

После 20 лет в Индии у него оставалась всего неделя на прощание.

Собирать ему было почти нечего. Он покидал Индию почти таким же неимущим, каким был рядовой Джеймс Льюис, сошедший по сходням корабля «Герцогиня Этхол» в 1822 году.

В Кабуле Макнахтен тоже собирал вещи. Его переводили в Бомбей, и он сдавал дела Бёрнсу. Большей части его оккупационной армии тоже приказывалось возвращаться в Индию. «Наконец-то главнокомандующий! – ликовал Бёрнс. – Боюсь, правда, что меня утвердят дипломатическим агентом, а не посланником. А жаль; но главное – власть и управление, остальное неважно»[1147]. Он был так рад, что забыл обо всех прежних сомнениях и страхах.

Даже в сотнях километров от него, в Бомбее, Массон видел, что дела в Афганистане идут из рук вон плохо. За несколько дней до отплытия корабля он и Джордж Бьюст, издатель Bombay Times, пытались вчитаться в последние сообщения оттуда. Массон «указывал доктору Бьюсту на невозможность для Бёрнса остаться в Кабуле без войск и твердил о своей уверенности, что вопреки всему сказанному раньше он найдет доводы, чтобы их задержать. Я говорил, что удивлюсь, если его стерпят в Кабуле даже с войсками». Повсюду ходили слухи о назревающем восстании против британцев, и Массон говорил Бьюсту: «Если оно произойдет, то, помяните мое слово, приведет к разгрому армии»[1148].

Массон не знал и не мог знать, что восстание уже началось. Возглавлял его давний друг и сторонник Массона, сын Дост-Мохаммеда Акбар-Хан. Когда-то Массон и Акбар-Хан пили вместе чай в кабульском дворце и рассказывали друг другу разные истории. На крыше, высоко над городом, они погружались в прошлое, перебирали находки из Баграма и восторгались красотой изящных статуэток… И вот теперь Акбар-Хан дерзнул отнять свою страну у Ост-Индской компании.

Если у тебя осталась хоть одна правдивая история,

То сядь и поведай ее.

Поведай о битвах молодого льва,

Поведай о герое Акбаре,

Разбившем чужестранцев в пыль и прах[1149].

1 ноября 1841 года пароход Ост-Индской компании Berenice готовился к отплытию из Бомбея. На борт торопливо затаскивали последние тюки с почтой, в котлы забрасывали уголь, отдавались концы, начинали вращаться два больших гребных колеса. Массон провожал взглядом удаляющуюся сушу, форт и верфи, длинную дугу набережной Марин-драйв, остров с могилой Пир-Хаджи-Али-Шаха, бесконечную, невероятно узкую дамбу, связывавшую остров с материком. (Могила Хаджи-Али, к которой пристроен ныне Центр его имени, и по сей день прощается с путешественниками, мчащимися на север, в аэропорт.) Вдали исчезали Башни Безмолвия, где парсы Бомбея поколениями смиренно оставляли своих мертвецов на волю ветров, солнца и стервятников.

Массона мучил страх, что вскоре всей его истории придет конец. Оставалось лишь дописать ее финальные строчки.

Он написал:

Усмири свои желания и знай,

Что несбыточен желанный тебе рай.

Счастлив тот, кто большей радости не знает,

Чем вернуться и забыть блаженства рая[1150].

Тем временем «второй Александр» готовился к блестящему завершению своей собственной истории. Правда, порой Бёрнса терзали сомнения. «Я все спрашиваю себя, – писал он, – так уж ли я гожусь для высшей власти здесь, как хочу думать. Иногда мне кажется, что это не так, хотя вся власть в моих руках. В одном я полностью убежден: второе место – не для меня»[1151]. В тот вечер, когда пароход с Массоном на борту отходил от индийского берега, Бёрнс встретился со своим старым другом, индийским ученым Мохан Лалом, и тот предостерег его, что гнев против британцев нарастает и несет смертельную опасность. Бёрнс «встал с кресла и сказал со вздохом, что ничего про это не знает, но что пришло их время покинуть эту страну»[1152]. «Я очень устаю от восхвалений, – признается он в дневнике, – как, наверное, устану со временем от порицаний»[1153].

Прошло несколько часов. Глубокой ночью Бёрнса разбудили. По всему Кабулу вспыхнули бунты, никто не знал, что предпринять. Вместо того чтобы вступить в город, британская армия сидела по казармам с внешней стороны стен, позволяя Кабулу пылать. Дом Бёрнса в старом городе быстро окружила разъяренная толпа. Вскоре загорелись ворота. Бёрнс хотел было ускользнуть в одной набедренной повязке через черный ход, но его быстро узнали. «Сотни людей набросились на него и изрубили на куски». Перед смертью, падая, он слышал вопль всего города: «Это Сикандар!»[1154]

Утром вышедший на палубу Массон уже не увидел вдали Индию.

21

Фонарщик

Сумерки пахли опавшей листвой.

Чёрч-стрит в лондонском районе Эдмонтон – неприметная улица на севере города, вдоль которой тянутся викторианские дома, некогда белые, но успевшие посереть. При последних лучах солнца закутанные ребятишки, вбирая головы в плечи, торопятся по домам, не оглядываясь на каменную колокольню церкви Всех Святых. На кладбище при этой церкви прячется за деревьями неприметная могила. Место упокоения Чарльза Массона.

Покидая Бомбей в 1841 году, Массон и не подозревал, что его ждет безликая могила на лондонской окраине. В его планы входило неторопливо добраться до Британии, собраться с силами и вернуться в Афганистан, чтобы завершить начатое там. Корабль Berenice доставил его из Бомбея в Суэц. Оттуда он поехал через Египет на север, еще в одну Александрию, самый прославленный из всех городов Александра Македонского. Из Александрии, с южного берега Средиземного моря, он собирался плыть в Британию.

В Египте время и история выглядели по-другому. Последние десять лет Массон раскапывал то, что было для него седой стариной, продирался сквозь легенды и бесчисленных царей вспять, к Александру Македонскому. Но к тому времени, когда Александр пришел в Египет, Великой пирамиде в Гизе было уже более 2000 лет. От эпохи Александра она отстояла так же далеко, как он – от нашего. Греческих авторов, уверенных в древности своей культуры, в Египте ожидало жесткое осознание. Геродот радостно повествует о посрамлении фиванскими жрецами одного из его соперников, Гекатея Милетского. Тот имел неосторожность похвастаться перед жрецами, будто может проследить свой род на 16 поколений назад, до одного из богов. Геродот пишет, что жрецы пригласили Гекатея в свой храм, как потом и его, хотя Геродот «и не рассказывал им своей родословной. Они привели меня в огромное святилище [Зевса] и показали ряд колоссальных деревянных статуй»[1155]. Каждая из статуй изображала того или иного верховного жреца храма, поскольку традиция требовала, чтобы «верховный жрец ставил в храме еще при жизни себе статую. Так вот, жрецы перечисляли и показывали мне все статуи друг за другом: всегда сын жреца следовал за отцом. Так они проходили по порядку, начиная от статуи скончавшегося последним жреца, пока не показали все статуи. И вот, когда Гекатей сослался на свою родословную и в шестнадцатом колене возводил ее к богу, они противопоставили ему свои родословные расчеты и оспаривали происхождение человека от бога. Противопоставляли же они свои расчеты вот как. Каждая из этих вот колоссальных статуй, говорили они, это – пиромис и сын пиромиса, пока не показали ему одну за другой 345 колоссальных статуй»[1156].

В Каире Массон бродил по базарам Старого города, в гуще голосистых торговцев, среди рулонов тканей, груд пряностей и золота, среди верблюдов, ишаков и заблудившихся путешественников. Здесь выставлялось на продажу почти все, на что хватало его воображения, а также кое-что, чего официально никогда не существовало. Массон нырял в базарную толпу как рыба, истосковавшаяся по воде. Совсем скоро он уже болтал с лавочниками, допытываясь, как раньше в Кабуле, не знакомы ли они с торговцами старинными монетами. И вот уже на его ладони лежит монета Александра Македонского. Торговцы Каира и Гизы, занимавшиеся своим ремеслом уже более 4000 лет, умели удовлетворять потребности покупателей.

Массон поднес монету к свету, как делал когда-то в Баграме, когда только начал совершать свои открытия: там какой-то старик принес ему медную монету, навсегда изменившую его жизнь. Годы разочарований ничуть не притупили его инстинкт: он покинул Каир не с одной-единственной монетой Александра Македонского, а с целой коллекцией из 259 штук[1157].

Пока Массон торговался в Каире, Афганистан пылал. 23 декабря 1841 года Акбар-Хан убил Макнахтена и, провозгласив всеобщее восстание, осадил Кабул. Британской армии, расположенной вне города, очень не повезло: ее командиром оказался один из худших военных в истории страны, генерал Уильям Эльфинстоун, боязливый и нерешительный ипохондрик. Он неделю топтался на месте, а потом вместо того, чтобы ворваться в Кабул, где его армия смогла бы перезимовать за надежными стенами, отдал приказ отходить в Индию. Мужчины и женщины, солдаты и их семьи, больные и раненые – все побрели сквозь зимние снега длинной и чрезвычайно уязвимой колонной. Много лет назад, когда Массон зимой пересекал Афганистан, возвращаясь из Бамиана в Кабул, его чуть было не прикончил холод – и это при всем гостеприимстве, которое оказывали ему афганцы. Армия Эльфинстоуна, тащившаяся в направлении Индии, стала легкой добычей. За считаные дни от ушедших из-под Кабула тысяч людей не осталось вообще никого: одни погибли, другие угодили в плен.

Вернувшись в Британию, Массон застал в стране переполох. Донесения из Афганистана были одно другого хуже, какую газету ни возьми. «Никогда еще нам не приходилось сообщать читателям дома такие ужасные известия, как те, которые они сейчас прочтут, – писали в The Times. – Худшие наши страхи касательно афганского похода подтвердились. Последние два месяца одно несчастье следовало за другим, и теперь мы пребываем в полной неизвестности и тревоге, опасаясь, что худшее еще впереди»[1158]. Известие о гибели Бёрнса уже достигло Британии, но после этого из Кабула не было ни весточки. Неделями страна ждала новостей. Никто не знал, живы Эльфинстоун и его люди или мертвы, одержали победу или попали в плен. «День за днем, неделя за неделей, все то время, что прошло с предыдущего моего репортажа, я выискивал подлинные новости из Кабула, но напрасно. Каждое новое известие опровергает предыдущее, – писал корреспондент одной бомбейской газеты. – Мы в тревоге наблюдаем то, чему нет, вероятно, аналогов во всей индийской истории»[1159]. 13 января 1842 года до Индии добрался единственный выживший из всей армии Эльфинстоуна – врач Уильям Брайдон. Правда оказалась гораздо хуже, чем кто-либо мог вообразить.

Массона захлестнула холодная, серая британская реальность.

Вернуться в Кабул было невозможно. Из всех углов Британии и Индии доносились проклятия в адрес Афганистана и призывы к кровавой мести. Возможность спокойно жить среди афганских друзей канула в прошлое. Жизнь, полная путешествий и открытий, о которой мечтал Массон, стала недосягаемой. Он очутился на мели.

Когда-то Массон пришел в Афганистан как бродячий рассказчик. Обратный путь он проделал уже как один из самых уважаемых в Азии ученых. Людям во всем мире не терпелось узнать о его открытиях. Но, лишившись в Калате записей, над которыми работал в течение многих лет, он уже не мог с прежней легкостью донести до слушателей свою историю. Все наиболее выдающиеся находки Массона попали в руки Ост-Индской компании. Х.Х. Уилсон, библиотекарь компании, не собирался с ними расставаться. Вернувшись в Лондон, Массон узнал, что Уилсон не тянул с публикацией.

По замыслу Уилсона, историю Массона следовало рассказать так, как это делалось всегда: устами такого человека, как он, Уилсон, сидящего в кресле где-то в Оксфорде. Пока Массон выбирался из Калата и боролся за жизнь с капитаном Бином, Уилсон строчил, не поднимая головы. «Предполагаю грешным делом, – писал Массону Стейси летом 1842 года, – что многие ваши заметки всплывут в предстоящей публикации профессора Уилсона. Подозреваю, что вас уже предупреждали об этом»[1160]. Несколькими годами ранее Массон получил такое же предостережение от Поттинджера. «Уилсон предлагает включить в книгу все подходящие фрагменты вашего дневника и ваши зарисовки, – написал тот. – Я же придерживаюсь мнения, что никто не сделает это так хорошо, как вы»[1161].

Начав листать книгу Уилсона, Массон пришел к тому же выводу. Книга под названием Ariana Antiqua[1162] получилась толстой и роскошной: все оплатила Ост-Индская компания. Но почти все остальное было не так, как надо. Годы, проведенные в Кабуле, научили Массона одному: нельзя напрямую противопоставлять Восток и Запад. Уилсон же, наоборот, исходил из противопоставления греки/«варвары»[1163]. «Я высоко ценю общество тех, кого вы клеймите как варваров», – писал Массон[1164]. Он видел, как разные культуры тянутся друг к другу, учатся друг у друга, стараются друг друга понять. Уилсон же видел другой мир, где Азия была подчинена «высшей цивилизации и чистой вере» британского империализма[1165].

Бывший у Массона экземпляр Ariana Antiqua испещрен карандашными пометками. Сначала Массон поражался, потом отказывался верить своим глазам, потом рассердился. И чем дальше читал, тем сильнее сердился. «Существуют ли там развалины, – писал Уилсон об одном из регионов, – нет никакой возможности определить». Массон: «Есть, есть развалины»[1166].

Уилсон: «Весьма крупная часть страны, известная нам недостаточно; ее никогда не пересекали европейцы».

Массон: «Ах, Уилсон, старый пройдоха!»[1167]

Уилсон: «Найдено мистером Массоном в Баграме».

Массон: «Найдено не в Баграме»[1168].

Уилсон: «Одна из двух монет коллекции Массона».

Массон: «У меня много таких монет»[1169].

Уилсон: «Опознание невозможно».

Массон: «Прекрати, Уилсон»[1170].

Уилсон: «В соответствии с классическими сообщениями».

Массон: «Что за ложь!!!»[1171]

Переворачивая страницы, Массон убеждался, что годы его скрупулезной работы выброшены, как ненужный хлам. «Почерпнул ли он хоть что-нибудь у Ч.М.?» – спрашивает Массон со смесью горечи и уязвленной гордыни[1172]. С замиранием сердца он все более отчетливо осознает: Уилсон похитил его историю.

В апреле 1842 года Массон находит наконец издателя, готового рискнуть и издать его книгу. Но предложения Ричарда Бентли оказывается недостаточно даже для того, чтобы Массон оплатил проезд до дому на омнибусе, не говоря о продолжении путешествий. Об авансе речь не шла. Доля от прибыли появлялась только «после вычета из сборов от продажи расходов на печатание, бумагу, рекламу, оформление, если оно понадобится, и прочих непредвиденных расходов, включая выплату 10 % от полной суммы продаж, комиссии и страхования плохих долгов»[1173]. Это была негодная сделка, учитывая, что он посвятил своей работе всю жизнь.

Тем не менее Массон не терял надежды превратить свои слова в золото. Увы, литературная алхимия, как и любая другая, на самом деле сложнее, чем может показаться на первый взгляд. При всей ценности материала, при всей тщательности работы с ним, при осторожном выборе слов для заклинания результат чаще всего оказывается плачевным. Книга Массона вышла из печати осенью 1842 года. Его «Повесть о всевозможных путешествиях» (Narrative of various journeys) имела мало сходства с той книгой, которую он представлял себе и которую столько лет ждали его друзья. Его «алхимия наоборот», способная ввергнуть в отчаяние даже мистиков Кабула, превратила чистое золото приключений в обычную грязь.

Целых десять лет воображение помогало Массону выживать: его истории обращали подозрения в сердечность, сомнения – в доверие. Истории кормили и одевали его в самых диких уголках планеты. Они извлекали золото из земли, они привели Массона в затерянный город. Но теперь его слова утратили былую силу. «Полное отсутствие у автора воображения, – сетовала The Times, – делает его путешествия скучными»[1174].

Перед носом у Массона одна за другой захлопывались двери. Ост-Индская компания отказалась рассматривать вопрос о выплате ему какого-либо возмещения за противозаконное заключение в Кветте[1175]. «Мы рады оправданию мистера Массона, – писала компания генерал-губернатору Индии, – но мы согласны с мнением, что ему не положена компенсация»[1176]. (Джефсон, друг Массона, не сомневался, что Ост-Индская компания поступит правильно[1177]. Правда, на Рождество 1844 года выяснилось, что сам «Джордж Джефсон, Бэнкшелл-стрит, Калькутта, бывший владелец фирмы “Джефсон и Компания”», содержится в «тюрьме в Калькутте» за невыплаченные долги и просит о снисхождении[1178].)

Один из друзей Массона обратился в Британский музей с письменным предложением: раз музей разбирается со своей Азиатской коллекцией, то не следует ли его «попечителям пойти навстречу публике и найти применение для весьма достойного, замечательного человека, Чарльза Массона»:

Поскольку он находится в Англии, посвящая все свое время и помыслы одной цели и изучению немногих поврежденных предметов [монет], возвращенных по его ходатайству Ост-Индской компанией, ему удалось восстановить доклады, прочитанные ранее в Азиатском и, полагаю, других обществах. Знакомые с ним люди сходятся во мнении, что в знании древних монет этой части Арии [современных Афганистана и Пакистана] и вообще ее древней истории равных ему нет во всей Англии.

Если Британский музей сочтет возможным привлечь его ныне к работе, то, уверен, мистер Массон будет ему чрезвычайно признателен. Если нет, то, смею настаивать, это следует сделать. Я не прошу об услуге для мистера Массона, потому что обратиться к лучшему из знатоков – не значит оказать ему услугу. При этом, насколько мне известно, положение мистера Массона сейчас не из лучших, его единственный источник средств – жалкая пенсия… Он чрезвычайно скромен, что в наше время редкость, и занимается наукой единственно ради собственного интереса[1179].

Ответ музея был краток: «В услугах мистера Массона не нуждаемся»[1180].

С тех пор как Массон (тогда – рядовой Джеймс Льюис) впервые натянул мундир Ост-Индской компании, он знал одно: сильные мира сего не любят, когда их силу ставят под сомнение[1181]. Книга Массона грешила именно этим: его надежда, что «те, кто так своевольно злоупотребил вверенной властью, чья безумная опрометчивость превратила страну в руины войны, должны публично поплатиться своей репутацией»[1182], не разделялась в гостиных британского высшего света. «Он [Массон] пишет, что сэр А. Бёрнс с позором бежал из Кабула, – негодовал брат Бёрнса Дэвид. – Я бы спросил у мистера Массона, при каких обстоятельствах сам он бежал из Бенгальской артиллерии?»[1183]

Массон опоздал. Он клеймил войну в Афганистане и людей, развязавших ее, когда война была еще популярна, а люди эти ходили в героях. Но книга его вышла уже после войны и похорон погибших: теперь она воспринималась как сварливая критика задним числом. Тон британской прессы изменился после того, как Макнахтену отрубили голову. «Мы напоминали англичанам об ужасных итогах их действий в Индии, – писали в The Times, когда до Лондона дошли вести об афганской катастрофе. – Мы предостерегали их, что все это ненадолго, что происходят общенациональные восстания, с которыми не шутят»[1184]. Суждения Массона были, разумеется, пророческими: он предчувствовал приближающуюся беду. Но никто не пожелал его услышать.

Историки отмахивались от Массона как от «одного из первых мелких участников великой драмы в Центральной Азии, видя в нем разве что фонарщика, осветителя сцены, одного из тех, кто суетится, прежде чем поднимется занавес, и срывает жидкие аплодисменты зрителей, готовящихся хлопать весь вечер»[1185]. Дж. А. Норрис был к нему еще более безжалостен: он назвал Массона мелким человечком, «мучимым личной злобой»[1186] и «цепляющимся за юбки армии индусов»[1187]. Норрис добавлял с презрением, что Массон «сильно навредил репутации выдающихся людей»[1188].

В Америке примерно такая же судьба была уготована Харлану. Он ждал совершенно другого, когда возвращался домой, в Соединенные Штаты, через Египет и Россию. Перед отъездом из Индии он собрал ворох рекомендательных писем от американских миссионеров, восхвалявших «полковника Харлана» за его высочайшую квакерскую мораль и несокрушимую честность. «Мы, миссионеры и представители американских христиан на чужбине, – писал один из них, – уверенно обращаемся к вам, рекомендуя вашему благосклонному вниманию нашего друга полковника И. Харлана из Филадельфии, адъютанта и бригадного генерала бывшего эмира Кабула Дост-Мохаммеда»[1189]. Еще не добравшись до Каира, Харлан повысил себя и представился американскому консулу уже как «генерал Харлан». «Рост: 6 футов[1190]. Лоб: высокий, – было написано в его паспорте. – Подбородок: выпирающий. Волосы: темный шатен. Цвет лица: желтоватый»[1191]. В Санкт-Петербурге Харлан обхаживал некую русскую княгиню, называя себя сторонником американских борцов с пьянством[1192]. Проповедовать «полное воздержание»[1193] от спиртного в Петербурге XIX века было еще большим донкихотством, чем выдавать себя за афганского принца.

Харлан высадился на американском берегу, предвкушая дальнейшие громкие свершения. Он злорадно расписывал неудачу британского Афганского похода: все те, кто хвастался своей «доблестью, соперничающей с победами Александра Македонского»[1194], теперь были или мертвы, или посрамлены. «Бедствия Англии, – писал он, – это благословение для Америки»[1195]. Однако россказни о «следовании путями Александра в Афганистане»[1196] не приносили дохода в Уэстчестере, Пенсильвания. Харлан придумывал схемы обзаведения деньгами одна другой сомнительнее (верблюды! станки! виноград! собственный полк в американской Гражданской войне! судебная тяжба после мятежа этого полка!)[1197]. В октябре 1871 года Харлан умер. Среди имущества покойного его душеприказчики нашли лотерейный билет штата Кентукки[1198]. Он верил в удачу до самого конца.

Месяцы сливались в годы, Массон следовал многовековой рутине лондонского бедняка: борьба с квартирным хозяином; неудобства жизни вдали от центра города; друзья, которые неизменно богаче и удачливее его; невозможность свести концы с концами[1199]. Ричард Бентли, его издатель, внезапно засмущался, когда речь зашла о гонораре. По прошествии года с лишним Массон рассудил: «Разумно было бы приступить к выяснению наших финансовых отношений. Я не получаю ответов на свои обращения и снова довожу это до вашего сведения»[1200]. Бедность ставила его в позу смиренного просителя. Однажды, сев за письмо, он начал его со слов «приношу свои извинения», зачеркнул их, написал «извиняясь за…», зачеркнул и это, после чего, плохо скрывая негодование, пришел к формуле «…с просьбой меня извинить (если в ней есть необходимость)»[1201].

В 1844-м, после многих лет тревоги от общения с дамами в возрасте менее нескольких сотен лет и еще не лежавшими в земле, Массон внезапно женился. Его избранница, Мэри Энн Килби, взяла фамилию, которую он придумал для себя когда-то в Индии, и стала Мэри Энн Массон[1202]. Он не сразу преодолел свою застенчивость во всем, что было связано с интимной жизнью, и первый их ребенок появился на свет только в 1850 году. Это был мальчик, Чарльз Льюис Массон. В 1853 году родилась дочь, Аделаида Массон. Семейная жизнь в предместье давалась Массону нелегко. При попытках писать он был вынужден вывешивать большую табличку, на которую вряд ли кто-то обращал внимание: «Прошу соблюдать тишину!»[1203]

Порой Массон садился в омнибус и ехал из своего Эдмонтона за 14 километров, в центр Лондона. Выйдя на остановке «Холборн», он сворачивал за угол и оказывался перед Британским музеем. Там он сиживал в читальном зале, полном книг, в обществе голодных ученых из числа лондонских интеллектуалов низшего сословия, а также прогуливался по галереям. Даже в Лондоне ему трудно было сбежать от тени Александра. Одним из самых высоко ценимых экспонатов в коллекции Британского музея был саркофаг фараона Нектанеба II[1204]. Когда его раскопали, многие приняли его за саркофаг самого Александра[1205].

С наступлением сумерек Массон нехотя покидал музей, опять садился в омнибус вместе с мелкими клерками и служащими контор и долго ехал обратно домой.

Ему всегда снилось одно и то же: его старый дом в Кабуле и летние фрукты Афганистана. «Можно ли забыть счастье тех мест? – грустно вопрошал Бабур, первый император Моголов, тоскуя по своему любимому городу. – Недавно мне привезли дыню из Кабула. Разрезав ее и вкусив, я испытал непередаваемое волнение. Каждый съеденный кусок сопровождался рыданием»[1206]. Бабур скучал по своим кабульским садам. Массон проводил в этих садах, давно разрушенных и заросших, радостные летние вечера, вдыхая густой аромат роз, наблюдая за игрой в чехарду, слушая певцов и рассказчиков. Теперь, зябкими лондонскими зимами, Массон вспоминал песни на сладостные и грустные стихи Хафиза, которые сам он пел в замках и в городах на краю света:

Любовь научила меня говорить

И с той поры

Каждое сказание,

Каждое мое слово

Разносится по всему миру.

Но не называй меня мудрецом,

Не называй блестящим

Или истинным.

Я знаю себе цену.

Слишком хорошо знаю я Хафиза.

Он не знает ровным счетом ничего.

Массон так и не вернулся в Афганистан.

Он умер 5 ноября 1853 года от «неустановленной болезни мозга»[1207]. Вряд ли в английском языке можно найти что-либо ближе к понятию «потос».

Людям, открывающим затерянные города, не уготованы затерянные могилы. Генрих Шлиман, раскопавший древнюю Трою, и поныне парит над Афинами. Его гробница – главная на Первом кладбище города: это неоклассическая стилизация под один из храмов Акрополя. Перед «храмом» Шлимана высится его бюст с изображениями, живописующими его раскопки: сам Шлиман в широкополой шляпе, с «Илиадой» в руке, грузит в тачку свои драгоценные находки. Этот мавзолей превратился в одну из самых причудливых достопримечательностей Афин. Наверху гробницы высечено на древнегреческом языке послание археолога миру: «Шлиман Герой».

Генрих Шлиман любил небылицы даже больше, чем Чарльз Массон. В наши дни ученые делятся на тех, кто считает его просто лжецом, и тех, кто называет его «патологическим лжецом»[1208]. Он надул Ротшильдов, отгружая партии золотоносного песка[1209]. Он сочинял страшные отчеты про то, как выжил при Великом пожаре в Сан-Франциско в 1851 году, хотя тогда не приближался к Сан-Франциско даже на пушечный выстрел[1210]. Найдя в Трое тайник с золотом и ценными предметами, Шлиман назвал его кладом Приама по имени мифического царя Трои (находка не имела никакого отношения к Приаму). Диадема и кое-какое золото стали «драгоценностями Елены» (Елена тоже была совершенно ни при чем). Шлиман увешал драгоценностями свою жену Софию и поставил ее перед фотокамерой; эта фотография стала легендарной.

Шлиман не слишком церемонился при раскопках. Он предпочитал динамит. Подобно Баграму, Троя была многослойной – город, возведенный поверх других городов. Шлиман был уверен, что древнейшие, самые нижние слои представляли собой гомеровской город, и подрывал все, что лежало выше, чтобы до него докопаться. К несчастью, древнейшие слои Трои принадлежали к бронзовому веку и были на 1000 лет старше того периода, когда могла бы случиться историческая Троянская война. То была серьезная ошибка, как если бы начало правления королевы Виктории отнесли к 2837 году вместо 1837-го. Ныне Шлимана славят как первооткрывателя гомеровской Трои, хотя на самом деле он ее разрушил. Слои, лежащие ближе всего по времени к городу Гомера, были превращены им в пыль и руины.

В современном Новом музее Берлина маленькая бронзовая голова Шлимана водружена на почетное место. Забыта его украденная диссертация. Отметена вся его ложь и склонность к грабежу. Золото Трои по-прежнему называется кладом Приама. На стене по-прежнему красуется фотография Софии Шлиман в бриллиантах. Галереи называются не «Троя», а «Троя Шлимана».

Многие героические истории археологических открытий – это в то же время истории надувательств. Каждый год больше миллиона туристов стекается в Кносский дворец на Крите, где обитал Минотавр, страшный получеловек-полубык из древнегреческой мифологии, в невероятный лабиринт Дедала. Никто не говорит туристам, что все это создал не Дедал со своими мастерами, а сэр Артур Эванс с бригадой работников в XX веке[1211][1212]. Оригиналы там вряд ли отыщутся. Как написал Ивлин Во, Эванс и его люди «были окрылены жаждой реконструкции и мечтой покрасоваться на обложке журнала Vogue»[1213]. Минойский дворец – это шедевр ар-деко из армированного бетона[1214].

Эванс – еще одна великая звезда археологии, прославляемая во всем мире за его открытия. Редко упоминается другое – что многие его мастера работали в две смены: они то восстанавливали минойские древности, то подделывали их. Один из них, к большому недовольству Эванса, на смертном одре сделал громкое признание:

«Я умираю, мне больше ничего не грозит, но годами я был партнером Жоржа Антониу, молодого человека, работавшего со мной на Эванса: мы подделываем древности… Жорж – негодяй, я его ненавижу, я давно ждал момента, чтобы его разоблачить. Ступайте к нему домой, там вы найдете все подделки, всю нашу фабрику».

Полиция нагрянула к Антониу, нашла все это, пригласила Эванса. Никогда прежде мир не видел такой великолепной коллекции подделок, как та, что была собрана этими людьми. Кое-что еще предстояло доделывать. Например, недавно всех поразили так называемые хрисоэлефантинные, из золота и слоновой кости, статуэтки с Крита… Эти люди [Антониу и Эванс] решили вытачивать что-то в этом же роде и заготовили все, начиная со слоновых бивней, вырезали из них фигурки, тщательно их обрабатывали и покрывали золотом. Потом клали в кислоту, растворявшую выступавшие кусочки слоновой кости: это создавало эффект многовекового нахождения в земле. Не знаю никого, кто заметил бы разницу![1215]

Свеженькие развалины Кносса не более аутентичны, чем тематический парк Минотавра, однако это не повлияло на героический статус Эванса. Посетителей его «бетонного лабиринта»[1216] приветствует бронзовая статуя Эванса. Он скромно улыбается – улыбкой человека, провернувшего ловкий трюк.

Массону не ставили памятников, не воздвигали мраморных мавзолеев. Не осталось даже ни одного его портрета. Один написал в 1836 году Годфри Винь, английский путешественник, пивший с Массоном бренди в Кабуле. Но как только портрет Виня был готов, Акбар-Хан пожелал забрать его себе. Винь нацарапал Массону записку: «Здесь сын эмира, он требует, чтобы вы пришли. Он забрал ваш портрет, как только его увидел»[1217]. В хаосе британского вторжения в Афганистан портрет потерялся и так и не был найден.

Порой Массон задавался вопросом, не были ли годы его путешествий потрачены впустую? Не было ли все это тщетной затеей, не свалял ли он дурака? Неужели он годами гнался за Александром Македонским, только чтобы остаться в итоге с пустыми руками? Был или не был Баграм Александрией? Массон умер, так и недорассказав свою последнюю историю о погоне за Александром.

* * *

Но история Александра Македонского навсегда останется незавершенной.

Сегодня Александрия Кавказская по-прежнему остается загадкой – похороненная, быть может, под авиабазой в Баграме, развалинами советских казарм, заброшенной пыточной камерой ЦРУ или под горой коробок из Pizza Hut на территории нынешней американской базы. Нет сомнения, что если Александрия и не в Баграме, то где-то неподалеку[1218]. «Невероятное количество мест и древностей, – писал историк XIX века Джордж Гроут, – найденных мистером Массоном в Баграме, – это лучшее доказательство того, что Александрия была именно здесь, а не где-либо еще»[1219].

Александр Македонский все еще владеет умами многих в Афганистане. «В получасе езды от штаба Тактической группы на аэродроме в Баграме, – писал один американский чиновник в 2009 году, – раскинулось настоящее кладбище ржавеющих советских танков, бронетранспортеров, грузовиков, пушек и всевозможной списанной бронетехники, оно тянется на много миль по подножиям Гиндукуша, смыкаясь с равниной Шомали. Где-то поблизости похоронен в песках лагерь, который Александр Великий разбил для последующих вторжений в Среднюю Азию и в Индию»[1220].

Как пишется история? Приглядитесь, и вам откроется кое-что важное. Часто главную роль играет не профессор, засевший в теплой библиотеке, а некто вроде Массона – странный, достойный восхищения персонаж, прорывающийся сквозь снега в погоне за своей несбыточной мечтой. Знания, которыми мы обладаем сегодня, – не только плоды исследований и экспериментов, не только факты и уравнения. Они сотканы из историй.

Галерея Хотунга в Британском музее – это залитое светом помещение с высоким потолком, полное невероятно красивых индуистских богинь, китайской керамики и изящных резных Будд. Все они, по словам директора музея, рассказывают «связную историю мира»[1221], ту самую, которой посвятил жизнь Массон. В углу древнегреческий титан Атлас держит буддистскую ступу. Под окном примостился Ваджрапани, бодхисаттва, или последователь Будды, одетый, как Геракл, в львиную шкуру[1222]. Монеты со всей Азии, многие из которых – находки Массона, соседствуют здесь с греческими и индийскими богами. Гордость галереи – мерцающий на предзакатном солнце маленький золотой реликварий, найденный Массоном в один из самых счастливых его дней в Афганистане. Недавно куратор экспозиции, доктор Сушма Джансари, назвал эту Бимаранскую шкатулку «одним из самых важных экспонатов во всем Британском музее»[1223].

Большую часть XIX века находки Массона пролежали забытыми на складах и в шкафах Ост-Индской компании. Спустя годы после перехода власти в Индии от компании к британскому правительству, в 1878-м, коллекцию Массона наконец передали в Британский музей[1224]. Кураторы музея, ожидавшие, что их взорам предстанет подлинный клад, с огорчением убедились, что многие из наиболее ценных предметов пропали, ярлычки «редко оказывались на своих местах», все было безнадежно перепутано. Тысячи находок Массона утрачены, еще больше Ост-Индская компания продала на торгах. «Приходится сожалеть, что коллекция Массона оказалась частично утрачена ввиду ее огромной исторической ценности», – сообщал музей[1225]. «Многие из этих предметов еще могут всплыть, – с надеждой оговаривался один из кураторов. – Полагаю, они хранятся у кого-нибудь в ящиках»[1226]. В 1995 году 6500 монет из Баграма неожиданно нашлись в Британской библиотеке. В 2007-м были найдены еще 500 монет[1227].

Работа по восстановлению коллекции Массона заняла более столетия[1228], но сегодня благодаря кураторам Британского музея открытия Массона наконец внесены в каталог, и наши знания о них гораздо полнее, чем когда-либо прежде. Разбор трудов всей его жизни превратился в дело жизни других людей[1229]. «Безродный фонарщик» пролил больше света, чем осмеливался предположить, и с каждым днем его свет сияет все ярче[1230].

Александр Македонский так и не добрался до края мира. Массон так и не нашел свой затерянный город. Не каждое исследование достигает своей цели. Но оба, Александр и Массон, пришли к одному открытию: когда мы стремимся осуществить самую несбыточную мечту, в наших силах – изменить весь мир.

* * *

Летом 1842 года все взоры в Лондоне были прикованы к «Панораме» Роберта Берфорда. То было одно из невероятных чудес века: огромная ротонда, взметнувшаяся над аллеями и театрами на Лестер-сквер. Посетители «Панорамы» по длинному темноту тоннелю входили в круглое здание и поднимались к платформе в середине ротонды. Неожиданно перед ними открывался новый мир: неведомый город, горный хребет, кровавая битва. На гигантском живописном полотне, затянувшем круговую стену в обе стороны, мерцал свет. Ничего подобного никто еще не видывал: это было равносильно тому, чтобы очутиться внутри картины. Некоторых даже начинало тошнить[1231].

Тем летом в Лондон пришел Афганистан. Посетители «Панорамы» видели перед собой укрепления Кабула. Лондонцы были без ума от восторга. «Никогда еще мы не видели такой великолепной панорамы, как панорама Кабула кисти мистера Берфорда, – восторгался один журналист. – Мы смотрим на город как бы с возвышения, у ног зрителей простираются пригороды; вдали белеют снежные шапки, венчающие головокружительные вершины Гиндукуша»[1232]. У подножия гор, на берегу реки Кабул, собралась свита Дост-Мохаммеда, возглавляемая им самим. Там находились Бёрнс, Виткевич, Акбар-Хан, чья «красота и мужественный вид кружили головы лондонских леди»[1233]. Там же высился, как скала, «главный борец Кабула»[1234], кишели паломники, воины и любители чаепития. По правую руку от Дост-Мохаммеда восседал в роскошном тюрбане Массон.

Берфорд привлек к работе над «Панорамой» и Массона, и Годфри Виня, чей портрет Массона в свое время присвоил Акбар-Хан. Берфорду нужно было знать о Кабуле все: на полотне были в итоге отображены богатые и бедные, живые и мертвые. Винь и Массон воспользовались для помощи ему мелкими картинами и зарисовками[1235]. Дост-Мохаммед оказался запечатлен на акварели Джеймса Аткинсона: на ней эмир сидит на ковре под зонтом и беседует с тремя придворными. Массон и Винь сохранили Дост-Мохаммеда, зонт и одного придворного[1236]. Место двух других придворных занял у Берфорда восседающий на подушке Массон.

Берфорд продавал посетителям «разъяснения» к своей «Панораме» – проспект с цифровым указателем. Рисунок 67 назывался «Мистер Массон»[1237]. Это единственное сохранившееся изображение Массона: большой тюрбан на голове, нечто вроде бороды. Но, в отличие от самой «Панорамы», в проспекте лица не прорисованы. Чем больше вглядываешься в этого Массона, тем меньше видишь.

Когда «Панорама» открылась для зрителей, Массон стоял на обзорной платформе, ничем не привлекая внимания возбужденно переговаривающейся толпы вокруг. Последние два года несли ему одни разочарования. Но сейчас, глядя последний раз в жизни на крыши Кабула и на горы вокруг, он чувствовал себя дома.

На стене «Панорамы», внутри своей истории, Массон улыбался[1238].

Благодарности

Истории оставляют следы. Вот какие следы оставила эта история в моем случае: незаживающий синяк на затылке (полка спального вагона, Индия); невыводимое пятно от апельсинового сока (ужин в мотеле в Пенсильвании); пыль викторианских времен, покрывающая меня всего, с головы до ног (архив, Нью-Дели); минус один зуб (вечерняя опрометчивость, Египет); невосполнимый долг перед людьми по всему миру, без которых этой книги не было бы.

История Массона не стерлась за без малого два столетия благодаря библиотекарям, кураторам экспозиций и архивистам трех континентов. Выражаю особую признательность всем сотрудникам Национального архива Индии, Британской библиотеки, Бодлианской библиотеки, Исторического общества округа Честер (Пенсильвания) и Британского музея, которые были моими проводниками по непростым закоулкам источников, за их неизменное терпение и помощь при разделении надежных и ненадежных рассказчиков.

Майкл Фишвик (издательство Bloomsbury) оказался «редактором мечты». Сара Руддик самоотверженно направляла весь издательский процесс, Ричард Коллинз проявлял великодушие и проницательность в процессе литературного редактирования книги. Хетти Тукет и Ханна Пейджет, отвечавшие за маркетинг и рекламу, проявили себя потрясающими пропагандистами Массона и его дела.

Сотрудники литературного агентства Peters, Fraser and Dunlop Тесса Дэвид, Тим Биндинг, Кэролайн Майкл и Лори Робертсон выступали мудрыми и высокопрофессиональными кураторами всего проекта. Я признателен вам за поощрение, благодаря которому я столько лет на прекращал усилий, и за помощь в обретении, вопреки долгим сомнениям, моего собственного голоса.

Жаклин Смит и Робин Рид из BBC, а также все, связанные с проектом «Мыслители нового поколения» AHRC/BBC, советовали мне писать книгу о Массоне и утверждали, что она найдет читателя, за что я им бесконечно благодарен.

В Дели Уильям Далримпл и ныне покойный Брюс Уэннел были воплощениями доброты, истинными учеными, несшими свет утраченного золотого века всюду, где появлялись; я в неоплатном долгу перед ними за их гостеприимство.

Мои прошлые и нынешние коллеги на факультете культурологии и древней истории Даремского университета проявляли и проявляют поразительное снисхождение к моей одержимости. Я говорю спасибо Барбаре Грациози за то, что она первой поверила в мой труд, и Кэтрин Стивенс за то, что она напоминала мне, что звезды не гаснут даже в темные времена.

Все десять лет, которые я провел в обществе Чарльза Массона, друзья и близкие оказывали мне невероятную поддержку. Спасибо вам за все, Мэри и Даниэль, мои родители; спасибо Мэг Прайс и всем, кто много раз слушал эту историю; спасибо, что разглядели в ней хорошее, особенно когда сам я бывал слеп. София – ты знаешь остальное. Йепока Йиибо – ты занималась всем этим вместе со мной, и я не устаю тебя благодарить. Ты не позволяла мне забыть, что порой самые наивные наши мечты оказываются наилучшими.

Часто в историях обнаруживается внезапный поворот перед самым концом, поэтому я признателен профессору Шону Уиттакеру и его невероятной команде в больнице Guy’s: они буквально спасли мне жизнь, когда в разгар работы над этой книгой мне поставили диагноз «рак». Книга не увидела бы свет, не будь вас.

Список источников

Зимний день в Лондоне. Я сижу в библиотеке. Это нормально. Я с трудом сдерживаю слезы – вот это ненормально.

Дело было в Лондоне, поэтому на меня начали оглядываться. Какой-то мужчина неодобрительно поцокал языком. Какая-то женщина прошептала что-то вроде: «Бывают же люди…» В Британии мало какой грех сравнится с проявлением чувств в библиотеке. Если бы я предстал перед ними в чем мать родила, их негодование было бы, наверное, меньше.

Долгие годы я выстраивал сюжет об Александре Великом, одном исследователе и одном затерянном городе. Я облазил архивы от Нью-Дели до Пенсильвании. Как-то раз я открыл в Лондоне пыльную коробку, мало чем отличавшуюся от других, – и увидел наконец Чарльза Массона во всей красе: в закоулках Карачи, вдрызг пьяного, клявшего на чем свет стоит весь мир и пишущего, пишущего, пишущего…

Немалая часть мира Массона живет и дышит по сей день, не нуждаясь в подстраничных комментариях. Пыль пустыни заносит те же самые дома, верблюды жуют и плюются на тех же уличных углах, воины в долинах Афганистана плетут все те же басни об Александре Македонском. Следы Массона, гнавшегося за Александром, протянулись по всему миру. Перечисленные здесь источники – лишь некоторые из этих сохранившихся следов.

Вопреки стараниям почти всех участников этой истории, она вполне правдива.

Названия и имена

В XIX веке люди мало в чем соглашались друг с другом, в написании афганских названий и имен тоже не было единодушия. Кабул разные авторы могли называть и Kabul, и Cabool, и Cabul, и Kabal (и даже это еще не все). С именами дело ничуть не лучше: Шуджа-Шаха как только не называли, вариантов было даже больше, чем попыток отнять у него трон. Поэтому, из заботы о большей ясности, имена и названия даются в этой книге единообразно.

Архивы

Значительное большинство сохранившихся археологических находок Массона находится сейчас в БРИТАНСКОМ МУЗЕЕ. Благодаря проекту музея «Массон», осуществлявшемуся под руководством д-ра Элизабет Эррингтон много десятилетий, все они ныне внесены в каталог и доступны для осмотра в научных читальных залах музея, а также в базе данных его онлайн-коллекции по адресу: https://www.britishmuseum.org/collection

Большая часть сохранившихся бумаг Массона находится в БРИТАНСКОЙ БИБЛИОТЕКЕ. Это весьма обширная коллекция, а если учесть, как часто Массон терял все, чем обладал, то ее нынешнюю обширность можно считать чудом. В ней зарисовки, дневники, шуточные заметки об открытиях и письма, полные растерянности и гнева. «Я отдаю себе отчет, – пишет сам Массон, – что многое, возможно даже большую часть, способен расшифровать только я»[1239]. Библиотека предприняла героическую попытку упорядочить весь этот хаос, но все равно остается чехарда датировок и привязки к местности – порой кажется, что она намеренная. Большая часть библиотечных фондов значится в каталоге как MSS Eur. A.31, B.98–101, C.90, D.441–2, E.161–70 и F.61–5, для поиска существует удобный раздел каталога «Catalogue of European MSS, volume II» в читальном зале африканистики и востоковедения библиотеки. Библиотека располагает также обширным фондом документов Ост-Индской компании: ссылки на них рассыпаны по всему тексту, но особую ценность представляет серия Bengal Secret Consultations (Секретные совещания, Бенгалия) – полный перечень самых двусмысленных актов Ост-Индской компании.

Коллекции НАЦИОНАЛЬНЫХ АРХИВОВ ИНДИИ в Нью-Дели и АРХИВОВ ПЕНДЖАБА в Лахоре располагают важными элементами головоломки, особенно в отношении всего связанного с вторжением Ост-Индской компании в Афганистан. Переписка Массона с Генри Поттинджером хранится как в Британской библиотеке, так и в Национальном архиве в Лондоне (там – среди документов Форин Офис, каталожный номер FO 705/32). «Литературные останки» Иосии Харлана – такие же причудливые, как и он сам – хранятся в замечательном Историческом обществе округа Честер (Уэстчестер, Пенсильвания). Дневник Александра Бёрнса хранится в собраниях Вустерского колледжа в Оксфорде. Самые безнадежные моменты в жизни Массона можно проследить по документам Генри Ролинсона в Королевском географическом обществе. В архиве Джона Мюррея в Национальной библиотеке Шотландии можно изучать историю злоключений Массона в издательском мире.

Библиография

Al-Nadim, Ibn, trans. B. Dodge, The Fihrist of al-Nadim: a tenth-century survey of Muslim culture, Columbia University Press, New York, 1970.

Alram M., Klimburg-Salter D. E. Coins, Art and Chronology: Essays on the pre-Islamic History of the Indo-Iranian Borderlands, Österreichische Akademie der Wissenschaften, Vienna, 1999.

Anon., A Brief Memoir of an Officer of the Bengal Artillery, L. B. Seely, London, 1834.

Anon., Accounts and Papers of the House of Commons, Session, 5 February–27 August 1839, House of Commons, London, 1839.

Anon., Afghanistan: Ancient Land with Modern Ways, Ministry of Planning of the Royal Government of Afghanistan, Kabul, 1961.

Anon., Alphabetical catalogue of the contents of the pre-mutiny records of the commissioner in Sind, Commissioner’s Printing Press, Karachi, 1857.

Anon., Correspondence Relating to Persia and Affghanistan, J. Harrison, London, 1839.

Anon., Parliamentary Papers, Session 2, 31 May–13 August 1859, House of Commons, London, 1859.

Anon., Return to an order of the Honourable the House of Commons, dated 24 June 1839: Accounts of all monies supplied from the revenues of India, London, 1839.

Anon., The Bengal and Agra Annual Guide and Gazetteer for 1841, William Rushton and Co., Calcutta, 1841.

Anon., The Law Relating to India and the East India Company, W. H. Allen, London, 1842.

Anon., The Policy of the Government of British India, as exhibited in Official Documents, W. H. Allen, London, 1839.

Ata-Malik Juvaini, Alāʼal-Dīn ʻAṭ ā Malik, trans. J. A. Boyle, Genghis Khan: The History of the World Conqueror [Tarīkh-i Jahān-gushā], Manchester University Press, Manchester, 1997.

Atkinson J. Sketches in Afghaunistan, H. Graves, London, 1842.

–, Character and Costume of Affghanistan, H. Graves, London, 1843.

Babur Z. M., trans. Wheeler M. Thackston, Baburnama, Folio Society, London, 2013.

Badian E. Alexandre le Grand, image et réalité, Fondation Hardt, Geneva, 1976.

Ball W., Gardin J.-C. Archaeological Gazetteer of Afghanistan, Recherche sur les civilisations, Paris, 1982.

Barr W. Journal of a March from Delhi to Peshâwur: And from Thence to Câbul, with the Mission of Lieut.-Colonel Sir C.M. Wade, J. Madden, London, 1844.

Birdwood G. C. M. The Industrial Arts of India, Chapman and Hall, London, 1880.

Blakiston J. ‘Twelve Years’ Military Adventure in Three Quarters of the Globe, Henry Colburn, London, 1829.

Bloss C. A. Ancient History, illustrated by colored maps, and a chronological chart, for the use of families and schools, Clark and Maynard, New York, 1869.

Bopearachchi O. Monnaies gréco-bactriennes et indo-grecques, Bibliothèque nationale, Paris, 1991.

Buist G. Outline of the operations of the British troops in Scinde and Afghanistan, Times Office, Bombay, 1843.

Burford R. Description of a view of the city of Cabul, the capital of Affghanistan, with the surrounding country, now exhibiting at the Panorama, Leicester Square, G. Nichols, London, 1842.

Burgon J. W. Petra, a Poem: To which a Few Short Poems are Now Added, F. Macpherson, Oxford, 1846.

Burnes A. Travels in to Bokhara: Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary, and Persia, John Murray, London, 1834.

–, Cabool: A Personal Narrative of a Journey To, and Residence in that City, in the Years 1836, 7, and 8, John Murray, London, 1843

Burnes J. Notes on his name and family, printed for private circulation, Edinburgh, 1851.

Byron. The Works of Lord Byron: Including the Suppressed Poems, A. & W. Galignani, Paris, 1828.

Clarke E. D. The Tomb of Alexander, a Dissertation on the Sarcophagus brought from Alexandria, and now in the British Museum, Cambridge University Press, Cambridge, 1805.

Cohen G. M. The Hellenistic Settlements in the East from Armenia and Mesopotamia to Bactria and India, University of California Press, Berkeley, CA, 2013.

Cotton J. J. General Avitabile, Edinburgh Press, Calcutta, 1906.

Creevey W., ed. Sir H. Maxwell. The Creevey Papers: A selection from the correspondence and diaries of the late Thomas Creevey, M.P., John Murray, London, 1903.

Creighton J. N. Narrative of the Siege and Capture of Bhurtpore, Parbury, Allen and Co., London, 1830.

Crowe Th. R. Drunk on the Wine of the Beloved: 100 Poems of Hafiz, Shambhala, London, 2001.

Dalrymple W. Return of a King: The Battle for Afghanistan, Bloomsbury, London, 2013.

–, The Anarchy: The Relentless Rise of the East India Company, Bloomsbury, London, 2019.

Eden E. Up the Country, Richard Bentley, London, 1867.

Edwardes H. B. Life of Sir Henry Lawrence, Smith, Elder, London, 1872.

Egan P. Life in London: Or, The Day and Night Scenes of Jerry Hawthorne, Esq., and His Elegant Friend Corinthian Tom, Sherwood, Neely, and Jones, London, 1822.

Elliot H. M. The History of India, as Told by Its Own Historians, Trübner and Co., London, 1871.

Elphinstone M. An Account of the Kingdom of Caubul, and Its Dependencies in Persia, Tartary, and India: Comprising a View of the Afghaun Nation, and a History of the Dooraunee Monarchy, Longman, Hurst, Rees, Orme, and Brown, London, 1815.

Errington E. Charles Masson and the Buddhist sites of Afghanistan: explorations, excavations, collections 1832–1835, British Museum Press, London, 2017.

–, The Charles Masson Archive: British Library, British Museum and Other Documents Relating to the 1832–1838 Masson Collection from Afghanistan, British Museum Press, London, 2017.

–, Vesta Sarkhosh Curtis and Joe Cribb, From Persepolis to the Punjab: Exploring ancient Iran, Afghanistan and Pakistan, British Museum Press, London, 2017.

Eyre V. Military Operations at Cabul, which Ended in the Retreat and Destruction of the British Army, January 1842, John Murray, London, 1843.

Forrest G., ed., Selections from the travels and journals preserved in the Bombay secretariat, Government Central Press, Bombay, 1906.

Fraser P. M. Cities of Alexander the Great, Clarendon Press, Oxford, 1996.

Gere C. Knossos and the Prophets of Modernism, University of Chicago Press, Chicago, 2010.

Grey C., Garrett H.L.O. European Adventurers of Northern India, 1785 to 1849, Languages Department, Patiala, 1970.

Grote G. History of Greece, John Murray, London, 1856.

Hackin J., Carl J. Nouvelles recherches archéologiques à Bâmiyân: Mémoires de la Délégation Archéologique Française en Afghanistan, G. Van Oest, Paris, 1933.

Haghe L., Haghe Ch. after James Atkinson. Sketches in Afghanistan, Henry Graves, London, 1842.

Harlan J. Central Asia: Personal Narrative of General Josiah Harlan, 1823–1841, Luzac and Co., London, 1939.

–, A memoir of India and Avghanistaun, with observations on the present exciting and critical state and future prospects of those countries, J. Dobson, Philadelphia, 1842.

Hiebert F., Cambon P. Afghanistan: Crossroads of the Ancient World, British Museum Press, London, 2011.

Higuchi T. バーミヤーン: 京都大学中央アジア学術調査報告: アフガニスタンにおける仏教石窟寺院の美術考古学的調査 1970–1978 年 / 樋口隆康編

[Bāmiyān: Kyōto daigaku chūō ajia gakujutsu chōsa hōkoku: Afuganisutan niokeru bukkyō sekkutsu jīn no bijutsu kōkogakuteki chōsa 1970 1978nen], Dōhōsha Shuppan, Kyōto, 1983–1984.

Honigberger J.M. Thirty Five Years in the East: Adventures, Discoveries, Experiments, and Historical Sketches, Relating to the Punjab and Cashmere, H. Ballière, London, 1852.

Hultzsch E. Inscriptions of Asoka, Clarendon Press for the Government of India, Oxford, 1925.

Ibn Jubayr, Muḥammad ibn Aḥmad, trans. J.C. Broadhurst, The Travels of Ibn Jubayr, Jonathan Cape, London, 1952.

Jacquemont V. Letters from India: Describing a Journey in the British Dominions of India, Tibet, Lahore, and Cashmere, Edward Churton, London, 1834.

Kaye J. Lives of Indian Officers: Illustrative of the history of the civil and military service of India, A. Strahan, London, 1867.

–, History of the War in Afghanistan, W. R. Allen, London, 1874.

Kennedy R. H. Narrative of the campaign of the Indus, in Sind and Kaubool in 1838-9, Richard Bentley, London, 1840.

Kipling R. Under the Deodars, Doubleday, Garden City, NY, 1914.

Lal M. Life of the Amir Dost Mohammed Khan of Kabul: With His Political Proceedings Towards the English, Russian, and Persian Governments, Including the Victory and Disasters of the British Army in Afghanistan, Longman, London, 1846.

–, Travels in the Panjab, Afghanistan, Turkistan, to Balk, Bokhara, and Herat, W. H. Allen, London, 1846.

Landa G. (pseud. Aunt Naomi) Jewish Fairy Tales and Legends, Shapiro, Valentine and Company, London, 1900.

Longworth D. M. Popular Poetry of the Baloches, Royal Asiatic Society, London, 1907.

Macintyre B. Josiah the Great: The True Story of the Man Who Would Be King, HarperCollins, London, 2004.

MacKinnon D.H. Military Service and Adventures in the Far East, Charles Oliver, London, 1847.

Masson Ch. Narrative of Various Journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab Including a Residence in Those Countries from 1826 to 1838, Richard Bentley, London, 1842.

–, Narrative of a Journey to Kalât, Including an Insurrection at that Place in 1840: And a Memoir on Eastern Balochistan, Richard Bentley, London, 1843.

Mavor W. F. Universal History, Ancient and Modern: From the Earliest Records of Time, to the General Peace of 1801, Collins and Sons, Philadelphia, 1803,

Mazari G. M. K., ed. T. L. J. Mayer, Baloch Classics, CMS Mission Press, Sikandra, Agra, 1906.

Mitchell R. Plans, and views in perspective, with descriptions of buildings erected in England and Scotland, Wilson and Co., London, 1801.

Mitchiner M. Indo-Greek and Indo-Scythian Coins, Hawkins, London, 1975–6.

Mitford W. The History of Greece, Cadell and Davies, London, 1818.

Modi J.J. Oriental Conference Papers, The Fort Printing Press, Bombay, 1932.

Morgan L. The Buddhas of Bamiyan, Harvard University Press, Cambridge, MA, 2012.

Morris H. The Governors-General of India, Christian Literature Society for India, London, 1896.

Murray C. Sikunder Burnes: Master of the Great Game, Birlinn, Edinburgh, 2016.

Noelle-Karimi Ch. The Interaction Between State and Tribe in Nineteenth-century Afghanistan, University of California, Berkeley, CA, 1995.

Norris J.A. The First Afghan War, Cambridge University Press, Cambridge, 1967.

Nott W. Memoirs and correspondence of Major-General Sir William Nott, Hurst and Blackett, London, 1854.

Oleksijczuk D.B. The First Panoramas: Visions of British Imperialism, University of Minnesota Press, Minneapolis, 2011.

Osborne W. The court and camp of Runjeet Singh, Henry Colburn, London, 1840.

Parkes F. Wanderings of a Pilgrim in Search of the Picturesque, Manchester University Press, Manchester, 2001.

Rattray J. The costumes of the various tribes, portraits of ladies of rank, celebrated princes and chiefs, views of the principal fortresses and cities, and interior of the cities and temples of Afghaunistaun, Hering & Remington, London, 1848.

Riddick J.F. The History of British India, Praeger, Westport, CT, 2006.

Schmitz B. Islamic manuscripts in the New York Public Library, Oxford University Press, New York and Oxford, 1992.

Shah I. The Pleasantries of the Incredible Mulla Nasrudin, Octagon Press, London, 1983.

Smith P. The Divan of Hafiz, New Humanity Books, Melbourne, 1986.

Stoneman R. The Greek Alexander Romance, Penguin Books, London, 1991.

–, Alexander the Great: A Life in Legend, Yale University Press, New Haven, CT, 2010.

Suri L.S.L. Umdat-ut-tawarikh, S. Chand, Delhi, 1961.

Thirlwall C. History of Greece, Longman, London, 1840.

Thomas E., ed. Essays on Indian Antiquities, Historic, Numismatic, and Palaeographic, of the late James Prinsep, F.R.S., Secretary to the Asiatic Society of Bengal, Hertford, London, 1858.

Thornberry W. Old and New London: The City Ancient And Modern, Cassell, London, 1887.

Traill D. Schliemann of Troy: Treasure and Deceit, John Murray, London, 1995.

Van Leeuwen R. The Thousand and One Nights: Space, Travel and Transformation, Routledge, New York, 2007.

Vasunia P. The Classics and Colonial India, Oxford University Press, Oxford, 2013.

Vigne G. A personal narrative of a visit to Ghuzni, Kabul and Afghanistan, and of a residence at the court of Dost Mohamed, George Routledge, London, 1843.

Von Schonberg E. Travels In India And Kashmir, Hurst and Blackett, London, 1853.

Walpole H., ed. W. S. Lewis, The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence, Yale University Press, New Haven, CT, 1937–83.

Waugh E. Labels, Duckworth, London, 1974.

Wheeler Sir R.E. M. Flames over Persepolis: Turning point in History, Weidenfeld & Nicolson, London, 1968.

Whitmarsh T., Thomson S. The Romance Between Greece and the East, Cambridge University Press, Cambridge, 2013.

Whitteridge G. Charles Masson of Afghanistan: Explorer, Archaeologist, Numismatist and Intelligence Agent, Aris and Philips, Warminster, 1986.

Widorn V., Franke U. Latschenberger P., eds. Contextualizing Material Culture in South and Central Asia in Pre-Modern Times, Brepolis, Turnhout, 2016.

Williams J. The Life and Actions of Alexander the Great, J. & J. Harper, New York, 1830.

Wilson H.H. Ariana Antiqua: A descriptive account of the antiquities and coins of Afghanistan, Published Under the Authority of the Honourable The Court of Directors of The East India Company, London, 1841.

Wolff J. Travels and adventures of the Rev. Joseph Wolff, Saunders, Otley and Company, London, 1861.

Wordsworth W. The Poetical Works of William Wordsworth, Edward Moxon, London, 1869.

Xuanzang, trans. Samuel Beal, Si-Yu-Ki: Buddhist Records of the Western World: Translated from the Chinese of Hiuen Tsiang, Kegan, Paul, Trench and Company, London, 1884.

Yapp M. E. Strategies of British India: Britain, Iran and Afghanistan 1798–1850, Clarendon Press, Oxford, 1980.

Изображения

Вид на Кабул, столицу Афганистана. Ксилография, 1885. Public domain

Вступление Александра Македонского в Вавилон (Шарль Лебрен, 1665). © Wikimedia Commons / Louvre Museum

Византийский манускрипт, изображающий сцены из жизни Александра Македонского («Роман об Александре»), XIV в. Public domain

Александр Македонский (Сикандар) около Каабы в Мекке, иллюстрация из «Шахнаме», XVI в. Слава Александра распространилась повсюду: существует исландская «Сага об Александре», французский рыцарский роман о нем, армянский эпос и многое другое. Public domain

Бимаранская шкатулка, обнаруженная Чарльзом Массоном в Афганистане. Датируемая примерно I в.н.э., она содержит самое раннее изображение Будды из всех найденных. По бокам от него стоят индуистские боги Брахма и Индра. © Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0 DEED

Бамианские Будды (Александр Бёрнс, 1833). Статуи были созданы примерно в VI веке, когда долина Бамиан была центром буддистской религии и культуры. Стоя здесь, у подножия Будды, Чарльз Массон обнаружил проход, который вел на самый верх, над головой изваяния. Public domain

Дост-Мохаммед-Хан с младшим сыном (Джеймс Рэттри, 1841). Public domain

Вид на Калькутту из Форта Уильям. Ок. 1807. Public domain

Дост-Мохаммед-Хан в окружении членов семьи (Эмили Иден, 1841). В 1836 году новым генерал-губернатором Индии был назначен лорд Окленд: в поездке в Индию его сопровождала сестра, писательница Эмили Иден, которая описывала свои впечатления от путешествия и в 1844 году опубликовала книгу «Портреты принцев и людей Индии» с рисунками собственного авторства. Public domain

Шуджа-Хан в 1839 году в своей кабульской крепости (Джеймс Рэттри, 1848). Public domain

Древний город Газни на юге от Кабула (Джеймс Рэттри, ок. 1839–1842). Public domain

Пещеры на острове Элефанта – одно из главных чудес Индии (Сэмюэль Бурн, ок. 1863–1869). На каменных стенах пещер вырезаны фигуры Шивы. Здесь Чарльз Массон проводил часы напролет, рисуя и мечтая. Public domain

Литография с изображением битвы при Газни (23 июля 1839) в ходе первой англо-афганской войны (У. Тейлор, 1839). © Wikimedia Commons / National Army Museum

Примечания

1

Anon., A Brief Memoir of an Officer of the Bengal Artillery, L. B. Seely, London, 1834, p. 29.

2

Правитель империи Великих Моголов (1627–1658). По легенде свергнутый собственным сыном Шах-Джахан был заточен в Красный форт, где и провел последние годы жизни. – Прим. ред.

3

Жена Шах-Джахана, умершая при родах. В память о ней Шах-Джахан построил знаменитый мавзолей Тадж-Махал, где позднее был похоронен и сам. – Прим. ред.

4

British Library, Or.16805.

5

Guildhall Library (London), Microfi lm MSS 3572/2.

6

Иган Пирс – английский писатель и репортер. Автор книги «Жизнь в Лондоне» (Life in London), в которой представил яркий портрет жизни английской молодежи. – Прим. ред.

7

Pierce Egan, Life in London: Or, The Day and Night Scenes of Jerry Hawthorne, Esq., and His Elegant Friend Corinthian Tom, Sherwood, Neely, and Jones, London, 1822, p. 23.

8

Egan, Life in London, p. 36.

9

Хант Ли – английский эссеист, журналист, поэт. Издавал либеральную еженедельную газету The Examiner. Считается, что Ли Хант сформулировал термин «клептократия». – Прим. ред.

10

The Examiner, 1816, p. 283.

11

Перевод О. Холмской. – Прим. пер. – Прим. ред.

12

George Gordon, Lord Byron, The Works of Lord Byron: Including the Suppressed Poems, A. & W. Galignani, Paris, 1828, p. 554. Первое выступление Байрона в палате лордов.

13

Уолпол Хорас – английский писатель. Считается основоположником жанра готического романа. – Прим. ред.

14

Walpole to Sir Horace Mann, 4 November 1772. The Yale Edition of Horace Walpole’s Correspondence, ed. W. S. Lewis, Yale University Press, New Haven, CT, 1937–83, vol. 23, p. 451.

15

William Dalrymple, The Anarchy: The Relentless Rise of the East India Company, Bloomsbury, London, 2019.

16

Коббетт Уильям – английский публицист, издатель еженедельника Political Register, автор исторических трудов. Был приговорен к двум годам тюремного заключения за критику правительства. – Прим. ред.

17

Cobbett to William Creevey, 24 September 1810. The Creevey Papers: A selection from the correspondence and diaries of the late Thomas Creevey, M.P., ed. Sir Herbert Maxwell, John Murray, London, 1903, vol. 1, p. 134.

18

British Library, Bengal Secret Consultations, IOR/P/BEN/SEC/380, 19 June 1834.

19

J. N. Creighton, Narrative of the Siege and Capture of Bhurtpore, Parbury, Allen and Co., London, 1830, p. 148.

20

Данные актуальны на 2021 год, когда книга вышла в оригинале. – Прим. ред.

21

Курс перевода: 10 рупий равен 1 фунту стерлингов. См. Anon., Return to an order of the Honourable the House of Commons, dated 24 June 1839: Accounts of all monies supplied from the revenues of India, London, 1839, p. 6. Теперешний обменный курс и уровень инфляции см. в Калькуляторе инфляции Банка Англии [online]: https://www.bankofengland.co.uk/monetary-policy/infl ation/inflation-calculator.

22

Автор ссылается на слова апостола Павла (2-е Кор., 11). – Прим. ред.

23

Charles Masson, Narrative of Various Journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab Including a Residence in Th ose Countries from 1826 to 1838, Richard Bentley, London 1842, vol. 1, pp. 309–10.

24

John Blakiston, Twelve Years’ Military Adventure in Three Quarters of the Globe, Henry Colburn, London, 1829, vol. 1, p. 309.

25

Blackwood’s Edinburgh Magazine, vol. 23 (January—June 1828), p. 449.

26

Creighton, Narrative, p. 17.

27

Ibid., pp. 52–3.

28

Ibid., p. 29.

29

Ibid., pp. 52–3.

30

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 19.

31

Ibid., p. 3.

32

Chester County Historical Society (West Chester, PA), Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 76.

33

Ibid.

34

Ben Macintyre, Josiah the Great: The True Story of the Man Who Would Be King, HarperCollins, London, 2004, p. 9.

35

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 76.

36

Ibid., 78.

37

Ibid., 24.

38

Ibid., 46.

39

Ibid., 46–7.

40

Ibid., 42.

41

The Calcutta Review, vol. 86 (1888), p. 350.

42

Masson, Various Journeys, vol. 3, pp. 85–6.

43

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 78.

44

Ibid.

45

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 41.

46

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 48.

47

Ibid., 78.

48

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 32.

49

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 10.

50

Ibid., 9.

51

Ibid., ‘Shah Shujah’, 3.

52

Ibid., ‘Oriental Sketches’, 34.

53

Ibid., ‘Shah Shujah’, 6–7.

54

Ibid., ‘Oriental Sketches’, 179.

55

Ibid., 151.

56

Ibid., 93.

57

Ibid., 92–3.

58

Macintyre, Josiah the Great, p. 73.

59

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 96.

60

Ibid.

61

Ibid., 95.

62

Ibid., 99.

63

Macintyre, Josiah the Great, p. 73.

64

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 29.

65

Ibid.

66

Ibid., 28–9.

67

John F. Riddick, The History of British India, Praeger, Westport, CT, 2006, p. 292.

68

The Asiatic Journal and Monthly Miscellany, vol. 34 (March 1841), p. 194.

69

George W. Forrest, ed., Selections from the Travels and Journals preserved in the Bombay Secretariat, Government Central Press, Bombay, 1906, p. 103.

70

Gordon Whitteridge, Charles Masson of Afghanistan: Explorer, Archaeologist, Numismatist, and Intelligence Agent, Orchid Press, Warminster, 1986, p. 11.

71

J. W. Kaye, ‘The Poetry of Recent Indian Warfare’, The Calcutta Review, vol. 11 (1848), p. 223.

72

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 1.

73

«Льюис, Джеймс, рядовой» – запись в списке личного состава Бенгальской артиллерии от 1 июля 1827 года, а не от 1 июля 1828 года. British Library, IOR/L/MIL/10/147 (1827) and IOR/L/MIL/10/148 (1828).

74

British Library, MSS Eur. E.163, 3.

75

The Calcutta Review, vol. 2 (1844), p. 474.

76

C. Grey and H. L. O. Garrett, European Adventurers of Northern India, 1785 to 1849, Languages Department, Patiala, 1970, p. 211.

77

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 45.

78

Ibid., p. 54.

79

Ibid., p. 55.

80

Ibid., p. 56.

81

Adapted from Paul Smith, The Divan of Hafiz, New Humanity Books, Melbourne, 1986, Ghazal 10.

82

Masson, Various Journeys, vol. 1, pp. 58–9.

83

Adapted from Thomas Rain Crowe, Drunk on the Wine of the Beloved: 100 Poems of Hafi z, Shambhala, London, 2001, p. 8.

84

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 60.

85

Язык пуштунов (афганцев), сейчас – официальный язык Афганистана. – Прим. ред.

86

Ibid., p. 63.

87

Ibid., p. 73.

88

Ibid., p. 82.

89

Ibid., p. 70.

90

Ibid., p. 76.

91

Ibid., pp. 77–8.

92

Ibid., p. 87.

93

Ibid., p. 260.

94

Ibid., p. 94.

95

Ibid., p. 303.

96

Ibid., pp. 303–4.

97

Ibid., p. 304.

98

Ibid., pp. 304–5.

99

Ibid., p. 305.

100

Ibid., p. 306.

101

Ibid., p. 305.

102

Ibid., p. 309.

103

Ibid., p. 343.

104

Ibid., p. 313.

105

Ibid., p. 314.

106

Ibid., p. 316.

107

Ibid., p. 402.

108

Ibid., p. 74.

109

Ibid., p. 312.

110

Forrest, ed., Travels, p. 137.

111

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 372.

112

Ibid., pp. 345–6.

113

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 62.

114

Сингх Ранджит – махараджа Пенджаба (1801–1839), основатель Сикхской империи. – Прим. ред.

115

Ibid., vol. 1, pp. 446–7.

116

Анаркали – легендарная возлюбленная Джахангира (Салима), падишаха империи Великих Моголов (1605–1627). История Анаркали впервые была записана британскими путешественниками в XVII веке: считалось, что Анаркали и Салим полюбили друг друга в те годы, когда он еще был шахзаде. Отец Салима, узнав об этом, приказал, по легенде, замуровать девушку заживо. – Прим. ред.

117

Forrest, ed., Travels, p. 103.

118

Город на территории современного Ирана. – Прим. ред.

119

Торжественный иранский титул. – Прим. ред.

120

British Library, MSS Eur. E.163/5, 25.

121

Ibid., 26.

122

Ibid., 25.

123

Ibid., 26.

124

Plutarch, Life of Alexander, 55.4–5. Там, где не указано иное, ссылки отсылают к текстам оригиналов.

125

По версии историка Иосифа Флавия. – Прим. ред.

126

История о связи матери Александра, Олимпиады, и фараона Нектанеба II дошла до нас прежде всего в греческом романе «История Александра Македонского». Автор текста неизвестен: принято считать, что им был некий александриец. История содержит фантастические мотивы: например, Нектанеб II якобы околдовал Олимпиаду и заставил ее думать, что он на самом деле бог. – Прим. ред.

127

Считается, что впервые Александр был назван Великим в комедии римского комедиографа Плавта. – Прим. ред.

128

Притом многие античные авторы сходятся во мнении, что Каллисфен был не самым достоверным историком. В походе тем не менее принимали участие и другие авторы – такие как Харес Митиленский, Онесикрит и др. Их труды по большей части не сохранились, однако именно на них опирались более поздние авторы. – Прим. ред.

129

Plato, Timaeus, 25a—d.

130

Forrest, ed., Travels, p. 166.

131

Массон основывается на рассказах античных авторов о том, что Александр Македонский основал два города на противоположных берегах реки и назвал один Букефалией, а второй – Никеей. – Прим. ред.

132

Ibid.

133

Другие авторы помещают Букефалию и Никею на реку Гидасп. Также историки расходятся во мнении относительно времени смерти Буцефала и ее связи с основанием города. – Прим. ред.

134

Ibid.

135

Ibid.

136

Город в Пенджабе. – Прим. ред.

137

Ibid., p. 105.

138

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 16 January 1837.

139

Древний центр Хараппской цивилизации, которая существовала около 3300–1400 гг. до н. э. – Прим. ред.

140

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 452.

141

Город в Пакистане, на берегу Индийского океана. – Прим. ред.

142

Ibid., vol. 2, pp. 7–8.

143

Ibid., p. 22.

144

Мир вам! – Прим. автора.

145

И вам мир. – Прим. автора.

146

Ibid.

147

Ibid., p. 23.

148

Ibid., vol. 1, pp. 52–3.

149

Город на юге Афганистана. – Прим. ред.

150

Ibid., vol. 2, p. 91.

151

Ibid., p. 90.

152

Название одного из иранских народов, проживающего на юго-востоке Иранского плато. – Прим. ред.

153

Ibid., p. 179.

154

Дост-Мохаммед – эмир Кабульского эмирата (1839–1863). – Прим. ред.

155

Ibid., vol. 2, p. 226.

156

British Library, MSS Eur. E.165, 43.

157

Masson, Various Journeys, vol. 2, pp. 231–3.

158

Joseph Wolff, Travels and adventures of the Rev. Joseph Wolff, Saunders, Otley and Company, London, 1861, p. 358.

159

Ibid.

160

Ibid., p. 357.

161

Fanny Parkes, Wanderings of a Pilgrim in Search of the Picturesque, Manchester University Press, Manchester, 2001, p. 191.

162

Wolff, Travels, p. 361.

163

Ibid., p. 518.

164

Parkes, Wanderings, p. 191.

165

Ibid.

166

Перевод С. Маршака.

«Янки Дудль» (Yankee Doodle) – национальная американская песня. Первые версии текста возникли предположительно в XV веке в Голландии. В XVIII веке обрела популярность в США, в частности, во время Войны за независимость использовалась в качестве гимна. – Прим. ред.

167

Ibid., p. 369.

168

British Library, MSS Eur. E.163/7, 12.

169

Ibid.

170

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 156.

171

Горный перевал на границе между современными Афганистаном и Пакистаном. Составлял часть Шелкового пути и имел важное торговое и стратегическое значение. – Прим. ред.

172

British Library, MSS Eur. E.163/7, 12.

173

Ibid.

174

Традиционное название дворцового комплекса китайских императоров. – Прим. ред.

175

Ibid.

176

Wolff, Travels, p. 369.

177

Ibid.

178

Johann Martin Honigberger, Thirty Five Years in the East: Adventures, Discoveries, Experiments, and Historical Sketches, Relating to the Punjab and Cashmere, H. Ballière, London, 1852, p. 57.

179

Во имя Аллаха. – Прим. автора.

180

British Library, MSS Eur. E.163/7, 12.

181

Joseph Wolff, Researches and Missionary Labours Among the Jews, Mohammedans, and Other Sects, Orrin Rogers, Philadelphia, 1837, p. 180.

182

National Archives of India, Foreign/Secret/19 March 1833/30–1.

183

Ibid.

184

British Library, MSS Eur. E.163/7, 12.

185

Бёрнс Александр – британский дипломат и исследователь, с 1834 года – член Лондонского королевского общества. Автор книг об Афганистане и Бухаре. – Прим. ред.

186

Alexander Burnes, Travels in to Bokhara: Being the Account of a Journey from India to Cabool, Tartary, and Persia, John Murray, London, 1834, vol. 1, p. 137.

187

Ibid., p. 117.

188

Ираноязычная этническая группа, проживающая в Центральном Афганистане. – Прим. ред.

189

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 353.

190

Ibid., p. 316.

191

Ibid., p. 317.

192

Ibid.

193

Ibid., p. 305.

194

Ibid., p. 383.

195

Ibid., p. 322.

196

Ibid., p. 332.

197

Ibid., p. 337.

198

Ibid.

199

Ibid., pp. 337–8.

200

Ibid., p. 338.

201

Ibid., p. 341.

202

Ibid., p. 343.

203

Ibid., p. 319.

204

Ibid., p. 316.

205

Ibid., p. 322.

206

Ibid., pp. 344–5.

207

Ibid., p. 363.

208

Ibid., p. 358.

209

Ibid., p. 359.

210

Ibid., p. 360.

211

Ibid., pp. 360–1.

212

Ibid., p. 361.

213

Ibid.

214

Ibid., p. 345.

215

Ibid., p. 361.

216

Burnes, Travels, vol. 1, p. 182.

217

Vincent Eyre, Military Operations at Cabul, which Ended in the Retreat and Destruction of the British Army, January 1842, John Murray, London, 1843, p. 344.

218

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 380.

219

Ibid., p. 371.

220

Yahyā ibn Khālid, adapted via Abu Yūsuf Yaʻqūb ibn ʼ Ish ̣āq aṣ-Sabbāḥ al-Kind into Ibn al-Nadim, trans. B. Dodge, The Fihrist of al-Nadim̄: a tenth-century survey of Muslim culture, Columbia University Press, New York, 1970, vol. 2, p. 829.

221

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 382.

222

Ibid., p. 362.

223

British Library, MSS Eur. G.42, 32.

224

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 427.

225

British Library, MSS Eur. E.165, 191.

226

Masson, Various Journeys, vol. 2, pp. 392–3.

227

Alāʼ al-Dīn ʻ Aṭā Malik Ata-Malik Juvaini, trans. J. A. Boyle, Genghis Khan: The History of the World Conqueror [Tarīkh-i Jahān-gushā], Manchester University Press, Manchester, 1997, pp. 132–3.

228

Masson, Various Journeys, vol. 2, pp. 392–3.

229

Burnes, Travels, vol. 1, p. 183.

230

British Library, MSS Eur. E.165, 191.

231

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 393.

232

British Library, MSS Eur. G.42, 32.

233

Charles Masson, ‘Notes on the antiquities of Bamian’, Journal of the Asiatic Society of Bengal, vol. 5 (1836), p. 709.

234

British Library, MSS Eur. G.42, 32.

235

Подробнее всего о чудесах Бамиана см.: Takayasu Higuchi, バーミヤーン:京都大学中央アジア学術調査報告:アフガニスタンにおける仏教石窟寺院の美術考古学的調査 1970–1978 年/樋口隆康編 [Bāmiyān: Kyōto daigaku chūō ajia gakujutsu chōsa hōkoku: Afuganisutan niokeru bukkyō sekkutsu jīn no bijutsu kōkogakuteki chōsa 1970 1978nen], Dōhōsha Shuppan, Kyōto, 1983–4.

236

Masson, ‘Antiquities of Bamian’, p. 720.

237

Я вошел в гавань, прощайте, Надежда и Фортуна. Достаточно вы надо мной шутили, теперь же шутите над другими! (лат.) – Прим. ред.

238

British Library, MSS Eur. F.65, 202.

239

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 420.

240

Ibid., p. 433.

241

Ibid., p. 437.

242

Ibid., p. 464.

243

Ibid.

244

Ты дурень, что залез в такую высь, Тому, что здесь бывал Чарльз Массон, удивись (англ.). – Прим. пер.

245

J. Hackin and J. Carl, Nouvelles recherches archéologiques à Bâmiyân. Mémoires de la Délégation Archéologique Française en Afghanistan, G. Van Oest, Paris, 1933, p. 2.

246

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 4.

247

Ibid., vol. 2, p. 243.

248

Ibid., p. 244.

249

Ibid., p. 246.

250

Ibid.

251

British Library, MSS Eur. E.163/11, 11.

252

Mohan Lal, Travels in the Panjab, Afghanistan, Turkistan, to Balk, Bokhara, and Herat, W. H. Allen, London, 1846, p. 71.

253

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 5.

254

National Archives of India, Foreign/Secret/19 March 1833/30–1.

255

Буркхардт Иоганн Людвиг – швейцарский путешественник, востоковед, первым из европейцев увидевший Петру и Пальмиру и описавший их.

256

It seems no work of Man’s creative hand,

by labour wrought as wavering fancy planned;

But from the rock as if by magic grown,

eternal, silent, beautiful, alone…

A rose-red city half as old as time.

John William Burgon, Petra, a Poem: To which a Few Short Poems are Now Added, F. Macpherson, Oxford, 1846, p. 23.

257

P. M. Fraser, Cities of Alexander the Great, Clarendon Press, Oxford, 1996, p. 192.

258

Arrian, Anabasis, 3.28.

259

Названий у этого города почти столько же, сколько рассказов о нем. Чаще всего его называют «Александрией Кавказской», но есть и множество других названий. В книге он для большей ясности называется «Александрия-в-Предгорье».

260

Xuanzang, trans. Samuel Beal, Si-Yu-Ki: Buddhist Records of the Western World: Translated from the Chinese of Hiuen Tsiang, Kegan, Paul, Trench and Company, London, 1884, p. 646.

261

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 161.

262

Arrian, Anabasis, 7.13.

263

Ibid., 5.1.

264

Burnes, Travels, vol. 1, p. 146.

265

Adapted from Idries Shah, The Pleasantries of the Incredible Mulla Nasrudin, Octagon Press, London, 1983, p. 27.

266

British Library, MSS Eur. E.163/11, 16–17.

267

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 140.

268

Ibid., p. 5.

269

British Library, MSS Eur. E.163/11, 14.

270

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 5.

271

British Library, MSS Eur. E.163/11, 16.

272

National Archives of India, Foreign/Secret/19 March 1833/30–1.

273

Ibid.

274

Masson, Various Journeys, vol. 3, pp. 92–3.

275

Ibid., p. 3.

276

British Library, MSS Eur. E.163/11, 20.

277

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 94.

278

Ibid.

279

Ibid., p. 117.

280

Ibid., p. 96.

281

Ibid., p. 97.

282

Ibid.

283

Ibid., vol. 2, p. 234.

284

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 179.

285

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 140.

286

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 166.

287

Ibid.

288

British Library, MSS Eur. E.165, 226.

289

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 123.

290

Ibid., p. 138.

291

Ibid., p. 141.

292

Ibid.

293

Ibid.

294

Ibid., pp. 142–3.

295

Ibid., p. 143.

296

Ibid., p. 157.

297

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 1 January 1833.

298

Ibid.

299

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 117.

300

Ibid., p. 13.

301

British Library, MSS Eur. E.163/11, 20.

302

Ibid.

303

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 13.

304

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 1 July 1833.

305

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 2.

306

Ibid., p. 1.

307

Ibid., p. 4.

308

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 1 January 1833.

309

Frank Holt, Into the Land of Bones: Alexander the Great in Afghanistan, University of California Press, Berkeley, 2005, p. 108.

310

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 17 August 1833.

311

British Library, MSS Eur. E.163/11, 22.

312

Wolff, Travels, p. 375.

313

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 17 August 1833.

314

Ibid., Masson to Pottinger, 23 April 1834.

315

Ibid., Masson to Pottinger, 1 July 1833.

316

British Library, MSS Eur. E.163/12, 1.

317

Ibid.

318

Burnes, Travels, vol. 1, p. 117.

319

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 June 1834, Gerard to Government, 8 April 1834.

320

Ibid.

321

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 253.

322

Burnes, Travels, vol. 1, p. 149.

323

Ibid., pp. 149–50.

324

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 176.

325

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 148.

326

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 June 1834, Gerard to Government, 8 April 1834.

327

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 17 August 1833.

328

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 June 1834, Gerard to Government, 8 April 1834.

329

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 98.

330

Journal of the Asiatic Society of Bengal, vol. 3 (1834), p. 363.

331

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 17 August 1833.

332

Journal of the Asiatic Society of Bengal, vol. 3 (1834), p. 363.

333

Монархический титул, распространенный на древнем Востоке. – Прим. ред.

334

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 17 August 1833.

335

Ibid.

336

Данные актуальны на 2021 год, когда книга вышла в оригинале. – Прим. ред.

337

Ibid.

338

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 25 March 1834, Karamat Ali to Wade, 31 October 1833.

339

Ibid.

340

Ibid., Karamat Ali to Wade, 2 November 1833.

341

Ibid.

342

Индийская монета, составляющая 1/16 часть рупии. – Прим. ред.

343

Ibid.

344

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 25 March 1834.

345

Horace Hayman Wilson, Ariana Antiqua: a descriptive account of the antiquities and coins of Afghanistan, Published Under the Authority of the Honourable The Court of Directors of The East India Company, London, 1841, p. 69.

346

Ibid., pp. 69–70.

347

Ibid., p. 70.

348

Следует обратить внимание, что высказывания Демосфена в адрес Филиппа II и Александра вызваны в первую очередь политическими событиями этой эпохи – Филипп установил контроль над греческими полисами. Обличительные речи Демосфена против Филиппа получили название «филиппики». – Прим. ред.

349

Demosthenes, Philippic 3, 9.31.

350

Richard van Leeuwen, The Thousand and One Nights: Space, Travel and Transformation, Routledge, New York, 2007, p. 86.

351

E. Badian, Alexandre le Grand, image et réalité, Fondation Hardt, Geneva, 1976, p. 280.

352

Перевод М.Е. Сергеенко. – Прим. ред.

353

Arrian, Anabasis, 3.20–1.

354

Firdausi, The Shahnama of Firdausi, Kegan, Paul, London, 1905, vol. 6, pp. 53–4.

355

Phiroze Vasunia, The Classics and Colonial India, Oxford University Press, Oxford, 2013, p. 105.

356

Ibid., p. 108.

357

Quoted in Barbara Schmitz, Islamic Manuscripts in the New York Public Library, Oxford University Press, New York and Oxford, 1992, vol. 1, p. 160.

358

Richard Stoneman, Alexander the Great: A Life in Legend, Yale University Press, New Haven, CT, 2010, p. 108.

359

Adapted from Pseudo-Callisthenes, trans. Richard Stoneman, The Greek Alexander Romance, Penguin Books, London, 1991, pp. 118–19.

360

Крепость, строительство которой спонсировала Ост-Индская компания. Оплот британской власти в Индии. Здесь располагался научный центр изучения востоковедения. – Прим. ред.

361

. ‘Faulty ACs endanger 4000-year-old Egyptian mummy at Kolkata Museum’, Times of India, 9 June 2014.

362

British Library, MSS Eur. E.165, 183.

363

Journal of the Asiatic Society of Bengal, vol. 3 (1834), p. 154.

364

Ibid.

365

Ibid., p. 161.

366

National Archives, London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 1 July 1833.

367

British Library, MSS Eur. E.165/11, 12.

368

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 10 April 1834, Extract of Intelligence from Shikarpore.

369

Punjab Archives (Lahore), Case 106, 9/II/665, Chief Secretary, Calcutta, to David Ochterlony, 17 December 1816.

370

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 3 October 1833.

371

British Library, IOR/P/BEN/SEC/379, Bengal Secret Consultations, 3 January 1834, Shah Shujah to Wade, received 24 December 1833.

372

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 April 1834, Wade to the Secretary of Government, 17 March 1834.

373

British Library, IOR/P/SEC/BOM/82, Secret Consultations, 26 August 1834, Wade to Government, 27 July 1834.

374

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 25. March 1834, Wade to Karamat Ali, 3 January 1834.

375

Ibid.

376

National Archives, London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 9 October 1834.

377

British Library MSS Eur. E.161, 11, Masson to Pottinger, 23 April 1834.

378

British Library MSS Eur. E.161/6–7, 4, Pottinger to Masson, 1 January 1834.

379

National Archives, London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 23 April 1834.

380

British Library, MSS Eur. E.161/1, 3, Pottinger to Charles Norris, Chief Secretary to Government, Bombay, 27 November 1833.

381

Wilson, Ariana Antiqua, p. 109.

382

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 15 July 1834.

383

British Library, MSS Eur. E.161/6–7, 6.

384

Masson, Various Journeys, vol. 1, p. 402.

385

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 9 October 1834.

386

Ibid.

387

Ibid., Masson to Pottinger, 15 July 1834.

388

British Library, MSS Eur. E.161/6–7, 10a, Pottinger to Masson, 4 November 1834.

389

Wilson, Ariana Antiqua, p. 114.

390

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 138.

391

Ibid., pp. 98–9.

392

National Archives (UK), FO 705/32, Pottinger to Masson, 6 September 1834.

393

Руми Мавлан – персидский поэт-суфий XIII века. – Прим. пер.

394

M. E. Yapp, Strategies of British India: Britain, Iran and Afghanistan 1798–1850, Clarendon Press, Oxford, 1980, p. 227.

395

Victor Jacquemont, Letters from India: Describing a Journey in the British Dominions of India, Tibet, Lahore, and Cashmere, Edward Churton, London, 1834, p. 370.

396

William Barr, Journal of a March from Delhi to Peshâwur: And from Thence to Câbul, with the Mission of Lieut.-Colonel Sir C.M. Wade, J. Madden, London, 1844, p. 101.

397

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 70.

398

Ibid., 76.

399

Ibid., 179.

400

British Library, Bengal Secret Consultations, IOR/P/BEN/SEC/380, 10 April 1834.

401

National Archives of India, Foreign/Secret/19 March 1833/30–1.

402

British Library, Bengal Secret Consultations, IOR/P/BEN/SEC/380, 19 June 1834, Wade to Macnaghten, 9 April 1834.

403

National Archives of India, Foreign/Secret/19 March 1833/30–1, ‘Abstract of intelligence from Kabul from the 3rd to the 25th of December 1832’.

404

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 June 1834, Gerard to Government, 8 April 1834.

405

Ibid.

406

Ibid.

407

Ibid., Wade to Macnaghten, 9 April 1834.

408

Ibid., Gerard to Government, 8 April 1834.

409

Ibid., Wade to Macnaghten, 9 April 1834.

410

Ibid., Wade to Masson, 6 April 1834.

411

Ibid., Wade to Macnaghten, 9 April 1834.

412

British Library, MSS Eur. E.161/7, 6.

413

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 9 October 1834.

414

Emily Eden, quoted in Henry Morris, The Governors-General of India, Christian Literature Society for India, London, 1896, p. 53.

415

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 June 1834, Macnaghten to Wade, 26 May 1834.

416

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Masson, 11 February 1835.

417

Ibid., Wade to Masson, 5 December 1834.

418

Anon., The Law Relating to India and the East India Company, W. H. Allen, London, 1842, p. 485.

419

The Asiatic Journal and Monthly Miscellany, vol. 11 (September—December 1833), pp. 174–5.

420

Ibid., p. 84.

421

British Library, MSS Eur. E.165, 133.

422

British Library, MSS Eur. E.164, 50.

423

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 252.

424

Ibid., p. 87.

425

Burnes, Travels, vol. 1, pp. 330–1.

426

Christine Noelle-Karimi, The Interaction Between State and Tribe in Nineteenth-century Afghanistan, University of California, Berkeley, CA, 1995, p. 38.

427

Mohan Lal, Life of the Amir Dost Mohammed Khan of Kabul: With His Political Proceedings Towards the English, Russian, and Persian Governments, Including the Victory and Disasters of the British Army in Afghanistan, Longman, London, 1846, p. 72.

428

Josiah Harlan, A memoir of India and Avghanistaun, with observations on the present exciting and critical state and future prospects of those countries, J. Dobson, Philadelphia, 1842, p. 154.

429

Ibid., p. 152.

430

Lal, Life of the Amir, p. 71.

431

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 86.

432

Burnes, Travels, vol. 1, pp. 134–5.

433

British Library, MSS Eur. E.164, 50.

434

Chester County Historical Society, Harlan Papers, ‘Oriental Sketches’, 178.

435

British Library, MSS Eur. E.164, 50.

436

National Archives of India, Foreign/Political/4 May 1835/117–18.

437

British Library, IOR/P/SEC/BOM/82, Secret Consultations, 26 August 1834, Wade to Government, 27 July 1834.

438

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 334.

439

British Library, MSS Eur. E.164, 48.

440

Ibid., 19.

441

Ibid.

442

Ibid.

443

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 335.

444

Ibid., p. 338.

445

Richard Hartley Kennedy, Narrative of the campaign of the Indus, in Sind and Kaubool in 1838–9, Richard Bentley, London, 1840, vol. 2, p. 118.

446

Masson, V arious Journeys, vol. 3, p. 337.

447

Harlan, Memoir, pp. 158–9.

448

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 342.

449

Ibid., p. 344.

450

Ibid., p. 347.

451

Ibid., p. 350.

452

British Library MSS Eur. E.161, 15, Masson to Pottinger, 11 December 1834.

453

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 20 September 1834.

454

British Library, MSS Eur. E.165, 234.

455

Ibid.

456

Ibid., 234–5.

457

Marcus Aurelius, Meditations, 3.12. Adapted from George Long, The Thoughts of the Emperor Marcus Aurelius Antoninus, Lee and Shepard, Boston, 1876, p. 118.

458

British Library, MSS Eur. E.161/5, Brownlow to Masson, 11 April 1835.

459

Ibid.

460

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 353.

461

Ibid.

462

British Library, MSS Eur. E.164, 15.

463

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Masson, 5 March 1835.

464

Ibid., Wade to Masson, 25 July 1835.

465

Morning Post, 24 June 1842, p. 2.

466

National Archives of India, Foreign/Secret/27 July 1835/28.

467

Ibid., Foreign/Secret/27 July 1835/27.

468

British Library, Bengal Secret Consultations, IOR/P/BEN/SEC/380, 19 June 1834, Wade to Macnaghten, 9 April 1834.

469

National Archives (UK), Ellenborough Papers, PRO 30/12/29/1, 54.

470

Ibid.

471

Ibid., 69.

472

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Masson, 19 August 1835.

473

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Macnaghten, 6 November 1837.

474

Ibid., Masson to Pottinger, 30 November 1835.

475

Ibid., Masson to Pottinger, 20 September 1834.

476

British Library MSS Eur. E.161, 5, Masson to Pottinger, 6 July 1834.

477

British Library, MSS Eur. E.165, 227.

478

Ibid., 176.

479

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 11 December 1834.

480

British Museum, Original Papers, OP 21/8/1835, Honigberger to Forshall, 21 August 1835.

481

Ibid., Hawkins to Forshall, 20 August 1835.

482

Данные актуальны на 2021 год. – Прим. ред.

483

Ibid., Hawkins to Forshall, 26 August 1835.

484

Ibid., Hawkins to Forshall, 31 August 1835.

485

British Library, MSS Eur. E.161/7, 68.

486

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Pottinger, 3 September 1835.

487

National Archives (UK), FO 705/32, Pottinger to J. P. Riach, 5 March 1836.

488

Ibid., Masson to Pottinger, 30 September 1835.

489

Ibid.

490

Ibid.

491

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Masson, 25 December 1835.

492

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 30 September 1835.

493

Служитель мечети, чья задача – призывать на молитву. – Прим. ред.

494

British Library, MSS Eur. E.165, 129.

495

Стела, обнаруженная в 1799 году у египетского города Розетта. Камень произвел настоящую революцию в изучении Древнего Египта: французский исследователь Жан-Франсуа Шампольон смог дешифровать иероглифику не в последнюю очередь благодаря тому, что текст на Розеттском камне дублировался на древнегреческом и древнеегипетском языках. (Притом египетская надпись повторялась дважды – написанная иероглифами и демотическим письмом.) – Прим. ред.

496

William Fordyce Mavor, Universal History, Ancient and Modern: From the Earliest Records of Time, to the General Peace of 1801, Collins and Sons, Philadelphia, 1803, vol. 4, p. 357.

497

William Mitford, The History of Greece, Cadell and Davies, London, 1818, vol. 5, p. 343.

498

Connop Thirlwall, History of Greece, Longman, London, 1840, vol. 7, p. 369.

499

National Archives (UK), London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 23 April 1834.

500

British Library MSS Eur. E.165, 218.

501

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 26 May 1836.

502

James Prinsep, ‘Further notes and drawings of Bactrian and Indo-Scythic Coins’, Journal of the Asiatic Society of Bengal, vol. 4 (1835), p. 329.

503

Ibid., pp. 349–50.

504

Ibid., p. 290.

505

Ibid., p. 329.

506

Firdausi, Shahnama, vol. 6, p. 143.

507

The British Critic, vol. 13 (1833), p. 387.

508

Milinda Pañha, 39.

509

Mahāvaṃsa, 29.7.

510

Athenaeus of Naucratis, Deipnosophistae, 3.14.

511

Tim Whitmarsh and Stuart Thomson, The Romance Between Greece and the East, Cambridge University Press, Cambridge, 2013, p. 6.

512

British Library, MSS Eur. E.161/5, Brownlow to Masson, 28 March 1836.

513

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 362.

514

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 362.

515

British Library, MSS Eur. E.165, 225.

516

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 367.

517

British Library, MSS Eur. E.165, 224.

518

British Library, MSS Eur. E.161/5, Brownlow to Masson, 28 March 1836.

519

Richard Hartley Kennedy, Various Journeys of the campaign of the Indus, in Sind and Kaubool in 1838–9, Richard Bentley, London, 1840, vol. 2, p. 118.

520

Honigberger, Thirty Five Years, p. 55.

521

Lal Sohan Lal Suri, Umdat-ut-tawarikh, S. Chand, Delhi, 1961, vol. 3, p. 286.

522

The Calcutta Review, vol. 7 (January—June 1847), p. 285.

523

Suri, Umdat-ut-tawarikh, vol. 3, p. 289.

524

The Calcutta Review, vol. 7 (January—June 1847), p. 285.

525

Punjab Archives (Lahore), Punjab Records, Book 142, letter 78.

526

Harlan, Memoir, frontispiece.

527

Grey and Garrett, European Adventurers, p. 261.

528

Ibid., p. 241.

529

National Archives (UK), FO 705/32, Pottinger to J. P. Riach, 5 March 1836.

530

Ibid., Pottinger to Masson, 7 April 1836.

531

Ibid., Pottinger to Masson, 8 March 1836.

532

British Library, MSS Eur. E.165, 129–30.

533

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 13 July 1836.

534

Ibid., Masson to Pottinger, 26 May 1836.

535

Anon., Correspondence Relating to Persia and Afghanistan, J. Harrison, London, 1839, pp. 395–6. Dost Mohammad to Government, 31 May 1836.

536

Masson, Various Journeys, vol. 3, pp. 362–3.

537

Ibid., pp. 395–6.

538

British Library, MSS Eur. E.165, 20.

539

National Archives (UK), London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 9 October 1834.

540

Ibid., Pottinger to Masson, 15 January 1837.

541

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 18 October 1836.

542

British Library, MSS Eur. E.161/5, Masson to Brownlow, 26 June 1836.

543

Ibid., Brownlow to Masson, 28 March 1836.

544

British Library, MSS Eur. E.165, 223.

545

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Trevelyan, 15 February 1836.

546

Ibid., Masson to Pottinger, 18 October 1836.

547

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Trevelyan, 15 February 1836.

548

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Masson, 10 April 1836.

549

Godfrey Vigne, A personal narrative of a visit to Ghuzni, Kabul and Afghanistan, and of a residence at the court of Dost Mohamed, George Routledge, London, 1843, pp. 140–1.

550

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 13 July 1836.

551

Vigne, Various Journeys, p. 153.

552

Ibid., p. 382.

553

Ibid.

554

Ibid., p. 160.

555

British Library, MSS Eur. E.161/4, 14.

556

Vigne, Various Journeys, p. 212.

557

British Library, MSS Eur. E.165, 232–3.

558

Плоский гладкий диск из слоновой кости, British Museum, 1880.3828.u.

559

Монета из медного сплава (618–906), British Museum, IOLC.4641.

560

Овальная халцедоновая гемма янтарного цвета с женским профилем (I–II вв. н. э.) British Museum, 1880.3548.

561

Fredrik Hiebert and Pierre Cambon, Afghanistan: Crossroads of the Ancient World, British Museum Press, London, 2011.

562

Прозрачный стеклянный кубок, найден в Баграме в 1937 г., выставлен в парижском музее Guimet в 1976 г., опубликовано в Afghanistan: Ancient Land with Modern Ways, Ministry of Planning of the Royal Government of Afghanistan, Kabul, 1961, p. 34.

563

Muḥammad ibn Aḥmad Ibn Jubayr, trans. J. C. Broadhurst, The Travels of Ibn Jubayr, Jonathan Cape, London, 1952, p. 33.

564

National Archives, London, FO 705/32, Pottinger to Masson, 27 April 1837.

565

Wilson, Ariana Antiqua, p. 118.

566

British Library, MSS Eur. E.165, 219.

567

Firdausi, Shahnameh, vol. 6, p. 168.

568

Ibid., pp. 168–9.

569

British Library, MSS Eur. E.169, 103.

570

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 379.

571

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 16 January 1837.

572

Ibid., Masson to Pottinger, 18 October 1836.

573

British Library, MSS Eur. E.161/5, Brownlow to Masson, 22 September 1836.

574

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 18 October 1836.

575

British Library, MSS Eur. E.161/5, Brownlow to Masson, 22 September 1836.

576

Burnes, Travels, vol. 1, p. 117.

577

British Library, MSS Eur. E.161/5, Brownlow to Masson, 22 September 1836.

578

Burnes, Travels, vol. 1, p. vii.

579

John Kaye, Lives of Indian Officers: illustrative of the history of the civil and military service of India, A. Strahan, London, 1867, vol. 2, p. 232.

580

Ibid., p. 233.

581

Ibid., pp. 237–8.

582

Ibid., Burnes to Murray, 25 January 1834.

583

National Library of Scotland, John Murray Archive, MS.42050.

584

National Library of Scotland, John Murray Archive, MS.42048, Burnes to Murray, 7 November 1834.

585

The Gentleman’s Magazine, vol. 17 (1842), p. 435.

586

Burnes, Travels, vol. 1, p. 117.

587

Ibid., vol. 2, p. 214.

588

Henry Miers Elliot, The History of India, as Told by Its Own Historians, Trübner and Co., London, 1871, vol. 3, pp. 170–1.

589

Rudyard Kipling, Under the Deodars, Doubleday, Garden City, NY, 1914, pp. 189–236.

590

National Archives (UK), FO 705/32, Pottinger to Masson, 16 September 1838.

591

Ibid., Pottinger to Masson, 15 January 1837.

592

Ibid., Masson to Pottinger, 16 January 1837.

593

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 425.

594

Vigne, Narrative, pp. 158–9.

595

Masson, Various Journeys, vol. 3, pp. 425–6.

596

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 2 June 1837.

597

National Archives (UK), FO 705/32, Pottinger to Masson, 5 October 1837.

598

The Literary Gazette and Journal of Belles Lettres, vol. 18 (1834), p. 707.

599

The Manchester Times and Gazette, 9 January 1841.

600

British Library, MSS Eur. E.169/1, 81.

601

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Wade, 6 November 1837.

602

British Library, MSS Eur. E.165, Burnes to Masson, 9 March 1836.

603

Worcester College, Oxford, MS.109, Journal of Alexander Burnes, 18 September 1837.

604

British Library, MSS Eur. E161/3, Burnes to Masson, 22 August 1837.

605

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 445.

606

Worcester College, Oxford, MS.109, 20 September 1837.

607

Ibid., 21 September 1837.

608

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 2 June 1837.

609

Harlan, Memoir, p. 138.

610

National Archives of India, Foreign/Political/20 December 1837/34, Burnes to Macnaghten, 24 September 1837.

611

Harlan, Memoir, p. 139.

612

Worcester College, Oxford, MS.109, 25 September 1837.

613

Ibid.

614

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 7 November 1837.

615

Kaye, Lives, vol. 2, p. 219.

616

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 439, Burnes to Masson, 6 August 1837.

617

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Macnaghten, 9 October 1837.

618

National Archives of India, Foreign/Political/31 July 1837/81–3.

619

National Archives (UK), FO 705/32, Pottinger to Masson, 27 March 1837.

620

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Colvin, 12 May 1837.

621

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 24 June 1838.

622

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 2 June 1837.

623

Alexander Burnes, Cabool: A Personal Various Journeys of a Journey To, and Residence in that City, in the Years 1836, 7, and 8, John Murray, London, 1843, p. 245.

624

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 452.

625

National Archives of India, Foreign/Secret/15 May 1837/8, Dost Mohammad Khan to Wade, 25 February 1837.

626

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 455.

627

Ibid., p. 459.

628

Worcester College, Oxford, MS.109, 15 November 1837.

629

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 457.

630

Ibid., p. 456.

631

Ibid., p. 460.

632

Ibid., p. 456.

633

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 30 October 1837.

634

William Dalrymple, Return of a King: The Battle for Afghanistan, Bloomsbury, London, 2013, pp. 82–4.

635

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 7 November 1837.

636

British Library, MSS Eur. E.161/3, 125, Burnes to Masson, undated.

637

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 9 January 1838.

638

Worcester College, Oxford, MS.109, 30 December 1837.

639

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 464.

640

British Library, MSS Eur. E.165, Burnes to Masson, 9 March 1836.

641

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 12 December 1837.

642

Harlan, Memoir, pp. 155–6.

643

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 459.

644

Worcester College, Oxford, MS.109, 17 January 1838.

645

Ibid., 2 January 1838.

646

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 9 January 1838.

647

British Library, Add. MSS 37691, Colvin to Burnes, 13 September 1837.

648

Worcester College, Oxford, MS.109, 27 January 1838.

649

Ibid., 5 February 1838.

650

Ibid., 18 January 1838.

651

Anon., Parliamentary Papers, Session 2, 31 May–13 August 1859, House of Commons, London, 1859, vol. 25, p. 115, Macnaghten to Burnes, 20 January 1838.

652

Anon., Accounts and Papers of the House of Commons, Session, 5 February–27 August 1839, House of Commons, London, 1839, vol. 40, p. 31, Burnes to Macnaghten, 13 March 1838.

653

Harlan, Memoir, p. 171.

654

Anon., Accounts and Papers, p. 37.

655

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 469.

656

Ibid., p. 463.

657

Worcester College, Oxford, MS.109, 19 February 1838.

658

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 475.

659

Lal, Life of the Amir, p. 312.

660

Worcester College, Oxford, MS.109, 5 February 1838.

661

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 477.

662

Worcester College, Oxford, MS.109, 3–4 March 1838.

663

Anon., Accounts and Papers, 41, Burnes to Dost Mohammad Khan, 22 April 1838.

664

Ibid., Dost Mohammad Khan to Burnes, 23 April 1838.

665

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 476.

666

Burnes, Cabool, pp. 269–70.

667

Worcester College, Oxford, MS.109, 22 April 1838.

668

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 478.

669

Worcester College, Oxford, MS.109, 24 April 1838.

670

Ibid., 25 April 1838.

671

Gertrude Landa (pseud. Aunt Naomi), Jewish Fairy Tales and Legends, Shapiro, Valentine & Co., London, 1900, pp. 286–8. Adapted from Talmud, Tamid, 32a—b.

672

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 8 May 1838.

673

Walter Thornberry, Old and New London: the city ancient and modern, Cassell, London, 1887, p. 184.

674

National Archives (UK), FO 705/32, H. H. Wilson to James Prinsep, 21 May 1836.

675

Lush – запой, muss – ссора, pratt – зад, thorn hill – дословно терновый холм, shank – голень (англ.). – Прим. ред.

676

British Library MSS E/4/1062, Bombay Dispatches, 5 January–31 May 1838, 67.

677

Ibid.

678

Grey and Garrett, European Adventurers, p. 130.

679

Herbert Benjamin Edwardes, Life of Sir Henry Lawrence, Smith, Elder, London, 1872, pp. 295–6.

680

Julian James Cotton, General Avitabile, Edinburgh Press, Calcutta, 1906, p. 16.

681

Ibid., pp. 19–20.

682

Grey and Garrett, European Adventurers, pp. 130–1.

683

Cotton, General Avitabile, p. 25.

684

Daniel Henry MacKinnon, Military Service and Adventures in the Far East, Charles Oliver, London, 1847, vol. 1, pp. 247–8.

685

Ibid., pp. 245–6.

686

Cotton, General Avitabile, pp. 21–2.

687

MacKinnon, Military Service, vol. 1, p. 249.

688

Ibid., pp. 248–50.

689

Erich Von Schonberg, Travels In India And Kashmir, Hurst and Blackett, London, 1853, vol. 1, pp. 310–11.

690

Edwardes, Life of Sir Henry Lawrence, p. 292.

691

Cotton, General Avitabile, p. 59.

692

Edwardes, Life of Sir Henry Lawrence, pp. 295–6.

693

Cotton, General Avitabile, p. 16: ‘Per amore di Dio, fatemi partire da questo paese.’

694

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 6 May 1838.

695

Ibid.

696

Worcester College, Oxford, MS.109, 6 May 1838.

697

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 8 May 1838.

698

Ibid., Pottinger to Masson, 4 June 1838.

699

Ibid., Masson to Pottinger, 18 October 1838.

700

Ibid., Masson to Pottinger, 8 May 1838.

701

Ibid.

702

British Library, MSS Eur. E.161/3, Macnaghten to Masson, 23 May 1838.

703

Ibid., Burnes to Masson, 2 June 1838.

704

Ibid., Burnes to Masson, 22 June 1838.

705

Worcester College, Oxford, MS.109, 8 June 1838.

706

Craig Murray, Sikunder Burnes: Master of the Great Game, Birlinn, Edinburgh, 2016, p. 135.

707

Emily Eden, Up the Country, Richard Bentley, London, 1867, p. 148.

708

William Osborne, The court and camp of Runjeet Singh, Henry Colburn, London, 1840, p. 73.

709

Ibid., pp. 79–80.

710

Ibid., p. 90.

711

Ibid., p. 198.

712

National Archives of India, Foreign/Secret/3 October 1838/104, Torrens to Macnaghten, 15 May 1838.

713

National Archives of India, Foreign/Secret/17 October 1838/71, Burnes to Macnaghten, 2 June 1838.

714

John Kaye, History of the War in Afghanistan, W. R. Allen, London, 1874, vol. 1, p. 356.

715

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 8 June 1838.

716

National Archives of India, Foreign/Secret/17 Oct 1838/72.

717

British Library, MSS Eur. E.161/3, 16.

718

Eden, Up the Country, p. 140.

719

George Buist, Outline of the operations of the British troops in Scinde and Afghanistan, Times Office, Bombay, 1843, p. 21.

720

Eden, Up the Country, p. 145.

721

По сей день в Шимле стоят щиты с предостережением об «обезьяньей угрозе», а по Молл-Род разгуливают огромные серые обезьяны, разгоняющие толпы людей. – Прим. автора.

722

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 8 June 1838.

723

Ibid., Burnes to Holland, 27 June 1838.

724

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 27 June 1838.

725

Cotton, General Avitabile, p. 24.

726

Ibid., p. 26.

727

The Calcutta Review, vol. 123 (July 1906), p. 549. See also British Library, F/4/2034/92125, F/4/1992/88327.

728

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 22 July 1838.

729

Ibid., Masson to Pottinger, 24 June 1838.

730

British Library, MSS Eur. E.162, 8.

731

Или Цезарь, или никто (лат.). – Прим. автора.

732

Kaye, History of the War, pp. 366–7.

733

British Library, MSS Eur. E.359/6, Colvin Diaries, 12 July 1838.

734

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 490.

735

British Library, MSS Eur. E.359/6, Colvin Diaries, 4 July 1838.

736

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 6 May 1838.

737

British Library, MSS Eur. E.359/6, Colvin Diaries, 13 July 1838.

738

Kaye, Lives, vol. 2, p. 37.

739

British Library, MSS Eur. E.162, 11.

740

Eden, Up the Country, p. 157.

741

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 22 July 1838.

742

Cotton, General Avitabile, p. 25.

743

British Library, MSS Eur. E.165, 127.

744

National Archives (UK), FO 705/32, Burnes to Masson, 4 August 1838.

745

Редчайший случай, когда нищего дезертира назвали джентльменом. – Прим. автора.

746

Ibid.

747

Ibid.

748

British Library, MSS Eur. E.165, 122.

749

National Archives (UK), FO 705/32, Burnes to Masson, 4 August 1838.

750

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 13 September 1838.

751

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 10 September 1838.

752

Джон Булль – собирательный образ англичанина. – Прим. ред.

753

Ibid., Pottinger to Masson, 16 September 1838.

754

Ibid., Masson to Pottinger, 10 September 1838.

755

Ibid., Masson to Pottinger, 18 October 1838.

756

British Library, MSS Eur. E.161/3, Burnes to Masson, 5 September 1838.

757

British Library, MSS Eur. E.162, 4.

758

Anon., The Bengal and Agra Annual Guide and Gazetteer for 1841, William Rushton and Co., Calcutta, 1841, p. 274.

759

National Archives, London, FO 705/32, Jephson to Masson, 23 August 1838.

760

Ibid.

761

British Library, MSS Eur. E.165, 134.

762

British Library, IOR/P/BEN/SEC/380, Bengal Secret Consultations, 19 June 1834, Macnaghten to Wade, 26 May 1834.

763

British Library, MSS Eur. E.161/2, Wade to Masson, 11 February 1835.

764

British Library, MSS Eur. E.165, 134.

765

Ibid., 136.

766

National Archives, London, FO 705/32, Jephson to Masson, 23 August 1838.

767

British Library, MSS Eur. E.165, 122.

768

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/35, Burnes to Jacob, 5 August 1838.

769

Ibid., Burnes to Holland, 6 May 1838.

770

Ibid., Burnes to Jacob, 5 August 1838.

771

Ibid.

772

National Archives, London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 18 October 1838.

773

Ibid.

774

Ibid.

775

Ibid., Masson to the Government of India, 16 October 1838.

776

Eden, Up the Country, p. 175.

777

Ibid., p. 169.

778

National Archives of India, Foreign/Political/24 October 1838/8.

779

Adapted from E. Hultzsch, Inscriptions of Asoka, Clarendon Press for the Government of India, Oxford, 1925, p. 44.

780

Charles Masson, ‘Narrative of an Excursion from Peshá w er to Sháh-Báz Ghari’, Journal of the Royal Asiatic Society, vol. 8 (1846), p. 295.

781

Ibid., p. 296.

782

Ibid., p. 298.

783

Ibid., p. 301.

784

Masson, Various Journeys, vol. 3, p. 489.

785

British Library, MSS Eur. E.161/6, 16.

786

National Archives of India, Foreign/Political/6 July 1835/16, Wade to Macnaghten, 10 June 1835.

787

Ibid.

788

British Library, MSS Eur. E.165, 43.

789

National Archives of India/Foreign/Secret/11 June 1838/74.

790

British Library, MSS Eur. E.165, 123.

791

The Dublin University Magazine: A Literary and Political Journal, vol. 22 (1843), p. 292.

792

British Library, MSS Eur. E.165, 128.

793

Eden, Up the Country, p. 209.

794

Ibid., pp. 208–9.

795

Ibid., p. 199.

796

British Library, MSS Eur. E.161/4, Stacy to Masson, 13 December 1838.

797

Journal of the Asiatic Society of Bengal, vol. 4 (1835), p. 622.

798

British Library, MSS Eur. E.161/4, Stacy to Masson, 19 December 1838.

799

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 18 October 1838.

800

British Library, MSS Eur. E.162, 9.

801

British Library, MSS Eur. E.165, 66.

802

The Times, 4 November 1842, p. 3.

803

James Elroy Flecker, ‘The Ballad of Iskander’, quoted in Bulletin of the John Rylands University Library of Manchester, vol. 69 (1986), p. 372.

804

C. A. Bloss, Ancient History, illustrated by colored maps, and a chronological chart, for the use of families and schools, Clark and Maynard, New York, 1869, p. 263.

805

Plutarch, On tranquillity of mind, 4.

806

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Jephson, quoted in Masson to Pottinger, 18 October 1838.

807

British Library, MSS Eur. E.165, 135.

808

National Archives of India, Foreign/Secret/28 September 1842/43, Burnes to Holland, 29 November 1838.

809

Kaye, History of the War, vol. 2, p. 172.

810

Eden, Up the Country, p. 233.

811

William Nott, Memoirs and correspondence of Major-General Sir William Nott, Hurst and Blackett, London, 1854, vol. 1, pp. 90–1.

812

Ibid., p. 91.

813

Ibid.

814

The Eclectic Magazine, vol. 9 (1846), p. 364.

815

Punjab Archives (Lahore), Punjab Records, book 139, letter 8.

816

British Library, MSS Eur. E.165, 135.

817

Ibid.

818

Josiah Harlan, ‘Personal Narrative of General Harlan’s Eighteen Years’ Residence in Asia’, appendix to Harlan, Memoir, pp. 4–5.

819

Ibid., p. 4.

820

Ibid., p. 6.

821

Историческое общество округа Честер (ИОГЧ). Документы Харлана, электронное письмо Эккарта Шивека в ИОГЧ, 11 января 2008 г.

822

Там же, лист без номера, 16 октября 1839 г.

823

Harlan, Central Asia, p. 145.

824

United States Gazette, quoted in Harlan, Memoir, p. 1.

825

Harlan, ‘Personal Narrative’, p. 6.

826

Ibid., p. 5.

827

Chester County Historical Society, Harlan Papers, Miscellaneous Papers/1830s Folder, Stacy to Harlan, 17 December 1838.

828

Ibid., 10 August 1839.

829

Ibid., ‘Oriental Sketches’, 6.

830

Ibid., Miscellaneous Papers/1830s Folder, Harlan to G. H. Macgregor, Superintendent of Police, 19 October 1839.

831

British Library, MSS Eur. E.161/1, 193, Pottinger to Masson, 15 October 1839.

832

Ibid., Pottinger to Masson, 25 October 1839.

833

British Library, MSS Eur. E.161/3, 34, Burnes to Masson, 20 September 1838.

834

Royal Geographical Society, Henry Rawlinson Papers, 4, Journal, 1 December 1839.

835

British Library, MSS Eur. E.165, 108.

836

Royal Geographical Society, Henry Rawlinson Papers, 4, Journal, 1 December 1839.

837

British Library, MSS Eur. E.165, 20.

838

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 3 November 1839.

839

Ibid., Masson to Pottinger, 2 October 1839.

840

Ibid., Masson to Pottinger, 21 February 1840.

841

British Library, MSS Eur. E.165, 20.

842

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 18 October 1838.

843

Ibid., Masson to Pottinger, 21 February 1840.

844

Royal Geographical Society, Henry Rawlinson Papers, 4, Journal, 1 December 1839.

845

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 3 November 1839.

846

Royal Geographical Society, Henry Rawlinson Papers, 4, Journal, 1 December 1839.

847

British Library, MSS Eur. E.165, 189.

848

Ibid., 165.

849

Quoted in The Caledonian Mercury, 7 November 1842, p. 2.

850

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 2 October 1839.

851

Ibid., Masson to Pottinger, 21 February 1840.

852

Ibid., Masson to Pottinger, 3 November 1839.

853

Ibid., Masson to Pottinger, 20 February 1840.

854

Royal Geographical Society, Henry Rawlinson Papers, 4, Journal, 1 December 1839.

855

Ibid.

856

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 21 February 1840.

857

James Atkinson, Sketches in Afghaunistan, H. Graves, London, 1842, pp. xi—xii.

858

James Rattray, The costumes of the various tribes, portraits of ladies of rank, celebrated princes and chiefs, views of the principal fortresses and cities, and interior of the cities and temples of Afghaunistaun, Hering & Remington, London, 1848, p. 13.

859

Illustrated London News, 3 September 1910, p. 353.

860

Rattray, Costumes, p. 13.

861

British Library, MSS Eur. E.165, 226.

862

Ibid., 137.

863

Ibid.

864

Ibid.

865

Ibid.

866

Bombay Times, 31 March 1841, p. 203.

867

Charles Masson, Various Journeys of a Journey to Kalât, Including an Insurrection at that Place in 1840: And a Memoir on Eastern Balochistan, Richard Bentley, London, 1843, p. 10.

868

Masson, Various Journeys, vol. 2, p. 111.

869

Ibid., p. 91.

870

Ibid., p. 90.

871

Adapted from H. T. Lambrick, ‘Observations on Baloch Poetry of the Sind Border’, Journal of the Sind Historical Society, vol. 5 (1942), p. 180.

872

British Library, MSS Eur. E.165, 106.

873

The Asiatic Journal, vol. 34 (January—April 1841), p. 190, Loveday to family members, 25 January 1840.

874

Masson, Kalât, pp. 117–18.

875

British Library, MSS Eur. E.165, 106.

876

Masson, Kalât, p. 69.

877

Чиновничий титул в империи Моголов. – Прим. ред.

878

British Library, MSS Eur. E.165, 106.

879

Masson, Kalât, p. 68.

880

The London Quarterly Review, October 1846, p. 264.

881

Ibid.

882

James Burnes, Notes on his name and family, printed for private circulation, Edinburgh, 1851, p. 64.

883

The Asiatic Journal, vol. 34 (January—April 1841), p. 186, Loveday to family members, 27 January 1839.

884

Ibid., p. 187, Loveday to family members, 9 May 1839.

885

Ibid., p. 190, Loveday to family members, 25 November 1839.

886

Masson, Kalât, pp. 77–8.

887

Ibid., p. 71.

888

Ibid.

889

British Library, MSS Eur. E.165, 107.

890

Ibid., 106.

891

Ibid., 107.

892

Ibid., 75; The Calcutta Englishman, 14 January 1841, p. 3.

893

Masson, Kalât, pp. 117–18.

894

Ibid.

895

The Asiatic Journal, vol. 34 (January—April 1841), p. 187, Loveday to family members, 9 May 1839.

896

National Archives, London, FO 705/32, Masson to Pottinger, 3 November 1839.

897

Adapted from Gholam Mahomed Khan Mazari, ed. T. L. J. Mayer, Baloch Classics, CMS Mission Press, Sikandra, Agra, 1906, pp. 1–2.

898

British Library, MSS Eur. E.165, 107.

899

Ibid., 108.

900

Masson, Kalât, p. 133.

901

British Library, MSS Eur. E.165, 109.

902

Masson, Kalât, p. 137.

903

British Library, IOR/L/PS/5/154, 5, Rawlinson to Macnaghten, 21 October 1840.

904

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 164–5.

905

The Asiatic Journal, vol. 35 (May—August 1841), p. 185.

906

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 164–5, Loveday to Captain J. D. D. Bean, quoted in Bean to Bell, 2 January 1841.

907

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 164–5.

908

Ibid.

909

British Library, MSS Eur. E.165, 110.

910

Masson, Kalât, p. 143.

911

Ibid., p. 150.

912

Ibid., p. 148.

913

Ibid., pp. 150–1.

914

British Library, MSS Eur. E.165, 112.

915

Masson, Kalât, pp. 151–2.

916

Ibid., p. 154.

917

British Library, MSS Eur. E.165, 110.

918

Masson, Kalât, p. 154.

919

Ibid., p. 150.

920

The Asiatic Journal, vol. 34 (January—April 1841), p. 190, Loveday to family members, August 1840.

921

Masson, Kalât, p. 156.

922

Ibid., p. 157.

923

Ibid.

924

Ibid., p. 166.

925

Ibid., p. 167.

926

Ibid., p. 165.

927

Bombay Times, 2 January 1841, p. 4.

928

Masson, Kalât, p. 165.

929

British Library, MSS Eur. E.165, 110.

930

Ibid., 115.

931

Ibid., 201–2.

932

The Asiatic Journal, vol. 34 (January—April 1841), p. 190, Loveday to family members, August 1840.

933

Masson, Kalât, p. 169.

934

Ibid., p. 176.

935

Ibid., p. 182.

936

British Library, MSS Eur. E.165, 116; British Library, IOR/L/PS/5/154, 24, Loveday to Bean, 26 August 1840.

937

Masson, Kalât, pp. 193–4.

938

Ibid., pp. 174–5.

939

Ibid., p. 197.

940

Ibid., p. 196.

941

Ibid., p. 198.

942

Ibid., pp. 200–1.

943

Ibid., p. 203.

944

Adapted from Mazari, Baloch Classics, pp. 10–12.

945

Masson, Kalât, p. 206.

946

British Library, MSS Eur. E.165, 117.

947

Masson, Kalât, p. 203.

948

Ibid., p. 204.

949

Ibid., pp. 208–9.

950

British Library, MSS Eur. E.165, 120.

951

Masson, Kalât, p. 214.

952

British Library, IOR/L/PS/5/154, 25.

953

Masson, Kalât, p. 214.

954

British Library, MSS Eur. E.165, 124.

955

Masson, Kalât, p. 221.

956

Ibid., p. 228.

957

British Library, IOR/F/4/2009/89688, 11.

958

British Library, IOR/L/PS/5/154, 25.

959

Ibid., 26, Bean to Gul Mohammad, 31 August 1840.

960

British Library, IOR/L/PS/5/154, 31.

961

British Library, MSS Eur. E.165, 154.

962

British Library, IOR/L/PS/5/154, 45.

963

Ibid., 31.

964

Masson, Kalât, 230.

965

British Library, IOR/L/PS/5/154, 31, Loveday to Bean, 14 September 1840.

966

Masson, Kalât, p. 229.

967

Ibid., p. 237.

968

British Library, MSS Eur. E.165, 120.

969

Masson, Kalât, p. 234.

970

Ibid., p. 236.

971

Ibid., p. 246.

972

Ibid.

973

Ibid., p. 247.

974

Loveday to Bean, 27 September 1840, quoted in Anon., Alphabetical catalogue of the contents of the pre-mutiny records of the commissioner in Sind, Commissioner’s Printing Press, Karachi, 1857, p. 213.

975

British Library, IOR/L/PS/5/154, 43, Loveday to Bean, 24 September 1840.

976

Masson, Kalât, p. 238.

977

Ibid., p. 249.

978

Ibid.

979

Ibid., p. 250.

980

British Library, IOR/L/PS/5/154, 43–4, Loveday to Bean, 24 September 1840.

981

Ibid., 43, Loveday to Bean, 24 September 1840.

982

Masson, Kalât, p. 252.

983

Ibid., p. 254.

984

Ibid., pp. 254–5.

985

British Library, IOR/H/797, Bell to Bean, 29 September 1840.

986

Ibid., Bell to Colvin, 19 October 1840.

987

British Library, MSS Eur. E.195, 36–7.

988

British Library, IOR/L/PS/5/550, 33.

989

Masson, Kalât, p. 255.

990

British Library, MSS Eur. E.165, 123.

991

Masson, Kalât, p. 259.

992

British Library, IOR/F/4/2009/89688, 64–5.

993

Masson, Kalât, p. 259.

994

British Library, IOR/L/PS/5/154, 26, Bean to Loveday, 21 August 1840.

995

Masson, Kalât, pp. 226–7.

996

British Library, IOR/L/PS/5/154, 43, Loveday to Bean, 24 September 1840.

997

British Library, MSS Eur. E.195, 29–31, Masson to Bean, 25 September 1840.

998

British Library, IOR/L/PS/5/154, 24, Bean to Macnaghten, 31 August 1840.

999

Ibid., 29, Macnaghten to Bean, 10 September 1840.

1000

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 164–5, Bean to Bell, 2 January 1841.

1001

Ibid., 13 March 1841, pp. 164–5.

1002

Ibid., Bean to Bell, 2 January 1841.

1003

British Library, MSS Eur. E.165, 106.

1004

British Library, MSS Eur. E.195, 33.

1005

Masson, Kalât, p. 257, Bean to Masson, 29 September 1840.

1006

Burnes, Notes, p. 58.

1007

Воксхолл-Гарденс – лондонский увеселительный сад. – Прим. автора.

1008

Kennedy, Various Journeys, vol. 2, p. 118.

1009

Kaye, Lives, pp. 46–7, Burnes to Lord, 22 November 1839.

1010

Grey and Garrett, European Adventurers, p. 236.

1011

Murray, Sikunder Burnes, p. 213.

1012

Ibid., p. 158.

1013

Quoted in Dalrymple, Return of a King, p. 86.

1014

Murray, Sikunder Burnes, p. 344.

1015

Bombay Times, 18 November 1840, pp. 738–9.

1016

British Library, MSS Eur. E.163, 16.

1017

British Library, MSS Eur. E.161/7, 1–2.

1018

Ibid., 49, Masson to Wade, June 1836.

1019

British Library, IOR/L/PS/5/126.

1020

Kaye, Lives, pp. 46–7, Burnes to Lord, 22 November 1839.

1021

British Library, MSS Eur. E.161/6, 23, T. Postans to Masson, 28 November 1840.

1022

Masson, Various Journeys, vol. 2, pp. 360–1.

1023

British Library, MSS Eur. E.195, 34–5, Masson to Macnaghten, 25 September 1840.

1024

Masson, Kalât, p. 262, Macnaghten to Masson, 10 October 1840.

1025

Quoted in British Library, MSS Eur. E.165, 137.

1026

Quoted in H. T. Lambrick, ‘Charles Masson’s detention in Quetta, September 1840–January 1841’, Journal of the Sind Historical Society, vols 5–6 (1941–2), p. 80, Bean to Masson, 25 September 1840.

1027

British Library, MSS Eur. E.161/4, 15.

1028

Ibid., 16.

1029

Ibid., 26.

1030

Ibid., 27.

1031

Bombay Times, 14 August 1840, p. 522.

1032

Ibid., 14 November 1838, p. 730.

1033

British Library, MSS Eur. E.161/4, 17.

1034

British Library, MSS Eur. E.165, 123.

1035

Masson, Kalât, pp. 259–60.

1036

British Library, IOR/F/4/2009/89688, 65–6.

1037

Masson, Kalât, p. 259.

1038

British Library, MSS Eur. E.165, 123.

1039

British Library, MSS Eur. E.162, 76.

1040

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 162–3.

1041

Ibid.

1042

Ibid.

1043

Ibid.

1044

The Calcutta Englishman, 14 January 1841, p. 3.

1045

British Library, MSS Eur. E.161/4, 49, Stacy to Masson, 29 December 1840.

1046

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 162–3.

1047

British Library, MSS Eur. E.165, 124.

1048

British Library, MSS Eur. E.195, 23.

1049

Masson, Kalât, p. 263.

1050

British Library, MSS Eur. E161/6, 31, Stacy to Masson, 26 June 1841.

1051

Nott, Memoirs, p. 268.

1052

Ibid., p. 248.

1053

British Library, MSS Eur. E.161/6, 37–8.

1054

British Library, MSS Eur. E.161/4, 35, Stacy to Masson, 4 November 1840.

1055

British Library, IOR/L/PS/5/154, 386.

1056

British Library, MSS Eur. E.161/4, 35, Stacy to Masson, 4 November 1840.

1057

British Library, IOR/L/PS/5/154, 950, Stacy to Bell, 27 December 1840.

1058

Ibid.

1059

National Archives, London, FO 705/32, Jephson to Masson, 23 August 1838.

1060

British Library, IOR/L/PS/5/154, 950, Stacy to Bell, 27 December 1840; British Library, IOR/L/PS/5/154, Nott to Bell, 3 November 1840.

1061

British Library, IOR/L/PS/5/155, 357, Maddock to Bell, 11 January 1841.

1062

British Library, MSS Eur. E.161/6, 42.

1063

Lambrick, ‘Charles Masson’s detention’, p. 83.

1064

British Library, MSS Eur. E.161/6, 42.

1065

British Library, MSS Eur. E.161/4, 42, Stacy to Masson, 23 November 1840.

1066

Ibid., 36, Stacy to Masson, 14 November 1840.

1067

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 164–5, Bell to Masson, 14 December 1840.

1068

British Library, MSS Eur. E.161/6, 44.

1069

Ibid.

1070

British Library, IOR/L/PS/5/154, 950, Stacy to Bell, 27 December 1840.

1071

British Library, MSS Eur. E.161/6, 25, Stacy to Masson, 27 December 1840.

1072

Ibid.

1073

British Library, MSS Eur. E.165, 123.

1074

British Library, MSS Eur. E.161/6, 45, Stacy to Masson, 18 December 1840.

1075

British Library, IOR/L/PS/5/155, 916, Stacy to Bell, 17 December 1840.

1076

Ibid., 923.

1077

British Library, MSS Eur. E.161/4, 55.

1078

British Library, IOR/L/PS/5/155, 930, Maddock to Macnaghten, 23 January 1841.

1079

British Library, MSS Eur. E.161/6, 42.

1080

Ibid., 40, Jephson to Masson, 27 March 1841.

1081

British Library, MSS Eur. E.161/7, 65.

1082

British Library, MSS Eur. E.161/4, 42, Stacy to Masson, 23 November 1840.

1083

Masson, Kalât, p. 267, Bean to Bell, 2 January 1841.

1084

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 162–3.

1085

British Library, MSS Eur. E.161/6, 33, Jephson to Masson, 12 December 1840.

1086

Ibid.

1087

British Library, MSS Eur. E.165, 154.

1088

British Library, IOR/L/PS/5/552, 34–5.

1089

British Library, IOR/L/PS/5/154, 47, Macnaghten to Torrens, 8 October 1840.

1090

British Library, MSS Eur. E.195, 47–8, Bell to Maddock, 9 January 1841.

1091

Ibid., 46, Bell to Masson, 9 January 1841.

1092

British Library, MSS Eur. E.161/5, 29, Hammersley to Masson, 29 December 1840.

1093

Masson, Kalât, pp. 272–3.

1094

Adapted from M. Longworth Dames, Popular Poetry of the Baloches, Royal Asiatic Society, London, 1907, vol. 1, pp. 272–3.

1095

Bombay Courier, 13 March 1841, p. 82.

1096

Bombay Times, 13 March 1841, p. 162.

1097

Lal, Travels, p. 485.

1098

Jivanji Jamshedji Modi, Oriental Conference Papers, The Fort Printing Press, Bombay, 1932, p. 59.

1099

Quintus Curtius Rufus, History of Alexander, 4.4.16–17.

1100

Здесь и далее «История Александра Македонского» цитируется в переводе В.С. Соколова, А.Ч. Козаржевского.

1101

Ibid., 4.6.28.

1102

Ibid., 4.6.29.

1103

В «Илиаде» Ахилл, одержав победу над Гектором, дает волю своему гневу и оскверняет тело врага – привязывает к колеснице и возвращается так в лагерь. Суть подражания Ахиллу заключалась в том, что Александр Македонский возводил к нему свое происхождение. – Прим. ред.

1104

Перевод М.Е. Сергеенко. – Прим. ред.

1105

Diodorus Siculus, The Library of History, 17.70.

1106

Adapted from the Book of Arda Viraf, 1.1–7.

1107

Уилер Мортимер (1890–1976) – британский исследователь, археолог, член Лондонского королевского общества, действительный член Британской академии. Был генеральным директором археологического управления Индии, основателем Археологического института университетского колледжа Лондона. На русском языке были изданы его книги «Древний Индостан. Раннеиндийская цивилизация» (М.: Центрополиграф, 2005), «Пламя над Персеполем» (М.: Наука, 1972). – Прим. ред.

1108

Sir Robert Eric Mortimer Wheeler, F lames over Persepolis: Turning point in History, Weidenfeld & Nicolson, London, 1968, p. 23.

1109

Ibid., p. 64.

1110

Kaye, Lives, vol. 3, p. 49.

1111

Kaye, History of the War, vol. 1, p. 137.

1112

Kaye, Lives, vol. 3, p. 49.

1113

Ibid., p. 48.

1114

British Library, MSS Eur. E.165, Masson to Pottinger, 2 October 1839.

1115

Ibid.

1116

National Library of Scotland, John Murray Archive, MS.42633, Ledger of Manuscripts Returned and Received, 11 July 1840.

1117

Ibid., MS.40970, Pottinger to Murray, 4 February 1841.

1118

British Library, MSS Eur. E.161/1, 205, Pottinger to Mrs Lewis [Masson’s mother], 4 January 1841.

1119

National Library of Scotland, John Murray Archive, MS.40970, Pottinger to Murray, 4 February 1841.

1120

British Library, MSS Eur. E.161/1, 207, Pottinger to Masson, 25 July 1841.

1121

Дравидийский народ, населяющий Пакистан. – Прим. ред.

1122

British Library, MSS Eur. E.161/6, 35, Stacy to Masson, 12 July 1841.

1123

Ibid., 41, unknown author to Jephson, 11 March 1841.

1124

Ibid., 41, unknown author to Jephson, 26 January 1841.

1125

Имеется в виду статуя Чарльза Корнуоллиса, генерал-губернатора Индии с 1787 по 1793 год. Памятник был поврежден в 1960-х и перемещен в музей доктора Бхау Даджи Лада. – Прим. ред.

1126

British Library, MSS Eur. E.195, Maddock to Bell, 1 February 1841.

1127

British Library, MSS Eur. E.165, 190–1.

1128

British Library, MSS Eur. E.161/6, 34, Stacy to Masson, 28 June 1841.

1129

Сипаи – наемные солдаты, которых британцы набирали из местного индийского населения. – Прим. ред.

1130

Ibid.

1131

Ibid., 31–2, Stacy to Masson, 26 June 1841.

1132

Ibid., 35, Stacy to Masson, 12 July 1841.

1133

Ibid., Stacy to Masson, 7 July 1841.

1134

Ibid.

1135

Ibid., 36, Stacy to Masson, 26 July 1841.

1136

Ibid., 35, Stacy to Masson, 7 July 1841.

1137

Ibid., 29–30, Stacy to Masson, 24 June 1841.

1138

Ibid., 18, Stacy to Masson, 6 May 1841.

1139

Ibid., 29–30, Stacy to Masson, 24 June 1841.

1140

British Library, MSS Eur. E.165, 156.

1141

British Library, MSS Eur. E.195, Maddock to Bell, 1 February 1841.

1142

Bombay Times, 13 March 1841, pp. 164–5, Masson to Bell, 24 December 1840.

1143

British Library, MSS Eur. E.167, 58.

1144

Masson, Kalât, p. 276.

1145

British Library, MSS Eur. E161/6, 40, Jephson to Masson, 7 April 1841.

1146

British Library, Bombay Political Consultations, IOR/F/4/1944/84442, 11.

1147

The Calcutta Review, vol. 2 (October—December 1844), 248.

1148

British Library, MSS Eur. E.162, 6.

1149

Maulana Hamid Kashmiri, Akbarnama, 1.

1150

British Library, MSS Eur. E.165, 190–1.

1151

Kaye, Lives, vol. 2, p. 61.

1152

Kaye, History of the War, vol. 2, p. 3.

1153

Kaye, Lives, vol. 2, p. 62.

1154

The Asiatic Journal, vol. 38 (May—August 1842), p. 177.

1155

Здесь и далее «История» Геродота цитируется в переводе Г.А. Стратановского. – Прим. ред.

1156

Herodotus, Histories II.143.

1157

E. Errington, ‘Rediscovering the collections of Charles Masson’, in M. Alram and D. E. Klimburg-Salter, Coins, Art and Chronology: Essays on the pre-Islamic History of the Indo-Iranian Borderlands, Österreichische Akademie der Wissenschaften, Vienna, 1999, p. 211.

1158

The Times, 7 February 1842, p. 4.

1159

Ibid., 10 March 1842, p. 5.

1160

British Library, MSS Eur. E.161/6, 31–2, Stacy to Masson, 26 June 1841.

1161

British Library, MSS Eur. E.161/1, 90, Pottinger to Masson, 27 September 1839.

1162

Древняя Ариана (лат.). Ариана – название области между Центральной Азией и рекой Инд, которое использовали античные авторы. – Прим. ред.

1163

Wilson, Ariana Antiqua, p. 439.

1164

British Library, MSS Eur. E.161/7, 14.

1165

Wilson, Ariana Antiqua, p. 441.

1166

Bodleian Library, Oxford, Afghan.1.d.1, 203.

1167

Ibid., 139.

1168

Ibid., 347.

1169

Ibid., 400.

1170

Ibid., 429.

1171

Ibid., 123.

1172

Ibid., 119.

1173

British Library, Add. MS 46614, vol. 60, 118.

1174

The Times, 4 November 1842, p. 3.

1175

British Library, MSS Eur. E.165, 156.

1176

British Library, IOR/L/PS/5/552, 209–10.

1177

British Library, MSS Eur. E.161/6, 40, Jephson to Masson, 7 April 1841.

1178

The London Gazette for the Year 1845, vol. 1 (1845), p. 985.

1179

British Museum, BM-OP 20.6.1847, J. M. Ludlow to H. B. Ker, 20 June 1847.

1180

British Museum, BM-TM 24.7.1847, Standing Committee Papers, 24. July 1847, 7301.2.

1181

British Library, IOR/F/4/2009/89688, IOR/F/4/2009/89689.

1182

Masson, Various Journeys, vol. 1, pp. vii—xii.

1183

The Caledonian Mercury, 7 November 1842, p. 2.

1184

The Times, 8 February 1842, p. 4.

1185

The Calcutta Review, vol. 10 (1848), p. 220.

1186

J. A. Norris, The First Afghan War, Cambridge University Press, Cambridge, 1967, p. 200.

1187

Ibid., p. 252.

1188

Ibid., p. 188.

1189

Chester County Historical Society, Harlan Papers, Miscellaneous Papers/1850s and 1860s, 2981.

1190

Около 1,82 метра. – Прим. ред.

1191

Ibid., 3004.

1192

Ibid., 2988.

1193

Ibid., 2986–7.

1194

Harlan, Memoir, p. 2.

1195

Ibid., p. 2.

1196

Quoted in ibid., p. 1.

1197

Chester County Historical Society, Harlan Papers, Miscellaneous Papers/1880s.

1198

Ibid., Miscellaneous Papers/1840s, unnumbered folio.

1199

British Library, MSS Eur. F.526.

1200

British Library, MSS Eur. E.161/7, 16.

1201

Ibid., 22.

1202

National Archives (UK), Family Records, FR.1, Marriage Certifi cate 167, Stoke Newington, 19 February 1844.

1203

British Library, MSS Eur. F.526, unnumbered folio.

1204

Нектанеб II – фараон XXX династии. Существовала легенда, что якобы настоящим отцом Александра был не Филипп, а Нектанеб. – Прим. ред.

1205

Edward Daniel Clarke, The Tomb of Alexander, a Dissertation on the Sarcophagus brought from Alexandria, and now in the British Museum, Cambridge University Press, Cambridge, 1805.

1206

Zahiruddin Muhammad Babur, Baburnama, Folio Society, London, 2013, p. 761.

1207

National Archives (UK), Family Records, FR.4, Death Certificate 224, Edmonton, Middlesex, 5 November 1853.

1208

David Traill, Schliemann of Troy: Treasure and Deceit, John Murray, London, 1995, p. 3.

1209

Ibid., p. 6.

1210

Ibid., pp. 10–13.

1211

Артур Эванс не совсем создал лабиринт: он реконструировал Кносс, хотя для археологов эта реконструкция действительно довольно неоднозначное наследие. – Прим. ред.

1212

Edmund Richardson, ‘Seven Lost Cities Swallowed Up By Time’, Atlas Obscura, 8 October 2013 [online]: https://www.atlasobscura.com/articles/seven-lost-cities-swallowed-up-by-time.

1213

Evelyn Waugh, L abels, Duckworth, London, 1974, p. 136.

1214

Cathy Gere, Knossos and the Prophets of Modernism, University of Chicago Press, Chicago, 2010.

1215

Leonard Woolley, As I Seem to Remember, Allen & Unwin, London, 1962, pp. 21–3.

1216

Gere, Knossos, p. 105.

1217

British Library, MSS Eur. E.161/4, 14.

1218

P. M. Fraser, Cities of Alexander the Great, Clarendon Press, Oxford, 1996, pp. 147–8.

1219

George Grote, History of Greece, John Murray, London, 1856, vol. 12, p. 201.

1220

Todd Greentree, ‘A Letter from Bagram’ [online]: http://www.theamerican-interest.com/2009/07/01/a-letter-from-bagram/.

1221

. ‘British Museum to open three new galleries to tell “interconnected story of the world”’. Evening Standard (London), 4 July 2017 [online]: https://www.standard.co.uk/go/london/arts/britishmuseum-to-open-three-new-galleries-to-tell-interconnected-storyof-the-world-a3579101.html.

1222

Gandhara School relief (Kushan period), British Museum, 1970,0718.1.

1223

Sushma Jansari, ‘The oldest, dateable depiction of the Buddha in human form’, 20 November 2018 [online]: https://www.youtube.com/watch?v=NZMqY3d-dQA.

1224

British Museum, Trustees’ Minutes, BM.TM.13.12.1879. Элизабет Эррингтон, глава проекта «Массон» Британского музея, чьи работы пролили яркий свет на коллекции Массона, занималась и последующей историей его находок. Ее исследования получили заслуженное признание: Elizabeth Errington, The Charles Masson Archive: British Library, British Museum and Other Documents Relating to the 1832–1838 Masson Collection from Afghanistan, British Museum Press, London, 2017.

1225

British Museum, Department of Asia, BM.Asia.6.1.1880.

1226

Ibid.

1227

Errington, Charles Masson, p. 25.

1228

British Museum, Department of Asia, BM.Asia.1.8.1882.

1229

Wilson, Ariana Antiqua, p. 26.

1230

British Library, MSS Eur. E.165, 190–1.

1231

Denise Blake Oleksijczuk, The First Panoramas: Visions of British Imperialism, University of Minnesota Press, Minneapolis, 2011, p. 12.

1232

The Asiatic Journal and Monthly Miscellany, vol. 38 (June 1842), pp. 174–5.

1233

Ibid.

1234

Robert Burford, Description of a view of the city of Cabul, the capital of Aff ghanistan, with the surrounding country, now exhibiting at the Panorama, Leicester Square, G. Nichols, London, 1842, frontispiece.

1235

G. T. Vigne, ‘Chief wrestler at Kabul’ (watercolour, 1835–8), Victoria and Albert Museum, SD.1109.

1236

James Atkinson, ‘Umeer Dost Mahomed Khan’, in Atkinson, Character and Costume, p. 15.

1237

Burford, The city of Cabul, frontispiece.

1238

The Times, 4 November 1842, p. 3.

1239

National Archives (UK), FO 705/32, Masson to Pottinger, 18 October 1838. – Прим. ред.

Content

Эдмунд Ричардсон
Александрия. Тайны затерянного города

1 Побег

2 Выдумщики

3 Рассказчик

4 Дикий Восток

5 Город-в-Предгорье

6 Золотая шкатулка

7 «Потос»

8 Наш человек в Кабуле

9 Причудливее любого вымысла

10 Эпоха разнообразия

11 Второй Александр

12 Крайние средства

13 Точка невозврата

14 Покорение миров

15 Кровавая камера

16 Узник

17 Шпион

18 Потроха

19 Граница

20 Человек, который хотел быть королем

21 Фонарщик

Благодарности

Список источников

Изображения

Примечания