Джон Чарльз Частин

Хроники кипящей крови

Краткая история Латинской Америки

Вам, Майя и Сэм Аккерманы, моим внукам, только начинающим знакомство со своими латиноамериканскими корнями

Уместить историю более чем 20 разных стран за 400-летний период всего на 300 страницах – сложная задача. Но Джон Частин замечательно с ней справился. Это краткое и хорошо написанное исследование знакомит читателей с историческими событиями и сложностями этого огромного континента.

Library Journal

Это прекрасное введение в историю Латинской Америки… Частин умеет обобщать, не опуская при этом слишком многого.

Американский историк Родольфо Акуна (Калифорнийский государственный университет)

Краткий, но проницательный анализ региона.

Booklist

Частин сосредоточивается на основных политических, социальных и экономических темах и тенденциях, которые сформировали Латинскую Америку. От славных и кровавых битв за независимость до надежды на будущее истинной демократии. Это всеобъемлющее исследование.

Publisher's Weekly

© 2016, 2011, 2006, 2001 by W. W. Norton & Company, Inc.

© Кедрова М.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Хронология

1

Добро пожаловать в Латинскую Америку

Латинская Америка была рождена в крови и огне, в завоеваниях и рабстве. Именно завоевания и их неизбежное следствие – рабство – создали центральный конфликт латиноамериканской истории. С него и должен начинаться любой рассказ об этом регионе. С другой стороны, завоевания и рабство – позавчерашние новости, в каком-то смысле «пыльная история» и ничего больше. В 2016 году Латинская Америка уже не та, что раньше.

Тем не менее именно завоевания и колонизация образуют отправную точку повествования, ради которого написана эта книга. Истории нужны не только наглядные примеры, но и единая сюжетная линия: от быстро сменяющихся картин у кого угодно голова закружится. И, кроме того, мы должны подготовить почву. Например, стоит сначала задаться вопросом, действительно ли у двух десятков стран может быть единая история. На первый взгляд в этом можно усомниться, стоит только подумать обо всем, что необходимо охватить, обо всех контрастах и парадоксах современной Латинской Америки.

Латинская Америка – часть глобального Юга, который до сих пор пытается хотя бы приблизиться к уровню жизни Европы или США. Она пронизана культурами коренных народов, и в наши дни большинство коренных американцев живут, безусловно, именно к югу от Рио-Гранде. Однако Латинская Америка – это еще и Запад, девять из десяти жителей которого говорят на европейском языке и исповедуют европейскую религию. Большинство католиков в мире – латиноамериканцы, и, конечно же, отчасти с этим связано избрание в 2013 году первого неевропейского папы римского – аргентинца.

Здесь до сих пор выращивают кукурузу и бобы на крошечных участках, расчищенных среди банановых зарослей, и живут в домах с земляными полами и просевшими крышами из красной черепицы. Иностранцы-путешественники редко видят эти поселки за огромными мегаполисами: между ними пролегают многие километры совершенно ужасных дорог. Современные латиноамериканцы в наши дни по большей части живут в шумных и беспокойных городах, постмодернистских мегаполисах вроде Буэнос-Айреса, Сан-Паулу и Мехико. Эти гиганты давно преодолели отметку в 10 миллионов жителей; Рио-де-Жанейро, Лима и Богота отстают едва ли на шаг.

Теперь взглянем на контрасты. Бразилия – левиафан, захвативший почти половину континента, ее население превышает 200 миллионов человек, за ней следует Мексика с населением около 120 миллионов, и благодаря растущим внутренним рынкам в экономике этих стран даже появились собственные транснациональные корпорации. Во второй ряд встают Колумбия, Аргентина, Перу и Венесуэла с населением 30–50 миллионов человек. Чили с населением 17 миллионов выделяется среди прочих непропорционально большим экономическим весом за счет высокого уровня жизни. Остальные латиноамериканцы – примерно четверть общего числа – проживают в дюжине суверенных государств, из которых ни одно (или почти ни одно) не дотягивает до 10 миллионов человек. Так что самые крупные латиноамериканские страны можно назвать глобальными игроками (пусть и не такими, как Китай или Индия), тогда как остальные представляют собой буквально мини-государства с одним значимым городом и двумя-тремя основными магистралями.

Климат и ландшафт Латинской Америки различаются сильнее, чем вы можете себе представить. Большая ее часть находится в тропиках, лишенных четкого разделения сезонов. Как правило, читатели из стран глобального Севера при мысли о Латинской Америке представляют себе пляжи, утыканные пальмами. Прибрежные низменности действительно в основном соответствуют такому описанию, но этот «взгляд туриста» обманчив. Огромную роль в истории Латинской Америки сыграли засушливые и холодные высокогорья. Мехико построен на 7000 футов над уровнем моря, Богота – выше 8000. История этих мест сложилась так, что латиноамериканские горы сейчас – самые населенные в мире. Меж тем Чили, Аргентина и Уругвай – так называемый Южный конус Южной Америки – лежат частично или полностью за пределами тропиков, и климат там недалек от климата в некоторых областях США. Наконец, скалистая южная оконечность континента – и вовсе земля ледников и антарктического влияния.

В социальном плане Латинская Америка – царство крайнего неравенства. И между странами, и в пределах каждой из них разрыв в богатстве и благополучии огромен. Многие латиноамериканцы живут и работают почти в таких же условиях, что и американский средний класс. Но тех, кто по-прежнему живет в лачугах и терпит лишения, крайне редкие в развитом мире, намного больше. Страны Южного конуса долгое время удерживали весьма достойное место в мировых рейтингах социального развития, часть латиноамериканских стран и сейчас занимает позиции в середине мирового рейтинга по совокупности показателей образования, продолжительности жизни и покупательной способности населения. Однако маленькие страны Центральной Америки, исключая разве что Коста-Рику, находятся в гораздо худшем положении, как и страны с преобладанием исторически угнетенных коренных народов – например Гватемала и Боливия.

Расовое разнообразие Латинской Америки, пожалуй, уникально: население каждой страны несет в себе европейские гены, африканские и гены местных народностей и возможных сочетаний – бесчисленное множество. Для Гватемалы и Боливии, наряду с Перу и Эквадором, обычное явление – большие группы коренных жителей, по-прежнему говорящих на родных языках, таких как ке́чуа и аймара, и сохраняющих особые обычаи в еде и одежде. Такие группы живут более-менее отдельно от испаноговорящих. Африканские гены преобладают в Бразилии и на побережье Карибского моря: три с половиной века подавляющее большинство людей, обращенных в рабство, везли из Африки именно сюда. Соединенные Штаты приняли и усвоили около 523 000 порабощенных иммигрантов, тогда как на одну только Кубу ввезли больше, а в Бразилию – по меньшей мере 3,5 миллиона человек. А кое-где в Латинской Америке почти все выглядят как европейцы, прежде всего – в тех странах, куда в начале ХХ века перебралось множество итальянцев, например в Аргентине и Уругвае. Большинство латиноамериканцев считают себя в той или иной степени «людьми смешанной расы» – метисами, и это одно из ключевых понятий в истории Латинской Америки.

Но вернемся к первоначальному вопросу: действительно ли эти 20 стран в их поразительной разнородности имеют единую историю? Нет – ведь одна история не может охватить их многообразие. Да – потому что у них много общего. Эти страны пережили сходные завоевания и колонизацию, получили независимость более или менее одними путями и в основном в одно и то же время, боролись с одними и теми же проблемами одними и теми же способами. Оглядываясь на два столетия независимости, мы по всему региону можем видеть похожие тенденции – отчетливые приливы и отливы.

Не та, что раньше

И в последнее время мы видим именно прилив. Огромные изменения произошли в Латинской Америке за 40 лет, миновавших с тех пор, как я впервые побывал там в разгар холодной войны. Да, молодежь, это было до интернета! Во многих странах Латинской Америки телефоны и почта работали плохо или не работали вообще. О ежедневной связи с США не было и речи. Полное погружение.

Порой накатывало даже ощущение безвременья, когда в окне междугороднего автобуса мелькали случайные ослики или повозки, запряженные волами. Редко где в сельских домах были электричество или водопровод. Я как будто оказался на территории – или во временах феодализма, где царили крупные землевладельцы, жившие, впрочем, в городах, довольно-таки далеко от своих феодов. Здешние бедняки были удивительно изолированны, хотя питались вполне неплохо, особенно по сравнению с городской беднотой. Я помню, как провел несколько ночей в Андах, в доме на склоне горы, куда было не добраться ни на каком транспорте – он стоял в 10–15 минутах подъема от дороги. Семья, которая жила там, узнавала время по солнцу и автобусам, которые два-три раза в день проезжали по дороге, пересекавшей зияющую пропасть далеко внизу. Вокруг росло невообразимое разнообразие фруктов, но до любого магазина было по меньшей мере полдня пути.

Люди из сельской местности хлынули в города за десятилетия до моего приезда, хотя строилось тогда только импровизированное жилье, да и его сооружали сами мигранты. В разгар холодной войны городские пейзажи Латинской Америки по-прежнему напоминали 1940-е или 1950-е годы. Городская инфраструктура ограничивалась парой более-менее крупных сооружений, а торговых центров чаще всего вообще не было. В продаже почти не было американских товаров, потому что высокие пошлины сделали их слишком дорогими практически для всех: таким образом предполагалось защитить и поддержать местную промышленность. Уже можно было видеть, как растет импорт из Азии, хотя пока не из Китая – ему еще только предстояло стать здесь серьезной фигурой. Китай периода холодной войны был Китаем Мао, где люди носили только синее, ездили только на велосипедах, а фабрики были делом будущего. Высокие пошлины означали, что импортные блендеры, телевизоры и магнитофоны приходилось ввозить контрабандой или продавать в точках «свободной торговли», подконтрольных тем из локальных правительств, которые признали неизбежное. До наступления эры дешевых азиатских мануфактур миллионы нищих жителей Латинской Америки шили одежду вручную, и часто казалось, что она вот-вот разорвется по швам, как первые штаны, которые мне сшил в Колумбии портной, работавший сидя в дверях своего магазина размером с приличный шкаф.

Улицы городов не были, как сейчас, застроены франшизами американских фаст-фудов и запружены автомобилями, которые для большинства оставались слишком дорогими. Не было нужды в законах, запрещающих определенным автомобилям (например, с нечетными номерами) ездить по дорогам в определенные дни или часы, как это сделано сейчас из-за явной нехватки места на улицах. Зато хватало автобусов с рыгающими дизельными моторами. Инновационная система автобусного сообщения с выделенными высокоскоростными полосами (впервые реализованная в Бразилии, в городе Куритиба, а теперь работающая и в других крупных городах) существовала только на бумаге. В самых богатых районах были супермаркеты, но мало кто покупал там хоть что-нибудь: для бытовых товаров и сельхозпродукции существовали рынки, а для повседневных нужд – мелкие магазинчики и пекарни. В целом средний класс Латинской Америки был тогда не столь многочислен и гораздо менее американизирован, чем сегодня. Сильные торговые блоки, такие как НАФТА и МЕРКОСУР, появятся лишь через несколько десятилетий.

До 1990-х ни у кого не было мобильного телефона, а у большинства не было телефонов вообще. Затем использование мобильников в латиноамериканских городах резко выросло – как раз потому, что всегда и везде не хватало стационарных аппаратов. По крайней мере, в Колумбии, где я впервые арендовал жилье, телефон в доме либо был со дня постройки, либо его не было, и точка. Во втором случае о подключении можно было забыть сразу: государственные телефонные компании прокладывали новые линии крайне редко. Дома сдавались в аренду, покупались и продавались с существующими линиями. Дом с телефоном, очевидно, стоил дороже. Точно так же до эпохи пластиковых цифровых часов любые наручные часы были предметом роскоши и знаком престижа. Порой люди носили часы, которые не показывали время, просто для поддержания имиджа. Казалось, не больше пары человек во всем городе пользуется кредитными картами, пристегивает ремни безопасности, имеет страховку и беспокоится о своем питании (за исключением женщин, волнующихся за фигуру). Никто не слышал о мультикультурализме или угрозах тропическому лесу. Социология была для революционеров, психология – для безумцев. Денежные переводы от родственников, работающих в США, еще не были основным источником дохода. Мексиканская иммиграция в Соединенные Штаты росла, но еще не стала повальной, а иммиграция из Центральной Америки едва началась. Крупные города, конечно, уже стали известными горячими точками, но в целом уличной преступности было еще далеко до уровня последних десятилетий.

Да, это были старые добрые времена – во всяком случае, для меня. По тому, как люди относились ко мне, я понимал, что стал лучше выглядеть. Я научился при встрече обнимать приятелей и пожимать руки их подружкам. Отношения между мужчинами и женщинами казались мне очень старомодными и стилизованными. Моими первыми попытками флирта на испанском языке добросовестно руководили младшие сестры, которым было поручено за мной присматривать. К счастью, от них можно было откупиться деньгами на эскимо или – еще лучше – на кино. Девушки тогда, по крайней мере в Мексике, по-прежнему охотно участвовали в ритуальных вечерних прогулках, когда люди описывали круги по городской площади в одном и в другом направлении, время от времени меняясь, так что в конце концов все видели всех. Днем в парке было полно скамеек, занятых целующимися подростками, потому что у молодых людей не было машин. (Погодите-ка, а вот это, может, так и осталось?) Вечерним встречам, напротив, полагалось происходить у девушки, под бдительным оком ее семьи, но не в самом доме, а в дверях, или даже – хотя это даже тогда считалось довольно старомодным – у окна: он снаружи, она внутри, между ними кованые прутья решетки. Компаньонский брак (тот, что строится на совместимости пары) отнюдь не прозябал в безвестности, но, похоже, не пользовался популярностью. Мужская неверность была скорее правилом, чем исключением. Я не уверен, что в этих вопросах изменилось хоть что-нибудь. Разве что в наши дни женщины из среднего класса с гораздо большей вероятностью будут ходить на работу, а мужья из среднего класса с большей вероятностью согласятся (по крайней мере, в теории) с необходимостью делить домашние обязанности.

Модель мышления 40 лет назад была невероятно консервативной. Люди редко ходили к мессе, но их католицизм был несомненным и автоматическим. Молодые люди из приличных семей ни в коем случае не сожительствовали до брака. Евангельские христиане, хоть их и становилось понемногу больше, еще не оспаривали повсеместное присутствие католической церкви и публичные проявления религиозной преданности. В совершенно обычных домах совершенно обычных представителей среднего класса жили горничные, получая сущие гроши и обитая в крошечных каморках без окон, причем обращались с ними – жестоко или нет – как с людьми другого сорта. Городские семьи среднего класса с провинциальными корнями могли привезти надежных слуг с собой. Городские девушки, даже очень бедные, как правило, не задерживались в горничных просто потому, что выбора у них было больше, и сообразительные домохозяйки со средствами предпочитали нанимать деревенских девушек, не знающих, чем еще можно заработать, тем более что деревенские слуги считались более честными и трудолюбивыми. В конце концов, однако, даже деревенские девушки находили занятия менее унизительные, чем прислуга. Muchacha[1] (любого возраста) снова ушла, вечная проблема для ama de casa![2]

Университеты посещало незначительное меньшинство, и в основном эти люди учились на юристов, врачей, инженеров или архитекторов. Будучи студентами, они никогда не устраивались подработать, например официантами, даже если им нужны были деньги. Классовое сознание: одни рождены, чтобы служить, а другие, видимо, чтобы служили им. Эти вторые начиная с 1980-х годов все чаще переезжали в многоэтажные многоквартирные дома или закрытые жилые комплексы с вооруженной охраной у ворот – уродливая реальность, способная шокировать любого, кто с ней раньше не сталкивался. По крайней мере, мне хотелось бы так думать. Эта черта Латинской Америки беспокоила меня больше прочих и с течением времени осталась неизменной. Даже сейчас растущий средний класс пытается воспитать идеальных детей в обстановке глухой обороны. Показатели социального благополучия улучшаются, однако распределение благ и богатства в Латинской Америке остается едва ли не самым неравномерным в мире. Однако в наши дни никто не ждет революции, а именно этого ожидали от Латинской Америки, с которой я столкнулся в 1970-х.

Революционные организации разрисовывали своими лозунгами любую доступную поверхность: серп и молот коммунистической партии и культовый лик Че Гевары, алфавитный суп из аббревиатур, представляющих профсоюзы, партизанские армии и студенческие организации. На стенах вырастали зубчатые короны из битого стекла, торчащего прямо из бетона, – семьи, которым было что терять, огораживались против городской бедноты. Я попал в Латинскую Америку во время демографического взрыва, так это называли: высокая фертильность здешних женщин наложилась на улучшение общественного здравоохранения, что означало и бо́льшую продолжительность жизни. Демографы гадали на кофейной гуще и предсказывали катастрофу, голод и лишения в масштабах континента. Буквально всем и каждому мерещилась угроза социального катаклизма. Никто не подозревал, что желание женщин завести побольше детей так резко упадет по мере переезда в города и расширения кругозора. Но к 1980-м годам это произошло, и сегодня население Латинской Америки стареет быстрее, чем растет. Так что будущее может оказаться совершенно не таким, каким его хотят видеть.

Во время холодной войны – гонки вооружений между СССР и США – Латинская Америка стала своего рода полем битвы, геополитической шахматной доской. Марксистские партизаны и националистические режимы противостояли армиям собственных стран – союзникам вооруженных сил США. Эту историю я расскажу подробно ближе к концу книги, а пока достаточно сказать, что с тех пор экономика и политическая стабильность в регионе неуклонно растут. Однако рост свободного рынка, похоже, делает богатых богаче, бедных беднее, а средний класс еще более средним. В Латинской Америке, где принадлежность большинства к среднему классу скорее мечта, чем реальность, такой рост означает, что проигравшие многократно превзойдут победителей числом. Победители и проигравшие. Богатые и бедные. Завоеватели и побежденные. Хозяева и рабы. Это старый-престарый конфликт, лежащий в основе всей латиноамериканской истории. Его корни тянутся в 1492 год.

Европейцы больше не ездят ни на спинах туземных носильщиков, как когда-то в Колумбии, ни в носилках на плечах африканских рабов, как в Бразилии. Но повсюду в Латинской Америке у богатых кожа по-прежнему светлая, а у бедных – темная. Потомки испанцев, португальцев, а позже и прочих европейцев, переселившихся в Латинскую Америку, до сих пор стоят у власти, а потомки рабов и порабощенных индейцев до сих пор служат им. Спустя полтысячелетия это уже явное непреходящее наследие того факта, что африканцы, европейцы и коренные американцы не объединились на нейтральных условиях, как пешеходы, одновременно пришедшие на автобусную остановку. Напротив, меж ними стоит вся история их розни. Чтобы понять Латинскую Америку, нужно понять ее историю. Вот о чем вся эта книга.

Вкратце: в 1550-х годах испанские и португальские колонизаторы навязали свой язык, свою религию и свои социальные институты коренным американцам и порабощенным африканцам – людям, которые работали на них в рудниках и на полях, а также служили им за столом и в постели. Так прошло три столетия. Все начало меняться (по крайней мере, отчасти), когда латиноамериканские страны обрели независимость и в 1820-х годах первыми в мире создали целый ряд конституционных республик. Власть народа, избранная народом для народа. Знакомо звучит? Во всяком случае, таков был план. И на протяжении бо́льшей части следующих двух столетий это не работало – конечно, в том числе из-за тяжести противоречивой истории Латинской Америки. В центре внимания оказались две политические идеологии.

Первая из них – классический либерализм. Вам, впрочем, может понадобиться новое прочтение этого термина. Обратите внимание, что в Латинской Америке либерализм не подразумевает заботы о благополучии обездоленных людей, как в США XXI века. Вместо этого либерализм означает правительство, ограниченное в полномочиях, и экономическое невмешательство. Это более широкое, более историческое, более международное толкование понятия «либерализм», отсылающее в итоге к основным принципам Конституции США – комплексу ценностей и практик, сложившемуся в 1600-х и 1700-х годах во Франции и Англии. Некоторые называют это «классическим» либерализмом. Либеральная идеология отдавала предпочтение прогрессу, а не традиции, разуму, а не вере, универсальным ценностям, а не местным, и свободному рынку, а не государственному контролю. По крайней мере, либералы в целом ставили идею равенства граждан выше укоренившихся привилегий и превозносили представительную демократию над всеми другими формами правления. И 1776, и 1789 годы (ознаменовавшие американскую и французскую революции) для мирового либерализма – знаковые даты. Латиноамериканские либералы издавна дружат с США и международным капитализмом, хорошим примером могут служить сегодняшние неолибералы, о которых говорится в последней главе.

Неолибералы, сторонники глобализации, хотят, чтобы Латинская Америка не отрывалась от мирового коллектива. Эта партия почти всегда ориентировалась на европейские или американские модели, и сегодняшние неолибералы это поддерживают вдвойне. В целом европейский и американский опыт либерализма привел к процветанию. Такова сейчас универсальная модель современности на глобальном Западе: либеральное государство и его экономическое дополнение – рыночный капитализм. С другой стороны, реальный опыт Латинской Америки в отношениях с либерализмом и капитализмом, как мы увидим дальше, весьма неоднозначен. Неограниченное экономическое невмешательство редко приводило к стабильному объективному процветанию, напротив, усиливалась тенденция к расширению прав и возможностей тех, кто уже находился на вершине этих резко стратифицированных обществ. Иногда это приводило к кошмарным сценариям.

Второй развивающейся идеологией, главным соперником либерализма в Латинской Америке, был национализм. Еще одна крупная историческая идея, требующая уточнения, особенно если вы склонны рассматривать национализм просто как угрозу свободной торговле. За последние два столетия поверхность земного шара вместо королевств и империй покрыли владения суверенных наций, и это преобразование поистине дух захватывает. Национализм таким образом действительно стал главной темой современной истории, иногда разрушительной, иногда созидательной. В двух словах, это идея о том, что каждый человек – часть нации, и о том, что нации должны управляться самостоятельно. Последняя часть делает национализм базовой идеологией мировой деколонизации. Первая часть – о принадлежности каждого – связывает правящие элиты с людьми, которыми они правят, а управляемых – друг с другом. Чем прочнее эти связи, тем сильнее нация. В политическом смысле национализм нельзя назвать ни правым, ни левым. В Латинской Америке развитие наций было долгосрочным проектом, который на протяжении всего XIX века осуществлялся в творческих кругах, в министерствах и в конечном счете в государственных школах. В XX веке национализм сплотил массы и бросил вызов либеральным ценностям, таким как свободная торговля.

Националисты хотят, чтобы Латинская Америка шла за другим барабанщиком. Сопротивление внешнему контролю и влиянию всегда было для них одной из главных движущих сил. В противопоставление универсальным моделям современности националисты апеллируют к национальной уникальности и самобытности. Они мыслят в категории «национальной семьи», которая должна заботиться о своих, особенно о более слабых. Некоторые латиноамериканские националисты – консерваторы, приверженцы местных традиций, прежде всего религиозных. Однако большинство среди них сейчас составляют социалисты и социал-демократы, в политическом спектре стоящие левее либералов. Сегодняшний национализм во многих странах бросает левый вызов либерализму. И в большинстве стран Латинской Америки президентов-националистов поддерживают те, кто меньше всего выиграл от глобализации.

Либерализм и национализм сменяли друг друга у власти больше века, и их соперничество еще далеко не окончено. Однако история Латинской Америки – отнюдь не только экономика и политика, но также богатейшая культура и множество интересных людей, не говоря уже о бурных потоках крови и огня. Но прежде, чем мы начнем наш рассказ, обратимся к последней теме для размышления.

Старое видение Латинской Америки

Сегодня Латинская Америка требует нового видения, но старое по-прежнему широко распространено. Этот обзор предназначен для тех, кто впервые имеет дело с ее историей и потому нуждается в знакомстве с вопросом. В конце концов, примеры старых представлений свободно циркулируют в поп-культуре и продолжают влиять на наши взгляды. Обратимся к следующей краткой сводке.

Традиционно США смотрят на историю Латинской Америки как на историю неудач. Примерно до 1930-х годов толкователи и популяризаторы Латинской Америки, сосредотачиваясь на расе и культуре, относились к латиноамериканскому многообразию как к пятому колесу телеги. Согласно этой устаревшей доктрине, «вспыльчивым латиноамериканцам», в которых текло слишком много «небелой крови», просто не хватало самодисциплины и мозгов, чтобы построить стабильные и процветающие демократические общества. Они католики, поэтому у них нет «протестантской трудовой этики», чтобы превратить работу из необходимости в добродетель, а их тропический климат еще усложняет задачу за счет изнурительной жары и избытка чувственных удовольствий, таких как папайя и маракуйя, которые – буквально – на деревьях растут. В такой версии история Латинской Америки была «предопределена» с точки зрения экологии, культуры и расовых особенностей.

Вторая мировая война и ее афтершоки, расшатав многие из устоявшихся идей, вывели это определение из моды. Американские историки Латинской Америки заменили прежних злодеев, все эти надоедливые коренные и африканские гены, новыми плохишами – отсталыми менталитетами и традиционными социальными структурами, которые необходимо модернизировать, чтобы Латинская Америка могла двигаться по пути развития, проложенному другими странами. Теория модернизации, конечно, была шагом вперед по сравнению с расовым и экологическим детерминизмом, но на деле поддерживала существующие стереотипы. Врожденную лень и тропическую жару сменили на посту жадные землевладельцы и отсталые правители. Эти объяснения продолжали возлагать абсолютную ответственность за проблемы на саму Латинскую Америку.

Однако в 1960-е годы историки Латинской Америки пришли к убеждению, что прежние интерпретации региональных проблем были удобным способом обвинить жертву. Европейский колониализм, интервенции и борьба угнетенных против своих угнетателей – вот, по их мнению, истинные объяснения нынешних политических потрясений. Триумфальная Кубинская революция задала тон интерпретациям 1960-х годов. Историки предположили, что исторически подчиненное положение Латинской Америки в мировой экономике объясняет ее неспособность к модернизации. Страны Латинской Америки постоянно занимали периферийное положение по отношению к промышленным и финансовым центрам Европы и США. Пока марксизм сохранял свое влияние на умы и сердца, желательным и самым разумным решением считалась революция и выход из глобальной капиталистической системы. Теория зависимости, как ее называли, господствовала в 1970-х и 1980-х годах, но после холодной войны выдохлась.

Сегодня старые убеждения в основном ушли в прошлое. Теория зависимости по-прежнему предлагает ценные идеи, но как целое кажется устаревшей. Революция тоже вышла из моды, поскольку капиталистическая экономика Латинской Америки и либеральные демократии, кажется, работают лучше, чем любой предыдущий режим. Интерес США к Латинской Америке теперь сосредоточен на вопросах, которые занимают нас и дома. В начале XXI века как гуманитарные, так и социальные науки придали новое значение тому, как расовая, классовая, гендерная и национальная идентичность конструируются в человеческом сознании. По мере того как граждане США исследуют новые способы осмысления своего собственного общества, они находят ценные сравнительные перспективы в Латинской Америке. Поэтому американские исследования истории Латинской Америки сегодня часто делают акцент на культуре. На следующих страницах вас ждут новые концепции, столь же ценные для вашего понимания, сколь и новые факты.

А теперь вернемся на 500 лет назад, чтобы наконец начать рассказ.

2

Первый контакт

Когда прибыли европейцы и африканцы, коренные народы населяли почти каждый дюйм Америки. Пустыни и леса были обитаемы чуть менее, чем плодородные долины, но ни в одной части континента не было недостатка в людях, которые жили за счет земли и считали себя ее частью. Первый контакт коренных американцев и европейцев многое определил в мировой истории. Ни Старый Свет европейцев, ни Новый Свет, как они называли Америку, уже не могли стать прежними. В то же время для Латинской Америки завоевание и колонизация испанцами и португальцами сформировали социальные иерархические модели, закрепившиеся как данность, подобно глубоким непреходящим следам первородного греха. (Согласно христианской доктрине, Адам и Ева в Эдемском саду совершили первый грех и все их потомки его унаследовали.)

Иберийские захватчики Америки не были грешнее прочих. Отправляясь в Америку, они стремились к успеху, как его понимало привычное им общество: к богатству, власти, праву претендовать на религиозную праведность. Нет смысла судить об их моральных качествах – они просто жили в мире так, как они его понимали, как и мы сейчас. Первородный грех заключался в логике их мира, оправдывавшей религиозными догматами право завоевывать и колонизировать. Так или иначе, эта европейская логика испортила Первый контакт повсеместно, от Мексики до Аргентины, хотя сценарий и варьировался в зависимости от природной среды и образа жизни коренных народов в дни прибытия европейских захватчиков.

Образы жизни коренных народов

Коренные народы Америки приспосабливались к своей земле по-разному.

Некоторые из них были кочевниками, привычными к недостатку пищи – прежде всего охотниками и собирателями, как племена обширных равнин северной Мексики. Постоянное движение делало их группы небольшими, а социальную организацию очень простой. Один из первых испанских исследователей, носивший незабываемое имя Кабеса де Вака[3], описал кочевых людей, живших в Техасе и на севере Мексики в основном семейными группами, но несколько раз в год собиравшихся вместе, чтобы насладиться особенно богатым урожаем, например, при созревании плодов в кактусовых рощах. Собственно, равнины, населенные племенами охотников и собирателей, занимали бо́льшую часть внутренней Южной Америки. Во времена Первого контакта это были не леса, но и не луга: они щетинились зарослями разнообразных кустарников, часто колючих и сбрасывавших листья в засушливый сезон. Так было, например, в северо-восточной части Бразилии, называемой сертан[4]. Пампасы, давшие имя аргентинским лугам, тоже были кочевниками.

Другие были лесными жителями. Охота для них тоже была важна, но обильные осадки, характерные для бо́льшей части лесного пояса, позволяли им отчасти полагаться на земледелие, недоступное кочевникам. Вследствие этого лесные народы часто вели полуоседлый образ жизни. Их методы ведения сельского хозяйства были адаптированы к тонким и слабым тропическим почвам. Тонким? Да! Буйная растительность тропических лесов производит обманчивое впечатление. Люди, не знакомые с такой местностью, представляют себе эти леса «джунглями». Вот слово, предполагающее непреодолимое, безудержное плодородие! В учебнике по географии 1949 года[5] говорится именно о «беспощадной плодовитости и дикости джунглей». На деле же захватывающая дух жизненная сила тропического леса кроется не в почве, а в обитателях: насекомых, деревьях и живущих на деревьях эпифитах, чьи корни никогда не знали земли. Почвы же дождевых лесов Амазонки и других подобных мест крайне неплодородны. Расчищенная для сельского хозяйства, земля тропических лесов лишь несколько лет способна давать хотя бы разочаровывающий урожай. Поэтому коренные народы, жившие в лесах, практиковали переложное земледелие, которое еще называют подсечно-огневым из-за способа расчистки земли. Они строили деревни, но часто переносили их, позволяя лесу вновь поглотить старые пахотные участки и создавая новые где-то в других местах. Переложное земледелие можно уверенно назвать успешной адаптацией к одной из самых сложных природных сред в мире. Полуоседлые лесные общества, такие как тупи, когда-то населявшие практически все побережье Бразилии, организовывались по племенам и гендерным ролям, но не по социальному классу. И они не строили империй.

Наконец, некоторые коренные народы были полностью оседлыми. Постоянные поселения, стоявшие, как правило, на высокогорных плато, сделали их общества более сложными. Именно среди них были строители великих империй – легендарные ацтеки, инки и майя, – однако имперскими устремлениями обладали далеко не все оседлые народы. Общими для всех были только устойчивые формы сельского хозяйства. Например, столица Империи ацтеков с населением большим, чем в нынешних Мадриде или Лиссабоне, питалась весьма изобретательно. В озерных водах, окружавших Теночтитлан, жители соорудили чинампы[6] – плавучие и неподвижные островки-поля, почве которых время от времени возвращали плодородие аллювиальные отложения. В Империи инков земледелие было гораздо сложнее и включало террасы на горных склонах, искусственное орошение и использование в качестве удобрения богатого нитратами птичьего помета – гуано[7]. Постоянная сельскохозяйственная база позволяла наращивать численность и плотность населения, строить города, развивать специализацию труда и так далее. Не все, конечно, было полезным. В то время как кочевники и полуоседлые народы тяготели к эгалитарным обществам, лидеры которых занимали свое место благодаря выдающимся личным качествам, полностью оседлые общества формировали классовую систему. У ацтеков, инков и майя была наследственная знать, специализирующаяся на военном деле.

Обратите внимание: «ацтеки» и «инки» – это, строго говоря, названия империй, а не их обитателей. Правителями империи ацтеков были мешики (именно от них пошло название «Мексика»), воинственный народ, довольно поздно занявший плодородную долину в тени великих вулканов, где и построил удивительный Теночтитлан. Мешики унаследовали цивилизацию, которая развивалась на центральном нагорье Мексики более 1000 лет. Например, гигантская Пирамида Солнца, самая большая пирамида на Земле, была построена задолго до их прибытия. В начале XV века мешики были лишь одной из многих групп, говорящих на науатле – общем языке городов-государств региона. Однако за следующую сотню лет они завоевали бо́льшую часть Центральной Мексики. Столица империи была обширным и многолюдным ансамблем башен, дворцов и пирамид, по словам ошеломленного испанского авантюриста Бернала Диаса, возвышавшихся над озерными водами, как мираж. Все это великолепие связывало с берегом множество идеально прямых и ровных каменных дамб. «Мы были поражены! Все это было невероятно похоже на волшебство из рыцарских романов» – так описывал Диас первый взгляд испанцев на Теночтитлан.

Далеко на юге, в высокогорной долине Анд, стремительно росла столь же юная, но гораздо более крупная Империя инков. Свою столицу они называли Куско – «пуп земли». Мы говорим сегодня об «инках», но слово «инка» относилось только к императору и его империи. Этнически жители Куско говорили на языке кечуа и так же, как ацтеки, были наследниками предыдущей культурной эволюции в Андах. Архитектурные чудеса Куско – сейсмостойкие каменные стены – многое говорят о навыках этих неведомых строителей. Молодые наследники древних цивилизаций – империи ацтеков и инков – были на деле более хрупкими, чем казались. Майя же куда меньше стремились к империализму. Построенные намного раньше Теночтитлана и Куско, города-государства майя с внушительными церемониальными центрами – Тикаль, Копан, Тулум, Ушмаль – господствовали в Центральной Америке. В искусстве, архитектуре и астрономии майя не знали равных в Америке. Но майя не создали империю, способную соперничать с империями инков или ацтеков. А поскольку расцвет Империи майя, если такой термин действительно применим, произошел за много столетий до прибытия европейцев, в нашей истории она играет совсем незначительную роль.

Таким образом, на момент Первого контакта бо́льшую часть Латинской Америки населяли кочевники и полуоседлые народы, такие как пампасы в Аргентине и тупи в Бразилии. До наших дней дожили только их потомки, да и тех осталось немного. Нынешнее коренное население Латинской Америки происходит от оседлых земледельцев, многие из которых жили под властью ацтеков, майя или инков, пока не прибыли европейцы. Почему они выжили, когда другие погибли? Ответ будет непростым, но он многое проясняет в отношении Латинской Америки.

Для начала нам понадобятся некоторые сведения об Испании и Португалии, объединенных под общим географическим названием Иберия.

Истоки менталитета крестоносцев

В конце XV века, когда европейцы выбрались из тесных недр своих парусников, чтобы впервые встретиться с коренными американцами, будущее во многом определила их реакция друг на друга. Это был настоящий контакт культур, столкновение ценностей и взглядов. Мировоззрение испанцев и португальцев, наследие риторики крестовых походов, было сформировано историей Пиренейского (Иберийского) полуострова.

Иберия – суровая гористая земля. Кое-где она едва ли не зеленее Ирландии (правда-правда!), но большая ее часть пустынна. На снимках, сделанных из космоса, южная часть Испании того же цвета, что и близлежащая северная Африка. Исторически Иберия была мостом между Европой и Африкой, и узкий Гибралтарский пролив, разделяющий два континента, постоянно пересекали в обоих направлениях мигранты и захватчики. В 711 году мусульмане из Северной Африки, оставшиеся в истории как мавры, переправились на север и отвоевали бо́льшую часть полуострова у христианских королей (чьи предшественники поколениями ранее отвоевали его у римлян, которые, в свою очередь, отвоевали его у карфагенян, и так далее). Следующие восемьсот лет в Иберии перемешивались и воевали полиэтнические общества. И то и другое оставило свой след.

Наряду с практическими умениями исламского мира мавры принесли с собой знания греков и римлян, бережно сохраненные на Ближнем Востоке на протяжении Темных веков, как называли это время в Европе. Христианам, жившим под мавританским правлением или торговавшим с соседями-маврами, пришлось научиться уважать культурные достижения ислама. Мавры были лучшими врачами, лучшими инженерами и лучшими земледельцами, чем иберийские христиане, и языки последних постепенно наполнялись арабскими словами для новых культур (базилик, артишок и миндаль), новых процессов и веществ (дистилляция и алкоголь), новой обстановки (ковры) и новых наук (алгебра и химия): в итоге в современных испанском и португальском языках почти четверть – мавританские заимствования. Мавры говорили по-арабски, но их кожа была темнее, чем у арабов; быть может, самый известный из мавров – «черный» персонаж Шекспира, Отелло. Таким образом, христиане Иберии долгое время жили бок о бок и взаимодействовали с людьми утонченными, могущественными и совершенно непохожими на европейцев. Кроме того, непосредственно перед Первым контактом в Иберии обитало больше евреев, чем где бы то ни было еще в Европе, а Лиссабон и Севилья уже стали новым домом для тысяч порабощенных африканцев. Не выказывая терпимости к культурным и расовым различиям, иберийцы тем не менее были хорошо с ними знакомы. Отношение испанцев и португальцев к другим, чуждым людям варьировалось от презрения до сдержанного восхищения и сексуального любопытства – смуглые мавританские девушки фигурируют в иберийских сказках как эротические персонажи. Правление Альфонсо Мудрого (1252–1284), известного законодателя, стало апогеем напряженного мультикультурного иберийского мира. В конце концов, однако, восьмисотлетний опыт полуострова растворился в фанатичном стремлении к религиозной чистоте.

Реконкиста сильно повлияла на менталитет и общественные установления испанцев и португальцев. Иберийские христиане верили, что нашли гробницу Сантьяго – святого апостола Иакова – в отдаленном северо-западном уголке полуострова, где не ступала нога язычника. Убийца мавров Сантьяго, изображенный как размахивающий мечом рыцарь, стал покровителем реконкисты, а его могила в Сантьяго-де-Компостела – величайшей святыней Европы. Реконкиста, конечно, принесла с собой вопросы аннексии новых территорий и порабощения «неверных». По мере того как христиане на протяжении 30 поколений оттесняли мавров на юг, в Африку, завоеватели основывали новые города – оплот своих территориальных притязаний, а некоторые военачальники брали на себя ответственность за христианизацию побежденных мавров и собирали с них дань. Позже иберийцы принесут в Америку тот же образ действий и те же проблемы. Еще одним результатом реконкисты стало увековечение рыцарской славы и усиление влияния христианской знати. По этой причине ценности знати (боевая доблесть, праздность, показная роскошь) неохотно уступили только ценностям делового среднего класса (накопительство, трудолюбие, бережливость). Кроме того, постоянные войны привели к централизации политической власти, необходимой для обеспечения единого эффективного командования. Два из множества маленьких христианских королевств полуострова постепенно выбились в лидеры реконкисты. Самой значимой из них была расположенная в центре Кастилия, поглотившая в конечном итоге бо́льшую часть Иберии и в союзе с королевствами Арагон, Леон и Наварра заложившая политическую основу для современной Испании. На атлантическом побережье король Португалии вел параллельное наступление на юг и сумел сохранить независимость от Испании. Португалия первой завершила реконкисту, достигнув южного побережья Иберии в середине XIII века. На испанской стороне мавританское королевство Гранада продержалось еще два века, прежде чем окончательно уступить кастильской военной мощи в 1492 году.

В 1490-х королева Изабелла Кастильская в надежде обогатить свое королевство рискнула содействовать исследованиям Христофора Колумба, который намеревался, отыскав западный путь, обойти венецианско-арабскую монополию на торговлю с Азией. Однако не стоит недооценивать степень религиозности испанцев и португальцев. Изабелла была прежде всего католической королевой. Столетия реконкисты взрастили в жителях Иберии менталитет истинных крестоносцев, и монархи использовали этот пыл, чтобы укрепить и оправдать свою абсолютную власть. Чисткам были подвергнуты мавры, принявшие христианское правление, евреи, чьи семьи жили в Иберии почти 1000 лет, и заодно все, кого подозревали в религиозной неверности. Маврам и евреям пришлось креститься или эмигрировать, но даже те, кто обратился в христианство, по-прежнему подвергались дискриминации как «новые христиане». В тот же год, когда сдалась Гранада, Изабелла изгнала из Испании десятки тысяч человек за то, что они отказались отречься от иудейской веры. Знаменитая испанская инквизиция была создана для насаждения религиозной чистоты.

В XVI веке католики и протестанты Западной Европы вступили в ожесточенное противоборство, и монархи объединенной Испании возглавили католическую сторону, вкладывая огромные ресурсы в военные действия. Именно тогда, в 1588 году, испанская армада попыталась вторгнуться в протестантскую Англию. Разведка морских путей также приобрела почти религиозное значение. В Португалии реконкиста завершилась раньше, что позволило португальцам опередить Испанию и первой распространить завоевательские походы на Африку. В XV веке, когда их корабли шли вдоль африканского побережья, увозя золото и рабов, они находили оправдание в рассказах о потерянном христианском королевстве, которое предположительно лежит где-то по ту сторону Сахары и ждет воссоединения с остальным христианским миром. Решение Изабеллы финансировать экспедиции Колумба было попыткой догнать Португалию. Таким образом, две иберийские монархии, политически укрепленные реконкистой, первыми в Европе спонсировали экспедиции за океан. В Западное полушарие они прибыли буквально ноздря в ноздрю.

Можно напомнить, что экспедиция Колумба, отправленная Испанией, прибыла в Америку первой, однако разрыв с португальцами составил менее десяти лет. Наш рассказ мы начнем с португальцев, которые первыми развили необходимые навигационные навыки и военно-морские технологии. Португальская колонизация Бразилии – пример столкновения европейцев с полуоседлыми коренными жителями. Для нас это возможность оценить уникальность совершенно иной и гораздо более известной встречи испанцев с полностью оседлыми коренными народами Мексики и Перу.

Бразильский антипример

Первый португальский флот прибыл в Бразилию в 1500 году. Как и Колумб несколькими годами ранее, португальский капитан Педру Алвариш Кабрал направлялся в Индию, но, в отличие от Колумба, действительно туда попал. Кабрал не собирался совершать кругосветное плавание. Вместо этого он двигался вдоль западного побережья Африки и вокруг ее южной оконечности в Индийский океан. В попытке поймать лучшие ветры он зашел далеко в Южную Атлантику – так далеко, что, прежде чем повернуть обратно на восток, наткнулся на Бразилию. Как и Колумб, Кабрал не знал, что он нашел, но точно знал, что это не Индия. Назвав Бразилию островом Истинного Креста, Кабрал поспешил к первоначальному пункту назначения.

В то время Бразилия не казалась португальцам важной. Всего несколькими годами ранее они сумели проложить путь к легендарным богатствам Южной Азии, чего не удалось сделать Колумбу. До конца XVI века португальцы сосредоточились на этом преимуществе в дальневосточной торговле, развивая и укрепляя его. Португальские аванпосты строились от Африки и Аравии до Индии, Индонезии, Китая и Японии. Португальские корабли возвращались в Европу опасно перегруженными шелками и фарфором, ценными специями – перцем, мускатным орехом, гвоздикой и корицей – и персидскими лошадьми, не говоря уже о золоте и серебре. Монополия на доступ к этим богатствам на какое-то время сделала Португалию главным игроком в мировой истории. Бразилия не предлагала ничего сравнимого с Индией в глазах Кабрала или его летописца, Перу Ваша де Каминьи. Описание того, что Каминья видел на бразильских берегах, представляло собой любопытный образ нового Эдемского сада, причем особое внимание уделялось тому факту, что жители этих мест не носили одежды: «Были они голые, даже без лоскута какого для прикрытия. Да и вовсе нет им дела срам скрывать или показывать, равно как бы лицо – с тою же невинностью держатся»[8]. Португальские моряки явно находили местных женщин привлекательными, но единственным, что, возможно, имело коммерческий потенциал в Европе, была красная краска, сделанная из «бразильского дерева».

Название этого экспортного продукта быстро заменило первоначальное название острова Истинного Креста, точно так же как экономика отодвинула на задний план религию при колонизации Бразилии и Испанской Америки. Тем не менее религиозные идеи нельзя сбрасывать со счетов. «Отцы, молите Бога, чтобы я мог быть целомудренным и достаточно ревностным, распространяя нашу веру по всему миру», – с несомненной искренностью заклинал молодой португальский принц Себастьян своих наставников-иезуитов. Европейцы XVI века верили учению своей религии как чему-то само собой разумеющемуся. Нередко находились португальцы и испанцы – обычно принадлежащие к монашеским орденам (например, иезуитам), – которые совершали рискованные кругосветные путешествия прежде всего ради спасения душ аборигенов. В целом, однако, подавляющее большинство путешественников вели вполне приземленные мотивы, и соблазн мирского успеха постоянно давал о себе знать. Идея распространения христианства служила прежде всего убедительным основанием для притязаний на огромные куски «неизведанного» мира. Фактически религиозные идеи приобрели новое влияние за счет формальной рационализации. Всякий раз, когда приходилось объяснять и оправдывать свои действия, захватчики Америки ссылались на них по причинам не более зловещим, чем обычное человеческое желание представить себя в лучшем свете.

Лесным обитателям, таким как тупи, нечего было предложить европейцам сверх своих бессмертных душ, так что поначалу их более или менее оставили в покое. Вдоль побережья развивалась взаимовыгодная торговля, мужчины тупи были готовы рубить бразильское дерево и сплавлять бревна к торговым станциям в обмен на полезные предметы, такие как стальные топоры. Время от времени португальцы, потерпевшие кораблекрушение или изгнанные из своей среды, «делались аборигенами», уходя жить к коренным жителям. Так они добивались иного рода мирского успеха, становясь влиятельными фигурами в принявших их племенах и, как и предвещала хроника Перу Ваша де Каминьи, порождали десятки детей, положив начало расовому смешению. Король Португалии был слишком занят своей азиатской империей, чтобы думать о Бразилии, до 1530-х годов, когда появление французских кораблей у бразильского побережья заставило его беспокоиться за свои притязания на эту территорию. Ради того чтобы их обезопасить, он наконец отправил в Бразилию поселенцев. Теперь португальцы внезапно захотели то, чем обладали тупи, – землю. Все изменилось.

Для португальцев заселение земли означало вырубку лесов под сельское хозяйство. Сахарный тростник был единственной культурой с большим экспортным потенциалом: его можно было измельчить и уварить в концентрированные непортящиеся брикеты, брикеты упаковать в деревянные ящики, которые легко помещались в трюмы небольших парусников этого времени, и продать по высокой цене в Европе. Эти качества на столетия сделали сахарный тростник главной товарной культурой сначала в Бразилии, а затем в Карибском бассейне и во всех низинах тропической Америки – везде, где землевладельцы измеряли успех тем, что они могли купить в Европе. Практически повсюду в иберийских колониях дела обстояли более или менее так. И все же сахар требовал больших капиталовложений и рабочей силы, так что прибыль плантатора зависела от дешевизны этой силы. Но дешевую рабочую силу не жаждал предоставлять никто из португальских поселенцев. Иберийцы в Америке, как правило, отрицали физический труд почти полностью, поскольку это противоречило их модели мирского успеха. Что касается мужчин тупи, то они традиционно охотились и ловили рыбу, земледелие считали женской работой и совершенно не понимали, почему мужчины и женщины этой земли должны копать сорняки и рубить тростник за скудную плату под палящим солнцем, когда лес дает им все, что нужно? И в любом случае полуоседлый образ жизни включал периодические перемещения, несовместимые с потребностью плантации в постоянной рабочей силе.

Чтобы получить землю и труд тупи и других лесных жителей, португальцы прибегли к оружию. Необходимо было найти, захватить и поработить отдельно каждую племенную группу – несколько сотен человек. Такие стычки были чрезвычайно кровавыми, истощая и без того ограниченные человеческие ресурсы португальцев. Не было решающих сражений, после которых побежденные народы могли бы поступить в распоряжение победителей. Усложняли задачу и другие факторы. Коренные жители пользовались бесшумными луками и духовыми трубками. Лошади захватчиков, в других условиях становившиеся чем-то вроде секретного оружия, потому что их просто не было в Америке до Первого контакта, с трудом передвигались среди свисающих лиан, упавших стволов и выпирающих перепутанных корней. Тем, кто его знает, лес предоставляет бесчисленные возможности спрятаться, убежать и устроить засаду. Даже после поражения коренные бразильцы растворялись в бескрайних лесах, которые от плантаций отделяли считаные шаги, если за ними не следили каждую минуту. Другими словами, отобрать землю и труд у полуоседлых лесных жителей означало полностью разрушить их общество и поработить их. И большинство, вероятно, погибло бы в процессе.

Именно это произошло на всем побережье Бразилии, когда португальцы начали создавать сахарные плантации. Король Португалии, считавший коренное население будущими лояльными подданными, не одобрял массовое истребление, однако его власть в Бразилии была на удивление ограниченной. Пытаясь задешево обустроить 2000 миль береговой линии, король раздал огромные участки земли состоятельным подданным, названным капитанами, которые взамен принимали обязательство колонизировать эти территории и править в них от его имени. Примечательно, что наиболее успешными были капитании, чьи владельцы минимизировали конфликты с местными племенами. Пернамбуку на северо-восточной оконечности Бразилии стал образцовым владением отчасти потому, что семья капитана заключила союз с местным вождем через брак. Однако большинство новоявленных феодалов потерпели неудачу. К середине 1540-х восстания коренных народов угрожали вспыхнуть по всему побережью. Тупинамба, племя из народности тупи, разрушило одно из самых многообещающих поселений в прекрасной Тодуз-ус-Сантус[9]. Итак, в 1548 году португальский король активизировал колонизацию Бразилии, назначив королевского губернатора и построив на месте разрушенного поселения столицу Салвадор (также называемую Баия).

В течение следующих 50 лет, прошедших в попытках плантаторов поработить тупинамба и откровенно катастрофических усилиях по их защите, тупинамба исчезли с сахарных плантаций. Самым смертоносным фактором стали европейские болезни, против которых у коренных жителей не было иммунитета. Инфекции свирепствовали среди рабов тупинамба вплотную к плантациям, любое скопление коренного населения способствовало этой катастрофе. Тем временем тот же корабль, который доставил в Бразилию первого королевского губернатора, доставил и первых миссионеров-иезуитов в черных рясах. Известные умом и рвением, иезуиты быстро основали специальные деревни, где они собирали местную паству, чтобы обучать их христианству и защищать от порабощения. Однако, несмотря на все благие намерения, эпидемии европейских болезней косили коренных жителей иезуитских деревень точно так же, как рабов на плантациях. И тогда на замену тупинамба португальцы стали покупать рабов в Африке и загонять их в трюмы кораблей, направлявшихся в Бразилию. К 1600 году африканцы полностью заменили коренное население в качестве бесправной рабочей силы на бразильских сахарных плантациях. Выжившие тупинамба либо бежали вглубь страны, либо перемешались с остальным населением и постепенно исчезли как отдельная группа. По мере распространения сахарных плантаций так произошло по всей Бразилии.

Африка и работорговля

В XVII веке в некоторых частях Латинской Америки африканцы полностью заменили рабочих из коренного населения. Каким образом стольких людей смогли поработить и вывезти из Африки? Почему они выжили, впоследствии заселив Бразилию и Карибский бассейн, тогда как коренные народы – те же тупи – вымерли? Теперь, когда африканцы вошли в нашу историю и больше ее не покинут, нужно рассмотреть роль, которую они сыграли.

Первый контакт объединил жителей трех континентов, но, как мы знаем, африканцы и иберийцы не были друг другу абсолютно чужими. На самом деле первыми рабами в Америке были африканцы, уже некоторое время бывшие рабами в самой Иберии. Кроме того, у европейцев и африканцев было больше общего друг с другом, чем с коренными американцами. Наряду с Европой и Азией Африка составляла часть того, что европейцы называли Старым Светом. Десятки тысяч лет изоляция и создавший ее океан защищали коренных жителей Нового Света от болезней Света Старого, что неизбежно привело к их предельной уязвимости. Но африканцы были не так восприимчивы. Пути торговли и миграций Старого Света уже познакомили их с этими микробами. Точно так же коренные американцы никогда не видели лошадей, коров, овец, свиней, кур и других животных, привезенных иберийцами, в то время как в Африке этих животных уже разводили, больше того, среди африканцев были искусные наездники. Коренные жители делали замысловатые украшения из золота и серебра, но ничего – из железа. Африканцы, напротив, были опытными мастерами по металлу и даже производили высококачественную сталь. Кроме того, большинство африканцев, оседлые земледельцы, были намного ближе к образцу иберийской сельской жизни, чем полуоседлые тупи. Наконец, у коренных жителей были все основания ожидать от рабства самого худшего, потому что они, как правило, приносили рабов в жертву, а иногда и съедали. Африканцы принесли в опыт рабства иной набор ожиданий.

В африканских обществах рабство существовало повсеместно, будучи фактически социальным институтом и основой экономической жизни. В Африке, как и в Иберии и в Америке, рабами чаще всего становились военнопленные, но с одним важным отличием: пленники не всегда оставались вечно униженными слугами, их дети далеко не всегда рождались рабами, потомки рабов могли полностью интегрироваться в общество. В некоторых африканских обществах рабы даже добивались высокого статуса и привилегий в качестве управленцев. Напротив, покупка и продажа рабов на рынках была европейской традицией. Африканская работорговля как таковая начала приобретать масштабы, которые мы привыкли себе представлять, только после прибытия португальцев в XV веке.

Вдоль африканского побережья португальцы основали фактории, снабжаемые шелком, льняным полотном, медными котлами, а позже – ромом, табаком, ружьями и порохом, и главное – слитками железа. Африканские торговцы, в свою очередь, приводили туда длинные вереницы рабов, скованных цепями за шею, захваченных по большей части в ходе войн между африканскими государствами. С появлением реального спроса прибыль от торговли военнопленными послужила новым стимулом для этих войн. Рабовладельческие суда могли причаливать не только в фактории, но и в любом месте у побережья, чтобы купить пленников у местных торговцев. Португальцы, конечно, находили себе идеологическое оправдание: покупая этих пленников и обращая их в христианство, торговцы на самом деле делали им одолжение. Совет совести в Лиссабоне считал работорговлю «чистой», пока португальские работорговцы якобы «спасали» пленных каннибалов, или порабощали тех, кто практиковал человеческие жертвоприношения, или участвовали в той или иной форме сертифицированной «справедливой войны». На практике, однако, такие юридические различия мало что значили для работорговцев: они покупали всех, кого выставляли на продажу, отдавая предпочтение здоровым молодым мужчинам, а затем набивали ими трюмы невольничьих кораблей. В пути умирало в среднем 15–20 % рабов. Вероятно, только при переходе через Атлантику погибло более 1 000 000 человек. Раннее освоение африканского побережья привело к столетнему господству португальцев в работорговле: они поставляли человеческий груз и бразильским, и испано-американским покупателям.

У нас почти нет информации из первых рук о том, что испытывал «человеческий груз», хотя за четыре века через это прошло около 12 000 000 человек. Единственное исключение – автобиография Олауды Эквиано, написанная в 1700-х годах, когда торговля велась уже более двух столетий. Эквиано описывает свое замешательство и отчаяние, когда он оказался на борту корабля и столкнулся с клаустрофобным ужасом темных, грязных и тесных трюмов. Только позже, найдя нескольких человек, говорящих на его языке, Эквиано узнал, что его везут работать на землю белого человека. Порабощенные африканцы прибывали в Латинскую Америку из трех отдаленных друг от друга областей Африки, были из разных народов, говорили на разных языках.

Первой работорговля затронула Западную Африку от Сенегала до Нигерии. Здесь, в регионе Судан[10], прибрежная полоса тропических лесов уступает место саванне и вслед за тем – пустыне Сахара. Эту часть Африки, рассекаемую длинной дугой Нигера, можно назвать особенной: именно здесь зародились многие будущие культурные достижения. Примерно 5000 лет назад люди, говорящие на языке банту, мигрировали от устья реки Нигер на юг и восток, распространив свою культуру на бо́льшую часть континента. Тысячу лет назад ниже по течению Нигера возникли королевства, получившие известность в Европе благодаря бесспорному богатству – золоту. Через Сахару на север его просачивалось достаточно, чтобы возбудить интерес средневековых европейцев, и португальцы предприняли исследования африканского побережья отчасти для того, чтобы найти исток этой драгоценной реки. И те же караваны через Сахару принесли в Западную Африку ислам. До эпохи работорговли самые могущественные королевства возникали в глубине страны в верховьях Нигера, где стоял сказочный город-крепость Томбукту с шумными рынками и университетом. В 1324 году, когда Манса Муса, король Мали, совершал паломничество в Мекку (что набожные мусульмане пытаются сделать хотя бы раз в жизни), его караван вез достаточно золота, чтобы дестабилизировать экономику регионов, через которые он проезжал. На Золотой берег (современная Гана) португальцев привела роковая тяга к драгоценным металлам, но ценность человеческих грузов со временем намного превзошла золотые. В конце концов британцы, французы и голландцы создали на побережье Западной Африки свои фактории и заложили собственные торговые порты, окончательно сломив португальскую монополию.

Две другие области, Ангола и Мозамбик, остались более или менее монополизированы португальцами: прибрежные равнины позволяли проникать далеко вглубь страны и активно там осваиваться, в отличие от намного более ограниченной торговой стратегии в Западной Африке. Португальский язык и сегодня остается официальным в Анголе и Мозамбике. Эти регионы стали основными поставщиками рабов после того, как конкуренция со стороны других европейских стран выдавила португальцев из Западной Африки. Но не будем торопить события.

Пока что, понаблюдав за тем, как португальские исследования африканского побережья и столкновение с полуоседлыми тупи заложили этнические и демографические основы черно-белой Бразилии, мы вернемся к оседлым обществам Мексики и Перу, где правители ацтеков и инков хвастались удивительными сокровищами.

Падение империй ацтеков и инков

В то время как Бразилия в XVI веке оставалась тихой заводью, Мексика и Перу притягивали испанцев, словно мощные магниты, став великими полюсами испанской колонизации. Еще три столетия им было суждено оставаться самыми богатыми и густонаселенными регионами Америки, но сначала их правителям предстояло пасть. Императоры ацтеков и инков располагали десятками тысяч воинов и огромными материальными ресурсами. Их стремительное поражение от рук нескольких сотен испанских авантюристов – уникальное событие мировой истории. Возможным это сделали несколько обстоятельств.

В 1519 году, когда испанцы впервые ступили на земли Мексики, они уже довольно много знали об Америке. В конце концов, прошло целое поколение с тех пор, как они начали заселять Карибские острова, где Колумб высадился на берег – Эспаньолу (сегодня поделенную между Гаити и Доминиканской Республикой) и Кубу. Взаимодействие испанцев с полуоседлыми араваками, не особенно отличавшимися от тупи, началось с торговли, но быстро переросло в рабовладение. Так же, как на бразильском побережье, болезни и жестокое обращение уничтожили коренное население Карибского моря за поколение. И точно так же на смену ему пришли африканские рабы.

Испанские захватчики были не солдатами, а недисциплинированными авантюристами в поисках богатства и славы. Прибывшие первыми заявили права на коренных жителей и затем на их землю, оставив следующей волне очень немногое. Этим надо было завоевывать что-то еще. Укрепившись на карибских форпостах, пришельцы исследовали побережье Центральной и Южной Америки, пересекли Панаму и нашли Тихий океан, установили контакт со многими коренными племенами и прослышали о невероятных таинственных городах в горах за Карибским морем. Так и получилось, что к моменту обнаружения империи ацтеков испанский лидер Эрнан Кортес уже 15 лет имел дело с коренными американцами.

При завоевании Мексики никакое другое преимущество испанцев не перевесило бы простого факта: Кортес более или менее знал, что происходит, тогда как лидеры Мексики, включая Монтесуму, императора ацтеков, понятия не имели, кем или чем могут быть испанцы. На протяжении веков циркулировала история о том, что Монтесума подозревал в испанцах богов, а Кортеса считал Кетцалькоатлем – белокожим божеством, чей приход предсказан в пророчестве. Однако вряд ли эта история правдива, хоть ее и повторяют все кому не лень: она возникла через несколько десятилетий после прибытия испанцев. Нам стоит держаться фактов. С другой стороны, список невиданных ранее вещей, которые привезли испанцы, был длинным и устрашающим: парусники с высокими мачтами, свирепые боевые псы, лошади чудовищных размеров, пушки, изрыгающие огонь и гром, стальные клинки и кирасы. Мешики никогда не видели европейцев или африканцев (чей облик был для конкистадоров привычным) и понятия не имели, что люди вообще могут выглядеть так странно. Вполне закономерно, что они посчитали диковинных захватчиков существами из-за пределов знакомого им мира. В поисках имени для обращения к испанцам мешики использовали слово теотль[11], которое в те времена, как правило, переводилось с науатля как «бог»[12]. Это же слово обозначало духа или демона, поэтому не подразумевало поклонения, но однозначно говорило о сверхъестественной силе. Человеческая природа, слабость и враждебные намерения испанцев не были очевидны до тех пор, пока Кортес и его экспедиция не прибыли в Теночтитлан и не взяли Монтесуму в заложники. К середине 1521 года оспа и местные союзники помогли Кортесу уничтожить Теночтитлан, и вслед за ним рухнула вся империя ацтеков.

Для свержения империи инков потребовалось больше усилий. Тем не менее и в этом случае стоит объяснить ошеломляюще быстрый и полный триумф испанцев. На стороне испанцев снова сыграл опыт. Лидер перуанской экспедиции, Франсиско Писарро, был опытным конкистадором, как и Кортес, его дальний родственник. Маневр, который он (как и Кортес) применил, практиковался с первых столкновений испанцев с коренными жителями Карибского моря: в 1532 году он вероломно взял в заложники правителя инков Атауальпу. Не стоит забывать и о превосходстве испанцев во всем, что касалось военного дела. Лошади, сталь и (что немного менее важно) порох дали захватчикам сокрушительное преимущество в столкновениях с воинами, вооруженными лишь храбростью и оружием с каменными наконечниками. Это привело к ошеломляющему числу погибших, в том числе потому, что местные воины старались не убивать, а брать пленных, по возможности – целыми и невредимыми. В какой-то момент в городе-даннике ацтеков Чолула испанцы под командованием Кортеса за несколько часов убили вдесятеро больше местных, чем было их самих. Позже, будучи приглашены на ацтекский праздник Тошкатль, они и там устроили резню. Рассказ ацтеков ярко иллюстрирует ужасные удары испанских клинков:

«Они перекрыли входы в священный двор, выхватили мечи и мгновенно смешались с танцорами и музыкантами. Одному барабанщику, продолжавшему играть, единственный взмах меча отсек обе руки. Следующий удар отрубил ему голову, которая упала далеко от тела. Их мечи резали нас на части».

Военное преимущество испанцев основывалось на наследии Старого Света, которое включало порох из Китая и лошадей из Азии. Даже микробы Старого Света были союзниками Испании.

Представьте себе ужас инков, когда Писарро захватил их императора. У него было всего 168 человек, тогда как Атауальпа явился с армией, исчисляемой десятками тысяч. Все основания не принимать испанцев всерьез! Единственной надеждой конкистадора была сокрушительная психологическая победа, поэтому он применил уже испытанную тактику внезапной резни в замкнутом пространстве. По приглашению Писарро множество сторонников Атауальпы вышли на площадь, где испанцы спрятали пушки, и те без предупреждения открыли огонь по толпе, устроив ужасную бойню. Затем испанцы верхом ринулись в массу тел, длинными стальными клинками описывая кровавые дуги, расшвыривая головы и руки, как не могло сделать никакое местное оружие. Внезапность и доспехи в равной степени обеспечили то, что ни один из них не погиб в тот день, и при этом испанцам удалось взять Атауальпу в плен, убив и покалечив тысячи его людей. Инки принесли горы золота для выкупа, но Писарро все равно его казнил. Лишение коренных народов лидеров было частью стратегии «разделяй и властвуй».

Ни инков, ни ацтеков невозможно было бы победить без помощи союзников из местных. В Мексике ацтекская дань ложилась тяжелым бременем на плечи других городов-государств, говорящих на языке науатль. Города-данники обеспечивали в том числе тысячи жертв для ритуалов ацтекской религии, прославлявшей имперскую экспансию и заливавшей пирамиды Теночтитлана кровью. Благодаря этому Кортес быстро нашел готовых союзников, в первую очередь – близлежащий город Тласкалу, давнего врага Теночтитлана. Стремясь положить конец правлению ацтеков, города-данники отправили на помощь Кортесу тысячи воинов.

Писарро тоже использовал союзников из местных, чтобы свергнуть империю инков. В отличие от ацтеков, инки установили централизованную власть, которая разделяла соперничающие города-государства и смешивала их население. В то время как ацтеки просто взимали дань, инки управляли, строя дороги, склады и гарнизоны. Подобно ацтекам, испанцам и португальцам, инки практиковали государственную религию, которая обеспечивала империи идеологическое оправдание. Однако, к несчастью для инков, и правящий император, и его наследник внезапно умерли в результате эпидемии, распространившейся по торговым путям перед Писарро, что вызвало у инков кризис престолонаследия незадолго до прихода испанцев. Началась гражданская война. Атауальпа возглавлял одну сторону, его брат Уаскар – другую. Коварный Писарро смог настроить их друг против друга, добившись окончательной победы для себя. Каждая сторона в гражданской войне видела наибольшую угрозу в другой. Откуда им было знать, что крошечная экспедиция Писарро была всего лишь крюком, который забросили огромные силы колонизаторов, ждущие по ту сторону Атлантики?

Вскоре сокровища ацтеков и инков привлекли тысячи испанцев. Падение империй было лишь первым шагом к установлению над материком испанского господства. Теперь эти земли нужно было колонизировать, чтобы распространить на них эффективный контроль над многочисленными племенами и обширными территориями, над цивилизациями, лежавшими в основе империй ацтеков и инков и сохранившимися после их разрушения. Это был постепенный процесс, требующий работы нескольких поколений и резко контрастирующий с моделью колонизации бразильского побережья.

Рождение испанской Америки

Еще до того, как в Мексике и Перу осела пыль имперского краха, испанцы начали делить добычу. Отчасти это были сокровища местной знати, но большая часть добычи представляла собой энкомьенду[13] – завоеватели были вознаграждены людьми. В этой системе коренные жители были «доверены» (таково значение испанского слова encomiendar) тому или иному завоевателю, который нес ответственность за их христианизацию и получал в их лице рабочую силу. В ходе реконкисты было создано бесчисленное множество энкомьенд с покоренными маврами, так что в Америке иберийцы просто снова применили отработанную тактику. Завоеватели, получившие энкомьенды, стали во многом похожи на европейских дворян, живущих за счет труда полусвободных крестьян и дани, которую те платили (как правило, это была часть урожая). Местным земледельцам такое положение дел тоже было знакомо. Те же города-государства, деревни и кланы, которые когда-то платили дань ацтекам или инкам, теперь платили ее же новым испанским хозяевам. Катастрофические повторяющиеся эпидемии XVI века, сравнимые по масштабам последствий с Черной смертью, во много раз сократили местное население. Но в отличие от того, чем это обернулось в Карибском море и на побережье Бразилии, деревни коренных народов в Мексике и Перу не исчезли.

В то время как общество тупи выкосили болезни, а их земли заняли бразильские сахарные плантации, оседлые общества центральной Мексики и Анд выжили, потрясенные, но достаточно цельные, чтобы перехватить власть не составило особенного труда. Испанцы, как правило, создавали энкомьенды на основе уже существующих общин со своими дворянами, которых испанцы называли касиками[14]. Однако постепенно завоевание и колонизация подорвали побежденную воинскую знать, и местные жители переняли испанские методы управления. Деревенские чиновники Мексики на испанских должностях вели дела и записи на родном языке. Конечно, в науатль в силу влияния завоевателей вошли сотни испанских слов, но структура языка сохранилась, как и отчетливо коренное мировоззрение.

Мексика официально стала «Новой Испанией», но это все еще были два общества, в какой-то мере привитые друг на друга, в основном посредством контакта мужчин-испанцев и женщин из коренного населения. Испанских женщин в Мексике, как и португальских в Бразилии, было немного: в первые годы после Первого контакта на девять мужчин приходилась одна женщина. Таким образом, в течение нескольких лет женщины из местных племен и мужчины-испанцы произвели на свет легионы детей-метисов, как и предсказывал в письме из Бразилии Перу Ваш де Каминья. Малинче родила от Кортеса вскоре после падения Теночтитлана.

В какой-то степени она была интригующей фигурой – Малинче (на родном языке – Малинцин), одна из 20 рабынь, подаренных Кортесу в 1519 году во время его путешествия вдоль мексиканского побережья в поисках Империи ацтеков. Она уже говорила на языке майя и науатле и всего за несколько месяцев выучила испанский. Эта на удивление сообразительная и хладнокровная 16-летняя девушка стала неразлучна с Кортесом и сыграла важную роль в пленении Монтесумы. Неудивительно, что одни пытались сделать из ее жизни любовный роман, другие видели в ней предательницу Мексики. Правды не слишком много в обеих историях. Что касается любви, то Кортес вызвал к себе жену-испанку, которая ждала его на Кубе, а Малинче отверг, выделив некоторое имущество. Что же до предательства Мексики, то этой страны еще не существовало, если ею не считать ацтекскую империю, а у Малинче были веские причины ненавидеть ацтеков. Науатль был ее родным языком, но собственная семья продала ее в рабство майя, и именно так она выучила их язык. Малинче была не столько предательницей, сколько жертвой предательства. В итоге Кортес выдал ее замуж за одного из своих людей, от которого она родила второго ребенка. Всего несколько лет спустя она умерла, не дожив до 25.

Принцесса ацтеков Текуичпотцин, дочь Монтесумы, приняла в крещении имя Исабель. Теперь она была завидной невестой: женщиной из местной знати, законной наследницей личного состояния Монтесумы, хозяйкой желанной энкомьенды. Обладая всем этим, Исабель неизбежно привлекала больше мужей, чем ей было нужно. До первого брака с испанцем она дважды была замужем за лидерами сопротивления ацтеков в последние дни Теночтитлана. Она пережила четырех супругов[15], родила семерых детей, приспособилась к новой жизни и стала образцом католической преданности и благотворительницей религиозных организаций. Она дожила до почтенных 40 лет!

По мере того как число знати ацтеков и инков сокращалось, а количество испанских женщин увеличивалось, все меньше и меньше испанских мужчин женились на женщинах из коренных народов, хотя и продолжали зачинать бесчисленных детей-метисов (большинство которых почти ничего не наследовали как незаконнорожденные). Эти дети были «промежуточными людьми» – не европейцами, не африканцами и не коренными американцами, людьми второго сорта, «плохими» родственниками, если их вообще признавали. Мартин, сын Малинче от Кортеса, фактически стал слугой своего сводного брата (которого также звали Мартин), сына Кортеса от второй жены-испанки.

Испанские женщины обычно прибывали уже после окончания боевых действий, но так бывало не всегда. Женщина по имени Исабель де Гевара в 1530–1540 годах помогла завоевать Аргентину и Парагвай. Спустя годы, пытаясь получить энкомьенду за участие в завоевании, она написала письмо испанской Короне, в котором рассказала, как женщины экспедиции приняли на себя командование и ответственность, когда голод убил две трети отряда. Когда мужчины теряли сознание от голода, писала Гевара, женщины «стояли на страже, поддерживали огонь, заряжали арбалеты… поднимали боеспособных солдат, объявляли общую тревогу, действовали как офицеры и командовали солдатами».

Самой известной женщиной-конкистадором была Инес Суарес. В 1537 году, когда она в одиночку прибыла в Америку, разыскивая мужа, ей было 30 лет. Она искала сначала в Венесуэле, а затем в Перу, где узнала, что он мертв. Суарес не вернулась на родину, а стала любовницей завоевателя Чили и прославилась своими действиями во время нападения местных. Она предложила запугать нападающих, бросив им головы семи захваченных вождей, а самым известным ее поступком стало то, что первому пленнику она отрубила голову сама. Несмотря на ее героизм (или то, что им считалось), завоеватель Чили, у которого была жена в Испании, отослал Инес Суарес, когда стал губернатором новой территории.

В те времена благоприятный брак в жизни женщины перевешивал даже необыкновенные таланты. Брачный контракт был опорой испанской социальной структуры и имел решающее значение при распределении собственности. Брак был религиозным таинством, в конце концов, а религиозное соответствие в Испанской империи было делом нешуточным.

Испанское завевание предполагалось завоеванием земным и духовным: не только захват земель и богатств, но и поражение старых богов. Церковники прибыли насаждать католическое учение, и, помимо проповедей, настойчиво искали «идолов» – священные предметы старых религий, которые местные жители упорно хранили и прятали. Священник и владетель энкомьенды почти всегда стояли бок о бок как единственные представители испанской власти. Так же как во времена христианизации Европы веками раньше, обращение королей (или касиков) приводило в церковь целые общины. Спеша крестить всех, миссионеры в ходе массовых церемоний небрежно окропляли толпу святой водой, что мало способствовало обучению их христианству. Тем не менее крещеные коренные американцы могли помнить о насаждении предыдущих имперских государственных религий, знакомом им еще до Первого контакта. На новых территориях испанцы завели обыкновение возводить церкви на местах, уже посвященных местным божествам. И жители Теночтитлана не особенно удивились, когда завоеватели сравняли с землей Великий храм ацтеков и построили свой собор практически на том же месте.

Полностью оседлые жители Центральной Мексики и Перу пережили Первый контакт намного лучше, чем полуоседлые народы, такие как тупи. Тем не менее его влияние на оседло-земледельческие сообщества можно назвать только катастрофическим. Испанцы часто требовали больше, чем прежние повелители. Например, инки забирали из андских деревень рабочих по обычаю мита[16], но после завоевания мита изменилась, и теперь рабочие трудились в шахтах глубоких серебряных рудников, иногда взаперти по нескольку дней. Эпидемии европейских болезней продолжали выкашивать коренное население.

К концу XVI века сложились основные контуры латиноамериканских этносов. Американские, европейские и африканские гены и культуры, смешиваясь, создавали богатый потенциал для человеческого разнообразия, но насильственный и эксплуататорский характер Первого контакта испортил эту смесь на века. В Бразилии и Карибском регионе европейцы и африканцы заняли место практически уничтоженного коренного населения. В Мексике и Перу, напротив, сообщества, говорящие на языках науатль и кечуа, выжили, но заметно трансформировались. Так или иначе, первородный грех латиноамериканской истории – лежащая в ее основе мучительная социальная несправедливость – нанес непоправимый ущерб. Разве могут на дымящихся руинах завоеваний возникнуть более справедливые, более инклюзивные сообщества? А следующий шаг – систематическая колонизация и создание целых социальных систем, приспособленных для обслуживания интересов хозяев в далекой Европе, – только усугубит положение.

Течения

Отец Бартоломе де Касас

Как совершенно ясно показывает история, европейское стремление к эксплуатации рабочей силы и получению дани многое объясняет в колонизации Латинской Америки. Разве могло быть иначе? В самой своей основе завоевание всегда связано с эксплуатацией. С другой стороны, завоеватели и колонизаторы редко признаются в этом даже самим себе, находя и изобретая намного более идеалистические мотивы. Большинство испанцев и португальцев, приехавших в Америку в XVI веке, считали, что распространение истинной веры хорошо вне зависимости от методов. Как и все люди, они были склонны видеть свои действия в наилучшем свете. С другой стороны, для некоторых движущей силой действительно был религиозный идеализм; чаще всего это были церковники – неудивительно, правда? Католическая церковь – и инквизиция в том числе – породила самые важные гуманитарные противотоки в этот век грубой эксплуатации.

Колониальная бразильская церковь. Статуя работы Алейжадинью

Среди францисканцев, прибывших в Мексику еще в 1524 году, достаточно многие проявляли к коренному населению по-настоящему глубокое уважение. Несколько монахов ордена тщательно собирали и сохраняли информацию об истории, религии и повседневной жизни ацтеков. Наиболее известен из них Бернардино де Саагун, который писал, что организация семьи и методы ухода за детьми у ацтеков лучше, чем в Испании. Стремясь собрать максимально полную сокровищницу знаний, литературы и обычаев ацтеков на их родном языке, науатле, Саагун постоянно прибегал к помощи своих учеников из местных племен. Великолепно иллюстрированная в аутентичном стиле, его книга, известная сегодня как «Флорентийский кодекс», остается крайне важной для любой интерпретации цивилизации ацтеков.

Другой францисканец, Торибио де Мотолиния, с глубоким осуждением описывал дань, пытки и принудительный труд как чуму, поразившую коренное население. По сей день Мотолинию тепло вспоминают в Мексике как защитника побежденных.

Первые иезуиты в Бразилии также защищали местное население от колонистов. Для начала иезуиты выучили ряд вариантов тупи (который на самом деле был семейством родственных языков, столь же отличных друг от друга, как французский, испанский и итальянский). Затем они разработали упрощенную грамматику тупи и стандартный словарь для использования в миссионерских деревнях. лингва-жерал[17], или «общий язык», легко выучили носители различных диалектов тупи. Эта мера одновременно способствовала религиозному обучению и отделила тупи от поселенцев, стремившихся их поработить.

Но, безусловно, величайшим религиозным защитником коренных народов был Бартоломе де лас Касас, настоящий ориентир для следующих поколений священников-радикалов в Латинской Америке. В 1502 году, когда лас Касас приехал в Америку, он был просто молодым и хорошо образованным искателем удачи благородных кровей, максимально далекий от радикальных воззрений. Он сумел получить энкомьенду и первые 12 лет жил обычной жизнью раннего карибского завоевателя, наблюдая, как коренные жители десятками умирают от эксплуатации и болезней. Ему было около 40, когда в 1514 году его мировоззрение резко изменилось, по-видимому под влиянием пламенных проповедей некоего члена доминиканского ордена, выступавшего против испанцев, эксплуатирующих энкомьенды. К 1515‐му лас Касас, уже сам доминиканец, вернулся в Испанию и предложил различные способы защиты коренных американцев от системы энкомьенды. По словам лас Касаса, причиной гибели стольких душ от рук христиан была простая жадность: жажда золота и стремление быстро разбогатеть. Одно из предложений заключалось в том, чтобы полагаться на труд порабощенных африканцев, но затем у него появилась идея получше: вербовка в Испании фермерских семей, готовых работать на себя. Лас Касас мечтал разделить испанское и коренное население Америки, а использование местной рабочей силы ограничить и поставить под строгий контроль. Но его экспериментальный проект по колонизации Венесуэлы так и не был реализован.

За следующие два десятилетия лас Касас много путешествовал по Карибскому бассейну и Центральной Америке, защищая коренное население, и написал целый поток публикаций, осуждающих злоупотребления в энкомьендах. В 1537 году Папа издал прокламацию, отчасти вдохновленную лас Касасом, о том, что люди из коренных народов Америки – именно люди, а не недочеловеки, как утверждают некоторые маловерные. В 1542, во многом благодаря Лас Касасу, испанская Корона издала знаменитые Новые законы о хорошем обращении и защите индейцев, немедленно ограничив и в итоге полностью отменив энкомьенды. Их высокопоставленные обладатели ненавидели и поносили лас Касаса за эти законы, которые подрезали им крылья, но старый крестоносец не собирался останавливаться.

В 1550–1551 годах лас Касас представлял интересы коренных народов в крупных дебатах в испанском городе Вальядолид, итог которых должен был раз и навсегда определить моральный статус завоеваний в Америке. Лас Касас страстно отверг идею о том, что по своей природе коренные народы ниже европейцев и потому заслуживают порабощения. Хотя официально дебаты в Вальядолиде были безрезультатны, лас Касас произвел на имперское правительство огромное впечатление. В 1552 году он опубликовал самое известное из своих бесчисленных произведений: «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий», полное жутких описаний жестокости испанцев, преувеличивающих бойню, и без того достаточно безумную. Немногие сочинения находили такую широкую европейскую аудиторию, однако среди самых заядлых читателей этого трактата были европейские протестанты – традиционные враги католицизма в религиозных войнах. В течение следующих двух столетий «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий» получило три издания на латыни, три на итальянском, четыре на английском, шесть на французском, восемь на немецком и восемнадцать на нидерландском, не говоря уже об испанском.

Бартоломе де лас Касас дожил до восьмидесяти девяти лет – сказочно долгая жизнь для 1500-х. И хотя ошибка, которую он совершил в самом начале, призвав ввозить больше африканских рабов, остается пятном в его послужном списке, он раскаялся быстро и навсегда. Дух и борьба лас Касаса продолжают вдохновлять идеалистически настроенных церковников и церковниц Латинской Америки и сейчас, более четырехсот лет спустя.

3

Колониальный плавильный котел

Правление Испании и Португалии в Латинской Америке длилось три долгих века. Несмотря на утопические стремления религиозно вдохновленных людей и постоянное сопротивление эксплуатации, горькое наследие завоеваний и рабства в 1800 году, накануне обретения независимости, сказывалось практически во всем. Латиноамериканцы и боролись с расовой иерархией, навязанной за эти триста лет, и приспосабливались к ней. По мере того как сообщества Латинской Америки нарастали поверх жестких иерархических рамок подобно корням дерева, постепенно оплетающим скалу до основания, адаптация делала колониальное мироустройство терпимым, но в то же время закрепляла его в привычках и нормах. Люди из коренных, африканских и европейских народов общались и перемешивались, воевали и спали друг с другом. Они неправильно понимали, узнавали, презирали и обожали друг друга. За сотни лет большинство латиноамериканцев искренне приняли католицизм и власть испанского или португальского короля. Таким образом, колонизация представляла собой не просто правление чужаков, а социальный, культурный и даже психологический процесс. Возникшие в результате модели господства, запутанные и всепроникающие, – самый печальный продукт колониального плавильного котла.

По мере формирования колониальных латиноамериканских обществ сделались явными приоритеты иберийских захватчиков. Мы совершим стремительное путешествие по колониям, которое прояснит основные экономические модели и географическое расположение. Начнем с того, что огромные расходы на транспортировку через Атлантический океан могли покрыть только драгоценные металлы и несколько особенно дорогих товаров, таких как сахар (предмет роскоши в те времена). Таким образом, рудники и сахарные плантации занимают важное место в ранней истории Латинской Америки.

Колониальная экономика

Зарождающуюся колониальную экономику сформировали серебро и сахар. Изначально европейцы были одержимы золотом, однако золото из сокровищниц ацтеков и инков и даже то, которое легко было намыть в песчаных руслах ручьев, быстро истощалось. Золотая лихорадка в Карибском бассейне при первом поколении колонизации привела к уничтожению араваков. Испанской Америке оставалось опереться на серебро. Основные серебряные рудники Сакатекаса (Мексика) и Потоси (Перу) были открыты в 1540-х годах. Сакатекас, где никогда не было оседлых жителей, привлекал коренных американцев из центральной Мексики. Мигранты стали шахтерами и в Потоси, на продуваемом всеми ветрами плато на высоте 12 000 футов. Испанские методы плавки с использованием мехов здесь не работали, и вместо них приходилось использовать местные, подстраиваясь под направление андского ветра. Штольни этих рудников тянулись глубоко под землей на многие мили. Огромные квазииндустриальные предприятия привлекали самых разных людей, в то время как на юге как Мексики, так и Гватемалы обитали в основном коренные племена: сапотеки, миштеки и главным образом майя – люди, среди которых выросла Малинче. Так что добыча полезных ископаемых немедленно начала менять мексиканское и перуанское общества.

Горнодобывающие районы экономически связали колонии с Европой, и большая часть деятельности испанцев в Америке сконцентрировалась вокруг них. В XVII веке Потоси даже стал на какое-то время самым густонаселенным городом Америки. Но поскольку он стоял практически на крыше мира, слишком высоко для земледелия, то почти все, кроме серебра, разумеется, приходилось туда везти. Покорные мулы, выращенные на равнинах Аргентины, уверенно поднимались по узким тропам Анд, обеспечивая связь и перевозки. Женщины из местных ткали и шили, чтобы одеть шахтеров, а фермеры с не столь заоблачных высот отправляли им еду (говоря языком экономики, «первичное» экспортное производство стимулировало «вторичную» деятельность по снабжению). В конце концов серебро спускалось с небес на тех же мулах и текло к побережью. Плато центральных Анд удалено от океана, так что перуанской столицей стала Лима, возведенная близ хорошей морской гавани.

Точно так же богатства колониальной Мексики концентрировались вдоль путей, соединяющих северные рудники с Мехико и портом Веракрус. Так или иначе, вся южная Мексика, Центральная Америка и Карибский бассейн стали частью сети снабжения северных серебряных рудников.

Экономические приоритеты испанской Короны определили политическую организацию колонии. «Королевская пятая», двадцатипроцентный налог на добычу полезных ископаемых, был основным источником колониальных доходов Испании. Такие важные вопросы, несомненно, требовали контроля, и к концу 1540-х Новая Испания (включавшая Мексику, Центральную Америку и Карибский бассейн) и Перу (к которому тогда причисляли бо́льшую часть Южной Америки) получила вице-королей, присланных из метрополии, архиепископов и Верховный суд. В конце концов в Мехико и Лиме были созданы гильдии оптовых торговцев, захватившие коммерческую, а следовательно, и политическую власть в столицах. Постепенно вице-королевства, Верховные суды и другие административные подразделения множились в соответствии с прибыльностью для Короны. В 1717-м современная Колумбия стала – отчасти из-за золота – центром третьего вице-королевства, названного Новой Гранадой. Позже, в 1776 году, чтобы помешать серебру Потоси ускользать без уплаты налогов через территорию современной Аргентины, была создана еще одна юрисдикция, Рио-де-ла-Плата, со столицей в атлантическом порту Буэнос-Айрес. Однако Перу и Мексика все равно оставались основными испанскими колониями.

В Бразилии место серебра занял сахар, а рудники на роли основного экспортного производства заменили плантации. Богатые красные почвы вдоль северо-восточного побережья Бразилии идеально подходили для выращивания сахарного тростника. Таким образом, северо-восток стал основной территорией бразильской колонии с фактическими столицами в Пернамбуку и Тодуз-ус-Сантус. Для португальской Короны основными источниками колониальных доходов были налоги на экспортируемый сахар и на товары, импортируемые с прибылью от сахара. Сахар, сахар, на протяжении всего XVII века в Бразилии царил сахар, и он структурировал колонию так же, как добыча серебра структурировала Испанскую Америку.

Для экспортной перевозки сахарный тростник нужно было измельчить, а его сок выварить в плотные блоки. Плантаторы, достаточно богатые, чтобы построить сахарный завод (engenho – «устройство» на португальском), стали известны как «хозяева мельниц», сеньорес де энжено[18]. Сеньоры энженьо стояли у истоков сахарной экономики и занимали видное место в социальной истории Бразилии. В районах бразильского сахарного побережья горстка сеньоров, каждый из которых владел сотнями рабов, господствовала над соседями: те, как правило, выращивали сахарный тростник, но не могли его перерабатывать. Подобно серебряному руднику, большой энженьо был сложным и дорогостоящим хозяйственным предприятием, почти городом, с часовней, конюшнями, складскими помещениями и мастерскими, не говоря уже о барачных поселках для рабов. Как и в первых колониях Чесапикского залива в Северной Америке, плантации, которые сами по себе были почти городами, невольно подрывали рост городских центров. По сравнению с колониальной Испанской Америкой, в Бразильской колонии (и даже в ее ядре, см. Глоссарий) было очень немного городов и поселков.

За пределами северо-восточного ядра бо́льшая часть колониальной Бразилии была едва населена. Северо-запад Амазонки, занимая почти половину континента, оставался бесконечным тропическим лесом с горсткой крошечных португальских городков и несколькими миссиями иезуитов по берегам рек: жили здесь в основном полуоседлые коренные племена. Пустоши за сахарным побережьем, сертан, оставались беднейшей скотоводческой местностью. Любой из путей в другие внутренние районы представлял собой тысячемильную одиссею на каноэ, включая трудные переправы между реками, возможные только в сезон дождей. Португальцы называли эти экспедиции «муссонами» – словом, которое они выучили в Индии. К югу от Сан-Паулу, в вечнозеленых лесах за пределами тропиков, иезуитских миссий становилось больше. И уже за этими лесами на юг до Рио-де-ла-Плата простирались открытые луга. Здесь скот и лошади, сбежавшие из миссий, дичали, размножались и бродили на свободе бесчисленными стадами.

В целом колониальная Бразилия не могла конкурировать с колониальной Испанской Америкой. Сахар никогда не ценился так, как серебро. Основным направлением португальской морской империи с богатыми африканскими и азиатскими аванпостами Бразилия стала далеко не сразу, уступая соседке во всех отношениях: она была меньше, беднее, менее населенной (в десять раз!) и хуже управляемой. Дробная плантационная экономика Бразилии ограничивала и тормозила урбанизацию и распыляла административную власть. В конце концов и здесь появились два вице-королевства, но к полноте власти испано-американских вице-королей бразильские приближались только во время войны. Португалия просто меньше делала для своих колоний. Например, в Испанской Америке всего через столетие после колонизации уже была дюжина университетов, а в Бразилии так и не появилось ни одного. Впору задаться вопросом, как Бразилия вообще оставалась португальской колонией целых триста лет.

Сила гегемонии

Как Испания, так и Португалия не могли себе позволить неограниченно тратиться на колонизацию. Ни у одной из них не было в колониях крупных войск. Иберийские колонизаторы и их потомки, рожденные в Америке, даже в ядрах колонизации составляли незначительное меньшинство. Так как же они сохраняли контроль над такой обширной территорией в течение трех столетий?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к истории сестры Хуаны Инес де ла Крус, мексиканской монахини, умершей в 1695 году. В возрасте семи лет Хуана сделала неожиданное заявление: она захотела поступить в университет Мексики (который открыл свои двери в 1553 году, за столетие до Гарварда). Она была готова даже притвориться мужчиной ради этого, но безрезультатно. Университетское образование было якобы слишком сложным для Хуаны. И неважно, что она читала с трех лет, выучила латынь ради забавы, в 17 ошеломила знаниями жюри из 40 университетских профессоров, а ее стихи знала вся Мексика. Как и у других женщин ее класса, у нее было только два варианта: выйти замуж и всю свою энергию направить на служение мужу и детям или стать монахиней. Хуана выбрала монастырскую жизнь, которая давала капельку больше независимости. Она стала сестрой Хуаной и именно под этим именем вошла в историю.

Она сотнями собирала и читала книги, изучала математику, сочиняла и исполняла музыку и даже изобрела систему нотной записи. Ее стихи публиковались в Европе. Некоторые из них критиковали лицемерное осуждение мужчинами женской сексуальной морали: «Почему вы хотите, чтобы они поступали правильно, / Если поощряете их поступать неправильно?» – вопрошает она в одном из стихотворений. Говоря о всеобщем презрении к проституткам, она задавалась вопросом, кто же на самом деле больший грешник – «та, что грешит и ждет расплаты, / иль тот, кто платит и грешит?» На кухне она занималась экспериментальной наукой. «Аристотель написал бы больше, – говорила она, – если бы хоть что-нибудь готовил». Когда был опубликован ее блестящий ответ одному из самых знаменитых библеистов того времени, отцы церкви забеспокоились. Сестра Хуана получила приказ вести себя как подобает женщине. Ее научные интересы, говорили они, да и все другие ее интересы, кроме набожности, неестественны. Такова была мудрость ее века. Бесконечно сопротивляться в одиночку она не могла и в конце концов смирилась. Сестра Хуана продала свою библиотеку, инструменты – продала все и посвятила жизнь искуплению греха любопытства. Сломленная, она признала, что была «худшей из женщин», и вскоре умерла, ухаживая за другими монахинями во время чумы.

Отцы церкви никогда не применяли физическую силу против сестры Хуаны Инес де ла Крус. Им и не нужно было. Они представляли собой религиозный авторитет, а она была верующей женщиной. Неповиновение им и тем более бунт были для нее буквально немыслимы. Точно так же покоренные жители Латинской Америки, как и порабощенные африканцы, постепенно приняли основы колониальной жизни и принципы иберийской власти. В противном случае Испания и Португалия никогда не смогли бы править огромными просторами Америки без мощных оккупационных армий.

Историки объясняют колониальный контроль над Латинской Америкой гегемонией – господством, подразумевающим согласие подчиненной стороны. Это своего рода противоположность контролю с помощью грубой силы, скорее фундаментальное превосходство, чем железные рукавицы. Такая форма власти может казаться «мягкой», но она гораздо более устойчива и наносит сокрушительный ущерб людям на социальном дне. Когда они принимают принцип собственной неполноценности и, грубо говоря, «знают свое место», они участвуют в собственном подчинении.

Религия – один из самых ярких примеров культурной гегемонии. Когда порабощенные африканцы и коренные народы приняли «истинную религию» европейцев, они тем самым приняли и статус «новичков в истине». В конце концов, католицизм зародился и развился вдали от Америки. История «истинной церкви» была европейской историей, ее земной столицей был Рим, большинство священников и монахинь, не говоря уже о епископах и высшей церковной иерархии, были выходцами из Европы. Вице-монархи Испании и Португалии правили по божественному праву, которое могли поставить под сомнение только еретики, и пользовались королевским покровительством, позволявшим назначать и увольнять священников и епископов почти так же просто, как служащих Короны. Королевское правительство решало, где будут построены церкви, и собирало десятину (церковный налог в размере 10 % всего дохода). Грех против католического учения почти всегда считался уголовным преступлением.

Все образовательные учреждения были религиозными, поэтому если считать, что знание – сила (а так оно и есть), то церковь монополизировала эту силу. Инквизиция вела список запрещенных книг, которые людям не разрешалось читать. Церковь контролировала даже время! Звон колоколов задавал ритм дня, сигнализируя о часах работы, отдыха и молитвы. Воскресенья отмечали семидневную неделю, незнакомую прежде коренным народам. Католические обряды и праздники делили год на части, предусматривая общие публичные приливы и отливы эмоций, от празднования Крещения Господня и карнавала до мрачной атмосферы Великого поста, Страстной недели и Пасхи. Все личные вехи, от крещения до брака и смерти, утверждались церковными таинствами и регистрировались в церковных записях. Даже на географических картах не обходилось без религии: у каждого города был официальный святой покровитель, чье имя, как правило, входило в полное название города: Сан-Себастьян-де-Рио-де-Жанейро, Сан-Франциско-де-Кито и так далее.

Другой господствующей силой, вездесущей и неизбежной, был патриархат – общий принцип, согласно которому небом и землей, городами и семьями правили отцы. Иберийское общество было более патриархальным, чем большинство американских и африканских, поэтому гегемонию отцов, по крайней мере отчасти, стоит считать наследием колониализма. Патриархат структурировал все социальные институты, в том числе исключительно мужскую церковную иерархию вплоть до Святейшего Отца в Риме. Иберийское право основывалось на патриархальных принципах. Мужья получали юридическую власть над женами и детьми. Состоятельные женщины вели замкнутый образ жизни, повсюду появлялись только с сопровождением и были изолированы от всех контактов с мужчинами вне семьи – дело чести в традиционной испанской и португальской сексуальной этике.

Честь была мерилом того, насколько хорошо мужчины и женщины играли предписанные им социальные роли. Избегание внебрачного секса становилось чем-то вроде высшей жизненной цели женщин, в то время как мужской сексуальной чистоте придавалось гораздо меньшее значение. На практике возможность содержать более одной женщины повышала статус мужчины, и многие обзаводились любовницами. С другой стороны, мужчины должны были защищать – в прямом смысле до смерти – девственность своих дочерей и сексуальную исключительность жен. Концепция чести часто приводила к дуэлям и наказанию чересчур свободомыслящих женщин. Корни этого паттерна, принесенного иберийцами из Средиземноморья, тянутся в дохристианские времена и кроются – о чем стоит упомянуть, чтобы понять логику и причину этого безумия, – в праве собственности. Внебрачные дети женщин рождались в семье и наследовали часть драгоценного имущества, которое распределялось между наследниками после смерти каждого из родителей. А отпрыски мужчин, можно сказать, прорастали на чьей-то чужой собственности. Таким образом, мужское распутство означало не потерю, а своего рода территориальную выгоду для семьи.

Женщин, разумеется, не устраивало, что с ними обращались как с имуществом и средством. Довольно часто, по-видимому, они для сопротивления использовали магию, причем как принесенную с собой из Иберии и Африки, так и традиционную магию коренных народов Америки, чтобы привлекать мужчин, манипулировать ими, избегать их или наказывать. Испанская инквизиция, конечно, тоже была настороже. В 1592 году инквизиция наказала бедную женщину из Лимы за то, что она про себя молилась, «чтобы мужчины возжелали ее». Такая разновидность европейской магии была призвана перенаправить силы католической литургии, например, если произнести молитву задом наперед. В записях инквизиции XVII века также обнаружены местные андские «ведьмы». Вина одной из них, Каталины Гуакайлано, состояла в том, что она пролила кровь морских свинок на священные камни, жуя коку и молясь: «О Господь Отец, который был сожжен, кто дает нам оросительные каналы и воду, дай мне еду». Ее представления о Боге, судя по всему, при католической внешней атрибутике оставались представлениями коренного населения, что давало ее народу духовную независимость от испанской религии. Перуанский священник сообщал, объясняя, почему приказал выпороть трех женщин, что «эти ведьмы не ходили ни на мессу, ни на уроки катехизиса». Вместо этого они публично не подчинялись ему и вдохновили всю деревню делать то же самое.

Двумя веками позже за тысячи миль от Перу, в Гран-Пара, что в устье реки Амазонки, португальская инквизиция собрала свидетельства о разного рода «нелегальных» методах лечения, включая дым, заклинания, зелья, талисманы, трясущиеся стены, связки трав и бестелесные голоса. Подобные вещи считались колдовством, продуктом амазонской и африканской религий. Европейская медицина того времени была сосредоточена на обескровливании пациента, но в Гран-Пара почти не было пиявок европейского типа, которых можно было бы использовать для лечения. Индейских и африканских ведьм вызывали респектабельные белые люди, отчаянно нуждавшиеся в лечении, и платили им за работу. В одном случае обвиняемыми были несколько белых вдов, которые, по-видимому, изучали местные традиции, а также, по словам обвинителя, «общались с мужчинами» из местных.

Женщины, несомненно, получали намного меньше удовлетворения от колониальной «системы чести», нежели мужчины: в ее рамках подозрение вызывала любая женщина, не живущая под контролем мужчин, особенно вдова. Другого выхода не было, и женщины учились жить с этими нормами, впитывая их, однако в полной мере этот довольно-таки высокий уровень касался только женщин, владеющих имуществом: люди неимущие по определению были практически лишены чести. В конце концов, бедные женщины часто работали вне дома – поварихами, прачками, торговками – и ходили по улицам одни, чего не стала бы делать ни одна благородная дама. Не все роли были почетными, как бы хорошо они ни были сыграны. У рабов, которые сами были чужой собственностью, на честь не было никакой надежды. «Заработать» ее были шансы только у самых выдающихся, таких как Энрике Диас – прирожденный боец, который в XVII веке вел бразильские войска против голландских захватчиков. Однако женщины коренных народов, в чьей социальной жизни сохранялись доколониальные гендерные модели, меньше ощущали тиски этой прискорбной системы.

В целом культурная гегемония сделала господство естественным и неизбежным для людей, над которыми простирала его. В этом заключалась ее страшная сила. Коренные и африканские народы в конце концов признали иберийских королей своими естественными правителями по божественному праву. Однако ситуация начинает казаться естественным «укладом мира» только после больших уступок. Слабые соглашаются на подчинение только после заключения наилучшей возможной сделки с сильными. Таким образом, женщины принимали патриархальное подчинение, но взамен требовали, чтобы мужчины выполняли обязанности хороших кормильцев и сильных защитников. Точно так же, став католиками, африканцы и коренные американцы уступили религиозную власть в обмен на защищенный статус христиан. Был, впрочем, и другой, более позитивный итог: ежедневные взаимодействие и взаимопомощь посредством транскультурации создавали новые самобытные латиноамериканские культуры.

Процесс транскультурации

Влиятельный кубинский антрополог Фернандо Ортис впервые применил этот термин к музыкальным и танцевальным традициям Кубы. Транскультурация, в каком-то смысле улица с двусторонним движением, контрастирует с аккультурацией – в этой аналогии улицей с односторонним движением, где одна культура заменяет другую. По мнению Ортиса, в Латинской Америке доминирующие культуры африканцев и коренных народов не были стерты и заменены европейскими. В результате обмена возникло что-то новое, что-то не европейское, не американское и не африканское, а отчетливо кубинское, заведомо смешанное. Как и гегемония, транскультурация стала ключевой концепцией латиноамериканских исследований. Сегодня историки считают, что именно она лежит в основе национальных культур Латинской Америки.

Представьте себе межкультурный компромисс как тысячу крошечных столкновений и молчаливых переговоров, происходящих в повседневной жизни, всегда в силовом поле иерархии и господства. Скажем, для шествия или праздника в честь прибытия нового вице-короля нужна музыка. Разрешат ли рабам играть на своих инструментах и танцевать? Это, безусловно, добавило бы праздничного настроения, хотя, возможно, за счет некоторого ущерба европейскому достоинству. Не без сложностей и борьбы, но уже с 1580-х пение чернокожих женщин в церковных хорах постепенно наполняло кубинскую музыку африканской чувственностью.

Итак, мы видим: транскультурация и гегемония – две стороны одной медали, положительная и отрицательная. Всем известна музыкальная и танцевальная культура Кубы – гармоничное сочетание испанской гитары и африканского барабана. Это транскультурация. Потомки рабов в кубинском обществе занимали подчиненное место, выделяясь только на музыкальном и спортивном поприще. Это культурная гегемония. Потомки рабовладельцев восприняли влияние африканской культуры как часть комплексной сделки, которая в целом была им выгодна. Люди, исходно бывшие у власти, в колониальном плавильном котле Латинской Америки так и оставались у власти, и чаще всего были в состоянии навязать общие очертания и основное содержание новых культурных форм.

Люди из низов внесли более тонкие элементы стиля, ритма, фактуры и настроения. Хотя колонизаторы насаждали европейские рамки коллективной жизни для всех, включая рабов и представителей коренных племен, внутренние измерения сопротивлялись стандартизации. Рабы, которые собирались и танцевали в дни католических праздников, сохраняли свою религию, облачая ее в одежды европейских святых. Повсюду происходило смешение местных, африканских и европейских религиозных взглядов. Оно могло быть неявным, как священные растения и животные (а в Андах – символические радуги) на монастырских фресках, но могло быть и вполне очевидным. Считается, например, что первое явление Девы Марии Гваделупской случилось в месте, считавшемся священным еще при ацтеках. Когда мальчик из местных рассказал о чудесном видении, испанские церковные власти настороженно отнеслись к «индейской девственнице» с темным лицом, которую мексиканцы, говорящие на языке науатль, продолжали называть именем Тонанцин – местной богини земли. Однако постепенно церковники приняли ее и сделали покровительницей Мексики. В результате науа увидели, как испанцы преклоняют колени перед Тонанцин (считайте ее кем угодно), а испанская религия получила совершенно новый уровень поддержки среди коренных племен. Так местные и африканские верования проникали в латиноамериканский католицизм. Обилие кровавых потеков на мексиканских распятиях должно было пробудить живительную силу крови – важный элемент религии ацтеков.

В Карибском бассейне и Бразилии католичество стало менее строгим и даже приобрело праздничные африканские черты. В XVIII веке в Салвадоре в бразильский День всех святых африканский религиозный дух (в том числе танцы под совершенно неевропейские ритмы) пронизывал многие католические церемонии.

Здесь необходимо сказать несколько слов о колониальных городах, создавших для транскультурации особую обстановку. Испанцы и португальцы составляли крошечное меньшинство в колониальной Латинской Америке. Они быстро основали и заселили такие же крошечные города всего по несколько тысяч человек в каждом, островки европейской жизни и архитектуры, разбросанные по просторам Америки. Тем не менее города были плацдармами и командными центрами всего колониального проекта.

Институты колониального управления существовали только в городах. Все чиновники, епископы, судьи, нотариусы, торговцы и ростовщики – люди, чьи приказы, отчеты и взаимоотношения связывали колонии с Европой, – жили в городах. В городах же устраивались большие публичные зрелища, подчеркивавшие имперскую власть: торжественные шествия на Страстной неделе (перед Пасхой), церемониальные встречи новых вице-королей, шумные празднования в честь королевских браков. Огромные церкви и монастыри, вице-короли, которые могли буквально «оказывать почести», и утонченные европейские дамы и джентльмены, являвшие собой образцы «превосходного» поведения, производили огромное впечатление. В Испанской Америке города сразу закладывали в соответствии с имперскими директивами, предписывавшими привычную нам, а тогда новаторскую шахматную доску из квадратных кварталов и улиц, пересекающихся под прямым углом. Вокруг центральной площади каждого города стояли дворец губернатора, собор и особняки епископа и самых богатых семей, а также магистрат – местопребывание городского совета, самого важного органа управления за пределами горстки крупных «столиц». Населенным пунктам присваивался статус деревни, поселка или города, каждый находился под юрисдикцией близлежащих центров более высокого ранга, и на вершине этой пирамиды стояли столицы – Лима, Мехико, Богота и Буэнос-Айрес. Португальцы уделяли меньше внимания созданию образцовых городов, отчасти потому, что сахар, их основной экспортный продукт, этого не требовал. Тем не менее именно города были единственными местами в Испанской Америке и Бразилии, где белые люди могли общаться в основном друг с другом, где крошечное меньшинство могло поддерживать европейскую культуру.

Попытка воссоздать Испанию и Португалию в колониальных городах в итоге, конечно, провалилась. Горожанами стали многие коренные жители, метисы, а также негры, как свободные, так и порабощенные. С самого начала колонизация оторвала немало коренных жителей от родных общин и вынудила мигрировать. Кто-то ушел работать на шахты или в испанские поместья. Другие строили простые дома на окраинах колониальных городов – первые трущобы Латинской Америки. Оторванные от своих культурных корней, индейцы, как и другие вынужденные мигранты – африканцы, должны были отращивать новые. Городские рабы пользовались большей свободой, чем рабы с плантаций. В частности, они могли общаться с людьми из той же части Африки и присоединяться к свободным чернокожим в католических мирских братствах, которые обеспечивали им группу социальной поддержки и чувство добровольной принадлежности. Как рабы, так и свободные чернокожие нередко становились ремесленниками, например пекарями или плотниками. Когда метисы, свободные чернокожие и белые бедняки все вместе терлись на сапожной скамье или в кузнице, они создавали латиноамериканскую народную культуру.

За пределами городов людей европейского происхождения было немного, а колониальные институты практически переставали существовать. Культуры коренных народов и африканцев доминировали в сельской жизни уже из-за демографического веса, а белых людей было попросту слишком мало, чтобы общаться и вступать в брак исключительно друг с другом. Таким образом, сельские жители испанского и португальского происхождения, даже те, у кого был дом в городе, усваивали местные обычаи и африканские пристрастия раньше, чем их городские собратья.

Если транскультурация полным ходом шла на бразильских плантациях, где доходы от экспорта легко покрывали импортную одежду, вино и даже провизию, то в еще большей степени она происходила на асьендах – менее прибыльных, но более типичных для Испанской Америки поместьях. Вместо того чтобы вкладывать огромные суммы в покупку рабочей силы, асьенды полагались на индейцев, с которыми договаривались за небольшую плату или часть урожая. Вместо экспортных культур для Европы они производили товары для местного потребления. И как правило, их владельцы, которым было нечего продавать в Европу, не могли позволить себе европейские товары. Во время редких визитов в город их речь, одежда и манеры казались их городским кузенам по-деревенски грубыми, изрядно сдобренными влиянием африканцев и местных.

С людьми коренных народов и выходцами из Африки в сельской местности происходило то же, что с белой элитой в городах: они сохранили больше собственной культуры, чем их городские кузены. Большинство миссионеров допускали влияние обычаев и традиций коренных народов и африканцев на церковные праздники. Шансы жить обособленно в своих деревнях, следовать своим традициям и разговаривать на своем языке – кечуа, киче, аймара или науатль – были многократно выше. Рабы на плантациях общались в основном друг с другом, и их часто запирали на ночь. Городские рабы свободно освоили португальский гораздо быстрее, чем деревенские. Неудивительно, что сельская местность колониальной Латинской Америки казалась европейским путешественникам настолько экзотической. Города они отвергали как второсортные попытки имитировать Европу, тогда как сельская местность представляла собой отдельный мир, не испанский или португальский, не местный или африканский, а сплав различных элементов, узор которых менялся от региона к региону, словно в калейдоскопе.

Для порабощенного большинства Латинской Америки транскультурация стала одновременно благословением и проклятием. Хозяева и слуги понемногу делались похожими друг на друга. Казалось бы, вот положительный результат! Но переделывая испанскую или португальскую культуру по своему подобию, порабощенные легче соглашались с самой идеей колонизации и тем самым делали прочнее свое подконтрольное положение. Инка Гарсиласо де ла Вега и Фелипе Гуаман Пома де Айяла, два представителя коренных племен Перу, писали книги в поддержку коренных жителей, но делали это решительно поддерживая христианство и испанское правление. Иезуит Антониу Виейра, которого называли бразильским лас Касасом, – пример того же парадокса. Виейра был одним из известнейших интеллектуалов XVII века; именно он написал ту проповедь, с которой слишком блестяще полемизировала сестра Хуана. Виейра курсировал между Бразилией и Португалией, произнося пламенные проповеди. Он изучал как язык тупи, так и язык Анголы, пытался защитить коренное население от португальских поселенцев, проповедовал человечность и человеческую ценность африканских рабов. Виейра провозглашал, что «тело Бразилии в Америке, а душа – в Анголе», но в то же время он призывал рабов со смиренным сердцем терпеть рабство и ожидать награды в раю. Собственно, у самого Виейры были африканские корни, и потому рабы, которые слушали его проповеди, находили его еще более убедительным.

Окраины колонизации

Пока португальцы и испанцы концентрировали усилия на добыче серебра и производстве сахара, огромная часть Испанской Америки и Бразилии оставалась на окраине колонизации и разительно отличалась от ядра. Окраине было нечего экспортировать. Она не могла принести богатство иберийским колонизаторам и потому меньше их привлекала. Отсутствие залежей драгоценных металлов и невозможность выращивать тростник означали меньше принудительного труда коренных жителей, меньше готовности инвестировать капитал в африканских рабов и, конечно, меньше самого капитала; как следствие – меньше резких контрастов между роскошью и нищетой. Более слабая денежная экономика означала, что люди тратились на самообеспечение, прежде всего на выращивание или добычу пищи. В малочисленных сообществах те, кто находится внизу социальной лестницы, становятся важнее, и потому люди смешанной расы на окраине пользовались бо́льшим уважением, и даже с рабами там обращались лучше: раздобыть новых обошлось бы слишком дорого.

Парагвай, крупная испанская провинция в самом сердце южноамериканского континента, в социальном плане был одним из самых периферийных сегментов империи. Как и в большинстве окраинных районов, в Парагвае колонизация опиралась на иезуитские миссии, обучавшие местных индейцев основам христианской веры. Удаленный от рудников, серебряных маршрутов, не имеющий выхода к морю, колониальный Парагвай был пропитан влиянием коренных народов гуарани. Именно их язык стал языком личного общения на всех уровнях парагвайского общества, в том числе среди пришлых. Расовое смешение, еще одна характерная особенность приграничья, сделало население Парагвая особенно разнообразным. Даже главным экспортным товаром был эндемик – листья вечнозеленого дерева йерба мате[19], из которых делали традиционный для Южной Америки чай.

Южнее, в устье Ла-Плата, были и другие, гораздо менее изолированные поселения, но даже порты Буэнос-Айрес и Монтевидео все еще оставались окраинами. По питающей залив великой речной сети сюда стекалось серебро из Потоси, которе и дало ему имя – «Река серебра»[20]. Стада скота множились на окрестных пастбищах, и к концу колониального периода экспорт шкур окончательно устоялся как еще одна прибыльная статья здешней экономики. Тем не менее, даже став столицей нового вице-королевства в 1776 году, Буэнос-Айрес вряд ли мог конкурировать с великолепием, изысканностью и впечатляющей архитектурой Мехико и Лимы. Отряды индейцев по-прежнему нападали на удаленные ранчо и уводили людей, чтобы сделать их частью своего племени, живущего не так далеко к югу. С другой стороны, губернаторство Рио-де-ла-Плата могло похвастаться тем, чего не было в старых колониальных центрах: соотношение поголовья скота и численности людей было так велико, что практически все, включая рабов, ели столько говядины, сколько хотели, а местные нищие, к изумлению европейцев, могли попрошайничать верхом.

По другую сторону Анд лежала еще одна испанская окраина, парадоксально изолированная, несмотря на 2000 миль тихоокеанского побережья: Чили. Стремясь сосредоточить ресурсы на добыче полезных ископаемых, испанская Корона поставила Чили под строгое подчинение вице-королевству Перу. Вдобавок, чтобы обуздать контрабанду и защитить морское сообщение между Америкой и Европой, Корона ограничила его: ежегодно один флот собирался в Гаване и направлялся в Испанию, второй – обратно. Таким образом, единственный путь из Чили в Мадрид включал сначала рейс в Лиму, затем другой – в Панаму, мучительное путешествие на мулах по лесистым горам перешейка, вояж по кишащему пиратами Карибскому морю, остановку в Гаване, а затем опасный переход через Атлантику. Кроме того, Чили не могла предложить переселенцам подконтрольных местных индейцев, которые платили бы дань. Южная граница этой территории сопротивлялась колонизации еще до прибытия испанцев: армии инков столкнулись там с непобедимыми арауканами, которым позже рубила головы Инес Суарес. Эстафету у инков приняли испанцы, и хотя борьба продолжалась несколько столетий, к XVIII веку они контролировали большую часть Чили – длинную центральную долину между Андскими хребтами и Тихим океаном. Плодородная и удобная, эта долина лежала слишком далеко на юге, чтобы остаться в пределах тропиков и подходить для выращивания сахара. Вместо этого чилийские землевладельцы выращивали пшеницу и продавали ее на перуанские рудники.

Почти все испанские окраины оставались пустошами, малонаселенными землями «ковбоев и индейцев», по которым, словно горсть камешков, были разбросаны изолированные поселения миссионеров. «Ковбоев» из Рио-де-ла-Плата называли гаучо[21], чилийских – гуасо[22], мексиканских – вакеро[23] и так далее. Пастбища на юго-западе США когда-то были именно такой окраиной мексиканской рудничной зоны, и позже английские поселенцы научились быть ковбоями у предшествовавших им «бакару» (то есть вакеро). Иными словами, все испано-американские окраины были хоть немного похожи на Дикий Запад. Эти пустоши нищенствовали, пока способ сохранять говядину для перевозки был один – сушка: европейцы не жаловали вяленое мясо.

Карибские острова, где Колумб впервые ступил на американскую землю, оказались окраиной уже в первые десятилетия колонизации. Куба, крупнейшая из них, практически равная по площади всем остальным, вместе взятым, до конца XVIII века была скотоводческой глушью. Эспаньола и Ямайка пребывали в запустении так долго, что претензии на них начали предъявлять французы и англичане. Такой же едва колонизированной пустошью были южный берег Карибского моря – большая часть Венесуэлы – и карибское побережье Центральной Америки. Неудивительно, что англичане закрепились там довольно быстро, особенно на плацдарме, ставшем впоследствии Белизом – страной англоязычной и совершенно нелатиноамериканской, хотя и зажатой между Мексикой, Гватемалой и Гондурасом.

Новая Гранада (современная Колумбия) уже тогда была местом посложнее: в ее пределах хватало оседлых коренных жителей, но не было серебряных рудников Перу, где они могли бы работать на благо Империи. Огромную ее часть составляли все те же «окраины» – тропические леса и обширные пустоши. Похожую картину можно было наблюдать и в Эквадоре, административно принадлежавшем вице-королевству Новая Гранада: череда высокогорных долин, оседлые индейцы и никаких серебряных рудников. Практически не отличались от них Гватемала и Юкатан. Все они в экономическом отношении находились где-то между ядром и окраиной.

Некоторые окраинные районы в конце колониального периода пережили экономический бум. Губернаторство Рио-де-ла-Плата нашло европейские рынки сбыта шкур крупного рогатого скота, Куба и Венесуэла – прибыльные плантационные культуры. На Кубе ими стали кофе и особенно сахар, а для гористого побережья Венесуэлы более подходящей культурой, чем сахарный тростник, оказалось в итоге какао (в английском языке превратившееся в cocoa). Плантационное земледелие в Карибском бассейне приносило стабильно высокую прибыль, но повсюду влекло и довольно мрачное следствие – массовую принудительную миграцию порабощенных африканцев.

Бразильская окраина напоминала испано-американскую: иберийское присутствие выражалось в основном в религиозных миссиях, представителей королевской власти – да и вообще португальцев – было очень немного. Скотоводы, стремящиеся обеспечить прибрежные плантации и города мясом, расселялись вглубь страны от сахарного побережья до засушливых сертан, прежде всего – вверх по длинной долине реки Сан-Франсиску, но служащие Короны редко следовали за ними. Португальская колонизация охватила в основном побережье, оставив пустоши владельцам ранчо, выжившим индейцам, иезуитам и независимым рейдерам-бандейрантам, чьей базой был миссионерский город Сан-Паулу.

Важнейший промышленный центр сегодня, в XVII веке Сан-Паулу был захолустьем. Он не был морским портом, как большинство колониальных городов: миссионеры-иезуиты выстроили его на вершине крутого утеса, поднимающегося над Атлантикой. Колониальное общество Сан-Паулу было обращено вглубь страны, в леса южной Бразилии, и неизбежно поддавалось влиянию местных племен. Землевладельцы Сан-Паулу не могли конкурировать с плантаторами сахарного побережья, без экспортной прибыли они не могли купить африканских рабов, а значит, полностью зависели от труда коренных жителей. Позволить себе роскошь, которая привлекла бы португальских жен, они тоже не могли, и потому, как правило, сожительствовали с женщинами тупи. Таким образом население Сан-Паулу не следовало черно-белому образцу сахарного побережья, прирастая вместо этого метисами. Аналогичное положение складывалось в амазонских лесах, в засушливых сертан на северо-востоке Бразилии и в любом другом месте за пределами сладких рамок сахарной экономики.

Порабощение коренных жителей в окраинных регионах Бразилии продолжалось еще многие годы после того, как прекратилось на сахарном побережье. В поисках живой добычи бандейранты Сан-Паулу месяцами, а то и годами странствовали по бесконечным просторам бразильского субконтинента пешком и на каноэ. Нередко они захватывали миссии и их обитателей. По иронии судьбы эти охотники за рабами разговаривали не на португальском, а на общем тупи, лингва-жерал, который иезуиты создали для обучения тупи основам христианской веры. К XVII веку лингва-жерал стал самым распространенным языком внутренних районов Бразилии, хотя потом постепенно исчез, сохранившись только в отдаленных районах Амазонии. Некоторые из главарей бандейрантов вообще не говорили по-португальски. Примером может послужить Домингуш Хорхе Велью, которому для общения с официальными лицами из Португалии был нужен переводчик. Бандейранты систематически игнорировали королевские указания о законном порабощении, но заявляли о лояльности португальскому королю и приносили пользу. Они не основывали поселений, но их изыскания позволили распространить португальские притязания далеко вглубь континента. Бандейранты Велью смогли даже то, чего не сумели никакие другие португальские силы, – уничтожить Пальмарес, поселение беглых рабов (такие в Бразилии называют «киломбу»), где их было несколько сотен. Пальмарес, один из крупнейших и, безусловно, самый известный киломбу, представлял собой собрание укрепленных деревень на холмах за сахарным побережьем и процветал на протяжении большей части XVII века. Последний бой против бандейрантов возглавил Зумби, король-воин Пальмареса. В 1695 году Зумби погиб в бою, и его голову, насадив на пику, выставили на площади, чтобы развеять слухи о его бессмертии. Слухи, однако, оказались неистребимы: три века спустя Зумби по-прежнему самый знаменитый и любимый афро-бразильский герой, несравненный символ сопротивления ужасам рабства.

Незадолго до 1700 года бандейранты обнаружили в «никому не нужной глуши скотоводов» золото. Впервые португальские поселенцы хлынули вглубь Бразилии, и вскоре драгоценный металл сместил сахар с позиции основного источника колониальных прибылей. Река Сан-Франсиску стала скоростной магистралью для переселенцев с сахарного побережья на золотые прииски, которые назвали Минас-Жерайс – Главные Рудники. Бандейранты высмеивали вновь прибывших и их одежду в европейском стиле, называя их выскочками и эмбоабас[24] – пижонами[25]. Однако по мере того, как нарастала золотая лихорадка, бандейрантов все же вытеснили. Рабовладельцы с сахарного побережья привезли африканцев для выполнения серьезной работы – добычи полезных ископаемых. Чиновники Короны начали собирать королевскую пятую. Окраина Бразилии наконец обзавелась первыми крупными поселениями – рядом с крупнейшими рудниками выросли города. В XVIII веке Вила-Рика[26], столица штата Минас-Жерайс, с ее роскошными церквями и двухэтажными домами, теснящимися вдоль извилистых улиц, стала самым населенным и процветающим городом Бразилии, если не всей иберийской Америки. То же самое золото финансировало религиозное искусство Алейжадинью – скульптора и архитектора, сына чернокожей рабыни. Ласковое с виду прозвище мастера означало «маленький калека»: руки Алейжадинью были изуродованы проказой. Иногда ему не удавалось даже взять инструменты, и он привязывал долото к изуродованной руке, чтобы продолжать работу. Одну за другой он украшал церкви сильными, выразительными статуями библейских персонажей. Сегодня мулат Алейжадинью признан величайшим латиноамериканским скульптором.

Открытие богатых месторождений золота и алмазов в отдаленных уголках внутренней Бразилии – опять-таки благодаря странствиям бандейрантов – положило начало заселению еще более удаленных, чем прежде, окраин: Гояса и Мату-Гросу. Обитатели фронтира Сан-Паулу начали разводить мулов на южных равнинах и продавать их на север, на рудники. Бразилия наконец начала становиться экономически цельной. Но великий бразильский золотой бум вскоре окончился: как это обычно происходит с золотой лихорадкой, лучшие залежи быстро истощились. Часть переселенцев-золотодобытчиков осталась заниматься разведением скота, но многие другие покинули Минас-Жерайс. И все же бразильская колония необратимо изменилась, поскольку золото успело переместить ее демографический и экономический центр на юг. В 1763 году столицей Бразилии вместо Салвадора стал Рио-де-Жанейро, портовый город ближе к Минас-Жерайс, а в наши дни Минас-Жерайс и Рио-де-Жанейро, бывшие окраины, считаются частью центральной Бразилии.

Конечно, «ядро и окраина» – лишь приблизительное описание, концептуальная модель, а не однозначная физическая реальность. Фактически в конце XVIII века разнообразие и распространение коренных культур Латинской Америки было уже бесконечно более сложным, чем можно было бы описать в нескольких абзацах. Тем не менее базовые принципы, такие как различие ядра и окраины, помогают понять многие перестановки.

Поздние колониальные трансформации

Осталось определить последнюю модель колониального периода: изменение общества с течением времени. После XVI века, века Первого контакта, коренное население постепенно оправилось. В новые иберийские владения прибывало все больше и больше африканских рабов. В течение XVII века в Испанской Америке и Бразилии установились основные социальные рамки, потомки завоевателей и побежденных выстроили общий modus vivendi[27]. Контакты с Европой были ограниченными, общества Нового Света – в основном автономными, а местный политический контроль – довольно стабильным. В XVIII веке, благодаря бразильской золотой лихорадке и подобным экономическим факторам, обжитые иберийскими переселенцами территории постепенно расширились, появились новые вице-королевства. И примерно в 1750 году произошла еще одна трансформация, с которой начались проблемы испанского и португальского господства.

Трансформация началась с того, что королевские администраторы в Испании и Португалии решили ужесточить контроль над владениями в Новом Свете и добиться бо́льших доходов. Эти новшества определило восшествие на испанский престол династии Бурбонов и появление в Португалии нового, на редкость могущественного королевского министра – маркиза де Помбаля. Преобразования, таким образом, получили имя реформ Бурбонов и Помбаля. Эти реформы были направлены на рационализацию и модернизацию управления заморскими владениями, на принуждение их к бытию колониями. Потомкам завоевателей нравилось думать, что их героические предки сформировали для своих монархов богатые королевства, равные по важности и достоинству королевствам Старого Света, но реформаторы Бурбонов и Помбаля считали эту идею устаревшей. В их видении современным европейским государствам подобало иметь колонии, а колониям – служить экономическим интересам метрополий. Реформаторы избегали оскорбительного термина «колониальный» в публичном дискурсе, но между собой говорили о «колониях» Нового Света, а не о «королевствах», да и сами эти реформы были достаточно оскорбительными.

Главной заботой реформаторов было увеличение доходов от колоний. Поэтому они повысили все возможные налоги и изменили структуру колониального управления, чтобы обеспечить надежность и скорость их сбора. Обычной практикой стало создание предприятий-монополистов, контролируемых государством и контролирующих торговлю основными товарами, такими как табак или алкоголь, и даже само их производство. Самый прибыльный сектор колониальной экономики, рудники и алмазные копи, вызывал особенно пристальный интерес как в Испанской Америке, так и в Бразилии, как в плане технических улучшений, так и для пресечения контрабанды золота и серебра в попытках скрыться от налогов. Стремясь заставить колониальную экономику служить Испании и Португалии еще лучше, реформаторы заодно ужесточили ограничения на производство в Америке, например, ткани и вина. Они хотели, чтобы колонисты покупали необходимое у испанских и португальских производителей, а не конкурировали с ними. Экономическая интеграция была метрополиям чрезвычайно выгодна, и реформаторы ослабили ограничения на трансатлантическое судоходство, пока колонии торговали исключительно с Испанией и Португалией.

Ужесточившие колониальный контроль в интересах Европы реформы Бурбонов и Помбаля ожидаемо обернулись ущербом для обитателей Бразилии и Испанской Америки. Повышение налогов коснулось прежде всего тех, кто и без того редко был в состоянии платить – например, все тех же индейцев. Ограничения торговли и производства лишили людей работы, появление новых монопольных предприятий привело к росту цен. Неудивительно, что после 1750 года начались восстания новой для Америки разновидности – спровоцированные экономическими проблемами. Заметнее всего в этой ситуации страдали коренные испано-американцы и бразильский правящий класс, утратившие немалую часть привычного влияния. Реформаторы Бурбонов и Помбаля достаточно логично рассудили, что колониальные чиновники будут дорожить европейскими интересами, если сами будут европейцами, в то время как местная элита с гораздо большей вероятностью будет защищать свои собственные – местные – интересы. Поскольку испанцы и португальцы европейского происхождения считались высшими агентами имперского контроля, именно они систематически получали повышение в гражданских и церковных властных структурах. Гордые наследники завоевателей начали терять судейские и административные должности, и это, разумеется, жестоко ударило как по их гордости, так и по более прозаическим возможностям продвижения. Пострадали местные элиты и в других сферах, особенно когда реформаторы изгнали орден иезуитов как из Бразилии (1759), так и из Испанской Америки (1767). Иезуиты предлагали способным молодым людям Нового Света престижную карьеру и редкую возможность получить образование, но имели привычку сопротивляться королевской власти, а этого реформаторы стерпеть не могли.

Теперь высокомерные молодые люди из элиты упирались в стеклянный потолок, а снизу их теснила молодежь из семей поскромнее. В поздний колониальный период заметно выросла доля населения, которое не было ни белым, ни американским, ни африканским, – населения, смешанного в культурном и расовом отношении. Эти люди, продукт столетий транскультурации, стояли как бы между всеми гранями социума: занимали средние ступени социальной лестницы (выше – белые, ниже – африканцы и коренные народы), говорили на разных языках, превосходно приспосабливались к самым разным стратам и условиям и понимали, как достичь успеха в этой системе.

Транскультурация практически всегда сопровождается генетической интеграцией. Конечно, это совершенно не обязательное условие, но в истории Латинской Америки смешение культур и расовое смешение идут рука об руку.

Смешение рас может означать здесь несколько вещей. Первая из них – общий опыт и социальные взаимодействия, как правило, далеко не на равных, но все же по-человечески значимые: подмастерья разных рас работали и ели вместе, белые сельские семьи проводили жизнь – детство, будни, глубоко личные моменты – в окружении черных рабов, индейцев и свободных людей смешанной расы. С другой стороны, смешение рас означает и секс. Смешанные браки между бедными белыми, черными и коренными жителями быстро стали обычным явлением, как и партнерские отношения вне брака, но по обоюдному согласию. Сексуальные контакты между людьми разных рас и разного социального положения часто происходили и не по согласию или по согласию исключительно номинальному, например, когда «джентльмены» нанимали проституток или набрасывались на рабынь.

История Шики да Силвы – скорее исключение из правил. Шика, дочь португальца и африканки, обрела свою спорную славу близ алмазных месторождений Бразилии. Богатство алмазных рудников текло в карман королевского подрядчика. Он мог купить все, что хотел. А хотел он, чтобы Шика да Силва стала его любовницей. Она обошлась ему недешево: богатые наряды, почетное место в церкви, дюжина камеристок, парк с искусственными водопадами и даже рукотворное озеро с миниатюрным парусником – Шика всегда хотела увидеть океан. Она носила напудренный парик, к ней ходили на поклон ради благосклонного внимания ее возлюбленного – торговца алмазами, один из ее сыновей – притом не сын алмазного подрядчика – учился в европейских университетах. В истории осталось ее пренебрежительное отношение к посетителям, прибывшим непосредственно из Португалии: «Дворецкий, позаботься о морячках». Используя пренебрежительное сленговое словечко для иммигрантов, только что сошедших с корабля, Шика да Силва, бразильянка смешанной расы, осмеливалась смотреть свысока на европейских мужчин, бросая вызов кастовой системе.

Кастами, как в Индии, назывались категории, на которые иберийские Короны разделили людей ради контроля над колониальными обществами. Эта кастовая система основывалась исключительно на родословной, так что более или менее соответствовала тому, что люди сегодня называют расовой классификацией. На практике же кастовая система учитывала и другие характеристики: образование, одежду и – особенно – богатство. «Деньги обеляют» – известная фраза в Латинской Америке. Кастовая принадлежность человека отмечалась в церковных книгах при крещении. Людям низшей касты по закону запрещалось становиться священниками, посещать университет, носить шелк, владеть оружием и многое другое. Человек полностью европейского происхождения занимал в системе одну категорию, полностью африканского – другую; мы хорошо знаем эту картину по расовой сегрегации в США. Но ребенок выходцев из Европы и Африки – наполовину европеец, наполовину африканец – принадлежал к третьей категории, что вполне логично. Существовала четвертая категория для детей отцов-европейцев и индейских матерей и пятая для тех, чьи родители имели местное и африканское происхождение. Для коренных американцев существовала, конечно, отдельная категория – итого уже шесть. И это только начало!

Члены этих шести каст, несмотря на официальные запреты, продолжали заводить детей друг с другом, создавая новых «промежуточных» людей, не вписывающихся в существующие касты, и усложняя систему. За последнее столетие колониального господства количество каст выросло в геометрической прогрессии – до 16 или более, включая названные в честь животных, например Лобо[28] и Койот. Эти названия относятся к Мексике 1700-х, где заказывали целые серии картин, иллюстрирующих кастовую систему. Такие картины назывались, например, «Испанец и Мулатка – Мориско»: отец, мать и ребенок изображались в домашней обстановке, каждый в соответствующей одежде, с характерным цветом кожи, с предметами-маркерами «типичных» поведения и занятий. Кастовую живопись отправляли в Испанию, где имперские чиновники рассматривали ее как классификацию видов в естествознании, хотя прежде всего эти странные картины предназначались для того, чтобы хоть как-то навести порядок в неуправляемой реальности расового смешения. Около дюжины новых названий так и не вошли в обиход, и их следует рассматривать в основном как свидетельство напряженности в кастовой системе к концу XVIII века.

В эти же годы успешные люди из низших каст (например, преуспевающие погонщики мулов или ремесленники) бросали системе иной вызов. Постоянно нуждаясь в деньгах, испанская Корона позволяла таким людям покупать грасиас аль сакар [29] – официальное освобождение, которое делало их юридически белыми и давало право занимать высокие и авторитетные должности. Белые, не обладавшие почти ничем, кроме кастовых привилегий, горько жаловались на продажу легальной белизны, говоря, что она подрывает всю систему. О чем на самом деле говорили эти грасиас аль сакар – так это о склонности латиноамериканцев считать расу чем-то вроде спектра, или изменчивым договорным признаком, или даже лестницей, по которой можно подняться. Семьи, конечно, могли подниматься и без юридических исключений, находя своим дочерям и сыновьям выгодных брачных партнеров: более светлых. Обратите внимание, однако, что такое продвижение «вверх» – заключение брака по цвету кожи – также по сути означало принятие кастовой системы и ее основы – превосходства белых. Можно считать таким образом, что смешение рас служит индикатором транскультурации (и культурной гегемонии) в действии.

Независимо от того, ценили его, ненавидели или терпели, смешение рас было важной частью колониальной жизни. К 1800 году люди смешанной крови составляли уже около четверти населения Латинской Америки, и именно эта «промежуточная» группа росла быстрее прочих. Как коренное большинство, так и африканское многое переняли у испанцев и португальцев, но и сами заметно повлияли на них. Жизнь вместе привела к тому, что люди разного происхождения создали общую идентичность и образовали доверительные связи. К 1800 году даже белые испанские американцы и бразильцы, тоже составлявшие примерно четверть населения, заметили, что многие их привычки и предпочтения, начиная с простого – с музыки, – отличаются от привычек их европейских кузенов, но в той или иной мере похожи на вкусы людей, в колониальной иерархии стоящих на несколько ступеней ниже. Тем не менее в 1800 году немногие колонисты придавали большое значение американской идентичности.

Войны за независимость это изменят.

Течения

Колониальные восстания

В целом колониальное правление в Латинской Америке было на удивление стабильным, но и этот период, особенно ближе к концу, отмечен множеством мелких и несколькими крупными восстаниями. Некоторые из них можно назвать последствиями иберийских реформ. Другие, более поздние, стоит трактовать как признаки роста напряженности и, следовательно, стремления к независимости.

Восстание Гонсало Писарро, 1544–1549 гг. Самое важное из ранних восстаний возглавили конкистадоры Перу, когда первый вице-король привез в Перу Новые законы, ограничивающие энкомьенды (1542). Возглавил восстание Гонсало Писарро, брат перуанского конкистадора Франсиско Писарро. Его последователи опасались, что из-за Новых законов потеряют свои энкомьенды, и отреагировали предельно жестко, в 1546 году схватив и убив вице-короля. Восстание было подавлено за следующие три года. Гонсало Писарро обезглавили за измену, а новый вице-король восстановил контроль Короны над Перу.

Тупак Амару, ок. 1784–1806. Автор неизвестен

Восстания коренных народов, 1500–1800 гг. После того как прошел первый шок завоевания, коренные народы восставали действительно часто, несмотря на жестокость, с которой их наказывали за каждую попытку бунта. Особенно интересно выглядит андское движение 1560-х годов – Таки Онкой: индейцы слышали зов старых богов и испытывали неконтролируемые приступы тряски и танца, подобно европейцам в пляске Святого Витта. Однако из сотен восстаний большинство были маломасштабными и изолированными и редко угрожали испанскому или португальскому правлению в целом. Исключением было восстание пуэбло в Нью-Мексико в 1680 году: этот народ более чем на десять лет изгнал со своей земли все испанское.

Регионом постоянных восстаний был и Юкатан на другом конце Мексики. В 1761 году юкатекский майя взял себе имя Канек (легендарный вождь коренных народов) и возглавил короткое, но значительное восстание. Меньше чем через год, однако, его схватили и казнили, разорвав на части.

Восстания против реформ Бурбонов, 1740–1780-е гг. Попытка Бурбонов ужесточить королевский контроль и извлечь из колоний бо́льшую прибыль вызвала закономерное сопротивление. В 1749 году восстали против монопольного контроля производители какао в Венесуэле. В 1765–1766‐х горожане Кито в Эквадоре подняли бунт против повышения налогов. Восстание комунерос в Новой Гранаде в 1781 году также началось из-за повышения налогов и новых ограничений на выращивание табака. Такие мятежи на короткое время объединяли людей разных каст, но ровно по той же причине эти союзы распадались за несколько недель. Кроме того, восстания были нацелены на конкретные меры, связанные с реформами, а не на испанское правление как таковое. Фактически повстанцы заявляли о своей верности Короне прямо в своих лозунгах: «Да здравствует король! Смерть плохому правительству!»

Киломбу и паленке, 1500–1888 гг. Мы уже встречались с великим бразильским киломбу (убежищем беглых рабов) под названием Пальмарес. Такие же убежища возникали в испанском Карибском море, где их называли паленке (это испанское слово описывает деревянный частокол – главное, а порой и единственное укрепление таких лагерей). Восстания рабов ради мести хозяевам случались гораздо реже, но могли вспыхнуть в любой момент.

Бразильские заговоры «по-французски», 1789 и 1798 гг. Первые попытки таких заговоров показали, что французские идеи работают и в Бразилии. В нескольких городах кружки смелых и отчаянных людей начали обсуждать новую политическую философию, привнесенную из Франции и США, – свержение монархий и образование республик. Одним из таких мест был город Ору-Прету, фактическая «рудничная столица» Бразилии. Заговор практически сразу раскрыли благодаря агентам, внедренным в философские кружки, участников быстро арестовали, и большинство из них – весьма состоятельные белые – были просто сосланы. Но один армейский офицер был публично казнен – мулат по прозвищу Тирадентис, «зубодер» (как можно понять, он подрабатывал, вырывая больные зубы). Сегодня Тирадентис – величайший патриот-мученик Бразилии.

Девять лет спустя в Баие был разоблачен похожий заговор во французском стиле, названный Восстанием портных (поскольку несколько заговорщиков занимались этим ремеслом). На этот раз большая часть заговорщиков были чернокожими или мулатами, что особенно пугало белую элиту.

Восстание Тупака Амару II, 1780–1783 гг. Его считают самым крупным из колониальных восстаний; оно потрясло Анды как никакое другое и вызвало волнения по всей Испанской Америке. Метис, назвавшийся инка Тупак Амару II, заявил о своем королевском происхождении. Не имело значения, в какой мере это могло быть правдой. Важным было само имя, которое он взял в память о Тупаке Амару I – лидере инкского сопротивления 1500-х годов. Первоначально восстание призывало к союзу между белыми, рожденными уже в Америке, метисами и коренными американцами против пенинсуларов – иберийских испанцев. Однако оно быстро вышло из-под контроля и как лесной пожар понеслось через высокие плато с многочисленным аборигенным населением на юг, в Верхнее Перу (современная Боливия). Там вспыхнуло другое, более стойкое восстание, которое возглавил человек, называвший себя Тупак Катари. Это восстание унесло, возможно, около 100 000 жизней, прежде чем окончательно угасло. Конечно, оно напугало перуанскую элиту и глубоко повлияло на ее поведение в грядущих войнах за независимость.

4

Независимость

Борьба за независимость в Латинской Америке вспыхнула неожиданно и резко. Зловещие звоночки, конечно, были, но до начала XIX века самой замечательной чертой колониального правления по-прежнему была его стабильность. Во многом поэтому никто не предвидел приближающейся катастрофы, а когда она наступила, пришлось импровизировать. Казалось бы, те, кто находится у подножия иерархической лестницы, должны немедленно восстать, едва ослабеет европейский контроль. И кое-где это действительно произошло, например, на Гаити рабы под предводительством Туссен-Лувертюра в буквальном смысле захватили власть. Но в Испанской Америке и Бразилии результаты были более консервативными: в основном на вершине социальной иерархии остались белые, а чернокожие и коренные жители – внизу. С другой стороны, впервые войны за независимость привели к созданию в Латинской Америке дюжины конституционных республик. Можно сказать, что в этих войнах был нанесен смертельный удар кастовой системе, что принесло многим людям смешанной расы новый статус.

Боевые действия изменили Латинскую Америку и сами по себе. Многие цветные мужчины стали героями войны благодаря своей храбрости в бою. Но для победы требовалось нечто большее, чем только кровь и доблесть: чувство принадлежности и общие цели. Когда начались войны за независимость, современных наций Латинской Америки еще не существовало даже в несбыточных мечтах. Что могло быть общего между африканским рабом, говорящим на кечуа деревенским жителем, чистокровным испанцем-плантатором и ремесленником-метисом, кроме того, что все они родились (например) в вице-королевстве Перу? Очевидно, ничего, если не считать их всех подданными испанской Короны, которая относилась к ним как к разным подвидам людей. Таким образом лидеры патриотов столкнулись с серьезной проблемой. Им нужно было и самим представить себе новые нации, и заставить это сделать людей, у которых нет почти ничего общего. Образ должен был быть настолько ярким, чтобы люди предали своего короля, убивали и рисковали жизнью. Патриотическое видение войн за независимость привнесло в менталитет и политическую жизнь Латинской Америки элементы двух великих идей – либерализма и национализма.

Чтобы понять действия людей в кризисные 1808–1825 годы и увидеть, как быстро и неожиданно пришла независимость, как много и в то же время мало она изменила, мы должны проследить, как колониальное правление дестабилизировали события в Европе. Затем мы увидим, как отреагировали латиноамериканцы – у этой части истории несколько разных сюжетных линий, и центральные регионы, такие как Мексика и Перу, следовали одному образцу, а периферийные, такие как Венесуэла и Аргентина, – другому. Бразилия пошла третьим, своим собственным, весьма своеобразным путем. Эти извилистые тропы могут показаться нам сложными, но их нужно понимать, поскольку войны за независимость отбрасывают на историю Латинской Америки необыкновенно длинную тень.

Революция и война в Европе

В конце XVIII века американцы испанского происхождения пережили два изнурительных десятилетия под катастрофическим правлением Карла IV, изо всех сил уклонявшегося от своих обязанностей. Будучи полностью некомпетентным в государственных делах, он оставил управление страной министру, ненавидимому народом, и к тому же любовнику королевы. Скверное правление и весьма дорогостоящие войны привели к банкротству Испании, из-за чего министр повысил налоги и ввел ряд других неприятных практик: продажу высоких должностей (в итоге чего на руководящих постах оказались некомпетентные люди) и запрет на выкуп долгосрочных займов (что также не прибавило ему популярности). Хуже того, война с Англией, начавшаяся в 1796 году и растянувшаяся на все следующее десятилетие, означала соперничество с самым мощным в мире флотом, поскольку в те годы «Британия правила морями»[30]. Англичане разгромили испанскую армаду, и количество плаваний по Атлантике резко сократилось, что, в свою очередь, практически задушило колониальную торговлю. Американцы испанского происхождения наблюдали за всем этим с тревогой, но восставать не собирались. В конце концов, войны часто рождают в людях чувство преданности королю и стране. К тому же англичане были для испанцев заклятыми врагами, постоянно нападавшими на испано-американские корабли и порты. Ни Испания, ни Португалия не смогли избежать последствий Французской революции (1789–1799) и наполеоновских войн (1799–1815), охвативших в итоге всю Европу. Независимость Испанской Америки де факто началась в 1808 году, когда Наполеон взял в плен короля.

В Бразилии дела обстояли иначе. С XIV века Португалия поддерживала с Англией дружеские отношения, описанные в Виндзорском договоре 1386 года как «нерушимая, бессмертная, прочная, вечная, истинная дружба». Доминировала, конечно, Англия – союзник ценный, но требовательный. И даже с учетом этого союза Французская революция и наполеоновские войны положили начало независимости и в Бразилии.

Французские революционеры 1790-х годов бросили вызов самой идее монархии, основанной на божественном праве, казнив короля и королеву – Людовика XVI и Марию-Антуанетту. Они черпали вдохновение в доктрине интеллектуального пробуждения, называемого Просвещением, провозгласили «Свободу, Равенство и Братство», поставили под сомнение традиционную власть и изменили политический порядок. Они насмехались над глупостью королей, за счет происхождения обладающих незаслуженной властью. Революционеры выступали за народный суверенитет – право каждой нации самостоятельно определять, кто будет управлять ими в соответствии с письменной конституцией. Французы намеревались свергнуть и других европейских королей, чтобы и в их странах основать республики. Как ни удивительно, революционное кредо оправдывало военную агрессию, поскольку французские армии во главе с генералом, затем первым консулом и, наконец, императором Наполеоном Бонапартом начали «освобождать» другие страны, приводя их под французскую республиканскую руку. Испания и Португалия, конечно же, были в их числе.

Новая политическая идеология свободы и освобождения – либерализм – могла бы в равной мере похвастаться английским и французским происхождением. Гражданская война и революция в Англии XVII века закрепили принцип народного суверенитета в неписаной конституции: монархию Англия сохранила и по сей день, но ограниченную, подчиненную избираемой Палате общин. Ее новоизобретенный законодательный орган либералы считали голосом «народа». Англия выступила против радикализма Французской революции и возглавила борьбу с наполеоновской экспансией. Как мы увидим, это сблизило ее с антинаполеоновскими испанскими и португальскими патриотами в период независимости Латинской Америки. В общем, либерализм, пришедший из Франции или Англии, вдохновлял все стороны в наполеоновских войнах. Именно их влияние и последствия, в свою очередь, послужили толчком к независимости Латинской Америки, и все это под идеологическим знаменем народного суверенитета.

Наполеон вторгся в Португалию в конце 1807 года, после отказа закрыть порты и объявить войну старому союзнику – Англии. Королевская семья бежала в сопровождении блестящей свиты дворян и правительственных чиновников, толпы слуг и придворных – более 10 000 человек – всего за несколько часов до того, как войска Наполеона вошли в столицу, но успела вывезти казну. Флотилия доставила принца Жуана, регента при своей безумной матери, и саму королеву в Бразилию. На всем пути ее сопровождали британские военные корабли. Более десяти лет Жуан со своим двором оставался вне досягаемости, в Рио-де-Жанейро. Тем временем и испанский король Карл IV, и его наследник принц Фердинанд попали в руки Наполеона и были вынуждены отречься от притязаний на престол. Наполеон короновал своего брата Жозефа, и большинство испанцев и американцев испанского происхождения отказались это принять.

Одним из аспектов колониальной гегемонии было постепенное признание испанских и португальских монархов как законных правителей почти всеми жителями колоний. Корона обладала легитимностью: властью, побуждающей к повиновению. К 1810 году сформировался поразительный контраст. Португальская Корона была к Бразилии ближе, чем когда-либо, испанская же, узурпированная иностранцем, находилась от Испанской Америки невообразимо далеко. Дальнейшая история Бразилии показывает, как велико может быть значение королевского присутствия.

Двор Жуана в Рио-де-Жанейро стал политическим центром португалоязычного мира, и можно представить, как это радовало жителей Рио, всегда любивших роскошь. Тысячи богатых европейских придворных наводнили город, спровоцировав бум строительства и сферы услуг, от ливрейных конюшен до парикмахерских. На руку это было и бразильской элите, поскольку возможность сказать пару слов прямо на ухо королю буквально бесценна. И, конечно, падение колониальных торговых монополий пошло на пользу Бразилии в целом. Раньше вся бразильская торговля была связана только с Португалией, но теперь принц-регент Жуан позволил бразильцам торговать со всем миром, и импортные товары подешевели. Большинство торговых партнеров поначалу составляли британцы, которые настаивали на возобновлении открытой торговли сильнее всех прочих. Жуан любил Рио и наслаждался безмятежной дремотой в райском саду, пока корабли из Европы и Испанской Америки привозили вести об одном перевороте за другим.

Вскоре после бегства королевы и принца-регента, в 1808 году, в Португалии началось восстание против Наполеона. Действия португальских и испанских партизан, даже при поддержке британских войск, были невероятно хаотичными, и война затянулась на годы. В Испанской Америке тоже время от времени вспыхивали беспорядки. Тут и там провозглашалась независимость. Тем временем в Рио кипела жизнь, и в Бразилии царил мир. Какое бы социальное и экономическое давление ни возникло в колониальный период, как бы ни соперничали португальцы с бразильцами, к взрыву это не привело. Жуану настолько понравился Рио, что даже после того, как Наполеон потерпел окончательное поражение при Ватерлоо (1815), португальский король не поспешил обратно в Лиссабон.

Совершенно другое положение в эти же годы сложилось в Испанской Америке. Падение законной монархии потрясло ее жителей. Национальное правительство меж тем не исчезло: теперь оно называлось Верховной хунтой и состояло из представителей провинциальных групп сопротивления. Это правительство рассчитывало на поддержку американцев, но не получило ее: хунта была полностью выбрана в Испании и представляла испанский народ, но не испано-американский. Таким образом ее диктат был отвергнут. После захвата Испании Наполеоном большинство американцев испанского происхождения выразили горячую преданность законному королю, но отвергли идею о том, что Мексика, Перу и Новая Гранада – колонии. Они предпочитали старое представление: у трона испанского короля две опоры – европейские королевства в Иберии и американские в Новом Свете. Другими словами, Испанская Америка провозглашала верность Фердинанду VII и одновременно заявляла, что равна Испании и не подчиняется ей. Как ни парадоксально, наполеоновский кризис побудил американских патриотов прибегнуть к принципу народного суверенитета против Испании как таковой: бывшие вице-королевства начали формировать собственные хунты, правящие от имени Фердинанда. Эти «временные» хунты часто создавались на открытом заседании городского совета, кабильдо абьерто[31].

К 1810 году ядро испанского сопротивления французам было переброшено в южный порт Кадис, под защиту английского флота. Испанские либералы, возглавлявшие сопротивление, призвали к составлению конституции избранными представителями как Испании, так и Испанской Америки. Стоит заметить, что кадисская конституция, поистине либеральный документ, могла бы полностью изменить Испанскую империю. Однако этого не случилось. К моменту ее введения повстанцы-патриоты уже подняли крик об антииспанском восстании в Мексике, Венесуэле, Аргентине и на остальных территориях.

Начало испано-американских восстаний, 1810–1815 гг

Кем же были эти повстанцы-патриоты? В большинстве случаев инициатива тех или иных выступлений за независимость исходила от белых американцев испанского происхождения, которых называли креолами, чтобы отличать от испанцев, родившихся на Пиренейском полуострове. Этих последних теперь называли пенинсуларами, но чаще – намного более выразительными, хотя и труднопереводимыми словами. Здесь нам следует ненадолго вернуться к началу и понять, чего добивались креолы.

К концу XVIII века отношения между креолами и пенинсуларами накалились из-за классовой и социальной конкуренции. Испанское происхождение делало пенинсуларов более желанными проводниками имперского правления, открывая приоритетный доступ к лучшим церковным и чиновничьим должностям и ключевым позициям в торговле – то есть к богатству и власти над своими кузенами испано-американского происхождения. Впрочем, это соперничество существовало только для верхушки общества. Остальное население – три четверти его, а то и четыре пятых, люди коренного, африканского или смешанного происхождения – мало что значило в борьбе креолов и пенинсуларов: кастовая система вообще исключила их из конкуренции. Бывало, что креолов не любили куда сильнее, поскольку хозяевами в повседневной жизни были именно они. Большая часть населения зависела от власти землевладельцев, а землей владели креолы. В городах именно креолы, а не пенинсулары, опасались того, что зажиточные люди смешанной расы «забудут свое место». Другими словами, у большинства американцев хватало причин для восстания, но не против пенинсуларов.

История независимости Мексики демонстрирует эту динамику в действии. К началу XIX века эта страна была, безусловно, самой яркой жемчужиной испанской Короны, самой прибыльной колонией и домом для четырех из каждых десяти американцев испанского происхождения. На долю пенинсуларов приходилось меньше процента от всего населения, но недовольство креолов даже так было огромным, поэтому кабильдо Мехико, в котором доминировали креолы, воспользовалось кризисом 1808 года как шансом усилить позиции в борьбе с привилегированными европейскими собратьями. Подтверждая свою неизменную лояльность заключенному Фердинанду VII, креолы убедили вице-короля созвать собрание представителей, чтобы обеспечить легитимность власти в отсутствие короля. Однако власть имущие, могущественные пенинсулары колонии, не хотели этого и в стремлении предотвратить собрание фактически свергли вице-короля, подбросив дров в огонь креольского гнева.

К 1810 году политические волнения в Испанской Америке разгорелись не на шутку. Креольский заговор в северном шахтерском горнодобывающем регионе Мексики спровоцировал в Гуанахуато массовое восстание крестьян и рабочих из числа индейцев и метисов. Человеком, который выпустил джинна из бутылки, стал креольский священник Мигель Идальго, хранивший запрещенные французские книги, изучавший языки коренных народов и отрицавший католические правила сексуального воздержания. Идальго во всех проявлениях был импульсивным нонконформистом, и ко времени мятежа инквизиция уже имела на него зуб. Узнав, что испанские власти вскоре арестуют его за участие в заговоре, Идальго поспешил в приходскую церковь селения Долорес и забил в колокол, а когда собралась толпа, обратился к ней, используя религиозный язык, который хорошо понимала его аудитория. Он говорил не о независимости, а о необходимости защитить Мексику от врагов законной власти и короля, не о грызне и соперничестве между креолами и пенинсуларами, а о едином мятеже против Испании. Он говорил о том, как испанские завоеватели украли индейские земли. На самом деле наследниками этих завоевателей были именно креолы, а не пенинсулары 1810 года, и, говоря откровенно, у Идальго было больше общего как раз с испанцами из Европы, его социальными сверстниками, чем с прихожанами-индейцами. Но риторика Идальго создала простую дихотомию: американцы против европейцев. Его лозунг, известный сейчас как «Клич Долорес», был так же прост: «Слава Святой Деве Гваделупской, смерть испанцам!» И его призыв подействовал.

Сельские бедняки тысячами стекались под знамя Девы Гваделупской – оно и сейчас остается мощным символом мексиканской идентичности. Люди шли целыми семьями – мужчины, женщины, дети, – вели с собой быков, ослов и мулов. Оружием большинству служили сельскохозяйственные инструменты, ружей не было почти ни у кого. Но из-за голода, не так давно прокатившегося по региону, многим простым мексиканцам было нечего терять. Перепуганные пенинсулары Гуанахуато, фактической столицы региона, наскоро забаррикадировались в самом большом и прочном здании города – огромном зернохранилище, но безрезультатно: 20 000 разгневанных крестьян попросту смели их оборону. В Гуанахуато, как и на всем дальнейшем пути этой неистовой разношерстной армии, погибли сотни пенинсуларов. Гибли, конечно, и креолы. Патриотическая риторика Идальго провела некую умозрительную границу между европейцами и всеми остальными, но креолы и пенинсулары были слишком похожи друг на друга, у многих пенинсуларов были жены и дети креолы, и, более того, пенинсулары, загнанные повстанцами в угол, часто называли себя креолами. Как угнетенным крестьянам из коренных народов, так и метисам, последовавшим за Идальго, не хватало дисциплины, и все испанцы казались им одинаково высокомерными. Достигнув численности в шестьдесят, семьдесят, восемьдесят тысяч, армия Идальго стала худшим кошмаром многих креолов.

Тем не менее этот кошмар был сравнительно недолгим. К Идальго присоединились лишь немногие мексиканские креолы (и очень немногие горожане вообще), а его неконтролируемые последователи всего через несколько месяцев разбрелись кто куда. Самого Идальго схватили, заставили публично покаяться, а затем казнили. В назидание прочим его голова висела в железной клетке на здании зернохранилища Гуанахуато, где погибло больше всего испанцев.

Но революционный джинн в бутылку не вернулся. На юге Мексики, где коренные общины сохранили самобытность и землю, один из офицеров Идальго вновь поднял факел восстания. Он тоже был священником, но скромным и практичным, совершенно не похожим на амбициозного мечтателя Идальго.

Отец Хосе Мария Морелос был не креолом, а метисом и, что важнее – весьма талантливым лидером. Его армия была хорошо организована, его основные цели были просты и ясны: положить конец рабству, кастовой системе и дани, которую платили коренные народы. На подконтрольных ему землях Морелос отменил касты: все родившиеся в Мексике были просто американцами. В 1813 году он провозгласил полную независимость. Его движение все равно не вызвало доверия у большинства креолов, но стало силой, с которой приходилось считаться – по крайней мере пока отец Морелос не был схвачен и казнен в 1815 году. К тому времени в некоторых районах небольшие отряды сражались уже по несколько лет, и гибель предводителя их не остановила. Партизаны ни во что не ставили правительство, а оно было вынуждено идти на все большие военные расходы. Восставшие тем временем жили за счет добычи, как бандиты, и постепенно подтачивали остов колониального правления.

Перу обретала независимость куда медленнее. Перуанские креолы увидели свой кошмар тремя десятилетиями раньше, в 1780-х, когда Анды потрясло великое восстание Тупака Амару II. Оно дало перуанским креолам четкое представление о том, чем опасна мобилизация коренных народов против пенинсуларов. Креолы Лимы, главного испанского административного центра Южной Америки, не формировали хунту и старались не обращаться к коренному населению в стиле Идальго. Если коренные жители Анд и склонялись к верности кому-то, то это был Фердинанд VII. Однако в большинстве случаев они предпочитали оставаться в стороне. Попытки креольских патриотов завербовать индейцев продвигались медленно и неравномерно, отчасти, несомненно, потому, что патриоты обращались с ними почти с той же небрежной жестокостью, что и роялисты. Ярким примером может послужить дневник юного барабанщика из отряда патриотов:

«Парочку бедных индейцев с ламами мы взяли в плен, потому что при нашем приближении они бросили лам и все остальное свое имущество и спрятались. Команданте Лира сказал, что они, вероятно, шпионы, и приказал дать каждому по двести плетей, пока не заговорят. Тогда один бросился бежать, крича, что они невиновны и едут в город, чтобы купить нужные вещи для своих семей, что у них много маленьких детей и что они всегда прячутся от солдат, любых солдат. Кто-то из наших индейцев побежал за ним и убил. После этого Лира приказал казнить второго пленника. Осужденный поднял голову и сердито закричал в небо, а затем бросился на колени перед Лирой, рыдая: “Команданте, взгляните на птиц на этих деревьях, которые не знают и не заботятся о наших войнах, стремясь только прокормить себя и свои семьи! Так ведь и мы такие же. Человек, которого вы убили, был моим братом, бедняком. Вам незачем нас убивать. Истинная Родина защищает и прощает своих детей, особенно невинных, как мы”.

Слыша эти слова, многие были тронуты и уговорили Лиру освободить несчастного, который ушел с изъявлениями благодарности».

Через неделю индейцам досталось с другой стороны:

«Этим утром окрестности деревни были полны солдат-роялистов. Они вошли в хижину бедного индейца по имени Фермин Мамани и убили его штыками прямо там, где он готовил и ел картошку. Ничего не сказав, они вошли и убили его. Он даже кусок не успел проглотить».

В целом в кризисные годы начала 1810-х Перу наряду с другими регионами Анд, такими как Боливия и Эквадор, оставалось под контролем Испании, хотя в других местах то и дело вспыхивали крупные восстания.

Креольские лидеры в «окраинных» колониях, таких как Венесуэла и Аргентина, были еще менее осторожны, ропща на имперские торговые ограничения, выставившие неоспоримый приоритет серебру Перу и Мексики. Травянистые равнины окраин изобиловали лошадьми, а значит, и всадниками – ценнейшим ресурсом дотехнологической войны. В отличие от восстаний Идальго и Морелоса, патриотические хунты Каракаса и Буэнос-Айреса начинались как кабильдос абьертос – собрания самых влиятельных людей. Это была «революция сверху», возглавляемая уверенными в себе, много путешествовавшими креолами, среди которых нашлись и непосредственные свидетели европейских событий. Когда в Испании начался кризис легитимности, креолы в Каракасе и Буэнос-Айресе поначалу отреагировали так же, как и в других местах. Однако постепенно они отказались от заявлений о лояльности королю, встали под знамена либеральной революции и двинулись к полной независимости. Критики хунт говорили, что они «перестали прятаться за Фердинандом».

В Венесуэле к началу 1811 года все уже произошло, оставалось только удержать захваченное. Но первая венесуэльская республика рухнула год спустя, когда в Каракасе произошло землетрясение – убедительное доказательство гнева господня. И, конечно же, землетрясения были не единственной проблемой патриотов. В самом сердце Венесуэлы, за гористым побережьем Карибского моря и плантациями какао, лежали равнины Ориноко, подверженные постоянным наводнениям: территория стад и темнокожих ковбоев-льянерос. Эти люди питались в основном говядиной, не расставались с копьями и ездили верхом так, словно родились в седле. Льянерос, мягко говоря, не питали ни малейших симпатий к революционерам из элит – плантаторам Каракаса, в свою очередь считавшим их отбросами. Когда каракасская хунта зашла так далеко, что стала отрицать власть Фердинанда VII, льянерос решили, что пришло время защитить короля, и земля под копытами их лошадей дрожала еще очень долго после того, как унялось землетрясение. Было ясно: пока патриотам противостоят льянерос, им в Венесуэле не победить.

В Аргентине же, напротив, революционной хунте добиться военного господства было на общем фоне несложно. Преимущество было за патриотами еще в 1806–1807 годах, когда испанцы и англичане враждовали. В те годы в вице-королевстве Рио-де-ла-Плата высадились две британские экспедиции, и обе потерпели поражение, причем не от сил пенинсуларов, а от местных ополченцев. Таким образом, когда в Испании начался наполеоновский кризис, войска креольских патриотов одержали верх. К маю 1810 года пенинсулары потеряли контроль над Буэнос-Айресом раз и навсегда. Впрочем, другие регионы вице-королевства не проявили особого желания следовать этому примеру. Жителей внутренней Аргентины одинаково возмущал высокомерный вид креольских аристократов из столицы, будь то патриоты или роялисты. Таким образом, войны за независимость в Рио-де-ла-Плата состояли в основном из боев между силами Буэнос-Айреса с одной стороны и провинциальными войсками с другой.

К 1815 году в Мексике казнили Морелоса, в Венесуэле (и некоторых других регионах, например в Колумбии и Чили) побеждали роялисты, Перу все еще прочно держала в руках Испания, а в Рио-де-ла-Плата патриоты сражались между собой, и борьба за испано-американскую независимость пребывала в полном упадке. Патриотам пока не удавалось привлечь на свою сторону действительно многих. Что они на самом деле могли предложить, кроме смутных мечтаний о свободе, равенстве и братстве?

Победная стратегия патриотов: нативизм

В конце концов движение за независимость инициировало не эксплуатируемое большинство, как можно было бы ожидать. Радикальные доктрины, то же республиканство, не слишком привлекали консервативных сельских жителей, едва ли знакомых с подобными идеями. Более того, креольских лидеров в основном не интересовала ни помощь простому народу, ни возможность сделать колониальное общество более эгалитарным. Они просто хотели править сами. Мексиканских и перуанских креолов беспокоила потеря контроля над коренными крестьянами, почти поголовно проявившими ужасающую склонность к восстаниям. Мексиканские креолы в ужасе отступали, едва взглянув на толпу оборванцев Идальго, а перуанские, помня о Тупаке Амару II, предпочитали вообще не играть с независимостью. С другой стороны, венесуэльские и аргентинские креолы проявили большую уверенность в своей способности держать тигра за хвост, но для этого им пришлось обратиться к «народу». Креолов было слишком мало, чтобы завоевать независимость без помощи снизу.

Победной стратегией для них стал нативизм. Он прославлял американскую идентичность, определяемую местом рождения, – едва ли не единственным, что креолы разделяли с коренными народами, людьми смешанной крови и даже детьми африканских рабов. «Американо» было ключевым словом для нативистов, практически лозунгом. От Мексики до Бразилии и Аргентины патриоты называли своими уроженцев Америки и врагами – всех, кто родился в Испании или Португалии.

Нативизм давал немало преимуществ. «Американос» легко и удобно сочеталось с многоцветным населением Испанской Америки и Бразилии, противопоставляя его европейцам, и к тому же вызывало сильные эмоции. В основе нативистских настроений всегда лежит негодование в адрес иностранцев и иностранного влияния. Недовольство идеей колониальной неполноценности и ее олицетворением – живущими рядом испанцами и португальцами, в одночасье ставшими для местных уроженцев иностранцами, – распространилось на всех социальных уровнях. Наконец, нативизм очевидным образом связал оружие с либеральной идеологией. «Кто должен управлять? Люди! А кто такие люди? Американос!» Ни один патриот не мог игнорировать риторический призыв нативизма, и все рано или поздно использовали его.

Для того чтобы привлечь как можно больше сторонников, во время войны определение «американос» должно было быть максимально широким. Однако среди лидеров революции немногие действительно стремились к социальному равенству. Большинство из них хотели, чтобы народ просто завоевал независимость, оставив социальную иерархию более или менее нетронутой: при сохранении прежней иерархии креолы могли рассчитывать стать лидерами развивающихся суверенных наций.

Независимость Бразилии хорошо показывает, как это работало. Пока Испанская Америка переживала военные потрясения и всплеск политической активности, Бразилия под властью Жуана VI жила относительно спокойно. Конечно, не обходилось и без некоторого недовольства. Держать королевский двор в Рио-де-Жанейро было дорого, и как только схлынула новизна, это стало заметно. На южной границе началась разорительная и непопулярная война с испаноязычными соседями. К тому же король уступил давлению Великобритании и издал закон, ограничивающий работорговлю, что разозлило рабовладельцев, пусть ограничения были и не слишком эффективными. Когда-то англичане принадлежали к числу самых агрессивных работорговцев, но позже правительство отказалось от этой практики и заставило другие страны сделать так же. Такая политика была как ответом на антирабовладельческие настроения, так и попыткой расширить рынок для британских товаров за счет превращения рабов в потребителей.

Иностранцы, особенно французы и англичане, с 1808 года стекались в бразильские порты, пользуясь преимуществами свободной торговли, привнося либеральные настроения и стимулируя политическое брожение. В 1817 произошел взрыв в крупной северо-восточной провинции Пернамбуку: попытка либеральной революции, более заметной и значимой, чем любая из предыдущих. В течение нескольких бурных недель повстанцы провозгласили республику, составили конституцию и назвали друг друга патриотами, демонстрируя влияние политических идей своего времени. Теоретически к этому либеральному республиканству могло бы присоединиться подавляющее большинство бразильцев, но либерализм был все еще слишком новым и чуждым, чтобы приобрести массовую поддержку. Так что спустя несколько недель мятеж был без лишнего труда подавлен войсками Жуана.

1820 год приблизил Бразилию к независимости. После поражения Наполеона Португалия захотела вернуть своего короля в Лиссабон, и кортесы – законодательное собрание – принялись настаивать на возвращении Жуана. Особенно они были недовольны декретом от 1815 года, который повысил статус Бразилии до королевства: он сделал Бразилию и Португалию юридически равными, а Жуана – королем обеих стран. Давнее стремление Бразилии наконец было удовлетворено, но кортесы хотели снова низвести ее до колонии. Жуан вернулся в Лиссабон в 1821, оставив сына, принца Педру, в Рио. В этот час пугающе неопределенного равновесия провинции Бразилии создали либеральные хунты и направили своих представителей в Лиссабон, минуя Рио. Столкнувшись одновременно с угрозой реколонизации и потери контроля над провинциями, бразильская элита Рио-де-Жанейро развернула знамя нативизма и народного суверенитета.

К 1822 коренная элита Рио сформировала Бразильскую партию, утверждавшую, что представляет бразильский народ в борьбе с португальской реколонизацией. Определяя «бразильский народ» как «всех, рожденных в Бразилии» (кроме рабов), Бразильская партия включила в их число и португальцев. Ценнейший новообращенный нашелся в лице самого принца Педру, родившегося в Португалии. Жуан предвидел такой поворот событий, так что Педру, по крайней мере отчасти, был к нему готов: если принц сам объявит Бразилию независимой, останутся высокие шансы сохранить монархию, и Бразилия, как минимум, сможет остаться под рукой королевской семьи Браганса. Когда португальское собрание потребовало, чтобы Педру тоже вернулся в Португалию, принц с балкона дворца публично заявил об отказе, и жители Рио устроили по этому поводу невероятный карнавал на городских площадях. К концу года Педру официально объявил Бразилию независимой конституционной монархией с собой во главе и призвал представителей суверенного народа Бразилии написать конституцию. Горстка португальских гарнизонов на севере и юге отказалась признать независимость, но все они были разгромлены или отозваны в течение нескольких месяцев. Педру даже не потребовалась военная мобилизация, которая оказалась столь рискованной для испано-американских элит и которая, несомненно, поставила бы под угрозу институт рабства, поскольку в Бразилии половина потенциальных бойцов были рабами.

К концу 1823 года Бразильская партия достигла своей цели: сделала Бразилию независимой, сохранив при этом социальную иерархию с рабовладельческой элитой у власти. Даже провинции, совсем недавно сформировавшие собственные либеральные хунты, согласились с утверждением, что принц Педру – ныне Педру I, император Бразилии, – олицетворяет идею бразильского патриотизма. Император же обещал конституцию! Впереди их ожидало разочарование, но сейчас, в этот миг, клонирование легитимной монархии обеспечило Бразилии политическое единство, которое резко контрастировало с положением в Испанской Америке.

Патриотические победы в испанской Америке, 1815–1825 гг

К 1815 году испано-американские нативисты вновь набрали силу. К тому времени Наполеон потерпел поражение в битве при Ватерлоо, Фердинанд VII вернул себе трон, отказался от либеральной Кадисской конституции и приступил к подавлению восстаний в Америке. При таком упорстве Испании повстанцам оставалось только идти до конца. В Южной Америке войска испанских роялистов удерживали Перуанские Анды, пока все же не были взяты в исполинские «клещи» армиями патриотов, зародившимися на далеких равнинных окраинах Венесуэлы и Аргентины. В Мексике же креолы заключили союз с наследниками движения Морелоса и неохотно поддержали независимость.

После смерти лидера в 1815 году последователи отца Морелоса, укрывшись в горах к югу от Мехико, продолжали упорную, но в основном безуспешную борьбу, пока в очередной раз не вмешались европейские события: в 1820 году в Испании произошла революция. Испанские либералы вынудили тирана Фердинанда VII восстановить конституцию. Мистический покров монархии пошел трещинами, и мексиканские креолы-роялисты почувствовали себя преданными. Через несколько месяцев командующий креольской армией, генерал Агустин де Итурбиде, начал переговоры с партизанами. Со стороны патриотов выступал Висенте Герреро, метис, возможно, с долей африканской крови, и выходец из простонародья. Когда Итурбиде и Герреро объединили силы, независимость Мексики стала близка как никогда.

Итурбиде и Герреро сплотили коалицию обещанием независимой конституционной монархии, которая сохраняла бы традиционные религиозные и военные привилегии и предлагала «союз», расплывчато подразумевающий равенство американцев и пенинсуларов. Согласно традиционной иерархии общества, именно Итурбиде, а не Герреро, был естественным кандидатом на пост монарха. В 1821 году триумфатор Итурбиде вошел в Мехико, где восторженная толпа требовала его скорейшей коронации как Агустина I. Но монархическое решение не сработало. Коронованный или нет, Итурбиде был креолом, как и все остальные, без капли королевской крови, а годы патриотической борьбы породили политические противоречия, убеждения и вражду, успокоить которые было не под силу ненастоящему монарху. Когда к концу первого же года пребывания у власти Итурбиде распустил едва сформированный конгресс из представителей народа, военные лидеры изгнали его и провозгласили республику.

Тем временем армии патриотов Венесуэлы и Аргентины, бывших окраин Испанской Америки, приближались ко второму центральному региону испанской колонизации – Перу.

Череде побед в 1817 году положил начало невероятно упорный человек, ставший, несмотря на череду неудач, важнейшим лидером испано-американской независимости, – Симон Боливар, прозванный Освободителем. Боливар участвовал в борьбе за независимость Венесуэлы с самого начала. Первые поражения патриотических сил от роялистов-льянерос Боливар счел своим личным поражением, и он извлек из них урок. Теперь он стремился привлечь льянерос на сторону патриотов. Разместив базовый лагерь на равнинах Ориноко, вдали от Каракаса, Боливар использовал на переговорах простые аргументы: подвиги, физическое совершенство и нативизм. Когда льянерос приняли его сторону, преимущество наконец-то оказалось на стороне патриотов. В августе 1819 года, в сезон дождей, армия Боливара неожиданно пересекла равнины Ориноко во время наводнения, поднялась на склоны Анд и атаковала испанские войска с тыла. Столица вице-короля, Богота, пала, подарив Боливару внезапный сокрушительный триумф. К концу 1822 года войска патриотов заняли Каракас и Кито, взяв под контроль всю северную часть Южной Америки.

Тем временем далеко на юге блестящий генерал Хосе де Сан-Мартин обучал объединенную аргентинско-чилийскую патриотическую армию. Вскоре она пересекла Анды и во внезапной атаке, подобной атаке Боливара, наголову разгромила чилийских роялистов. В столице Чили Сан-Мартина встретили как героя: именно здесь его движение три года набирало силу, прежде чем выдвинуться на север. Вице-король Перу бежал из Лимы в долины Перуанского нагорья. Однако затем Сан-Мартина стали преследовать разочаровывающие неудачи, и спустя год после захвата Лимы и провозглашения независимости Перу его армия застряла, не в силах завершить начатое.

Именно тогда Боливар пригласил Сан-Мартина на личную встречу в портовом городе Гуаякиль. Разговор между генералами-патриотами был строго конфиденциальным, но, что бы ни было сказано, Сан-Мартин немедленно после этого вернулся в Чили, затем в Аргентину и в конце концов в Европу, предоставив Боливару возглавить последний штурм испанской власти в Южной Америке.

Боливару потребовалось два года на подготовку армии, способной справиться с поставленной задачей. Громкие победы 1824 года сделали его освободителем еще двух стран, одна из которых, Боливия, даже взяла его имя. В сражении при Аякучо, проходившем на изнуряющей высоте – более 10 000 футов, – патриоты захватили в плен последнего испанского вице-короля. Все, что происходило после этой битвы, было, по сути, зачисткой. Долгие и кровавые испано-американские войны за независимость наконец завершились. Под контролем Испании остались только Куба и Пуэрто-Рико; и такое положение сохранится до конца XIX века.

Незавершенные революции

Развевались флаги, ликующие толпы выстраивались вдоль улиц, а победоносные армии патриотов маршировали по всей Латинской Америке, но независимость значила меньше, чем казалось на первый взгляд. Контуры колониальной латиноамериканской культуры и обществ не претерпели глубоких изменений. В конце концов, не либеральные идеи вдохновили движения за независимость, а то, что мы могли бы назвать политикой идентичности. И несмотря на все разговоры об «Америке для американцев», созданная колонизацией иерархия статусов и рас с коренными американцами и африканцами на дне, осталась практически неизменной. Языки и законы иберийских колонизаторов стали языками и законами новых народов, а креольские потомки завоевателей продолжали наживаться на почти бесплатном труде побежденных и порабощенных. Обретение независимости не уничтожило колониализм в странах Латинской Америки, скорее, сделало их постколониальными – самоуправляющимися, но все еще под властью колониального наследия.

Неизменным осталось очень многое. Латиноамериканки, например, считали новые республики почти такими же патриархальными, как и старые колонии, хотя женщины так же упорно боролись за независимость, становились яркими ее символами и нередко умирали за нее. Андские женщины возглавляли и вдохновляли людей еще в 1780-х годах. Мануэла Бельтран, женщина из бедняков, вышла к королевскому указу о новых налогах, сорвала его и растоптала, пока разгневанная толпа ревела в знак одобрения. Это было во время восстания комунерос в Колумбии. Микаэлу Бастидас и Бартолину Сиса замучили и казнили на глазах у другой толпы, на этот раз насмехающейся, вместе с их мужьями, Тупаком Амару и Тупаком Катари. Это было в Перу и Боливии.

Хуана Асурдуй, еще одна боливийка, запомнилась тем, что носила мужскую военную форму и возглавила кавалерийскую атаку, в ходе которой лично захватила вражеский флаг – подвиг, которым обычно отличались мужчины. Благодаря ее военным заслугам мы знаем об Асурдуй больше, чем о других. Она была метиской: мать, говорящая на языке кечуа, очевидно, удачно вышла замуж за человека с собственностью. Хуана родилась в 1780 году и выросла в Чукисаке, городе судов, церквей, монастырей, университета и множества испанцев, один из которых, по всей видимости, убил ее отца, но остался безнаказанным, поскольку был пенинсуларом. Оставшись сиротой, Хуана попала в монастырь, но бунтовала, в возрасте 17 лет была исключена и вышла замуж за человека, который разделял ее близость к местной культуре. Помимо кечуа, Асурдуй выучила другой основной язык коренных народов Боливии – аймара. На церемонии награждения ее восхваляли за «героические поступки, совершенно не свойственные женщинам». Стоит отметить, что в те же годы олицетворением боевого духа стали именно женщины, мученицы и патриотки Кочабамбы – боливийского города, где многие героически погибли, но не сдались испанцам. Всякий раз, когда в бою требовалось особое мужество, офицеры-патриоты подзадоривали своих солдат знаменитым вызовом: «Здесь ли женщины Кочабамбы?»

В том же 1816 году, когда Хуана Асурдуй захватила флаг, в Боготе была повешена Поликарпа Салавариета. Ее поймали за передачей посланий – именно этим обычно занимались женщины-патриотки, как и доставкой припасов, ведением хозяйства, работой на полях и уходом за животными в отсутствие мужчин. И Салавариета, и мексиканка Мария Хертрудис Боканегра де Ласо де ла Вега стали мученицами-патриотками, несмотря на испанское происхождение – родители обеих были пенинсуларами. Сына и мужа Хертрудис Боканегры казнили как патриотов у нее на глазах, а после, как и Поликарпу, ее саму поймали с посланием и казнили. Как и Поликарпа, она выступала за патриотизм до самой смерти.

Войны за независимость породили множество героических историй, которыми вдохновлялись будущие поколения. Но многие лидеры патриотов быстро разочаровались. Сам Боливар пришел к выводу, что демократия не будет работать на освобожденных им землях, и все больше склонялся к авторитаризму. Перед смертью он сетовал, что «вспахал море» и ничего не добился.

Однако странно было бы измерять независимость меркой немедленных изменений. Создание нации, консолидация гражданских норм и институтов управления – долгая и медленная работа, и эта работа в Латинской Америке осложнялась расхождением во мнениях и исторически сложившейся взаимной враждой. Каким-то образом эксплуататоры и эксплуатируемые должны были патриотически пожать друг другу руки и начать все заново. «Рожденные в лоне одной матери, но разные по крови и происхождению наши отцы – иностранцы, люди с разным цветом кожи»[32], – говорил Боливар в Ангостуре, выступая перед Конгрессом, собравшимся для написания конституции Республики Венесуэла. Он был непреклонен, требуя считать венесуэльцев всех цветов кожи равными гражданами нации: «Если бы равенство уже не было догмой в Афинах, во Франции и в Америке, мы должны были бы изобрести его, чтобы покончить с существующими у нас различиями. Я считаю, Законодатели, что исключительным и основным принципом нашей системы должно быть равенство, установленное и осуществляемое в Венесуэле».

«Должно». Чтобы завоевать независимость, патриотическое движение энергично размахивало знаменем народного суверенитета. Разыгрывая карту нативизма, освобождая рабов и массово мобилизуя индейцев, метисов и чернокожих, креольские лидеры от Мексики до Аргентины, по сути, взяли на себя обязательство включить американцев всех разновидностей в будущие республики как равноправных граждан. Им пришлось управлять от имени «народа»: бразильского, чилийского, колумбийского. После поражения иностранцев из Португалии и Испании стало гораздо труднее продавать идею общей политической цели, объединяющей всех бразильцев, чилийцев или колумбийцев, будь то могущественные владельцы плантаций или нуждающиеся крестьяне. В отличие от США, новые латиноамериканские страны определили, что «народ» хотя бы теоретически включает в себя большие группы населения коренного и африканского происхождения. Однако на практике равные гражданские права десятилетиями оставались пустым обещанием. Обещанием, которое невозможно было скрыть или забыть. По крайней мере, в политическом отношении народный суверенитет и расовая инклюзивность стали основополагающими принципами всех новых политических систем Латинской Америки, важным прецедентом в мире, который по большей части все еще оставался миром королевств и империй.

Однако по-настоящему инклюзивные страны не могли появиться в Латинской Америке до ХХ века. За это время объединяющий клич «Американос» потерял актуальность, поскольку Испанская Америка распалась на дюжину национальных частей. Одно только вице-королевство Рио-де-ла-Плата дало начало четырем независимым странам: Боливии, Уругваю, Парагваю и Аргентине. Этим новым странам потребуются годы, чтобы обрести легитимность не только на бумаге. Несмотря на достижение независимости, борьба за деколонизацию Латинской Америки только начиналась.

Течения

Взгляд извне

После обретения Латинской Америкой независимости туда устремились иностранцы, прежде всего – североамериканцы, англичане и французы. Загадочные империи, которые Испания и Португалия веками держали закрытыми для посторонних, вызывали огромное любопытство. Многие путешественники преследовали деловой интерес: добыча полезных ископаемых, торговля, финансы. Другие были протестантскими миссионерами или натуралистами, стремящимися собрать новые образцы, классифицировать их и дать названия. В надежде на расширение торговли Англия и США быстро признали новые страны Латинской Америки и направили туда дипломатические миссии. Кое-кто приезжал ради острых ощущений, главным образом – чтобы написать о них книгу. Среди этих первых европейских писателей-путешественников, исследовавших Латинскую Америку, был Александр фон Гумбольдт. Посетив последовательно Кубу, Венесуэлу, Колумбию, Эквадор, Перу и Мексику, ученый систематизировал тщательно собранную информацию в целой серии книг. Подобные истории о путешествиях, зачастую созданные по материалам собственных путевых дневников, сформировали важную нишу популярной литературы XIX века, а главное, отразили и сформировали отношение к Латинской Америке в англоязычном мире.

Базальтовые призмы в Мексике. Александр Гумбольдт, 1813

Люди из США и Великобритании видели Латинскую Америку пышной экзотической страной возможностей, прежде всего – возможностей коммерческих. В первые годы независимости путешественники сообщали о 60 британских торговых домах в Рио, 20 в Лиме, 34 в Мехико и Веракрусе и так далее. В 1833 году Бразилия была третьим по величине зарубежным рынком Великобритании. Между тем англичан в Рио превосходили числом французские торговцы, учителя и ремесленники, и именно они задавали тон в фешенебельных районах города. Подобное нашествие можно было наблюдать в крупных портах по всей Латинской Америке. Путешественница Мария Грэм писала в своем «Дневнике о пребывании в Чили в 1822 году»:

«Каждая улица пестрит вывесками английских портных, сапожников, шорников и трактирщиков, а преобладание на главных улицах английского языка над любым другим заставляет Вальпараисо казаться прибрежным городом в Британии».

Торговцы-янки посещали порты Латинской Америки так же часто. Однако в целом, как мы увидим дальше, первые деловые начинания скорее разочаровывали.

Потерянные инвестиции, невыплаченные кредиты и разбитые надежды, не говоря уже о постоянном бандитизме в глуши, усугубляли пренебрежительное и высокомерное отношение, которое многие путешественники и без того везли с собой. В «Дневнике экспедиции: 1400 миль вверх по Ориноко, 300 миль вверх по Арауке» (1822) британский путешественник упоминает «толпу развращенных, глупых, нищих и нечестных существ, скованных невежеством, движимых суевериями и самым мрачным фанатизмом». И подобное отношение было типичным. «Это самое мерзкое место, которое я когда-либо видел, – писал британский дипломат о равнинах Рио-де-ла-Плата, – и я бы определенно повесился, если бы нашел достаточно высокое дерево». В этих краях не было «театра, который можно было бы вытерпеть, – жаловался он, – ничего хорошего, кроме говядины». Предвзятость таких авторов трудно не заметить. Суеверие и мрачный фанатизм были протестантскими кодовыми словами для обозначения «католицизма», а описания латиноамериканской «мерзости» отдавали расизмом даже тогда. Латиноамериканцы в целом редко удостаивались высоких оценок в англоязычных книгах. Генри Хилл, консул США в Рио, считал бразильский народ «совершенно неспособным к самоуправлению». Порой путешественники заявляли, что латиноамериканцы не заслужили природных богатств своих стран. Согласно книге ученого Джона Маве «Путешествие по внутренним территориям Бразилии» (1823): «Возможно, нет во всем мире другой такой земли, настолько богатой природными ресурсами и в то же время настолько заброшенной из-за отсутствия просвещенного и трудолюбивого населения».

Женщины, напротив, отзывались о латиноамериканцах скорее сочувственно. Одной из таких писательниц была Фрэнсис Кальдерон де ла Барка, шотландка, вышедшая замуж за испанского дипломата в Мексике. Она называла Мехико «одним из самых благородных городов мира». В отличие от многих путешественников, она находила мексиканский религиозный пыл чрезвычайно искренним и часто хвалила бытовые привычки простых людей. «Индейцы, которых мы каждый день видим приносящими на рынок фрукты и овощи, вообще говоря, крайне просты и скромны, с мягким выражением лица, кротки и удивительно вежливы друг с другом, – писала она. – Иногда среди простолюдинов можно увидеть лицо и фигуру настолько прекрасные, что кажется – это и есть девушка, очаровавшая Кортеса». В последней фразе речь явно шла о Малинче. С другой стороны, как и многие другие, она критиковала традиционные ограничения женского образования в Латинской Америке. Даже женщины из элиты, с головы до ног в драгоценностях, были едва образованы: «Когда я говорю “они читают”, я имею в виду “они умеют читать”; когда я говорю “они пишут”, я не подразумеваю, что они пишут правильно». Во многих отношениях она была столь же предвзята, как и любой путешественник-мужчина.

И все же, несмотря на негативное отношение, эти книги и заметки полезны. Отчасти именно потому, что взгляд такого путешественника – взгляд извне, способный заметить и назвать то, что местные писатели считают само собой разумеющимся. Например, рабство – с ним были знакомы только путешественники с юга США, большинство же зрелище человеческого рабства завораживало и ужасало, становясь невероятным материалом для книг. С другой стороны, свидетельства путешественников неполны и субъективны. Не всегда они понимали, что видят, и никто из них не мог увидеть ситуацию со всех сторон. Таким образом отчеты о путешествиях могут служить прекрасной иллюстрацией проблем интерпретации исторических свидетельств.

Возьмем, к примеру, представления о кормилицах – женщинах, кормящих грудью младенцев из богатых семей. В Бразилии они часто были рабынями. Такая кормилица была своего рода символом статуса, о чем свидетельствует описание путешественника из Рио-де-Жанейро, сделанное в 1862 году: «Черная девушка, богато и пышно одетая, шла с высоко поднятой головой и великолепной улыбкой на губах, величественная, как древняя богиня. Очевидно, ее прекрасный наряд и вышитая одежда ребенка у нее на руках свидетельствовали об огромном богатстве хозяев». Но гораздо более суровая реальность проявляется в газетном объявлении 1845 года, также из Рио:

«СДАЕТСЯ: 18-летняя девушка, кормилица, здоровая, в последние два месяца у нее много хорошего молока. Сдается в аренду, потому что ее ребенок умер. Обращаться по адресу: улица Канделария, 18А».

5

Постколониальный блюз

Свобода. Равенство. Народный суверенитет. Америка для американцев. Эти идеи, вольно сгруппированные под лозунгом либерализма, сделали независимость Латинской Америки возможной. Они вдохновили патриотические мечты, оправдали восстания, объяснили всему миру, почему американцы должны и будут сами управлять собой. Они скрепили патриотический союз смутными обещаниями будущего равенства и стали основой для конституций дюжины новых республик. В 1825 году только Бразилия оставалась монархией, но даже император Педру I считал себя либералом.

Тогда по всей Латинской Америке прокатилась волна попыток реализовать либеральные идеи на практике – как правило, с катастрофическими результатами. Многие правительства были свергнуты в первые же несколько лет, после чего президенты и конституции сменяли друг друга с головокружительной скоростью. Именно в эти годы Испанская Америка (Бразилии, как мы увидим, повезло больше) приобрела репутацию политически нестабильного региона и горького разочарования патриотов-мечтателей. Что же случилось?

Говоря коротко, первые правительства независимой Испанской Америки столкнулись с огромными препятствиями, не обладая достаточно большими ресурсами. Либеральные мечты о процветающих, прогрессивных новых странах вскоре поглотили разочарование и крах экономики. Надежды на реальную демократию пали перед застарелой привычкой к консервативной иерархии. Повторяющиеся модели политического насилия и коррупции оттолкнули большинство людей от правительств, которые должны были их представлять. Политика обернулась прежде всего поиском личных выгод от высокого поста. Подводя итог: в целом первое постколониальное поколение (1825–1850) увидело, что Латинская Америка стремительно катится в никуда.

Либеральное разочарование

С самого начала латиноамериканские либералы коллективно страдали от раздвоения идей и целей. Креольское руководство патриотических армий размахивало знаменем либерализма, но управлять страной на основе либеральных принципов было не так-то просто.

Либеральный акцент на юридическом равенстве всех граждан нес радикальные, разрушительные последствия для обществ, по сути оставшихся жестко иерархическими. Здесь важно отметить, что либерализм вырос из социальных и экономических преобразований (таких, как рост капиталистической торговли, производства и среднего класса), которые происходили в Англии и Франции, но которыми даже не пахло в Испании и Португалии. Новые испано-американские республики и бразильская монархия унаследовали очень и очень традиционалистские общества. На протяжении многих поколений испанские и португальские мыслители ставили коллективную ответственность выше индивидуальных свобод, ортодоксальность – выше религиозной свободы. Испано-американское и бразильское общества были гораздо дальше от либеральной модели, чем общество США в начале их независимости. Исключением можно назвать разве что юг США с его плантационной экономикой и рабовладельческой системой. Конечно, реализовать либеральные взгляды и цели в обществах с жесткой иерархией и эксплуататорской системой труда было нелегко.

Ценой массовой поддержки движений за независимость стала политика формальной приверженности юридическому равенству. Уже при поколении, последовавшем за обретением независимости, из форм переписи населения и приходского учета были оптимистично изгнаны смешанные расовые классификации, типичные для кастовой системы. Все, кроме рабов, должны были стать гражданами, равными всем остальным гражданам, а рабство отменили повсюду, кроме нереспубликанской Бразилии, Кубы и Пуэрто-Рико. Однако на практике очень немногие латиноамериканцы из элит, остававшиеся у власти, действительно сумели принять идею социального равенства. Принципиальные противоречия между политической теорией и социальной реальностью фатально подорвали стабильность новых республик.

Теоретически либералы стремились к «народному правительству», но реальные лидеры в реальных государствах Латинской Америки, принадлежащие в основном к белому высшему классу, испытывали по отношению к «народу» смешанные чувства. Они считали коренные народы, их права и притязания на их же собственные земли национальной проблемой, а не достоянием. Восхищение Европой сделало либералов евроцентристами, а интерес к новым политическим идеям – идеологизированными. Несмотря на важность либеральных идей в дни борьбы за независимость, либерализм на латиноамериканской земле оставался экзотическим растением. Совсем скоро консервативные лидеры бросили вызов либеральной программе, открыто заявляя, что простолюдины должны «знать свое место» и оставить управление «лучшим». И даже несмотря на это, многим нравилась защита традиционных ценностей консерваторами.

Прекрасный пример – конфликты между церковью и государством. Церковь де факто олицетворяла почтение к колониальным традициям, поэтому либералы призывали к свободе вероисповедания и отделению церкви от государства. Консерваторы, со своей стороны, хотели, чтобы католицизм оставался официальной религией новых республик. Либералы верили в государственные школы, консерваторов полностью удовлетворяло доминирование церкви в образовании. И так далее. На стороне либералов были торговцы-протестанты и реформаторы образования. Но католическая церковь пользовалась большой популярностью как среди набожных, придерживающихся традиций крестьян, так и среди землевладельцев. Церковный вопрос стал лакмусовой бумажкой, отличающей либеральные взгляды от консервативных, и консерваторы побеждали.

Постепенно вся Латинская Америка разделилась на либералов, ориентированных на прогрессивные модели общества, особенно американские, английские и французские, и консерваторов, стремящихся вернуться к колониальным или хотя бы испанским моделям. Народный суверенитет, закрепленный войнами за независимость, был единственным политическим принципом, который поддерживали все, по крайней мере публично. Но какие формы могло бы принять участие граждан в политическом процессе? Официальные партийные организации (часто, хотя и не всегда, называемые Либеральной и Консервативной партиями) формировались медленно. В конце концов, партийная политика – с избирательными кампаниями, газетами и речами – была для Латинской Америки новшеством (как и для остального мира, если уж на то пошло). При колониальном правлении площадки для общественных дебатов были, в общем-то, не нужны. Зато было о чем поговорить. Новые страны, как и следовало ожидать, столкнулись с огромными трудностями – как экономическими, так и институциональными.

Войны за независимость принесли с собой ужасающую экономическую разруху. Сильнее всего досталось мексиканским и перуанским серебряным рудникам: шахты затоплены, дорогостоящее оборудование сломано, восстановление требует немалых денежных вливаний. Однако до 1850 года во всей Латинской Америке с трудом удалось бы отыскать пару-тройку банков. Местные ростовщики взимали астрономические проценты, а лондонские банкиры, единожды потерпев неудачу, не проявляли интереса. У них были более безопасные варианты для инвестиций: индустриализация, железные дороги, процветающие Англия и США. Колониальная Латинская Америка поставляла большую часть серебра в мировом обороте, но после провозглашения независимости дала о себе знать острая нехватка капитала, сказавшаяся и на серебряной экономике. Но вот что касается торговли, то от колониальных ограничений не осталось ничего, и сожалели об этом разве что испанцы, утратившие монополию. Контроль над импортом и экспортом из рук пенинсуларов перешел прямиком в руки британских, французских и американских торговцев. У креолов почти не было опыта в бизнесе: они предпочитали вкладываться в землю.

Другой серьезной проблемой была транспортная инфраструктура, вернее, ее отсутствие. Недостаток судоходных рек – в Мексике, например, не было ни одной, – бесконечные крутые горы и тропические леса делали любую перевозку груза невероятно дорогой. Колониальные торговцы привыкли к небольшим объемам и высокой норме прибыли: несколько мулов, нагруженных серебром или предметами роскоши для владельцев шахт, не нуждались в настоящей дороге. Другое дело – сельскохозяйственные продукты, основной предмет крупномасштабной торговли середины XIX века. Британские же торговцы предлагали такие товары, как хлопчатая ткань и стальные инструменты, по низким ценам, и вся эта торговля не могла процветать, пока перевозка ящиков с сахаром, кип шкур, рулонов ткани и мешков с кофе не станет дешевле. В Латинской Америке еще попросту не было необходимых портовых сооружений, мощеных дорог и мостов, не говоря уже о железных дорогах, которые появятся намного позже. Новым странам не хватало денег для их строительства, а потому пришлось ждать полвека, чтобы реализовать торговый потенциал. Соответственно, экономика росла очень медленно или, как в Мексике и Перу, переживала спад.

Так много еще надо было сделать! Но у неоперившихся либеральных правительств едва ли нашлись бы практические преимущества. Повсюду, кроме Бразилии, институты управления пришлось строить с нуля, а это дорогостоящее мероприятие. Между тем другой институт – армия – был развит чрезмерно: еще одно опасное следствие затяжных войн. Эти армии были полны высокопоставленных офицеров, начинавших злиться, едва только их жалование задерживалось. А политической легитимностью, которая могла бы гарантировать повиновение в обществах, охваченных войной, новые государства пока не обладали. Республиканские институты, такие как конституции, вошли в обиход слишком недавно, их эффективность еще не была проверена, и большинство простых людей, конечно, слышали о конституциях, президентах и законодательных собраниях, но считали их чем-то новомодным и иностранным. Когда дошло до дела, никто не мог похвастаться уверенностью в повиновении народа конституциям. Лояльность республиканским институтам, так же как лояльность королю, формируется на протяжении поколений.

Новые республики были хрупкими. А хрупким, неукомплектованным правительствам было трудно контролировать уплату налогов – фактически заставлять людей платить. Латиноамериканские государства полагались на высокие импортно-экспортные пошлины, которые могли взимать в доках несколько чиновников и горстка солдат. Но прибыль зависела от торговли, а торговля все еще оставалась скудной. Чтобы удовлетворить основные потребности, либеральные правительства, испытывающие недостаток доходов, брали в долг столько, сколько могли, но чаще всего не выполняли своих обязательств.

В целом все было против либералов у власти в независимой Испанской Америке. Их представление и их цели подразумевали радикальные перемены, но на эти перемены не было ни ресурсов, ни союзников. Они возглавляли страны, раздираемые войной, и военизированные общества, часто – получившие новое оружие, но не изжившие старых обид. Их новаторские планы оскорбляли корыстные интересы сильных мира сего и приводили к ожесточенной конфронтации. Период господства либералов после обретения независимости в большинстве стран закончился всего через несколько лет. Консерваторы закричали «Анархия!» и призвали генералов навести порядок и защитить собственность. Быстрое падение первых республиканских правительств Латинской Америки еще сильнее подорвало их легитимность и создало трагический прецедент, поскольку одного конституционного президента за другим свергали военные.

В период между обретением независимости и серединой XIX века президенты порой занимали пост всего по нескольку месяцев или даже дней. Лишь немногие правительства смогли реализовать свои планы. Консерваторы, которые к 1830-м годам доминировали, по сути, повсюду, хотели, чтобы все оставалось как есть. Многие, и консерваторы, и либералы, рассматривали политику главным образом как путь к должностям и личному обогащению – традиционный колониальный подход. Их целью было захватить власть и распределить так называемые служебные трофеи – по тому же шаблону можно было описать политику США того времени. Дорвавшиеся до власти могли делиться добычей: раздавать места в правительстве, пенсии, представительские должности друзьям и последователям, вознаграждая их за лояльность. Эта практика, известная как патронаж, играла немалую роль в обществах с вялой экономикой. Трофеи подпитывали «политику покровительства» и «правление каудильо», характеризующие постколониальную Латинскую Америку.

Политика покровительства и правление каудильо

Политика покровительства сделала коррупцию – распределение государственных благ среди родственников, сторонников, партнеров и клиентов – неотъемлемой частью системы. Патронаж плотно переплетался с личными отношениями, иногда полностью заменяя партийные платформы. К примеру, местный мировой судья, назовем его дон Мигель, использовал свою должность, чтобы раздавать блага не только своей большой семье, но и политическим союзникам (в обмен на прошлые и будущие услуги), неформальным «клиентам» (например, крестникам и их семьям), а также верным слугам и сотрудникам. Поддержка дона Мигеля и его партии со стороны этих людей имела мало общего с абстрактными принципами либерализма и консерватизма. Значение имела только личная верность. Во время выборов клиенты выполняли свою часть патронажной сделки, голосуя так, как хотел их «покровитель». Если патрон присоединялся к революции, клиенты должны были тоже взять в руки оружие и последовать на баррикады. Дону Мигелю, в свою очередь, оказывал милость и даровал долю трофеев его покровитель, более богатый и могущественный, чем он сам, – например, член кабинета министров или губернатор штата. И так далее, вплоть до самого высокого покровителя, национального лидера партии, каудильо.

Действующий каудильо – как правило, президент; если его партия находится в оппозиции, то самый влиятельный после президента. Каудильо обычно были крупными землевладельцами, которым хватало собственных ресурсов для покровительства или содержания частных армий, хотя были и те, кто сам поднялся по карьерной лестнице. Первые каудильо приобрели известность во время войн за независимость и перенесли военную славу в политику мирного времени: как мы еще увидим, она не была особенно мирной. Каудильо часто были героями войны, воплощавшими в глазах последователей весь набор качеств идеального мужчины: храбрость, верность, щедрость и сексуальное очарование. Череда романтических завоеваний и любовниц только укрепляла их репутацию. Чаще всего каудильо культивировали дружескую манеру общения с последователями из низов, включая метисов, индейцев и свободных чернокожих, – своего рода взаимопонимание, которое часто называют харизмой и которое позволяло им манипулировать своими сторонниками. Каудильо могли быть и либералами, и консерваторами, но стиль, которого они придерживались, более естественно сочетался с консервативным традиционализмом. Каудильо определяла армия последователей, а не формальное звание, положение или должность. Кто-то из них действительно был генералом регулярной армии, кто-то нет.

Акцент на личном лидерстве, конечно, отразился и в языке. Сторонников дона Мигеля мы могли бы назвать Мигелистас.

В другом случае мы говорили бы Росистас – сторонниках каудильо Росаса. Хуан Мануэль де Росас, который властвовал над Аргентиной с 1829 по 1852 год, – показательный пример такого каудильо. Росас владел огромным ранчо в окраинной степи – пампе[33], – и ополченцев у него хватило, чтобы взять под контроль Буэнос-Айрес. С политическими оппонентами он обращался с привычной для себя жестокостью, но умело использовал как собственный политический образ, так и массовую пропаганду. Росас возлагал свои портреты на церковные алтари и приказал жителям Буэнос-Айреса носить красные ленты в знак поддержки. Любого, кого поймали на улице без ленты, могли избить. Росас позиционировал себя как человека из народа, способного понять и суровых гаучо из пампы, и чернокожих городских рабочих, и в то же время изображал своих либеральных оппонентов женоподобными евроцентристскими аристократами, оторванными от реальной Аргентины. Влиятельные владельцы ранчо считали Росаса своим, и он защищал их интересы. Линия фортов потеснила непокоренных кочевых жителей пампы, но они продолжали совершать набеги на стада и ранчо. Росас не только воевал с ними, стремясь расширить территорию, доступную для скотоводства, но и весьма умело вел переговоры, порой даже на их родном языке. Наконец, Росас завоевал патриотическую славу, разбив британских и французских интервентов в 1830-х и 1840-х годах.

Антонио Лопес де Санта-Анна из Мексики, еще один знаменитый латиноамериканский каудильо, был, по общему мнению, великим негодяем и политическим оппортунистом. Это был креол, который боролся против патриотического дела Идальго и Морелоса, принял независимость вместе с Итурбиде, а затем помог свергнуть Итурбиде, сделав его, как ни странно, отцом-основателем Мексиканской республики. В 1830-х и 1840-х благодаря славе героя войны и влиянию в армии Санта-Анна, казалось, назначал и смещал президентов ради прихоти. Он и сам становился президентом снова и снова, сначала как либерал, затем как консерватор.

Оппортунизм в духе Санта-Анны демонстрировали многие каудильо. Они жили в мире друзей, врагов, последователей и группировок, где абстрактные принципы отходили на второй план. Одним из источников озадачивающей популярности Санта-Анны, похоже, были его военные победы в ходе последнего судорожного испанского вторжения в 1829‐м и мелкомасшбатной французской интервенции в 1838‐м. Как и Росас, Санта-Анна остро чувствовал политические подмостки. Потеряв ногу в 1838 году, он, как рассказывают, похоронил ее со всеми воинскими почестями.

Хосе Антонио Паэс из Венесуэлы, еще один типичный каудильо, разве что смешанной расы, также стал лидером во время войн за независимость. Один из главных союзников Боливара на равнинах Ориноко, Паэс был своим среди простых людей и даже среди всадников льянерос, чьи разрушительные атаки не раз возглавлял лично. Не социальный престиж, но природное мужество и доблесть на поле боя сделали его первым президентом Венесуэлы, к 1825 году истерзанной войной и залитой кровью сильнее всех остальных частей континента. На посту национального каудильо – и это фактическая функция, а не титул, – Паэс возглавлял коалицию региональных каудильо, которые, как и он сам, поднялись к вершинам иерархии в ходе борьбы за независимость. В автобиографии Паэс описывает свое правление в терминах, напоминающих риторику феодального короля и его баронов. Все они прошли испытание властью, игравшее решающую роль в политических столкновениях, не над урной для голосования, а на поле боя. Простые люди, несомненно, участвовали в выборах, но всегда под руководством своих покровителей, как бойцы на любой стороне любого конфликта, а потому, кто бы ни побеждал, народ проигрывал. Венесуэла – самый яркий пример такой политики, но на деле она повсюду была обычным явлением.

Всю историю Испанской Америки середины XIX века можно описать как вереницу сменяющих друг друга каудильо. Интересно, что это верно даже для Центральной Америки, никогда не поднимавшей восстаний против Испании и, так сказать, избавлявшейся от мексиканского покровительства. Среди либералов первого поколения в Центральной Америке можно выделить уроженца Гондураса Франсиско Морасана с характерными для его партии связями во Франции и федералистскими убеждениями. Настолько же характерно, что либеральные реформы Морасана – к примеру, ограничения, налагаемые на церковь, или свод законов, импортированный напрямую из США, – оказались непопулярными. В конце 1830-х Рафаэль Каррера, консервативный каудильо, сверг Морасана, чтобы править в Центральной Америке на протяжении следующей четверти века. Каррера был социальной и идеологической противоположностью Морасану: сельский метис, тесно связанный с коренными народами Гватемалы. Каррера заботился об их благополучии – прежде всего, конечно, деревенских земель – как мало кто из лидеров в истории Латинской Америки. Как и Росас, Каррера защищал католическую церковь от нападок либералов и уважал местную народную культуру, заставляя содрогаться евроцентристских либералов. Однако, поглощенный управлением Гватемалой, Каррера допустил распад Соединенных Провинций Центральной Америки, превратившихся в группу независимых мини-республик, которую мы видим сегодня.

Крошечные мини-республики были особенно восприимчивы к единоначалию. Самый необычный каудильо правил Парагваем с 1814 по 1840 годы: доктор Хосе Гаспар Родригес де Франсия, не герой войны, а ученый, доктор богословия. Суровый консервативный диктатор, не допускавший инакомыслия, El Supremo[34] (как называл себя де Франсия) пытался полностью изолировать Парагвай от европейского влияния. Он допускал в страну лишь немногих европейских торговцев, и те возвращались с вытаращенными глазами, рассказывая о вездесущих шпионах Эль Супремо. Некоторые иностранцы, добровольно или вынужденно, становились постоянными гостями Франсии, как, например, французский натуралист Эме де Бонплан, который провел десять лет под домашним арестом и так и не вернулся в Европу. Стратегия изоляции Франсии кажется параноидальной, но она более или менее сработала. Парагвай стал независимым, самодостаточным и относительно процветающим, причем ни в коей мере не благодаря Европе. Следующие парагвайские каудильо понизили градус изоляции, но продолжали делать упор на национальную автономию.

Франсия и несколько других диктаторов покончили с атрибутами либерального конституционализма (например, выборами), но большинство каудильо этого не делали. За первое поколение независимости политика в Латинской Америке превратилась в двойную игру, в которой теория и практика заметно различались. Конституции, великий символ народного суверенитета, были достаточно значимы, чтобы люди продолжали писать их одну за другой. В Колумбии, казалось, это происходило каждые десять лет. Все знали, конечно, что каждую новую конституцию могут отменить и, скорее всего, отменят, что на смену каждому новому президенту вскоре может прийти лидер очередной революции. В политической практике конкретные люди оставались важнее законов, и свержение правительств революционным путем стало не исключением из системы, а самой системой. Хотя эффективность республиканских институтов в Латинской Америке к 1840-м годам снизилась, альтернативы почти никто не видел. Выборы, как и конституции, на практике часто терпели неудачу, но редко отменялись полностью. Вместо выяснения мнения большинства выборы стали сравнением сил, которое показывало, кто контролирует тот или иной населенный пункт. Партия, любым способом набравшая наибольшее количество бюллетеней, признавалась, естественно, сильнейшей. Правительства манипулировали подсчетом голосов и подключали полицию при объявлении результатов. Украденные выборы часто провоцировали революции, возглавляемые каудильо оппозиционной партии. Постепенно большинство американцев испанского происхождения потеряли веру в обещания демократии. Простые люди, которых чаще всего не допускали к голосованию, в политике крайне редко говорили сами за себя. Чаще всего «народ» отвоевывал свои суверенные права на улицах.

К середине XIX века большинством стран Латинской Америки правили консервативные каудильо, не признававшие за собой иных государственных задач, кроме поддержания порядка и защиты собственности. Несколько новых испано-американских республик политические конфликты расшатали до основания. Часто, когда правительства штатов или провинций одерживали верх над центральными, федерализм становился первым шагом к распаду. Великая Колумбия, как называлось вице-королевство Новая Гранада после обретения независимости, начинала как единая республика, но позже распалась на три части, известные ныне как Эквадор, Венесуэла и собственно Колумбия. Великая Республика Центральной Америки – преемница Соединенных Провинций Центральной Америки – раскололась на пять частей: Гватемалу, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа и Коста-Рику. Испанская Америка таким образом превратилась в общей сложности в 16 суверенных политических фрагментов, не считая контролируемых Испанией Кубы и Пуэрто-Рико, и пять из них в борьбе между централистами и федералистами собирались, похоже, распадаться и дальше: Колумбия, Венесуэла, Перу, Аргентина и Мексика.

Особый путь Бразилии

Действительно ли распад был необходимой ценой деколонизации? Контрастный пример Бразилии показывает, что сохранение колониальных институтов – той же монархии – обеспечивало стабильность, хотя и обходилось недешево. Бразилия сохранила европейскую династию; гербовое дворянство – герцогов, графов и баронов; тесные отношения между церковью и государством; и, конечно, полную приверженность институту рабского труда, при котором одни люди заставляли других работать до изнеможения. И при этом, несмотря на несколько попыток формирования отдельных республик, Португальская Америка оставалась единой и бразильское правительство ни разу не было свергнуто. Элита страны чрезвычайно гордилась этим достижением и любила противопоставлять Бразилию Испанской Америке, разорванной революциями.

Независимая Бразильская империя величественно раскинулась на половине южноамериканского континента. У нее был штат сменяющихся губернаторов, не выборных, а назначаемых в Рио. Бразильское общество не было милитаризовано. В отличие от Испанской Америки, где региональные каудильо не знали удержу, бразильская армия не знала себе равных, а ее генералы были непоколебимо верны императору. Бразильские плантации избежали разрушений, которые тормозили развитие республиканской Испанской Америки. Центр португальской колонизации, когда-то протянувшийся вдоль северо-восточного побережья, все еще производил тонны и тонны сахара для европейских десертов, и новая плантационная культура, кофе – отличное дополнение к десерту, – конкурировала с сахаром за рабский труд. К 1840-м годам кофе одержал уверенную победу: темный напиток заменил чай за завтраком в США и во многих странах Европы. Со временем кофе предстояло стать для независимой Бразилии тем же, чем сахар был для колониальной, и напрямую способствовать экономической и политической мощи столицы, поскольку предстоял кофейный бум в провинции Рио-де-Жанейро.

Эта история успеха затмевает сагу о либеральных надеждах и разочарованиях самой Бразилии, где либерализм фактически повторил в миниатюре бурную испано-американскую историю первых десятилетий независимости. Педру I воображал себя либералом, обладая при этом нравом деспота. Он согласился создать учредительное собрание в 1822 году, но в раздражении закрыл его, когда либералы «слишком серьезно» отнеслись к идее народного суверенитета. На практике Педру стремился править «по милости Божией», а не по воле бразильского народа. Он созвал нескольких советников, чтобы они написали конституцию, которая, как он говорил, насмехаясь над собранием, была бы более либеральной, чем все, что они могли придумать. Но конституция 1824 года предусматривала назначение сената пожизненно и ставила так называемую сдерживаемую власть императора выше других ветвей власти. Настоящие либералы не обманулись, и опрометчивые метания Педру – инфляционная политика, непопулярные войны на юге, скандальная измена и, что хуже всего, постоянное участие в португальской политике – дали преимущество его врагам.

Либералы нашли самую ходовую проблему в раздражающем присутствии португальских торговцев, бюрократов и армейских офицеров, все еще занимавших руководящие посты в независимой Бразилии. Простые люди, далекие от политической теории, солидаризировались с лозунгом «Бразилия для бразильцев». Антипортугальские беспорядки участились. Педру был склонен окружать себя советниками португальского происхождения, он, в конце концов, сам был португальцем. Кроме того, смерть отца в 1826 году сделала его законным наследником престола Португалии. Педру отрекся в пользу дочери, но по-прежнему был поглощен португальскими делами. Что, если бы Короны Португалии и Бразилии воссоединились? Запахло повторной колонизацией. К началу 1831‐го недовольство засильем португальцев в Рио достигло апогея, и Педру, чувствуя себя по-королевски преданным, решил отречься от бразильской короны и вернуться в Португалию. Но, как и его отец, Жуан VI, Педру I оставил в Бразилии сына, чтобы тот занял его место. Принцу, также носившему имя Педру в честь отца, было всего пять лет, но он родился в Бразилии, и никто не подвергал сомнению его авторитет. Однако ребенку-императору до совершеннолетия нужны взрослые опекуны, которые будут править от его имени. Регенты.

Следующее десятилетие стало самым бурным в истории Бразилии. Регентство взяли в свои руки представители либеральных сил – тех же, что свергли деспотичного Педру I. Стремясь ограничить центральную власть, они сократили армию и дали больше полномочий местным и провинциальным чиновникам. Однако те очень быстро захотели отыграть все назад. Либеральная идея о том, что «люди созданы равными» (исключая, конечно, женщин и рабов, как и повсюду в эти годы), противоречила мощной иерархической социальной организации Бразилии. Большую часть времени равенство оставалось абстрактной концепцией, красивой ложью, риторическим ходом. Подобно испано-американским либералам во время войн за независимость, бразильские теперь тоже нуждались в союзниках среди простых людей. Снова была разыграна нативистская карта, превозносящая важность происхождения, на этот раз с опорой на угрозу реколонизации. Либералы в отдельных провинциях начали обвинять центральное правительство в робости. К концу 1830-х либеральные мятежи бушевали одновременно в четырех провинциях, от крайнего севера до крайнего юга, и явно были не последними. Провозглашались эфемерные республики. Тут и там восставали рабы. Регенты запаниковали.

Либералы среди имперской элиты резко переобулись. Возможно, консерваторы были правы, признали они. Возможно, Бразилия нуждалась в сильной королевской власти больше, чем в демократии. Деколонизация остановилась.

В 1840, хотя принцу Педру было всего 14, национальное собрание проголосовало за то, чтоб возвести его на трон. Юный король отменил уже проведенные либеральные реформы, заново создал имперскую армию и учредил централизованную национальную полицию. Либерализм потерпел неудачу, и с этого момента нам предстоит рассказывать историю успеха консервативной Бразилии середины XIX века – историю про рабов, кофе и монархическую стабильность.

Повседневная преемственность

Какие бы политические перемены ни принесла независимость, структура повседневной жизни – работа, семья, прочие социальные связи, развлечения и убеждения – изменилась меньше, чем могло бы показаться. Великий двигатель экономической трансформации, которому еще только предстояло затронуть каждого – капитализм, – в большинстве стран конвульсивно дергался на холостых оборотах (о причинах мы уже говорили) без шансов заработать еще два или три десятилетия. Тем временем, однако, дела у большинства латиноамериканцев обстояли не так уж и плохо.

Коренные жители обрабатывали общинные земли, принадлежащие деревням, и их в общем и целом не трогали. В 1825–1850 годах экономический спад ослабил давление на землю и рабочую силу, колониальные «трудовые мобилизации», такие как мита, прекратились (за исключением нескольких особенно старорежимных землевладельцев), так что индейцы предпочитали, когда это было возможно, избегать наемного труда, добывая и выращивая пищу самостоятельно. В Мексике, где местные деревни с XVI века подчинялись испанским институтам, общинами теперь управляли старейшины – независимый голос своих людей в политических вопросах. Но большинство индейцев мало заботила республиканская политика. Они хотели жить сами по себе, соблюдая свои обычаи, говоря на своем языке и занимаясь своими делами.

В некоторых случаях – например в Колумбии – свободные крестьяне смешанной крови намного превосходили численностью жителей коренных общин. Нередко сельчане жили во владениях крупного землевладельца на правах «прикрепленных рабочих» – пеонов[35], – становясь по сути его клиентами экономически и политически; пеоны и их семьи даже называли хозяина поместья патроном. Наличие покровителя обеспечивало им безопасность, но одновременно налагало определенные обязательства: как правило, работники асьенды только часть дня трудились на себя, а часть – на патрона. С другой стороны, там и тут еще раскинулись девственные леса, где крестьяне могли расчистить себе поле и выращивать свой урожай, не будучи пеонами и не сражаясь под знаменем того или иного землевладельца. В целом в период 1825–1850 большинство сельских жителей Латинской Америки так или иначе зависело от натурального хозяйства, а не от рынка.

Африканцы по-прежнему работали на плантациях, в основном в Бразилии и на Кубе. Они тоже понемногу выращивали еду на собственных полях, но большую часть времени растили и обрабатывали урожай на экспорт или – реже – трудились домашней прислугой. Фактически за те же 1825–1850 годы бразильские кофейные плантаторы ввезли рекордное количество африканцев, несмотря на законодательный запрет, введенный по настоянию Англии: бразильцы полагали, что это закон из числа «придуманных англичанами для англичан». Отмена рабства на Ямайке, Барбадосе и других сахарных островах, колонизированных Англией, принесла кубинским плантаторам огромную выгоду. Импортируя из Африки великое множество рабов, Куба постепенно превращалась в одну огромную сахарную фабрику, капитализация и производительность которой неуклонно росли. Живой пример того, что рано или поздно произойдет и в других местах.

Богатые или нет, землевладельцы поддерживали баланс сил в постколониальной Латинской Америке. Они жаловались на бандитов и непроходимые дороги, но пользовались бо́льшим авторитетом и политическим влиянием, чем поколение их родителей. После обретения независимости либералы ликвидировали могущественные городские торговые гильдии и ввели свободную торговлю. Массовый импорт иностранных фабричных тканей привел к банкротству городских ткачей, и теперь большая часть экспортных возможностей Латинской Америки была связана с сельским хозяйством. Это обстоятельство очевидно добавило землевладельцам экономического влияния, но и политическое влияние также усилилось. У городских торговцев и чиновников было меньше последователей, чем у владельцев плантаций и асьенд, а на выборах и в ходе революций первоочередное значение имела численность.

Постколониальный престиж национальной идентичности и рост влияния землевладельцев стимулировал транскультурацию – взаимопроникновение латиноамериканских культур и создание новых. К середине XIX века большинству землевладельцев нравилось считать себя сельскими жителями; дом в городе как обязательный признак статуса канул в прошлое. Годы нативистской риторики сформировали особенную гордость патриотов-«американос», и считалось, что именно сельская местность, а не города, определяет местную идентичность. Народные танцы бедных метисов, долгое время осуждавшиеся колониальными властями как неприемлемые, теперь пользовались широкой популярностью как воплощение национального духа. Патриотически настроенная публика, способная освистать актеров с португальским или испанским акцентом, бурно приветствовала мексиканский харабе[36] и колумбийский бамбуко[37]. Даже на Кубе, где властвовала Испания, танцевали под музыку с афро-кубинскими нотками и на деревенских свадьбах, и в захудалых танцевальных залах, и даже в элитных клубах. Во время войн за независимость места рождения было достаточно, чтобы определиться с идентичностью, и посейчас оно оставалось решающим ориентиром. Определение национального «мы» частично произошло через противостояние иностранному «они». Однако национальная идентичность нуждалась не только в границах, нужно было наполнение, и обеспечила его транскультурация.

Латиноамериканская литература середины XIX века сыграла ключевую роль в развитии и укреплении национальной идентичности. Большинство писателей того периода считали, что культура и обычаи – самый подходящий предмет для новой национальной литературы. Особенно популярным во всей Латинской Америке стал так называемый костумбризм (от испанского costumbres – «обычай»). Писатели-костумбристы описывали не только танцы, но и одежду, речь и жизнь простых людей, особенно деревенских, которые, как считалось, наиболее полно воплощали суть нации. Наброски костумбристов часто публиковали в газетах и представляли на сцене в антрактах между «серьезными» европейскими постановками. Некоторые образцы костумбризма и сейчас можно читать почти как этнографическое описание. Вот, например, образ молодой женщины-простолюдинки из публикации 1855 года под названием «Мексиканский автопортрет»:

«Марикита снимает комнату и держит дверь открытой, потому что чистота – ее сильная сторона. Это одинаково касается ее внешности, одежды (не только платья) и жилья. Ее комната мала, но пол в ней выскоблен до блеска. В углу стоит кровать, покрытая скромными, но идеально выстиранными простынями. Рядом с кроватью – деревянный сундук, где она хранит свои платья, нижние юбки, шали, корзину для шитья и несколько романов о любви. Там могут быть, а могут и не быть ожерелья – в зависимости от дня недели, потому что они регулярно лежат в ломбарде, за исключением воскресенья, когда она находит деньги, чтобы выкупить их ненадолго, прежде чем снова заложить в понедельник или вторник».

Нативистский дух – ключ к независимости – царил первые несколько десятилетий, а затем постепенно угас. Пенинсулары, остававшиеся в республиканской Мексике, были изгнаны после масштабных нативистских волнений в 1828 году. Консерваторы тоже использовали нативистские образы наравне с либералами, а потом и в куда большей степени. Публицисты Росаса создавали для газет простых карикатурных персонажей, таких как Панчо Лугарес – гаучо, раздававший простые советы и высмеивавший евроцентристских либералов Аргентины 1830-х. Нативизм оставался антииностранным, но постепенно утрачивал акцент на социальном равенстве.

К 1850 году стало ясно, что угнетенное большинство Латинской Америки, потомки побежденных и порабощенных, не собирается свергать потомков завоевателей. В целом высшие классы новых наций выглядели совершенно по-прежнему, только на групповом портрете элиты теперь можно было увидеть несколько лиц потемнее. И все же лишь несколько восстаний были настолько массовыми, что угрожали смести существующую социальную иерархию. Самой известной была Юкатанская война каст в середине века: вдохновленные религиозными пророчествами заговорившего креста, майя восстали, стремясь очистить свою землю от незваных гостей – белых и метисов. Они называли себя майяско-испанским словом «крусоб[38]» – «люди креста», но их мировоззрение было скорее майяским, чем испанским. В целом по-настоящему радикальные восстания происходили только там, где повстанцы, наподобие этих майя, сохраняли культурную дистанцию от остального общества. Восстание в Баие 1835 года, возможно, самое известное в независимой Бразилии, подняли рабы-мале – по большей части арабоязычные мусульмане, невосприимчивые к христианской идеологии бразильского общества. Мусульманская идентичность помогла мале организоваться, но одновременно ограничила их и оттолкнула рабов-христиан, которые и раскрыли заговор.

Правление белого меньшинства в Латинской Америке по-прежнему пользовалось всеобъемлющей гибкой властью культурной гегемонии. Если когда-то белые правили потому, что представляли колонизирующую силу и истинную религию, то теперь они представляли «цивилизацию». Что такое цивилизация? Глупый вопрос! Цивилизация – это Париж и Лондон! Это свободная торговля, паровая энергия и романтическая поэзия. Это все, что можно купить только в Европе.

Тот, кто принимал это возмутительно европоцентричное определение цивилизации, должен был вместе с ним принять в той или иной степени «более цивилизованный» белый правящий класс. Черные повстанцы Баии и крусобы-майя не нуждались ни в определении цивилизации белого человека, ни в его ценностях, обладая своими, совершенно иными, и представляя себе радикально иной мир. Но все-таки это были исключения. В большей части Латинской Америки транскультурация на протяжении веков создавала общества единых ценностей и взглядов, несмотря на огромные различия в правах и благосостоянии. В таких условиях, конечно, гегемония элит не могла исчезнуть. Один из ярких примеров – благоговение перед письменностью.

Языками империй были испанский и португальский. На них писали законы и постановления, на них происходила вся коммуникация на расстоянии. Начиная с 1825 года образование стало доступнее, но большинство латиноамериканцев все еще не умели ни читать, ни писать. Между тем во всех новых странах, штатах и провинциях теперь были свои законодательные органы и газеты для ведения политических дебатов. Претенденты всех мастей бесконечно выступали в предвыборных кампаниях, а затем, если повезет, в зале сената или с балкона президентского дворца. Риторика и ораторское искусство были настолько важны для общественной жизни, что многие полуграмотные каудильо захватывали столицу фактически только для того, чтобы убраться в свою асьенду в косноязычном смущении под насмешки образованной элиты. Политика очерчивала основное пространство для такого рода языка, но особым очарованием обладали молодые люди, способные писать стихи, соблюдая точный размер и рифму, декламировать классические изречения на латыни или демонстрировать поверхностное знакомство с непереведенными английскими или французскими авторами. По большей части таким очарованием щеголяли, конечно, мужчины, потому что женщинам университетское образование все еще было недоступно.

Действительно, бурная общественная жизнь новых стран – самое заметное изменение при наступлении независимости – практически полностью исключала женщин. Женские имена становились широко известны либо за счет связей обладательниц с влиятельными мужчинами, либо благодаря нарушению гендерных правил (либо и тому и другому разом). Например, Домитила де Кастро, оставшаяся в истории под титулом маркизы де Сантуш, стала самой известной женщиной в Бразилии после императрицы Леопольдины, потому что была любовницей императора. Она прославилась роскошными приемами на вилле в Рио, которую построил для нее Педру недалеко от моря. Император сделал Домитилу фрейлиной императрицы, так что какое-то время обе жили в императорском дворце, даровал дворянские титулы нескольким ее родственникам и официально признал дочь, сделав ту герцогиней Гояс. Императрица Леопольдина была энергичной, умной и преданной женщиной, родившей шестерых детей и умершей от осложнений седьмой беременности. Австрийку по рождению, ее очень любили в Рио, несмотря на иностранные манеры. В 1822 году именно Леопольдина помогла убедить Педру сделать Бразилию независимой. По мнению большинства, его связь с Домитилой унизила и буквально убила императрицу, смерть которой в 1826 году дискредитировала императора в сердцах многих бразильцев, подготовив почву для его падения.

Энкарнасьон Эскурра, жена аргентинского каудильо Хуана Мануэля де Росаса, играла огромную роль в политике, но в основном за кулисами. Когда Росас вдали от Буэнос-Айреса занимался своим ранчо или руководил военными походами, Эскурра брала политические дела на себя. Она оказывала гостеприимство как бедным, так и богатым росистас, вела дела с другими каудильо и регулярно отправляла мужу подробные отчеты. В переписке Энкарнасьон предстает гордой, сильной и жесткой. Клевету в свой адрес со стороны врагов мужа она отвергала: «Все это меня не пугает. Я выше этого. И они дорого заплатят». Тем не менее она не занимала никакой реальной должности, хотя Росас и провозгласил ее «героиней Федерации». В 1838 году, когда Эскурра умерла, знамя, покрывавшее гроб, расположило ее жизненные достижения в порядке, подобающем женщине: «Добрая мать, верная жена, ярая патриотка».

Вскоре ее место заняла дочь, Мануэла де Росас. Более известная как Мануэлита или Ла-Нинья, в годы отцовского правления она отвечала за то, что мы назвали бы связями с общественностью. Еще девочкой она охотно присоединялась к танцующим чернокожим жителям Буэнос-Айреса, когда те приветствовали ее отца. Позже она развлекала приезжих дипломатов игрой на фортепиано и беседой на французском. Многие сватались к ней, но отец противился любому ее браку: Мануэла была слишком нужна ему самому. Для всего Буэнос-Айреса она так и осталась Ла-Ниньей, одной из самых популярных персон общественной жизни столицы. Впрочем, в конце концов она вышла замуж вопреки желанию отца – после того, как он был свергнут.

Камила О’Горман, подруга Мануэлиты, напротив, прославилась ужасным скандалом. Эта «молодая женщина из порядочной семьи» влюбилась в священника. В 1847 году они сбежали, спровоцировав невероятную лавину возмущения не только со стороны церкви и отца Камилы, но также со стороны врагов Росаса (громко оплакивавших моральное разложение Аргентины при его правлении) и самого диктатора, который во всеуслышание поклялся «даже из-под земли достать» влюбленных. Они сменили имена и уехали жить в далекую деревню, но их все равно быстро нашли. Мануэлита Росас пыталась спасти подругу, но безуспешно. Камила теперь символизировала угрозу общественному порядку. Несмотря на то что она была беременна, и она, и ее возлюбленный бок о бок встали перед расстрельной командой росистас.

Итак, очевидно, что иберийский патриархат оставался опасностью для постколониальной Латинской Америки. Политическая деятельность Энкарнасьон Эскурры не была уникальной, но редкостью – была. Исключение женщин из новой общественной жизни и политики продолжало колониальную практику, но оправдание теперь находило в республиканских теориях, отводивших женщинам исключительно домашнюю сферу. Женщины тащили на себе всю изнурительную, но необходимую работу – готовку, уборку, шитье, воспитание детей. Бедным женщинам очень часто приходилось работать и вне собственного дома, продолжая готовить, убирать и воспитывать детей, только теперь чужих, даже кормить их грудью. Женщины стирали, крахмалили и гладили белье для «лучших» представителей общества, и кое-где по берегам рек можно было увидеть толпы прачек, которые скребли и сушили одежду, расстелив ее на траве. И, конечно, проституция оставалась неизбежной частью городской жизни.

Эухения Кастро, бедная женщина на 30 лет моложе Росаса, никогда не получала от него многого, и шестерых детей от нее он так и не признал. В отличие от маркизы де Сантуш, Эухения жила замкнуто, скрываясь от посторонних глаз. Росас был ее опекуном по закону, и она воспитывалась в его доме как добропорядочная служанка. Эухения ухаживала за умирающей Энкарнасьон Эскурра, а по ночам шла в спальню Прославленного американца, как Росас позволял себя называть. Дома она сидела с ним за одним столом (о чем с удивлением сообщал один из гостей), и Мануэлита была ласкова с ней и ее детьми. Но позднее, когда Росас пригласил ее разделить с ним ссылку в Англию, она осталась в Аргентине.

Женщины с высоким статусом продолжали страдать от тирании системы чести, которая сильно ограничивала их опыт и мобильность, но само понятие чести эволюционировало. Честь всегда отчасти определялась иерархией, но отчасти ее можно было заслужить. Негодяи с правильным происхождением могли претендовать на честь в той же мере, что и достойно проявившие себя простолюдины. После обретения независимости значение второго, более современного определения чести возросло, как это свойственно обществам предположительно равных граждан. Женщины, достигшие идеалов целомудрия или материнства, могли требовать общественного признания благородства, даже если родились в бедности или с «неправильным» цветом кожи. Мужчинам позорное прошлое могла компенсировать военная служба (по крайней мере, гипотетически). Поскольку при независимости кастовая система пришла в упадок, честь служила вспомогательным принципом сортировки для новой классовой системы.

Каста, обычно определяемая цветом кожи или другой физической характеристикой, была одной из опор привычного социума, но поменять класс было легче: принадлежность к классу зависела от богатства, а простолюдины бывали богаты. Зажиточным чернокожим, индейцам и людям смешанной расы в колониальный период закон многого не позволял, если только они не купили освобождение, чтобы стать «юридически белыми» – от шелковой одежды до высокостатусных рабочих мест. Эти кастовые законы исчезли после обретения независимости. Кроме того, политическая нестабильность начала XIX века привела, как мы уже видели, к невероятной социальной мобильности успешных военных и политических лидеров. Белые семьи высшего сословия беспокоились о социальном восхождении конкурентов-метисов, и не зря. Людей смешанной расы становилось все больше. Индейцы, знавшие испанский и жившие за пределами традиционных общин, все чаще отказывались от своей коренной идентичности и тоже становились конкурентами.

Многочисленные категории кастовой системы постепенно переплавлялись в две основные классовые категории: самопровозглашенные, в основном белые, «порядочные люди» наверху и простолюдины (el pueblo по-испански, o povo по-португальски) внизу. Так называемые порядочные люди ревностно патрулировали периметр своего привилегированного социального пространства. Бриллиантовые украшения, ливрейные слуги и шикарная карета с превосходными лошадьми могли помочь дочерям генерала-метиса, так сказать, переступить порог «приличия», но те, кто уже был внутри, требовали от новоприбывших строгого следования стандартам поведения и моды. Дочери генерала-метиса могли покупать на платья самые дорогие ткани, но по последним ли парижским выкройкам шились их наряды? Знали ли они правильный бальный этикет? Умели ли играть на фортепиано? Если да, то насколько хорошо?

Европейские нормы в глазах постколониальных латиноамериканцев в не меньшей степени, чем в колониальный период, определяли, что «цивилизованно», «стильно» и в конце концов «прилично». Связи с Европой, как и само пребывание на вершине социальной иерархии, сдавало, очевидно, выигрышные карты в этой салонной игре культурной гегемонии. Был ли это период перехода от формального, открытого колониализма к неявному? В каком-то смысле – да, именно так и было.

В целом период с 1825 по 1850 год для латиноамериканских государств было непростым. В экономическом плане это были годы застоя, в политическом – нестабильности. Либералам не удалось создать инклюзивные политические сообщества равных перед законом граждан. К середине века казалось, что в большинстве стран Латинской Америки старые привычки восторжествовали над либеральными мечтами. Однако в перспективе ход истории благоприятствовал переменам. Когда после 1850 года у либералов открылось второе дыхание, им везло уже гораздо больше.

Течения

Сила иностранцев

Колониями оставались только Куба и Пуэрто-Рико, но вся Латинская Америка как в культурном, так и в экономическом плане по-прежнему ориентировалась на внешний мир. Кроме того, она оставалась весьма восприимчивой к европейскому влиянию, особенно со стороны Франции и Англии. Испания и Португалия утратили былой престиж и теперь терпели гневное презрение латиноамериканских либералов, обвинявших иберийскую колонизацию во всем, что их обществам казалось неправильным. Консерваторы скорее симпатизировали «метрополиям», но и они – ненамного больше.

С другой стороны, и либералы, и консерваторы считали США примером для подражания. Но это было весьма недоверчивое восхищение, и, как мы увидим, не без оснований. Американские торговцы появились в Латинской Америке вскоре после обретения независимости, и их присутствие откровенно приветствовалось. С 1823 года правительство США также продвигало своекорыстное дипломатическое видение солидарности полушария – доктрину Монро, которая призывала европейцев «не вмешиваться в дела Америки». Англия и Франция не обратили на нее особого внимания. Поскольку влияние США бледнело по сравнению с огромной коммерческой и военно-морской мощью Великобритании XIX века, доктрина Монро десятилетиями оставалась пустой теорией. В глазах Латинской Америки культурные достижения США не могли соперничать с достижениями Англии и тем более Франции. Но с течением времени торговля расширялась, а с нею росло влияние американских технологий и образа жизни.

Конгломерат из США, Англии и Франции постепенно начинал определять отношения Латинской Америки с внешним миром. Воплощая Цивилизацию и Прогресс, они задавали модели и образы всего, к чему (по крайней мере, по мнению либералов) должна стремиться Латинская Америка. Более того, торговцы из этих стран с радостью продемонстрировали бы прогресс, будь у латиноамериканцев достаточно франков, долларов или фунтов, чтобы его купить. Увы, в первые десятилетия после обретения независимости латиноамериканские экономики были слабыми, с минимумом импорта и экспорта.

Известно, впрочем, и исключение: бум гуано в Перу. Будучи когда-то могущественным центром испаноязычной Южной Америки, само название которого ассоциировалось с серебром, Перу на заре независимости пережило череду бурных режимов военных каудильо. Но уже в 1840‐х годах перуанскую экономику (и прежде всего состояния «порядочных людей» Лимы) спас новый экспортный продукт – гуано. Это удобрение в Южной Америке знали и использовали со времен инков: помет морских птиц тысячи лет копился на океанских островах близ побережья Перу. Богатые азотом отложения было легко (хотя и не очень приятно) добывать: они просто лежали огромными кучами и ждали, чтобы их погрузили в трюмы кораблей и доставили европейским фермерам. Экспорт гуано требовал немалых вложений (корабли, экипажи, рабочие, техника и т. д.), но британские капиталисты видели в нем надежную инвестицию. Экспортеры гуано, стремясь полностью контролировать процесс, везли рабочих даже из Китая. Правительство Перу со своей стороны получало долю от прибыли (обычно более половины), поскольку острова гуано были государственной собственностью. Доходы от экспорта росли в геометрической прогрессии: ранее бедствующее национальное правительство буквально наткнулось на золотую жилу.

На «деньги гуано» немедленно началось строительство одной из первых железных дорог в Латинской Америке. В Лиме появилось газовое уличное освещение и еще кое-какое благоустройство, не говоря уже о государственных должностях для «порядочных людей». Полвека спустя такой рост экономики за счет экспорта станет в Латинской Америке обычным явлением. Но лишь крохи этого процветания достигали другого Перу – сьерры[39], Андского нагорья, резко возвышающегося за Лимой, и узкой прибрежной равнины. Поскольку перуанское правительство больше не зависело от андского серебра и подушного налога с коренных жителей сьерры, оно могло позволить себе пренебречь этим регионом. И это тоже можно было назвать предзнаменованием: прогресс, когда он наконец наступит в Латинской Америке, распределится настолько же неравномерно.

В 1830-х и 1840-х годах Англия, Франция и США время от времени посылали канонерские лодки к берегам латиноамериканских стран – иногда для защиты своего торгового сообщества, иногда для того, чтобы «наказать» за что-то местные правительства (например, за отказ взыскать долги, причитающиеся иностранным гражданам или подданным). «Дипломатия канонерок» стала обычным явлением, особенно в беззащитных странах Карибского бассейна и Центральной Америки. Не обошлось и без полномасштабных вторжений: как мы помним, и Росас, и Санта-Анна прославились и заслужили народную любовь, разгромив европейские экспедиционные войска. Однако самым серьезным внешним конфликтом до 1850 года была война США против Мексики, спровоцированная мятежной мексиканской территорией под названием Техас.

Правительство Мексики совершило большую ошибку, когда вскоре после обретения независимости разрешило рабовладельцам с юга США селиться в Техасе. Когда мексиканские центристы попытались ограничить автономию Техаса, эти поселенцы, численность которых уже превысила численность мексиканцев, восстали и в 1836‐м провозгласили Техас независимой республикой. Они были полны решимости сохранить рабство, которое Мексика официально отменила в 1829 году. Несмотря на поражение в знаменитой битве при Аламо, англо-техасцы выиграли войну и оставались независимыми почти десять лет. Однако Мексика их независимость не признала, и потому в 1845 году, когда Техас стал штатом США, война вспыхнула снова. Мексиканцы опасались, что США продолжат присоединять мексиканские земли, прежде всего Калифорнию, но Мексика была слишком слаба, чтобы защититься. В 1848 году американские войска оккупировали Мехико, захватив невероятные трофеи: контроль над частью, а то и всей территорией будущих штатов Нью-Мексико, Аризона, Невада, Колорадо, Юта, Калифорния и, конечно же, Техас. Эти земли не были заселены плотно, однако составляли почти половину территории Мексики. Героический и самоубийственный последний бой мексиканских ополченцев против американских солдат стал мощным патриотическим символом, а прежнее восхищение мексиканцев США приобрело более мрачные тона любви и ненависти.

6

Прогресс

В 1850 году латиноамериканский консерватизм достиг наивысшей точки. Но за следующую четверть века либерализм, руководивший ростом экспортной экономики, пережил ошеломляющий ренессанс. Страны Латинской Америки наконец полностью интегрировались в свободный поток международной торговли. Социально-экономические преобразования, к которым либералы так стремились в 1825‐м, наконец набрали силу.

Отчасти возвращение либералов было простым колебанием маятника. Любая официальная идеология, любые правящие кадры за десятилетия пребывания у власти имеют тенденцию дискредитировать себя. В 1830‐х годах консервативный отказ от либеральных несбыточных мечтаний обещал «возвращение к здравомыслию», успокаивающее восстановление порядка, радужные иллюзии обращения к традиционным ценностям. Но с течением времени достоинства безопасности потускнели, а преимущества мира, казалось, распределялись все более скупо. Постепенно все, кто находился за пределами кружка официального покровительства, захотели перемен. Все больше латиноамериканцев задавались вопросом: возможно, либеральные мечты о преобразовании общества не так уж безумны? Землевладельцы желали продавать кофе, шкуры и табак на международном рынке. Городской средний класс хотел мощеные улицы и библиотеки, канализацию и парки. Многие возлагали надежды на новую энергию, наполнившую международную экономику после 1850 года.

В 1850–1875 годах в Европе и США происходила промышленная революция, и многие производители видели в Латинской Америке потенциальный рынок для своих товаров. Рабочие Европы и США в свою очередь были значимой частью рынка сахара и кофе, ввозимых из Латинской Америки. Англии, в отличие от США, не отвлекавшейся в те годы на гражданскую войну, промышленные прибыли приносили больше капитала, чем можно было реинвестировать дома, и инвестиционная засуха в Латинской Америке сменилась наводнением. Правительства и частные дельцы брали займы, чтобы строить железные дороги и портовые сооружения. Промышленная революция и механизация производства в Латинской Америке еще по сути не начались, фабрики были редкостью, но паровая технология XIX века произвела настоящую революцию в отношении связи Латинской Америки с внешним миром.

Транспортная революция в Латинской Америке означала прежде всего паровое судоходство и железные дороги. Деревянные парусные корабли пребывали во власти переменчивых ветров и перевозили меньше груза, чем заменившие их постепенно более быстрые и надежные пароходы со стальными корпусами. Поезда на паровом ходу совершенно изменили наземный транспорт, который раньше полагался на вьючных мулов и повозки, запряженные волами. Волы и мулы вынужденно ограничивали прибыльное экспортное сельское хозяйство прибрежными равнинами. Строительство железных дорог обошлось дорого, но они открыли доступ к огромным территориям, провоцируя сельскохозяйственный бум практически везде, куда дотягивались. И как будто пара было недостаточно, телеграфные линии, способные мгновенно передавать письменные сообщения, познакомили Латинскую Америку с еще одним технологическим чудом XIX века – электричеством. Протягивать провода было проще, чем прокладывать рельсы, взрывать туннели и возводить мосты, так что телеграфные линии часто опережали железнодорожные пути. К 1874 году по дну Атлантического океана был проложен трансатлантический телеграфный кабель, соединивший Бразилию с Европой.

Новые технологии заменили прежние – опасные, непредсказуемые и дорогостоящие – способы связи. Большой мир уже стоял на пороге, и элита Латинской Америки, для которой Европа оставалась культурным маяком, занервничала из-за этой перспективы. В конце концов, «порядочные люди» претендовали на социальный приоритет за счет европейского происхождения и культуры. Но смогут ли они сравниться с настоящими европейцами? Не посмеются ли те над попытками «порядочных людей» подражать им? Не обнаружат ли, что страны Латинской Америки лишены Прогресса?

Прогресс (с большой буквы П) был лейтмотивом Запада XIX века. Промышленная и транспортная революции радикально изменили общество, так или иначе затронув жизнь каждого. Даже те, кто в результате страдал, трепетали перед переменами. Идея неизбежного и всепобеждающего технического прогресса, не забытая и сегодня, овладела воображением людей. На праздновании открытия железной дороги из Мехико в соседний Тескоко люди возлагали цветы на пути перед прибывающим локомотивом. Это была новая идея-гегемон, призванная заменить колониальную. В мире, где Прогресс казался неудержимым, хорошо информированная элита Латинской Америки хотела быть его частью. Как и правящие классы Запада, они боялись, что современный материализм разрушает традиционные ценности, но все равно его приняли. Экспорт чего угодно за фунты, доллары или франки был очевидным способом удовлетворить свое желание быть в курсе событий в Европе. В конце концов, на доходы от экспорта можно было купить проволоку для ограждений, швейные машины и паровые двигатели. Другими словами, на доходы от экспорта можно было буквально импортировать Прогресс. По крайней мере, так считала элита.

В середине XIX века Прогресс стал своего рода светской религией, и пророками ее были либералы. Еще в 1810 году их видение прогресса имело политический акцент: республики, конституции, выборы. Как оказалось, такой прогресс не мог не увязнуть в трясине противоречивых интересов. С другой стороны, репутация технологического прогресса была по-прежнему непобедима, и латиноамериканские либералы пожинали плоды его потрясающей убедительности. В 1850–1875 годах по всей Латинской Америке произошли кардинальные политические изменения, поскольку для образованной элиты неизбежность Прогресса приняла образ здравого смысла. Люди продолжали следовать за каудильо и покровителями, экономические интересы по-прежнему сталкивались, но повсюду в Латинской Америке либералы, оседлавшие волну, получили преимущество.

Люди социально мобильные, как правило, вступали в Либеральную партию, тогда как давно и прочно установленный статус делал людей консерваторами. Оппозиция католической церкви – ее богатству, власти и злоупотреблениям – оставалась лакмусовой бумажкой для либералов: все эти годы они олицетворяли перемены, а церковь символизировала колониальное прошлое. Для консерваторов, которые помнили колониальную эпоху как мирные и благие времена, когда нахальные метисы знали свое место, прошлое было невероятно привлекательным образцом. Но прошлое было противоположностью Прогресса. А начиная с середины столетия Прогресс казался непобедимым. Драматичная, как и всегда, история Мексики представляет собой прекрасный пример.

Либеральные реформы в Мексике

Нигде колониальная церковь не обладала такой роскошью и такой степенью участия в человеческой жизни, как в Мексике. Церковь, бессмертный собственник без наследников и главный ростовщик страны, век за веком копила недвижимость и прочую собственность, завещанную или заложенную. К середине XIX века церкви принадлежала примерно половина лучших сельскохозяйственных угодий, монастыри и другая городская недвижимость, не говоря уже о самих церковных зданиях. Сельское общество, особенно в центральной и южной Мексике, было организовано вокруг деревень, каждая из которых строилась вокруг церкви. Почти всегда священник был местным лидером, а иногда и мелким тираном. По традиции духовенство пользовалось фуэрос[40] – старинными испанскими законами, не отмененными и по сей день и дававшими весьма широкие права, не говоря уже о юридическом иммунитете, – а приходские священники часто зарабатывали на жизнь, взимая плату за совершение религиозных обрядов. И, кроме всего прочего, мексиканцы платили десятину: закон обязывал их отдавать церкви десятую часть дохода.

Эпоха становления независимости была временем прогрессивных священников, таких как Идальго и Морелос, но к середине века они, похоже, исчезли, когда сам Папа возглавил духовную контратаку против «евангелия от Прогресса». Европейцы называли этот церковный консерватизм ультрамонтанством, поскольку он исходил из Рима – из-за Альпийских гор. Ультрамонтанский консерватизм быстро стал официальной католической политикой, и напористые церковники, особенно армия воинствующих священников, прибывших из Испании, отказались смириться с государственным контролем над церковными делами. Вся Испанская Америка ощущала влияние ультрамонтанского консерватизма, как и Бразилия, но опять же нигде он не ощущался так сильно, как в Мексике.

В Мексике религия и политика всегда шли рука об руку. Язык мексиканской борьбы за независимость много лет был религиозным, и даже большинство либералов 1830‐х и 1840-х считали церковь необходимой частью социального порядка страны. Затем, когда церковь стала явно антилиберальной, либералы стали антицерковными. Само по себе это не делало их нерелигиозными, хотя некоторые таковыми были. Так один из лидеров мексиканских либералов, Мельчор Окампо, спровоцировал огромный скандал, заявив, что Бога нет. Но по большей части мексиканские либералы направляли свой гнев против католической церкви как института; они были скорее антиклерикальными, чем антирелигиозными. Непроизводительное богатство церкви и льготы, которыми пользовалось духовенство, оскорбляли Прогресс. Весь гнев либерального антиклерикализма выражает история, которую любил рассказывать Окампо – неважно, правдива она или нет, – о том, как священник отказался хоронить умершего мальчика, пока семья не заплатит. На вопрос отца, что же ему делать, священник в рассказе отвечает: «Посоли его и съешь». С другой стороны, для мексиканских консерваторов религия, церковь и духовенство были едины. «Религия и фуэрос!» стало их боевым кличем.

Когда мексиканские либералы начали свое великое восстание середины столетия – целый период, названный Войной за реформу, – президентом снова стал старый каудильо Антонио Лопес де Санта-Анна, на протяжении целого поколения работавший над тем, чтобы ничего не менялось. В 1855 году он наконец уехал в изгнание. И если Санта-Анна олицетворял мексиканскую политику сразу после обретения независимости, то либералы, собравшиеся против него, представляли собой альтернативную Мексику. Их главой был Хуан Альварес, крепкий метис-каудильо из южных гор, известный патриот с 1810-х, когда Санта-Анна еще был роялистом. Пожилой человек, не то чтобы активный политик, Альварес после ухода Санта-Анны стал номинальным президентом. Но истинными либеральными крестоносцами середины столетия были молодые образованные люди, знатоки риторики и законов. Одним из них был уже упомянутый Мельчор Окампо. Как и Альварес, Окампо был метисом, человеком простого происхождения, но исключительных талантов: ученым-любителем, экономистом, лингвистом, драматургом и профессиональным юристом. Окампо можно назвать примером особого типа либерального лидера – одного из молодых городских социально мобильных мужчин смешанной крови, для которых прогресс означал возможность личного продвижения. Еще один нетипичный, но весьма символичный пример – Бенито Хуарес, первый губернатор штата полностью коренного происхождения.

Хуарес, как и Окампо, был сиротой, и единственный вариант, который он видел, – пробиваться наверх. В 12 лет ему надоело стеречь овец своего дяди в горах, и он, покинув сапотекскую деревню, отправился в провинциальный город Оахака, где его сестра служила кухаркой. Там он оделся в европейское (прославившись позже беспощадной формальностью своего черного сюртука), усовершенствовал свой испанский и начал изучать право в Оахаканском институте искусств и наук, основанном либеральным правительством Мексики после обретения независимости. Завершив обучение, Хуарес занялся частной практикой, и в какой-то момент даже оказался на несколько дней в тюрьме, представляя бедных деревенских жителей против предположительно жестокого священника. В конце концов он был избран в законодательное собрание штата, затем в национальный конгресс и пять лет занимал пост губернатора Оахаки. Но Хуарес отказался от сапотекской идентичности, когда надел черный сюртук. Он не представлял интересы сапотеков в частности или коренного населения в целом. Больше того, индио было для него оскорблением, он даже пытался осветлять лицо рисовой пудрой. И тем не менее все в Оахаке – а со временем и все мексиканцы – знали, откуда родом Бенито Хуарес. С другой стороны, враги могли называть его «обезьяной, переодетой Наполеоном», но для многих мексиканцев взлет Бенито Хуареса на деле подкрепил обещания либерализма.

Среди первых декретов либеральной реформы был Закон Хуареса (1855), атаковавший военные и церковные фуэрос и обеспечивший автору внимание всей страны. Пару месяцев спустя либералы издали Закон Лердо (1856), уничтожив общинное землевладение. Закон Лердо ударил в первую очередь по Церкви, которая теперь должна была распродать свою огромную собственность, но заодно поставил под удар и общинные деревенские земли. Реформа закрепляла в земельном вопросе кредо ее авторов: индивидуальные усилия, собственность и ответственность. По мнению либералов, раздача деревенских земель отдельным семьям в частную собственность должна была побудить каждую семью работать усерднее из-за эгоизма, присущего человеческой природе. Но у коренных народов было свое мнение: они верили, что принадлежность земель общине приносит пользу. Из-за этого некоторые индейцы присоединились к «порядочным людям» и другим консерваторам под лозунгом «Религия и фуэрос!» и выступили против либеральной реформы.

Реформа действовала всего несколько лет, пока в 1858 году консервативный генерал не захватил пост президента и не распустил Конгресс. После этого разразилась полномасштабная гражданская война. Поспешно отступая к оплоту либералов – горняцким городам на севере Мексики, – реформаторы выбрали командующим Бенито Хуареса. Выбор был правильным: даже те, кто не любил Хуареса, уважали его решимость. Консерваторы контролировали большую часть армии, но либералы пользовались народной поддержкой, и правительство Хуареса вскоре вернуло себе Мехико. Впрочем, проблемы либералов на этом не закончились. Гражданская война привела страну к банкротству, и Хуарес приостановил выплаты по внешнему долгу. Франция, Испания и Великобритания в ответ совместно оккупировали Веракрус. Поначалу эта оккупация казалась просто очередным эпизодом дипломатии канонерок. Однако у французов был скрытый (конечно, корыстный) мотив.

Разбитые наголову мексиканские консерваторы в отчаянии обратились к секретному оружию – монархии: Наполеон III жаждал расширить французское влияние в Латинской Америке. Фактически в эти годы французы придумали само название «Латинская Америка», чтобы придать своим притязаниям естественный вид. До середины XIX века люди говорили о Мексике, Бразилии или Аргентине, собирательно – об «Америке», но никогда о «Латинской Америке». Термин подразумевал культурное родство с Францией, поскольку французский язык так же, как испанский и португальский, напрямую произошел от латыни. Наполеон III услужливо представил мексиканским консерваторам потенциального монарха, послушного французскому покровителю и защищающего французские интересы. Будущий император Мексики Максимилиан был поистине благонамеренным человеком и по крови принадлежал к одной из величайших королевских династий Европы – Габсбургам. Прежде чем принять план Наполеона III, Максимилиан искренне спросил, действительно ли мексиканский народ желает снова обрести императора. Консерваторы, конечно, сказали «да».

Итак, в 1862 французские войска вторглись в Мексику и два года спустя провозгласили Максимилиана императором. Бенито Хуарес во главе сопротивления отступил на север. Французское вторжение вызвало среди националистов бурную реакцию, которая, естественно, была Хуаресу на руку. Пытаясь удовлетворить патриотические чувства мексиканцев, в первый же день своего правления Максимилиан совершил публичное паломничество в церковь, где в 1810 году отец Мигель Идальго начал борьбу за независимость. Император устроил своего рода политический театр, ударив в колокол Идальго; в других случаях он носил серапе[41] и демонстрировал любовь к мексиканской еде. Однако в этот раз национализм оказался для консерваторов проигрышной стратегией. Сапотек Хуарес, несмотря на рисовую пудру, был более убедительным символом, чем переодетый в мариачи[42] Максимилиан.

Кроме того, Хуарес нашел мощного союзника в лице США: французское вторжение бросило очевидный вызов доктрине Монро. Наполеон III напал во время Гражданской войны, когда Штаты вряд ли могли бы вмешаться. Однако в 1865 году война закончилась, помощь США Хуаресу стала действительно серьезной, и Наполеон III решил вывести войска: его попытка присоединить Мексику стремительно превратилась в очень дорогой хаос. Максимилиан же остался, был схвачен и казнен. Когда он предстал перед расстрельной командой, его последними словами было: «Да здравствует Мексика!» Его жене, блистательной императрице Карлоте, удалось бежать и вернуться в Европу, но до конца жизни она оставалась безумной.

Бенито Хуарес вернулся в Мехико уже как президент. Пригласив на свою землю французов, мексиканские консерваторы безвозвратно себя опозорили. Никогда больше они не будут править Мексикой, и никогда уже католицизм не вернет себе прежнюю популярность.

Другие страны присоединяются к либеральному курсу

Колумбия, Чили и Центральная Америка – еще одна иллюстрация растущего успеха либерализма во всем полушарии. Церковный вопрос был особенно важен в Колумбии и Чили.

Колумбийские либералы атаковали церковь еще со времен Боливара. Первое поколение независимости ответило им столь же яростно: правительства 1840-х восстановили церковные фуэрос, упраздненные либералами, и даже пригласили вернуться в Колумбию иезуитов, изгнанных в 1767 году: известные преданностью Ватикану, они оказались чересчур католиками даже для Испанской империи. В 1850-х, когда колумбийские либералы взяли курс на возвращение, они снова выгнали иезуитов и приняли обычные антиклерикальные меры, упразднив фуэрос, сделав десятину добровольной, установив контроль государства над католическим духовенством и даже легализовав разводы.

В 1861 году колумбийский каудильо Томас Сиприано де Москера въехал в Боготу во главе армии и положил начало двум десятилетиям либерального правления. Москера был классическим испано-американским каудильо: герой войны за независимость, к 30 годам уже генерал, ни разу не идеалист от политики. Аналогично Санта-Анне в Мексике, Москера успел побывать президентом как от либералов, так и от консерваторов.

На другом краю континента, в Чили, в XIX веке царила атмосфера исключительного благополучия. В эпоху, когда в президентских дворцах, казалось, стояли вращающиеся двери, а их обитатели редко занимали пост хотя бы половину срока, Чили управляли всего три президента, все они были консерваторами, каждый прослужил два срока подряд – полные десять лет, – и ни один из них не был свергнут: Хоакин Прието в 1830-х, Мануэль Бульнес в 1840-х и Мануэль Монтт в 1850-х. Своей замечательной стабильностью чилийское государство было обязано главным образом превосходной системе фальсификации выборов. Тем не менее консервативные правительства предоставили необычайную свободу мысли и слова и курировали расширение экспорта. Этот отдаленный уголок Испанской Америки, прежнее захолустье, теперь кишел европейскими торговцами. И что же процветало в этих условиях? Конечно, либерализм.

Во время борьбы за независимость и в 1820-х, до того как к власти пришли консерваторы, в Чили были крупицы революционного либерализма, но дела обстояли получше, чем в Мексике. Немногочисленное коренное население, потомки полуоседлых арауканов, называвшиеся теперь мапуче, занимало далекий юг за линией фортов и вообще не было частью национального общества. Основной класс землевладельцев Чили жил в маленькой центральной долине, вытянувшейся параллельно побережью. Пшеница из этой долины наряду с медью и серебром нашла выгодный экспортный рынок вскоре после обретения независимости, тогда как экономика Мексики продолжала слабеть.

Как и в Мексике, в середине XIX века чилийские либералы подняли вопрос об отношениях церкви и государства. Поскольку чилийская церковь никогда не была такой богатой и могущественной, как мексиканская, проблема стояла не так остро. Тем не менее свобода вероисповедания представляла собой одну из основных либеральных ценностей. Официальная государственная религия, по мнению чилийских либералов, была пережитком испанского колониализма. Кое-кто даже выдвигал в дебатах и газетных статьях яростные обвинения в адрес всего испанского, что, по их мнению, противоречило Прогрессу и Цивилизации.

В 1850-х годах Прогресс уже дебютировал в Чили. Президент Монтт прежде занимал должность министра образования и руководил многими прогрессивными проектами, включая железные дороги, телеграф, водопровод и школы. Программа консерваторов тем временем постепенно перестала соответствовать требованиям повседневной жизни, и когда церковь стала меняться под влиянием воинствующего ультрамонтанского консерватизма, начались проблемы. Сам президент Монтт был втянут в конфликт с архиепископом, и в конце своего второго срока в 1861 году отдал предпочтение либеральному кандидату. Смена курса прошла мирно и бескомпромиссно. Следующие 30 лет чилийские либералы сохраняли контроль, порядок и прогресс. За это время они ограничили влияние церкви, модернизировали столицу – Сантьяго, и фальсифицировали выборы так же искусно, как их предшественники-консерваторы.

Как уже можно понять, возвращение либералов в Латинскую Америку происходило повсеместно. Бурно, как в Мексике и Колумбии, или мирно, как в Чили, рано или поздно либералы захватили власть повсюду. В каждой стране либеральный переворот происходил по-своему, с собственным характером и своей скоростью. История Никарагуа, например, замедлила развитие либерализма, показав Прогресс в плохом свете.

В общих чертах Центральная Америка повторила общую модель триумфа либералов. В 1850 году всеми республиками Центральной Америки правили консерваторы, самым могущественным из которых был великий гватемальский каудильо Рафаэль Каррера, упомянутый в предыдущей главе. Затем либералы одержали победу также во всех странах Центральной Америки – одна за другой. Лидировал Сальвадор, с момента обретения независимости – традиционный либеральный оплот перешейка. Коста-Рика, Гватемала и Гондурас последовали за ним с небольшой задержкой, в 1870-х. И лишь Никарагуа устояла перед либеральной волной. Никарагуанские либералы опозорили себя так же, как мексиканские консерваторы примерно в то же время: они пригласили иностранцев.

Однако стремление возвести на вершину власти монарха, как в Мексике, было не в либеральном стиле. В поисках внешнего союзника никарагуанские либералы импортировали несколько десятков наемников-авантюристов из оплота мирового либерализма – США. Этих авантюристов возглавлял некто Уильям Уокер из Теннесси, чье имя в США не могут запомнить, а в Центральной Америке не смогут забыть. Уокер был фундаменталистом-визионером от христианства и – в собственных глазах – миссионером Прогресса. План либералов обернулся против них же, когда Уокер попытался – уже по собственной инициативе – колонизировать Никарагуа для США. При либеральной поддержке и благодаря силе оружия Уокер даже ненадолго стал президентом Никарагуа и тотчас провозгласил пришествие Прогресса: свободу вероисповедания, принятие английского языка как государственного и предоставление земли американским иммигрантам. Кроме того, он легализовал рабство, которое в Никарагуа незадолго до этого отменили. Уокер был схвачен и казнен в 1860 году объединенной центральноамериканской армией, но неприятный осадок, который он оставил в Никарагуа, на десятилетия лишил Либеральную партию власти. Никарагуа присоединилась к либеральному курсу континента только в 1890-х годах.

Пределы прогресса для женщин

Очевидно, что Прогресс можно интерпретировать по-разному. Что он значил для женщин? В долгосрочной перспективе либерализм привел к положительным результатам, расширив образовательные и жизненные возможности. Однако в середине XIX века лишь немногие латиноамериканские женщины извлекали выгоду из этих изменений. Образование для девочек расширялось мучительно медленно, а жизнь «порядочных» замужних женщин по-прежнему ограничивали домашние стены. Лишь немногие, очень немногие женщины могли играть ведущие роли в общественной жизни XIX века. Однако тем, кому это удавалось, стоило благодарить именно либеральный прогресс. Сегодня мы вспоминаем их как героинь-первопроходцев. В то время большинство считало их странными.

Немногие женщины, сумевшие прославиться сами по себе, сделали это в мире литературы. Хертрудис Гомес де Авельянеда, например, покинула родную Кубу в возрасте 22 лет и писала стихи, пьесы и романы в Испании, где прожила всю оставшуюся жизнь. Тем не менее латиноамериканская литература не без оснований заявила на нее права. В 1841 году Авельянеда опубликовала роман «Саб», почти мгновенно запрещенный на Кубе: наравне с «Хижиной дяди Тома» в США, «Саб» был литературным аргументом против рабства. Главный герой – кубинский раб, влюбленный в свою владелицу, – вынужден смотреть, как она выходит замуж за голубоглазого англичанина, который к тому же жесток к нему, и все равно жертвует ради нее жизнью. В конце романа женщина осознает моральное превосходство Саба, несмотря на его рабский статус.

Рабы с плантаций на западе Кубы в середине века производили почти треть всего сахара на мировом рынке. При этом Куба по-прежнему оставалась страной возможностей для амбициозных пенинсуларов от богатых герцогов и герцогинь до назойливых королевских чиновников, солдат с их мизерным жалованьем и торговцев в мелочных лавках. Испанский губернатор правил железной рукой от имени Короны, и когда в 1860-х кубинский патриотический дух попытался поднять голову, жестоко подавил его. Так для Кубы начались изнурительные войны за независимость. Первой стала Десятилетняя война 1868–1878, которую испанские войска смогли удержать на востоке Кубы, вдали от крупных плантаций, отчасти за счет строительства укрепленной линии через весь остров. Во время войны кубинская революционная газета в Нью-Йорке перепечатывала «Саб» для патриотически настроенных читателей.

В наши дни такая история может показаться слезливой мелодрамой, но люди середины XIX века находили сентиментальный романтизм очень трогательным. «Саб» позволил кубинским читателям увидеть расовое деление общества в новом свете, и вместе с тем – возможность его преодоления. Тема межрасовой любви считалась скандальной, особенно если речь шла о любви чернокожего мужчины к белой женщине, но Авельянеда нарушала социальные правила в своих произведениях так же легко, как и в череде печально непоследовательных романов с разными мужчинами. Добиваясь возможности заниматься общественной деятельностью, женщины уже нарушали гендерные правила, поэтому часто пренебрегали и сексуальными условностями. Современники Авельянеды говорили, что ее дух был «слишком мужественным» для женщины.

Среди немногих латиноамериканок XIX века, чей талант принес им известность, была и аргентинская писательница Хуана Мануэла Горрити. Ее намного больше интересовала женская проблематика, и сочинения Горрити были «женственными» и поучительными, а не скандальными, так что сегодня нас вдохновляют не они, а сама ее жизнь.

В восемь лет Горрити поступила в монастырскую школу, но в 1831 году ее образование прервала аргентинская политика: каудильо Факундо Кирога вынудил либеральную семью Горрити эмигрировать в Боливию. Ей было 15, когда она вышла замуж за Мануэля Исидоро Бельсу, которому предстояло стать президентом Боливии. Впрочем, в то время Бельсу был еще никому не известным капитаном, а высокая и талантливая блондинка Горрити считалась завидной невестой. Она родила трех дочерей, по мере продвижения карьеры Бельсу начала преподавать в школе, но он все равно бросил ее после девяти лет брака.

Горрити переехала в Перу и вернулась к преподаванию. Тогда же она начала публиковаться. Ее звезда взошла в Лиме: Горрити стала влиятельной журналисткой и регулярно проводила тертулии[43] – своего рода салоны, где по вечерам модные мужчины и женщины Лимы обсуждали литературу и прогресс. На тертулиях поощрялись также музыка и любительская драматургия, но танцы, гвоздь программы других салонов, Горрити отвергала, считая, что с женщин хватит объективации. Прогресс требовал более серьезных занятий. Литературный салон Горрити сделал ее заметной фигурой общественной жизни Лимы. В отличие от тертулий, весьма дидактические публикации Горрити-журналистки предназначались в основном женщинам. Черпая вдохновение из примеров США или Европы, они без малого претендовали на звание учебника правильного современного поведения и прогрессивных идей.

Жизнь Горрити, впрочем, была менее традиционной, чем ее произведения. В 1866 году, когда испанская экспедиция в ходе очередного раунда дипломатии канонерок у берегов Чили и Перу, обстреляла порт Лимы, Горрити служила боевой медсестрой – став первопроходцем наподобие Флоренс Найтингейл. К этому времени она оказалась в центре скандала, разведясь с Бельсу (хотя это он ее бросил), а затем родила, не вступая в новый брак. Несмотря на это, известность и исключительность каким-то образом позволили ей быть принятой приличным обществом. В 1878 Хуана Горрити вернулась в Аргентину, но не на родину, в захолустье, а в Буэнос-Айрес – столицу латиноамериканского Прогресса. Буэнос-Айрес встретил ее с помпой как одну из самых выдающихся женщин своего века.

Прежде чем покинуть Лиму, Горрити помогла начать карьеру еще более известной впоследствии писательнице. Клоринда Матто де Турнер, несмотря на молодость, уже произвела фурор в Национальной женской средней школе Перу, где добивалась права обучаться «неженским» предметам, таким как физика и биология. В 1871 году, когда она вышла замуж, получив традиционную приставку к фамилии – по мужу, став Клориндой Матто де Турнер, – ей не было и 15.

Матто де Турнер написала, один из самых важных ранних романов о коренных народах Латинской Америки – «Птицы без гнезда» (1889). Ранние литературные взгляды представляли их как романтических «дикарей» некоего квазимифического прошлого, но книга Матто де Турнер изображала бедных перуанцев, населяющих настоящее. Как и «Саб» Авельянеды, роман рассказывает историю межрасовой любви, на этот раз – между белым мужчиной и женщиной из индейцев, чьи родители погибли, защищаясь от жестокости белых. И снова латиноамериканская писательница исследовала – и стремилась преодолеть – глубокий расовый разрыв в своей стране. Матто де Турнер была белой и «порядочной», но она родилась в сьерре, в старой столице инков Куско. Она считала местных индейцев более чем законными перуанцами и как журналистка вела от их имени настоящий крестовый поход. Типичная либералка своего времени, она боролась против тлетворного влияния аморальных церковников; фигурируют такие и в нескольких ее романах. Несчастные герои «Птиц без гнезда», белый юноша и горничная-индианка, не могут пожениться, поскольку отцом им обоим, как они, к своему ужасу, в конце концов узнают, приходится один и тот же развратный священник.

Как и ее наставница Горрити, Матто де Турнер организовала литературный салон и основала регулярное издание для женщин. Статьи, которые она публиковала, были настолько скандальными, что ее газету сожгли, а ее саму отлучили от церкви. В 1895 году правительство Перу депортировало ее. Снова по следам Горрити она отправилась в Аргентину, где прожила остаток жизни как уважаемая преподавательница.

Биографии этих исключительных женщин фокусируют наше внимание на образовании, грамотности, расовом вопросе, а также на важности американских и европейских моделей в либеральном видении прогресса. Мы еще увидим, как эти же силы будут способствовать возвращению либералов в Аргентине и Бразилии.

Модели прогресса

Среди либеральных лидеров наиболее образованными были аргентинцы, и они же сильнее прочих ориентировались на Европу. Наиболее ярко аргентинский либерализм представляют трое: Альберди, Митре и Сармьенто. Все они провели долгие годы в изгнании в период консервативной реакции 1830-х и 1840-х, олицетворением которой оставался Хуан Мануэль де Росас. В годы его правления аргентинские либеральные интеллектуалы собирались буквально через границу – в Уругвае и Чили, – поносили диктатора и создавали полное страсти священное писание от либерализма. Прежде всего это были люди слова, и вся их жизнь – пример как увлечения всем европейским, так и тесной связи либерализма с письменной культурой: образованием, книгами, газетами. Помимо традиционной уже веры в Прогресс, аргентинские либералы посвятили себя преобразованию своего народа – культурно, посредством образования, и физически, посредством массовой европейской иммиграции.

Хуан Баутиста Альберди провел в изгнании большую часть взрослой жизни, и его влияние на аргентинский либерализм ограничивалось словами. Альберди родился в провинции, изучал право в Буэнос-Айресе и в 1830-х стал своего рода салонным радикалом. Но при Росасе даже литературные либералы рисковали быть избитыми или искалеченными, и Альберди пришлось бежать. Через Рио-де-ла-Плата он перебрался в Монтевидео, откуда продолжил бросать литературные бомбы в Буэнос-Айрес. Монтевидео был полон таких изгнанников. Фактически город был международным оплотом либералов, защищенный британским и французским военным флотом и крестоносцами-интернационалистами, такими как итальянский герой Джузеппе Гарибальди. В Чили Альберди провел почти десять лет частично добровольного изгнания.

В 1852 году, когда Росаса свергли, Альберди опубликовал трактат под названием «Основы и исходные положения для политической организации Аргентинской республики» и разослал копии делегатам от провинций, собиравшимся для написания новой конституции. Но когда либеральные враги Росаса хлынули обратно в Аргентину, Альберди остался в Чили, в итоге став аргентинским дипломатом в Европе, где и умер более 20 лет спустя. Учитывая его очевидные предпочтения и его любовь ко всему европейскому, его советы Аргентине вряд ли могут кого-то удивить. Альберди призывал правительство поощрять европейскую иммиграцию не только потому, что население Аргентины составляло менее 2 000 000 человек, но и потому, что европейцев многие до сих пор считали высшими людьми, полными моральных добродетелей и востребованных навыков. Даже лозунг либералов звучал как «Управлять – значит заселять»[44]. Альберди рекомендовал менять аргентинскую культуру, открыть ее для европейских влияний, используя для этого современное образование. Вместо того чтобы изучать латынь, постигать мудрость древних, утверждал Альберди, аргентинцам следует изучать английский – язык технологий и коммерции.

Бартоломе Митре был, напротив, человеком действия. С одной стороны, он, как и Альберди, во всех смыслах был «либеральным» писателем. Он переводил на испанский европейскую классику, составлял биографии, писал исторические монографии, романы и стихи, и даже опубликовал несколько политических редакционных статей. С другой стороны, в отличие от застенчивого Альберди, Митре преуспел и в официальных публичных выступлениях. Он был военачальником и государственным деятелем, и все его таланты были необходимы аргентинской политике 1850-х.

За следующее бурное десятилетие Митре и Альберди оказались по разные стороны баррикад. Их взгляды на иммиграцию и образование сходились. Разделяло их региональное соперничество в самой Аргентине. Речь шла, прежде всего, об отношениях между Буэнос-Айресом – городом и провинцией – и другими, удаленными от центра провинциями Аргентины.

Буэнос-Айрес – богатый, надменный и властный бывший двор вице-короля, служил Аргентине воротами в мир. Его политическое, демографическое и экономическое значение затмевало возможности всех остальных аргентинских городов. При этом у него, стоящего в устье великой реки Параны, не было хорошей гавани: близ Буэнос-Айреса было так мелко, что океанским судам приходилось вставать на якорь в шести-семи милях от берега и отправлять пассажиров и товары к берегу шлюпками. Но даже тем приходилось останавливаться в 40–50 ярдах и перегружать все в повозки, наполовину погруженными пробирающиеся по мелководью. Конечно, многие товары и пассажиры при этом промокали. Пастбища вокруг Буэнос-Айреса были самыми плодородными в стране, но это были не единственные богатые земли в Аргентине.

В 1850-х паровая энергия позволила морским судам подниматься к верховьям Параны, минуя неудобный для выгрузки Буэнос-Айрес. Города выше по течению ликовали, но Буэнос-Айрес был полон решимости не дать и дальше обходить себя стороной. Напряженность в отношениях с остальной частью страны не позволила Буэнос-Айресу войти в состав новой Аргентинской Конфедерации, созданной в 1853 году. Вместо этого Конфедерация разместила свою столицу в трехстах милях вверх по реке. И в то время как Альберди представлял Аргентинскую Конфедерацию в Европе, Митре служил Буэнос-Айресу. Великий город и его провинция оставались отделенными от остальной Аргентины до 1860 года. Когда войска Буэнос-Айреса под предводительством Митре наконец разгромили Конфедерацию, Митре стал президентом объединенной Аргентины.

Еще одним анти-Росистом, вернувшимся из изгнания, чтобы служить независимому Буэнос-Айресу в качестве директора школ, был Доминго Фаустино Сармьенто, самый влиятельный из либералов своего времени. Его трактат против Росаса «Цивилизация и варварство. Жизнеописание Хуана Факундо Кироги, а также физический облик, обычаи и нравы Аргентинской республики» (1845), написанный в Чили, стал классикой критики правления каудильо в Испанской Америке. Сармьенто впитал международную культуру, доступную через литературу и образование. Его любимой книгой, которую он изучал так же усердно, как и любой житель Филадельфии или Бостона, была «Автобиография» Бенджамина Франклина. В Чили, где он прожил большую часть 1830-х и 1840-х, Сармьенто работал учителем, клерком, горным мастером и редактором газеты, а позднее занялся организацией чилийских государственных школ. По вечерам он изучал английский и практиковался, переводя романы сэра Вальтера Скотта. Сармьенто создал первый учебник по правописанию и первый институт подготовки учителей в Чили, путешествовал по США и Европе, чтобы изучать методы обучения. Когда Митре стал президентом, Сармьенто вернулся в США дипломатическим представителем Аргентины. В 1868 году он сменил Митре на посту президента – фактически он был избран, пока находился в США, – и сошел с корабля в Буэнос-Айресе вместе с десятью бостонскими женщинами, которым поручил заниматься подготовкой учителей в каждой из десяти провинций Аргентины.

Государственное образование продвигали все без исключения либеральные правители Аргентины, но наибольший вклад внес Сармьенто. За один его президентский срок в школах стало почти вдвое больше учеников, было создано около сотни публичных библиотек. Сармьенто, в свою очередь, выбрал следующим президентом министра образования. Кроме того, либеральные усилия по содействию иммиграции наконец увенчались успехом. Иммигранты прибывали сотнями тысяч. За следующие десятилетия европейцы и европейская культура превратят Буэнос-Айрес в город, больше напоминающий Милан или Париж, чем Каракас или Лиму.

Обратившись к европейским моделям (особенно английским и французским), либералы отвергли традиционную аргентинскую культуру (особенно сельскую), как «невыносимо варварскую», а заодно и неевропейское расовое наследие. Деревенские жители, те же гаучо, часто имели смешанное происхождение – в той же мере коренное и африканское, в какой и европейское. Либералы середины XIX века считали смешение рас позором. Ведущие научные теории того времени основывались на расизме. Нравится нам это или нет, но именно так, по мнению лучших экспертов, выглядел прогресс. И, нравится нам это или нет, в большинстве стран Латинской Америки наблюдалось сильное расовое смешение. В этом заключалась «национальная трагедия», с которой столкнулись многие евроцентристские либералы. И как же они собирались с этим справляться?

К сожалению, Сармьенто, великий педагог, в расовых вопросах воплощал темную сторону латиноамериканского либерализма. Сармьенто был первым из многих аргентинцев, кто заработал литературную репутацию, описывая гаучо. В его знаменитых романах и очерках гаучо – опасные персонажи, способные на невероятные подвиги, но, подобно внушающим трепет динозаврам, обреченные на вымирание. В 1861 году в письме от Сармьенто Митре мы видим страшные слова, оправдывающие суровые меры против последователей мятежного каудильо: «Не пытайтесь экономить кровь гаучо. Это удобрение, которое нужно сделать полезным для страны. Кровь – единственное, что есть у этих человеческих существ». По правде говоря, Сармьенто не особенно верил в аргентинский народ, а его правительство считало фальсификацию выборов неотъемлемой чертой политики либеральной Аргентины.

В Бразилии с либерализмом тоже были проблемы, но типично бразильские. Там по-прежнему сохранялись монархия и рабовладение – два фактора, очевидно противоречащих либеральному мышлению. Кроме того, в Бразилии немалая доля свободного населения имела африканское и смешанное происхождение, что заставляло современных им либералов, находящихся под влиянием европейского «научного расизма», печально качать головами, будто говоря о неизлечимой болезни всей страны. Но если Бразилия могла стать либеральной, то и любая страна сможет.

Как это часто бывает, катализатором перемен стала война. Война Тройственного альянса 1865–1870 годов была ужаснейшей из всех когда-либо имевших место в Южной Америке. Победа Аргентины, Бразилии и Уругвая была воистину пирровой и нанесла при этом непоправимый ущерб проигравшему Парагваю. Под управлением Франсиско Солано Лопеса, диктатора, которого многие считали безумцем, Парагвай обзавелся мощной армией и сохранил некоторые контакты с внешним миром. Уверенный, что Аргентина, Уругвай и Бразилия угрожают его выходу к морю через Рио-де-ла-Плата, Лопес атаковал первым. Союзники сражались против него якобы в целях самообороны и ради свержения диктатора, но на деле они в не меньшей степени стремились к коммерческому, стратегическому и территориальному преимуществу. Униформа и оружие армий этой войны были подобны тем, что использовались в США в Гражданскую, и число погибших было столь же велико. В череде кровопролитных сражений союзники стерли парагвайцев в порошок. За время войны в Парагвае практически не осталось взрослых мужчин. Бразилия и Аргентина получили новые земли. Но кроме этого, в Бразилии война стала крушением иллюзий.

Бразильская империя призвала сотни тысяч добровольцев для борьбы с парагвайской «тиранией» во имя цивилизации. На словах вся бразильская нация в той или иной степени была вовлечена в либерализм, горячо одобряемый в Европе. Особенно бурно выражали поддержку британцы, которые рассчитывали получить лучший торговый доступ к Парагваю. Но победа над этой маленькой испано-американской республикой пришла так медленно и такой ценой, что поставила под сомнение превосходство бразильской цивилизации. А для многих бразильцев в условиях рабства крестовый поход против парагвайской тирании оказался бессмысленным. Когда началась война, в США рабство как раз отменили, что сделало Бразилию и контролируемую Испанией Кубу последними рабовладельческими обществами в Америке. Свободные чернокожие и даже некоторые рабы в поисках свободы пополнили ряды добровольцев, которые под звуки духовых оркестров отправились воевать в Парагвай. Противоречие было слишком очевидным.

После целого поколения летаргии бразильский либерализм начал восстанавливать позиции. Можно вспомнить, что бразильские консерваторы завоевали господствующее положение в политике еще в 1840-х. Либеральные идеи, как соглашался правящий класс в середине века, были слишком продвинутыми для общества, стоящего на рабстве и иерархии. С некоторой неохотой – хотя порой разочарование было скорее показным, чем реальным, – бразильская элита смирилась с привилегированной жизнью в заведомо отсталой стране, еще не готовой к демократии. Император Педру II, уже не подросток, но высокий статный мужчина с густой бородой, так и говорил.

Педру II, похоже, искренне верил в неготовность Бразилии обойтись без него и искренне сожалел о ней. Трудно представить себе императора, более непохожего на порывистого Педру I. Педру II был тихим и серьезным человеком в строгом костюме, похожим на английского банкира. Он серьезно относился к своим монаршим обязанностям и усердно работал, удерживая значительную, хотя и не абсолютную власть. Он мог назначать губернаторов провинций, членов кабинета министров, пожизненных сенаторов и представителей имперской знати, а мог распустить национальное собрание и назначить новые выборы. Хотя его личный стиль был консервативным, сам по себе Педру II был философским либералом и не поддерживал ни одну из двух партий Бразилии. Его веру в науку, инновации и прогресс невозможно было поколебать. О нем говорили, что, не будь он императором, он стал бы школьным учителем. Педру II много путешествовал по Европе и США, общался с такими учеными, как Луи Пастер, философами, как Ральф Уолдо Эмерсон, романистами, как Виктор Гюго, и изобретателями, как Александр Грэхем Белл. Педру II надеялся, что однажды Бразилия не будет нуждаться ни в монархии, ни в рабском труде, и в 1840 году освободил своих рабов. Когда годы спустя республиканцы, открыто предлагая положить конец монархии, снова появились на политической сцене Бразилии, Педру зашел так далеко, что сделал ведущего республиканского интеллектуала личным наставником своего внука.

Так же, как император, бразильская элита в теории поддерживала либерализм, но на практике придерживалась консервативных взглядов. Но в 1860-х годах времена в Бразилии, как и везде, начали меняться. Ряд консервативных лидеров, убежденных в необходимости реформ – и особенно в отмене рабства, – покинули строй и присоединились к либералам. Когда во время войны Тройственного альянса возник конфликт либерального премьер-министра с консервативным командующим армией, Педру встал на сторону последнего, что привело либералов в ярость. Либеральный манифест 1869 года призывал реформировать имперскую систему, чтобы сделать ее более демократичной, так же яростно, как призывал к постепенному освобождению рабов. Документ заканчивался угрозой: «Реформа или революция!» Еще более радикальная либеральная группа в том же году выпустила второй манифест, требуя ограничения власти императора и немедленной отмены рабства. Третий манифест в 1870-м также призывал к отмене рабовладения, свержению императора и созданию Бразильской республики. Пришлось отступить.

В 1871 году консервативное правительство поддалось давлению либералов и приняло закон о свободе рождения: рабы оставались рабами, но их дети рождались свободными. Поскольку работорговля прекратилась примерно в 1850‐м, закон говорил о стремлении рано или поздно положить конец рабству. Педру II был доволен. Но из-за торговли в 1830-х и 1840-х, когда в Бразилию привезли сотни тысяч молодых африканцев, рабство длилось бы еще десятилетия, а дети, официально рожденные свободными, все равно до совершеннолетия должны были работать на хозяина своей матери.

Хотя на протяжении большей части 1870-х и 1880-х правили консерваторы, прогресс постепенно завоевывал сердца и умы. Более прогрессивные производители кофе из Сан-Паулу начали нанимать сельскохозяйственных рабочих-иммигрантов, по большей части из Италии. Экспортная кофейная экономика способствовала росту городов. А городских бразильцев – лучше образованных, более космополитичных и не связанных напрямую с жизнью плантаций – было проще убедить в либеральном видении прогресса. Среди подписавших упомянутый выше республиканский манифест 1870 года были, например, десять журналистов, 13 инженеров и торговцев, 23 доктора права и медицины и только один плантатор.

В 1880-х годах рабство снова стало предметом политических дебатов. Ведущим представителем аболиционистов был либерал по имени Жоаким Набуку – знаменитость, чей портрет печатали даже на этикетках сигар и пива. Карнавальные шествия в Рио-де-Жанейро – и те поднимали тему аболиционизма. Набуку и другие либералы 1880-х говорили о моральных истинах, но сильнее всего осуждали рабство как препятствие на пути прогресса. Несомненно, рабство было пережитком прошлого. После 1886 года, когда испанцы отменили рабство на Кубе, прогрессивные бразильцы в одиночку несли международный позор. К этому времени в провинциях, не зависевших от кофе, рабов уже освободили, а с прибыльных кофейных плантаций рабы бежали тысячами. И наконец в 1888 году давление общества привело к полной отмене рабства без финансовой компенсации бывшим рабовладельцам. Педру в это время находился в Европе, поэтому «Золотой закон» подписала его дочь принцесса Изабел, сама аболиционистка. Четыре столетия рабства наконец завершились.

А в следующем году рухнула и бразильская монархия, еще один устаревший институт. Перемены буквально витали в воздухе. У высокопоставленных армейских офицеров накопились претензии к имперскому правительству, отмена смертной казни оскорбила самых упорных и стойких монархистов, и республиканские активисты увидели свой шанс. Постоянные неудачи на выборах не ослабили их влияния в армии. Республиканец Бенжамин Констан Ботелью де Магальяйнс, наставник императорского внука, к тому времени стал знаменитым профессором бразильской военной академии, благодаря чему мог направлять недовольство армии и связывать его с деятельностью республиканцев. В ноябре 1889-го военные провозгласили республику. Педру и его семья тихо уехали в Европу, и телеграфные провода разнесли эту новость по всей стране, вызвав удивление, но и немедленное признание. Бразильцы единогласно склонились перед «неизбежным маршем прогресса», как будто давно считали, что императору пора уйти, но были слишком вежливы, чтобы ему об этом сказать.

К концу столетия либерализм в той или иной форме стал официальной идеологией каждой латиноамериканской страны. Среди правящих классов региона царило уверенное согласие, которое поддерживал городской средний класс. Прогресс по образцу Англии, Франции или США был в порядке вещей. Наконец наступил длительный период стабильной либеральной гегемонии.

Течения

Международные войны

Между странами Латинской Америки за всю ее историю произошло всего несколько крупных войн, но их влияние на вовлеченные страны оказалось невероятно мощным. Мексика потеряла огромные территории в войне с США (1846–1848). Война Тройственного альянса (1865–1870) привела к национальному шоку в Бразилии, сплотила Аргентину и практически ликвидировала несчастный Парагвай: и Аргентина, и Бразилия забрали часть его территории, чтобы компенсировать свои затраты на эту войну.

Спустя восемь десятилетий парагвайцы снова вступили в войну, но в этот раз одержали победу. Чакская война (1932–1935) разразилась из-за пустынного региона удушающей жары и периодических наводнений, чередующихся с засухами, к западу от реки Парагвай. Вопрос владения этой практически пустыней долго тлел между парагвайцами и боливийцами, но мгновенно вспыхнул, когда в 1920-х там нашли нефть. Солдатам с боливийских высокогорий пришлось очень нелегко в тяжелых и непривычных условиях Чако. Победа Парагвая удвоила территорию страны и сотворила чудо с национальной гордостью. Надо сказать, что Чакская война оказалась единственным крупным столкновением между американскими странами в XX веке.

Поражение Боливии в Чако стало очередным тяжелым ударом для страны, проигравшей в двух предыдущих войнах на Тихоокеанском побережье. Война против Перуанско-Боливийской Конфедерации (1836–1839) началась из-за объединения Перу и Боливии под руководством метиса-каудильо Андреса де Санта-Круса. Министр правительства Чили Диего Порталес, обладавший большим влиянием, чем даже президент, отказался мириться с этим объединением и начал полномасштабную атаку, в итоге разгромив Санта-Круса и положив конец Конфедерации.

Полвека спустя Чили снова победила – во Второй Тихоокеанской войне (1879–1884). Эта война, чем-то похожая на войну в Чако, велась из-за пустынной зоны, спор за которую обострился после обнаружения там полезных ископаемых. Этой зоной была пустыня Атакама – участок Тихоокеанского побережья длиной в шестьсот миль, за все свое существование не видевший ни капли дождя. Испанские колониальные границы в этом регионе никогда не были четкими. После обретения независимости Боливия претендовала на эту часть побережья, так же как Перу и Чили. К 1870-м все три страны продавали концессии на добычу месторождений нитрата натрия в Атакаме. В 1879 конфликты из-за этих концессий привели к нападению Чили на Перу и Боливию и к потере обеими немалых территорий, включая единственный выход Боливии к морю. Чили же получила землю, богатую ресурсами: нитраты региона Атакама будут обеспечивать основу доходов чилийского правительства следующие 40 лет.

Тур по Латинской Америке

Несмотря на все сходство, страны Латинской Америки очень отличаются друг от друга. Короткий тур по региону позволит раскрыть их особенности.

Мексика

Мексика – настоящее сердце Америки, одно из первых мест окультуривания растений, родина кукурузы, фасоли, помидоров, шоколада и авокадо. Благодаря в том числе этим ресурсам к 1492 году центральная Мексика была самым густонаселенным регионом Америки. Об этом наследии древности напоминает и поистине уникальная современная мексиканская кухня.

На самом деле Мексик много. Для начала можно обратиться к простой трехчастной схеме: север, центр и юг. Север – самый современный и процветающий регион. Добыча серебра, первая масштабная индустрия в регионе, привлекла действительно очень много переселенцев. Со временем основные экономические достопримечательности региона стали ассоциироваться с США. Железные дороги, горнодобывающие предприятия, животноводство и в конце концов все сельское хозяйство и вся промышленность соединили север Мексики с ее динамичным северным соседом.

Центральное нагорье, окружающее Мехико, представляет собой второй регион – центр. Здесь, на высокогорных плато, империи строились задолго до прихода испанцев, и «новички» выбрали центром собственного проекта колонизации то же самое место. Как следствие, население центральных горных районов состоит в основном из метисов.

В третьем регионе, Южной Мексике, на сегодняшний день проживает больше всего представителей коренных народов. Неудивительно, что тяжелое наследие угнетения – бедность – здесь заметнее, чем в двух других регионах. Индексы развития – суммарный показатель уровня жизни – на юге самые низкие по всей стране.

Покинув Мексику и продвигаясь на юг, мы встретим пять республик Центральной Америки: Гватемалу, Сальвадор, Гондурас, Никарагуа и Коста-Рику. Эти пять стран, каждая размером с провинцию, когда-то были одной республикой – Соединенными Провинциями Центральной Америки. История их соседей, Панамы и Белиза, максимально отлична от истории Соединенных провинций. Панама, некогда провинция Колумбии, стала независимой только в 1903 году, что сделало ее самой молодой латиноамериканской страной. Белиз же был английской колонией и вообще не считается ни Центральной Америкой, ни даже Латинской Америкой.

Вторым именем Гватемалы могло бы быть «Земля майя», поскольку на языках майя до сих пор говорит около 40 % населения страны. Простершиеся на севере Гватемалы обширные древние города, по большей части до сих пор не раскопанные, когда-то были вершиной майяской цивилизации. Многочисленные оседлые племена привлекли внимание испанских завоевателей вскоре после уничтожения ацтеков, но Гватемала не обладала ключевым сокровищем Мексики – серебром, – и потому до последнего оставалась второстепенной колонией в составе Испанской империи. Богатство Гватемалы заключалось не в драгоценных металлах, а в самих майя. Королевство Гватемала, как его называли в колониальный период, включало всю Центральную Америку, но территория современной Гватемалы была его сердцем.

Плотность населения Сальвадора сделала его главным соперником Гватемалы в колониальной Центральной Америке. После обретения независимости Сальвадор стал оплотом либералов, конкурирующим с оплотом консерваторов в Гватемале. А после 1870 года Сальвадор, образец интенсивного производства кофе на современных плантациях, прославился самой динамичной экономикой в Центральной Америке.

Гондурас во многих отношениях принадлежит скорее глубоким водам Карибского моря, чем материку. В колониальный период испанцы нашли немного золота на его нагорьях, но этого было недостаточно, чтобы сделать Гондурас богатым. Лишь в конце XIX века американские банановые компании основали на карибском побережье Гондураса свои анклавы и плантации. Сегодня Гондурас – редкая латиноамериканская страна, население которой по-прежнему остается по большей части сельским. Как и в Сальвадоре и Никарагуа, здесь преобладают метисы.

Никарагуа не раз обсуждали как вероятное место для межокеанского канала наподобие Панамского. Британцы в XIX веке, доминируя на карибском побережье страны, соперничали с США за влияние в Никарагуа в целом, благодаря чему английский язык распространился во всей республике, а в карибском порту Блуфилдс и вовсе стал языком повседневного общения. Однако основные города Никарагуа расположены на тихоокеанской его стороне.

Коста-Рика, последняя из пяти республик Центральной Америки, долгое время казалась исключением из всех закономерностей: страна с очень малой долей коренного населения; страна, в которой не доминируют крупные поместья и плантации; страна, не разрушенная жестокой диктатурой, революцией и реакцией в конце XX века. Сейчас идеально выстроенная система тропических парков и лесных заповедников Коста-Рики – настоящий магнит для экотуристов. В большей степени согласуется с общей картиной Центральной Америки историческое существование крупных банановых плантаций вдоль побережья Карибского моря, принадлежавших американцам, на которых трудились в основном рабы африканского происхождения. Фактически в культурном отношении «карибским» выглядит все восточное побережье Центральной Америки.

Карибский бассейн представляет собой плавильный котел, в который насыпали английский, французский, голландский и восточно-индийский, а также испанский и африканские языки, нравы и влияние. Латиноамериканские страны Карибского бассейна – это три испаноязычные страны Больших Антильских островов.

Куба – безусловно, самый крупный из этих островов – занимает половину территории Карибского бассейна. Тесные торговые отношения связывали Кубу и США с начала XIX века. На протяжении большей части столетия Куба оставалась испанской колонией, но капитал США уже перетекал на кубинские сахарные плантации, а кубинская хабанера оживляла массовую культуру США. Кубинцы в свою очередь заменили корриду бейсболом еще до разрыва с Испанией. Однако политические отношения Кубы и США осложнились, когда США вступили в войну Кубы за независимость (1898).

Доминиканская Республика и франкоязычное Гаити делят второй по величине из Больших Антильских островов – Эспаньолу, откуда века назад началась испанская колонизация Америки. История Доминиканской Республики, переходившей из-под контроля одной имперской державы под контроль другой, обладает всеми характерными чертами карибской истории в целом. Зарождающаяся Доминиканская Республика была настолько нестабильной, что в 1860-х Испания на несколько лет фактически вернула себе колонию. Сложные отношения с Гаити – еще одна вечная тема в истории Доминиканской Республики.

Бо́льшая часть Пуэрто-Рико, последнего из Больших Антильских островов, представляет собой несколько горных хребтов, множество отрогов которых формируют россыпь долин, а крутые склоны изолируют их даже на небольших расстояниях. Столица, Сан-Хуан, в колониальный период была морским оплотом Испании, и вместе с Кубой Пуэрто-Рико оставался под контролем Испании почти весь XIX век, даже после того, как остальная часть Испанской Америки получила независимость. Войска США оккупировали Пуэрто-Рико и Кубу в 1898 году, но в отличие от Кубы Пуэрто-Рико так и не стал независимой страной. Вместо этого он был в конце концов присоединен к США, хотя и как «ассоциированное содружество», а не как штат.

Венесуэла была первым плацдармом Испании на материковой части Южной Америки. Во многих отношениях это карибская страна. В отличие от андской столицы соседней Колумбии, столица Венесуэлы Каракас, как и ее исторически важные сельскохозяйственные регионы, выстроена близ побережья Карибского моря. Большинство венесуэльских акцентов звучат на карибский лад, и люди африканского происхождения встречаются здесь так же часто, как и повсюду на берегах Карибского моря. Для венесуэльских любителей спорта бейсбол важнее футбола. Но у Венесуэлы есть и другие лица. Окраинные хребты Анд, пусть и сравнительно невысокие, дают стране горный регион, граничащий с Колумбией. Поймы великой реки Ориноко составляют третий регион исторического значения, отчасти объединяющий Венесуэлу и Колумбию. Тем не менее между соседями, имеющими много общего, отношения напряженные. Например, процветание Венесуэлы, основанное на добыче нефти, долгое время привлекало иммигрантов из Колумбии, и многие в поисках лучшей жизни въезжали в Венесуэлу без визы, создавая иммиграционные проблемы, аналогичные тем, что существуют сейчас между Мексикой и США.

Колумбия в региональном отношении еще более разнообразна. Население сконцентрировано в Андах, которые разделяются на три параллельных хребта, образуя длинные глубокие долины, разные по климату, кухне, образу жизни и акценту. Андский регион – основной ориентир для жителей Колумбии. Считается, что в зависимости от регионального происхождения колумбийцы будут говорить, выглядеть и действовать по-разному. Региональные стереотипы – естественное явление во всей Латинской Америке (как и во всем мире), но их изобилие и интенсивность в Колумбии необычны. Частично их создала колумбийская география, изолировав группы жителей друг от друга. Но частично каждая региональная идентичность в какой-то момент стала проектом, разработанным в рамках фольклора, повторяемым в юморе и подкрепленным политикой. Национальное государство Колумбии исторически было слабым, зачастую неспособным объединить разрозненные территории и управлять ими, в середине XIX века неуправляемые регионы даже стали ненадолго практически независимыми республиками в составе рыхлой национальной конфедерации. Этот географический и исторический фон помогает объяснить распространенность во второй половине XX века вооруженных группировок, способных противостоять национальному контролю.

Страны Анд

Эквадор, так же как Перу и Боливия, – страна в основном андская. Высокогорные долины были домом для большей части эквадорского населения со времен инков и до 1960‐х, и язык инков там до сих пор широко распространен. Географически Анды делят Эквадор на три контрастирующие части: высокогорье со столицей Кито в центре страны; Амазонская низменность на востоке и прибрежный регион Тихого океана на западе.

Перу исторически лежит в сердце Андской Америки. До испанского завоевания оно было центром обширной империи инков с горной столицей Куско, а после – центром колонизации. Первоначально Перу также было богатейшей испанской колонией. Однако к 1800 году, накануне независимости, Перу уже пришло в упадок, затмеваемое мексиканским богатством, населением и авторитетом. Независимое Перу так и не вернуло себе ни известность, ни положение времен колониального расцвета.

География Перу практически такая же, как и в Эквадоре. Прибрежная равнина представляет собой узкую пустыню, протянувшуюся вдоль Тихого океана, с надвигающимися песчаными дюнами и небольшими долинами вокруг устьев рек, где создаются плоские и плодородные аллювиальные конусы – и условия для орошаемого земледелия. В этих оазисах, разбросанных по побережью, задолго до инков обитали коренные цивилизации, и до сих пор они важны для перуанского сельского хозяйства. Но большинство перуанцев живет на обширных высокогорных плато, к которым круто поднимаются от побережья склоны андских хребтов. Здесь многие до сих пор говорят на языке инков – кечуа. Наконец, восточные низменности Перу – амазонский регион – были включены в национальную жизнь сравнительно недавно.

Плотность сельского населения сделала Боливию средоточием жизни коренных народов Америки. Основной язык оседлых племен Боливии, аймара, по важности уступает только кечуа. Огромный серебряный рудник в Потоси был самым богатым местом во всей Испанской империи XVII века. Андское нагорье Боливии представляет собой исключительно высокое и широкое плато – альтиплано. Восточная низменность экономически сосредоточена вокруг процветающего города Санта-Крус, который предпочитает считать себя отдельной страной. Боливия участвовала в нескольких международных войнах и все их проиграла, а в 1880-х Чили захватила узкую полосу тихоокеанского побережья, соединявшую Боливию с морем. Сегодня большая часть импорта и экспорта Боливии вынужденно идет через ее бывшую территорию с разрешения Чили.

Географический профиль Чили уникален. Ее невероятная протяженность включает зоны самых экстремальных условий: от пустыни на севере до залитого дождями и покрытого ледниками юга. Основная часть населения Чили всегда концентрировалась в центральной долине с умеренным климатом, подходящим для производства знаменитых вин, к югу от Сантьяго. Анды, отделяющие Чили от Аргентины, не оставили особенного отпечатка в национальной жизни – море было важнее. После обретения независимости в 1810 году колониальная изоляция Чили внезапно закончилась: регулярное появление кораблей из нескольких торговых стран Северной Атлантики не оставило от нее и следа. В свою очередь относительное процветание и компактность поселений довольно рано обеспечили политическую стабильность. Лишь город Консепсьон на южной оконечности центральной долины время от времени бросал политический вызов своему антиподу Сантьяго, расположившемуся на северном краю.

Об Аргентине с умеренным климатом, напоминающим о центральной долине Чили, говорят: «город и нация». Буэнос-Айрес, ее столица и один из крупнейших портов Атлантики, раскинулся на берегу Рио-де-ла-Плата как южноамериканская, во много раз увеличенная версия Чикаго. Столичный мегаполис вобрал в себя примерно половину населения Аргентины и бесчисленное множество иммигрантов. Гостям из США город напоминает Европу, а вот интерьеры – все же скорее Латинскую Америку. За пределами столицы простерлась пампа, безграничный плоский горизонт плодородных, хорошо орошаемых сельскохозяйственных земель: Аргентина – одна из величайших житниц мира. А еще дальше к Андам тянутся широкие засушливые равнины. Пампа была домом для стад крупного рогатого скота и пастухов гаучо, затем для итальянских иммигрантов, выращивающих пшеницу, и их городских потомков, любителей танго, составляющих более привычный нам международный профиль Аргентины. В колониальный период гористая северо-западная часть страны была всего лишь поясом поддержки для рудников Потоси, и до сих пор весь северо-запад сохраняет андский колорит как физически, так и культурно.

Уругвай, крошечная республика к северу от Буэнос-Айреса, больше всего похож на что-то вроде затерянной провинции Аргентины. Столица Уругвая Монтевидео с прекрасной природной гаванью по архитектуре и атмосфере напоминает своего рода Буэнос-Айрес в миниатюре. На протяжении XIX века стада уругвайского скота, за которыми, как и в Аргентине, присматривали гаучо, конкурировали со стадами провинции Буэнос-Айрес, пока на рубеже XX века обе области не изменила европейская иммиграция.

Парагвай расположен неподалеку, и его название звучит похоже, но на Уругвай он совершенно не похож. Испанская колонизация коснулась этой страны, расположенной в самом сердце континента, довольно рано, когда внимание пенинсуларов принадлежало в основном побережью. Причиной послужили сравнительно большие племена местных жителей – индейцев-гуарани. Парагвай стал самым значительным испанским форпостом в глубине континента и при этом – страной метисов, говорящей по большей части на гуарани. Использование языка коренных народов всем колониальным обществом было редкостью в Латинской Америке, в этом отношении Парагвай – наиболее яркий пример.

Бразилия – это единая Португальская Америка, не расколовшаяся после обретения независимости, как это произошло с Испанской Америкой. Крупнейшая в мире португалоязычная страна, исторически Бразилия на удивление мало торговала с соседними испаноязычными странами напрямую и не пыталась наращивать другие контакты. Даже сегодня бразильцы и американцы испанского происхождения, как правило, не слушают музыку и не читают литературу друг друга, будучи настроенными на Европу и США гораздо сильнее. Как и в случае с Колумбией, ключ к пониманию Бразилии дают региональные контрасты. Наиболее привлекательна для туристов колониальная столица и афро-бразильская культурная Мекка – Салвадор (Баия), расположенный на северо-востоке, в одном из крупнейших регионов страны. Северо-восток включает длинные участки атлантического побережья, где сахарные плантации оставили горькое наследие богатства и бедности. Но еще на северо-востоке лежит засушливый регион сертан, который мы помним по экономике скотоводства и периодическим засухам, занимающий большую часть внутренней Бразилии. Когда-то именно северо-восток был экономическим центром колониальной Бразилии, но к началу XX века центр переместился на юго-восток, где выросли крупнейшие города Бразилии – Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу. Действительно хорошая современная инфраструктура и ведущие отрасли промышленности сделали юго-восток магнитом для иммигрантов. Крайний юг, еще один «позднецветущий» регион бразильской жизни, сейчас тоже характеризуется благоприятными показателями развития и населением, заметно изменившимся за счет иммиграции. Еще позже расцвели регионы, расположенные далеко от побережья: как север Амазонии, где за последние десятилетия было создано несколько новых штатов, так и запад, где агрессивная экспансия агробизнеса сформировала зону, получившую название «Сойландия».

7

Неоколониализм

Либеральный план сделать Латинскую Америку похожей на Европу или США частично увенчался успехом. Но прогресс оказался иным, нежели от него ожидали. Действительно, произошли масштабные изменения, повлиявшие на жизнь каждого: богатых и бедных, городских жителей и сельских. Крупные латиноамериканские города лишились колониальной брусчатки, белых оштукатуренных стен и красных черепичных крыш, обернувшись современными мегаполисами, похожими на все остальные города-гиганты. Покачивались трамваи, звенели телефоны, мелькали кадры немых кинолент – от Монтевидео и Сантьяго до Мехико и Гаваны. Чудесным образом множились железные дороги, экспортировались тонны сахара, кофе, меди, зерна, селитры, олова, какао, каучука, бананов, говядины, шерсти и табака. Неадекватные сооружения в Буэнос-Айресе и других портах сменились современными.

Землевладельцы и городской средний класс процветали, но жизнь сельского большинства если и улучшилась, то незначительно. Напротив, аграрный капитализм опустошил деревню и разрушил традиционный образ жизни, обедняя сельское население и духовно, и материально. Из Великобритании и США прогресс принес новую разновидность империализма, и те же страны, что формировали Прогресс для Латинской Америки, теперь помогли внедрить его, а порой, что греха таить, получали от него и материальную выгоду, и репутационную. Иностранное влияние было настолько обширным и мощным, что латиноамериканские историки называют 1880–1930 годы неоколониальным периодом.

Несмотря на многочисленные преобразования, ни подчиненное положение Латинской Америки по отношению к европейским странам, ни ее базовая социальная иерархия, созданная колонизацией, не изменились. Нормой оставались иерархические расовые и классовые отношения, в рамках которых те, кто находится наверху, получают решающее преимущество и авторитет благодаря внешним связям. Там, где когда-то испанцы и португальцы сходили на берег с раздражающим выражением превосходства на лицах и королевскими рескриптами о назначении в руках, теперь являлся англоговорящий господин с тем же превосходством и королевскими деньгами, прибывший, чтобы давать ссуды или инвестировать в банки, железные дороги и портовые сооружения. Будь то в 1790 или 1890 году, элита Латинской Америки проглатывала это и принимала гостей с подобающим радушием. Все знали, что статус и процветание «порядочных людей» в конечном счете зависят от иностранцев. Девять десятых их богатства было получено за счет торговли на рынках Европы и США, а их высокомерие, их притязания на безоговорочное превосходство складывались из португальской внешности, австрийского хрусталя и парижских каникул сыновей. Неоколониализм царил не только в отношениях между странами, но и в пределах каждой страны – не правда ли, знакомое Латинской Америке явление?

Великий экспортный бум

Латиноамериканская элита и средний класс немало выиграли от прогресса. Прежде всего они извлекли выгоду из экспортного бума, более чем полувекового быстрого и устойчивого экономического роста, равного которому в Латинской Америке не было ни до, ни после. Экспорт Мексики, по-прежнему включавший серебро наряду с сахаром, кофе и хлопком, удвоился, а к концу XIX века удвоился снова. Фактически общий объем мексиканской торговли в период с 1877 по 1910 год вырос на 900 %. К началу XX века Бразилия производила две трети кофе, потребляемого в мире, и кофе полностью доминировал в бразильском экспорте. Куба окончательно попала в зависимость от единственного своего урожая, но какого урожая! К 1929 году производство сахара на Кубе достигло ошеломляющих 5 000 000 тонн. Затем последовала сага о чилийском горнодобывающем производстве – нитратов, меди, железа – стоимостью в сотни миллионов долларов. И так далее, и так далее. Величайшим чудом из всех была Аргентина: если в 1876 году Аргентина экспортировала 21 тонну пшеницы, то к 1900‐му – в 1000 раз больше. И до 1920‐х экспорт и в этой стране продолжал стремительно расти.

От Гватемалы (кофе) и Гондураса (бананы) до Эквадора (какао) и Боливии (олово) – в 1870–1930 годах в каждой маленькой стране Латинской Америки произошла собственная версия великого экспортного бума. Общая длина железнодорожных путей в регионе – неотъемлемой части экспорта, поскольку железные дороги строились в первую очередь для перевозки товаров, – в период с 1870 по 1900 год выросла с 2000 до 59 000 миль.

Непосредственными бенефициарами экспортного богатства стали крупные землевладельцы, стоимость собственности которых с приближением железнодорожных путей резко возрастала. Бенефициарами оказались и горожане среднего класса – квалифицированные специалисты, торговцы и клерки, – выполнявшие второстепенные функции в импортно-экспортной экономике. Этим людям прогресс в равной мере открыл культурные горизонты и принес материальное обогащение. Тем не менее они составляли только крошечную часть населения Латинской Америки. В период с 1880 по 1930 год средний класс рос очень быстро, но даже средний класс Аргентины (возможно, самый крупный в регионе к 1930 году) составлял от четверти до трети населения. Для Латинской Америки был более характерен средний класс Мексики: около 1 000 000 мексиканцев к 1900 году работали клерками в офисах, катались на велосипедах и слушали американскую музыку в стиле регтайм; остальную часть городского населения – еще около 300 000 – составлял небольшой рабочий класс: повара, прачки, сапожники, полицейские и т. д. Тем временем 8 000 000 сельских жителей, в основном представителей коренных народов, для которых вторая рубашка уже была роскошью, потели на залитой солнцем земле, производя все то, что страна продавала. Из-за прогресса их жизнь стала только тяжелее.

Появление железных дорог в Мексике принесло выгоду все тем же владельцам крупных поместий, поскольку стоимость недвижимости выросла. Оно же согнало крестьян с земли, позволив помещикам расширить свои владения, сделать безземельных крестьян своими работниками и снова умножить прибыли. Несмотря на официальную отмену общинной собственности в 1850-х, на протяжении 1860–1870‐х многим деревенским общинам удавалось сохранить свои земли. Но теперь повсюду, где разворачивались рельсы и открывали путь локомотивам, изрыгающим шипящий пар и дым, крестьянские деревни вынуждены были отдавать земли жадным владельцам асьенд, которые могли лишить их права выкупа или подкупить судью. Хотя в 1910 году Мексика все еще была преимущественно сельской страной, владели землей едва ли 3 % населения. Большинство деревенских мексиканцев жили и работали батраками на больших, а порой и по-настоящему огромных асьендах. Всего один яркий до крайности, но показательный пример: третью всей земли мексиканского штата Колима владели всего три семьи.

Коренные жители Анд в неоколониальный период тоже потеряли свои земли. Практически всем безземельным сельским жителям Латинской Америки, век за веком выращивавшим себе еду и удовлетворявшим почти все остальные потребности с помощью натурального хозяйства, теперь негде было сажать картофель, маниоку, кукурузу и бобы. По мере роста экспортной прибыли владельцы асьенд и плантаций приобретали все больше и больше земли. Покупая государственную землю, они выселяли семьи, которые жили там порой в течение нескольких поколений, но без оформленного по закону права собственности. Владельцы поместий заставляли рабочих трудиться усерднее, засеивать и обрабатывать все большие площади с прицелом на экспорт, и тем оставалось все меньше времени и места для выращивания собственной еды. Работникам часто платили слишком мало, и заработанного не хватало, чтобы прокормить семью. Сводя концы с концами, женщинам и детям, которые раньше оставались дома, готовили, чинили, ухаживали за цыплятами, садом и огородом, теперь приходилось тоже выходить в поле и работать под присмотром надзирателя. А чтобы получить возможность закабалить еще и тех, кто работе за гроши предпочитал вообще обходиться без платы, жаждущие рабочей силы землевладельцы добились принятия законов о «бродяжничестве». Таким образом, великий экспортный бум обогатил землевладельцев за счет сельской бедноты.

В Аргентине итальянские иммигранты демонстрировали чудеса в выращивании пшеницы, но лишь в исключительных случаях им удавалось приобрести собственную землю: зачем владельцам было ее продавать? Некоторые вернулись в Италию, но большинство уехали в города, прежде всего в Буэнос-Айрес. Шумные безродные гаучо тоже исчезли из пампы, когда ее преобразили проволочные заборы и новые английские породы крупного рогатого скота и овец. В 1876 году первый корабль-рефрижератор доставил в Европу аргентинскую говядину: торговля охлажденным мясом была гораздо более прибыльной, чем вяленым во времена, когда еще не было охлаждения. К 1900 рефрижераторные суда исчислялись сотнями.

В тропиках процветал кофе, создавая сразу несколько неоколониальных ландшафтов. После отмены рабства на темно-красных почвах Сан-Паулу его выращивали итальянские иммигранты, потому что освобожденные рабы не хотели иметь ничего общего с плантациями. И даже их привлечь к работе, которую недавно выполняли рабы, удалось лишь пойдя на уступки, например, разрешив рабочим выращивать собственный урожай между рядами кофейных кустов. Итальянские рабочие в Сан-Паулу не просто заставили экспортный бум работать на них, но и добились в этом необычайного успеха. И все же они, как и сельскохозяйственные рабочие-иммигранты в Аргентине, в конце концов переезжали в город.

Кроме тропического солнца и горного воздуха Колумбии и Венесуэлы, Центральной Америки и Карибского бассейна кофе охотно рос в Гватемале, Сальвадоре и на юге Мексики. Там коренные жители работали на плантациях, принадлежащих иностранцам, по большей части немцам. И кофе же способствовал росту сельского среднего класса в горных районах Колумбии, Коста-Рики и Пуэрто-Рико: плантации – всегда плохая новость для сельскохозяйственных рабочих, но кофе дает достойную прибыль и на семейных фермах. За кофе последовал табак, весьма деликатная культура, процветающая при мелкомасштабном производстве: он стал основой богатства мелких производителей Бразилии и Кубы.

Производство и добыча сахара, напротив, всегда были масштабными и индустриализированными, безжалостно деля общество на богатых и бедных. К концу XIX века промышленные монстры – огромные сверкающие сахарные заводы с высокими дымовыми трубами и собственными железнодорожными депо – высились левиафанами среди тростниковых полей северо-востока Бразилии, на перуанском побережье и в Карибском море. Владельцы сахарных заводов, как прежде бразильские сеньоры энженьо, полностью доминировали в сельской экономике по той же причине: для производства сахара решающее значение имеет немедленная переработка урожая. Заводы устанавливали цену, и у производителей не было иного выбора, кроме как платить ее. Полевые фабрики превратили резчиков тростника в промышленных рабочих. Их заработная плата была низкой, да и ту они получали только часть года, а другую проводили безработными – кубинцы называли это «мертвым временем». Горнодобывающая промышленность в Мексике, Перу, Боливии и Чили представляла собой такую же капиталоемкую деятельность влиятельных компаний, нанимавших тысячи рабочих за установленную низкую плату. Из-за высоких расходов кубинские заводы по переработке сахара, нефтяные скважины, перекачивающие нефть Мексики и Венесуэлы, глубокие шахты в высокогорье Анд, как правило, принадлежали иностранцам. Серро-де-Паско в Перу – огромный современный горнодобывающий комплекс американской медной корпорации – располагался на высоте 12 000 футов среди скопления крохотных земляных хижин, где жили горняки: по сути, это был Потоси XX века.

В тропических лесах Амазонии неоколониализм привел к каучуковой лихорадке. Млечный сок каучукового дерева использовался в основном в США для производства шин. Сборщики каучука жили изолированно вдоль речных берегов в глубине Амазонии. В Бразилии сборщиками были в основном переселенцы из сертан на северо-востоке. В колумбийской, эквадорской и перуанской частях бассейна Амазонки полуоседлых индейцев часто терроризировали, заставляя заниматься наемным трудом, нежеланным и совершенно им не нужным. Работники получали мизерную плату, которой едва хватало на оплату еды и простых бытовых вещей – и даже их приходилось покупать у компании-работодателя, чьи пароходы периодически привозили снаряжение и забирали каучук. Эта торговля приносила огромную прибыль: к 1910 году на долю каучука приходилась четверть экспортных доходов Бразилии. Каучуковым баронам было буквально некуда девать деньги. (Почему бы не отправить рубашки на стирку в Париж?) В Манаусе, единственном бразильском городе, расположенном в 1000 миль вверх по реке посреди непроходимого леса, каучуковые бароны выстроили оперный театр и приглашали на гастроли оперных артистов – едва ли не единственным, кто им отказал, стал бессмертный тенор Энрико Карузо.

Тем временем коренное население каучуковая лихорадка буквально выкашивала, племена вымирали от европейских болезней и алкоголя. Затем к 1920-м годам каучук из Малайзии окончательно обрушил цены на амазонский. Бароны ушли вниз по реке и не вернулись, а сборщики нашли другие способы выжить. Лишь оперный театр Манауса остался немым напоминанием о капиталистическом понимании прогресса.

Бананы были еще одним неоколониальным кошмаром – на этот раз для пальмовых побережий Карибского моря. Американские банановые компании процветали в 1880-х и 1890-х, превратившись в первые в мире транснациональные корпорации. К началу XX века некоторые из них объединились в United Fruit Company, банановую империю, запустившую щупальца в Коста-Рику, Гондурас, Гватемалу, Никарагуа, Панаму, Колумбию и Венесуэлу. Экономическая мощь банановых компаний намного превосходила мощь правительств небольших принимающих стран. Несколько из них United Fruit буквально превратила в «банановые республики», позволяя себе контролировать губернаторов, членов кабинета министров и даже президентов за счет содержимого глубоких корпоративных карманов. Банановые компании приобрели миллионы акров земли для плантаций, еще миллионы – для будущего использования и еще миллионы – просто для того, чтобы предотвратить возможную конкуренцию. Иногда строители железных дорог использовали землю вдоль путей (предоставленную компаниям в качестве стимула) для разведения банановых плантаций. Иногда банановые компании прокладывали собственные рельсы. В любом случае быстрая транспортировка деликатных фруктов была непременным условием бананового бизнеса.

Банановые компании создали корпоративные города, населенные менеджерами, инженерами и агрономами из США – разумеется, с семьями: миниатюрные кварталы аккуратных американских коттеджей с верандами и тщательно ухоженными лужайками, практически изолированные от окружающей их страны. Доставив в США бананы, корабли компании возвращались с газетами, одеждой, кинопленками, велосипедами и продуктами, позволяя новым колонизаторам жить так, будто они и не покидали дом. Эти изолированные банановые анклавы, конечно, не способствовали развитию принимающих стран. Такие компании, как United Fruit, держали руководящие должности для белых американских сотрудников и нанимали «туземцев» для работы с мачете. Губернаторам и министрам, конечно, были выгодны теплые отношения с представителями компаний. Тот, кто продавал землю банановым компаниям, тоже получал прибыль. Компании платили налоги на неизменно выгодных для себя условиях. А когда эти огромные транснациональные корпорации уходили – из-за паутинной болезни[45], убившей плантацию, или новой корпоративной стратегии, – все, что оставалось после них, – это бывшие сборщики бананов: без работы, без земли, без образования и без пары пальцев.

Неудивительно, что сельские жители мигрировали в города, когда их прежними землями завладел аграрный капитализм. В начале XX века этот поток еще не стал наводнением. Население Мехико, одного из крупнейших городов планеты, на рубеже веков не превышало 350 000 жителей. Ни в Боготе, ни в Лиме не насчитали бы больше 100 000. Собственно, во всей Латинской Америке в те годы население было сравнительно небольшим и преимущественно сельским – всего около 63 000 000 человек. Тем не менее города неуклонно росли, а те города, которые привлекали новых жителей из сельской местности и европейских иммигрантов, росли как на дрожжах. Ко времени падения Росаса в 1852 году в Буэнос-Айресе было около 100 000 жителей. К концу неоколониального периода, примерно в 1930‐м, – 2 000 000. В 1900‐м это был крупнейший город Латинской Америки с населением в 600 000 человек. Рио-де-Жанейро, магнит для португальских, итальянских и испанских иммигрантов, занимал второе место с населением численностью чуть менее 500 000. Далее следовали Монтевидео, Сантьяго, Гавана и Сан-Паулу примерно с 250 000 жителей каждый. Надо заметить, что к этому времени практически все столицы региона обзавелись электричеством, телефонными линиями и трамваями. Буэнос-Айрес, Мехико и Рио строили великолепные бульвары по парижскому образцу.

В большинстве неоколониальных городов Латинской Америки – за вычетом, конечно, четырех-пяти самых крупных – не было фабрик и дымящих заводов. Индустриализация в бо́льшую часть региона пришла позже, а до того небольшие города и поселки были в основном торговыми и административными центрами, средоточием развлечений и услуг. Теперь они полнились суетой: семьи землевладельцев тратили прибыль от экспортного бума.

На деньги, которые приносили шахты, продажа скота и урожая, покупались особняки, прекрасная мебель, фортепьяно, фарфор, произведения искусства, в конце концов даже автомобили. По всей Латинской Америке семьи землевладельцев входили в XX век с волнующим ожиданием новых горизонтов. Процветание позволило им постепенно стать горожанами, оставив асьенду или плантацию под присмотром наемного управляющего или деревенского кузена. Возвращались они лишь изредка, на несколько дней, чтобы откушать деревенских деликатесов и поразить верных слуг историями о городском прогрессе.

Для сыновей и дочерей городских землевладельцев образование становилось все более важным. Некоторые изучали инженерное дело, архитектуру, агрономию и медицину, но самым популярным направлением, безусловно, оставалась юриспруденция. Типичный сын землевладельца в 1900 году был молодым доктором права, имеющим планы скорее в области политики, чем юридической практики. Образование и городская жизнь шли рука об руку, входило в норму уважительное «доктор» как обращение к любому выпускнику университета. В деревне же образование, даже начальное, было редкостью. В итоге Аргентина и Уругвай, самые урбанизированные страны Латинской Америки, были и самыми грамотными: к началу XX века большая часть их жителей как минимум умела читать. Однако в большинстве стран не меньше половины населения все еще было неграмотным. В Бразилии, стране с преимущественно деревенским населением и практически без школ вне городов, читать умели не более двух человек из десяти.

Все эти годы в белый средний класс продолжали проникать талантливые люди смешанного происхождения. Поскольку образование было дефицитным и престижным, неэлитные латиноамериканцы редко его получали, но когда им это удавалось, двери перед ними распахивались.

Иногда в такую дверь входил литературный гений, как, например, Жуакин Машаду де Ассис, которого до сих пор считают величайшим бразильским писателем. Что бы ни говорили о его внешности (cafe-com-leite – кофе с молоком), «элитарные» бразильцы выражали безоговорочное почтение его мастерству письменного слова. Мать Машаду де Ассиса была прачкой, а сам он начал путь наборщиком в типографии, и лишь затем смог стать журналистом. В 1897 году Машаду де Ассиса выбрали президентом престижной Бразильской академии литературы, поставив во главе очень талантливой (и очень белой) группы поэтов, политиков и ученых. И он был не единственным ярким исключением. Цветные Игнасио Мануэль Альтамирано из Мексики и Рикардо Пальма из Перу возглавили реформы национальной литературы в своих странах. Литературный гений Рубена Дарио, смуглого метиса-вундеркинда из маленького городка в Никарагуа, получил международное признание. Даже в условиях расистского неоколониального климата латиноамериканское уважение к искусству, особенно к литературе, придавало таким людям, как Дарио, Пальма, Альтамирано и Машаду де Ассис, статус, не имеющий аналога для цветных людей в США. Дарио стал одним из самых влиятельных поэтов, когда-либо писавших на испанском языке. Впервые люди во всем испаноязычном мире, включая Испанию, признали цветного поэта из колоний великим мастером, чьи взгляды и стиль определили высшее художественное выражение их цивилизации.

Эти четыре писателя были исключительными людьми с нетипичными историями. И тем не менее по всей Латинской Америке медленно, но неуклонно происходили перемены, и все больше талантливых метисов присоединялись к среднему классу, добиваясь больших возможностей и сталкиваясь с меньшими предрассудками, чем чернокожие в США. На рубеже веков мексиканский средний класс практически полностью составляли метисы, и другие страны не сильно отставали.

Лишь в середине XX века почти все страны региона стали преимущественно городскими. До 1930 года баланс населения и власти сохранялся в деревне, где землевладельцы контролировали не только национальные богатства, но и избирательную систему. Этот феномен, когда землевладелец в Чили, Бразилии или где угодно еще в Латинской Америке приводил своих клиентов на избирательные участки в день выборов, чтобы «проголосовать за патрона», был опорой каждого сильного правительства в регионе. Политика неоколониализма не могла обойтись без «управляемых выборов», так что в этом отношении люди у власти действительно не заслуживали права называться либералами.

Авторитарное правление: олигархии и диктатуры

Во время их триумфального возвращения в 1860-х и 1870‐х с либералами Латинской Америки произошла забавная перемена. Получив контроль, они забыли о политических свободах, которых требовали при консервативных каудильо. Демократия в их глазах отошла на второе место, уступая первенство материальному прогрессу, связанному с ростом экспорта. Экономический рост требовал железных дорог и экспортных культур, а для их получения нужны были закон и порядок: квалифицированное правительство, твердое и уверенное в решениях, не массовая политика, но «научно обоснованное» правление якобы лучших и умнейших людей нации – в большинстве случаев богатейших и белейших. Такой поворот бывшие либералы оправдывали при помощи философии, именуемой позитивизмом. Эта французская социальная доктрина предписывала авторитарные методы для достижения порядка и прогресса и объявляла европейские нормы фактически универсальными стандартами. Новая бразильская республика даже поместила позитивистский лозунг «Порядок и Прогресс» на национальный флаг!

Управление действительно стало более упорядоченным. По мере роста прибылей от экспортного бума росли и государственные доходы от налогов на импорт и экспорт. Страна за страной приглашали европейских военных советников, и национальные армии и полицейские силы получали не только современное вооружение, но и новый уровень подготовки. Теперь национальные президенты располагали гораздо большей огневой мощью, чем любой региональный каудильо. Железные дороги и телеграф ускорили переброску войск для подавления восстаний. Гражданские войны стали реже, поскольку элитные семьи, которые могли бы их начать, отвлеклись на экспортный бум. Более высокие государственные доходы предоставили людям среднего класса новые рабочие места в строящихся школах и расширяющейся бюрократической системе. Наконец, большая стабильность и процветание привлекали дополнительные инвестиции из-за границы, активизируя торговлю, и цикл повторялся. Примерно к 1900 году в большинстве стран Латинской Америки революции ушли в прошлое. Вместо них неоколониальный период характеризуется стабильными авторитарными правительствами.

А что насчет огромного большинства, оставшегося вне пузыря эйфории? Прогресс их мало привлекал, нередко даже причинял им вред, так стоило ли им на него соглашаться? К сожалению, все это большинство не имело права голоса. Политическое влияние сельского населения ограничивали требования к доходам и грамотности, но еще сильнее – практика управляемых выборов. Авторитарные правительства неоколониальной Латинской Америки превратили фальсификацию выборов в искусство.

Управляемые выборы представляли собой многоуровневое испытание власти, своего рода перетягивание каната между конкурирующими патронажными сетями. На национальном административном уровне власть предержащие назначали представителей избирательных комиссий, поддерживающих нужную партию. Эта практика с самого начала задавала исход выборов. На местном уровне выборы по-прежнему представляли собой борьбу между фракциями, которые старались подать как можно больше бюллетеней – на человека – и одновременно не позволить другой стороне сделать то же самое. Сельская местность, где крупные землевладельцы контролировали голоса и боевую мощь многих клиентов, была естественной средой для управляемых выборов. Пока продолжался великий экспортный бум, большинство неоколониальных правительств пользовались твердой поддержкой землевладельцев, обеспечивая себе надежное электоральное преимущество. Судьи и местные власти, руководившие процессом, тоже, конечно, влияли на результат. Как минимум они хранили списки избирателей и могли дисквалифицировать клиентов своего оппонента («Извините, сэр, вашего имени просто нет в списке!»), допуская при этом даже сомнительные голоса за «правильного» кандидата.

Об этом знали все. Оппозиционные газеты и выборные представители часто осуждали фальсификацию. Но многие избирательные системы слегка изменили для облегчения управления сверху, и помешать было очень трудно. В основном люди просто приняли мошенничество как неизбежность и постарались привыкнуть к тому, что управляемые выборы – это нормально.

После 1880 года авторитарные правительства сохраняли видимость республиканской формы, но фактически функционировали как диктатуры или олигархии (греч. «власть немногих»). В олигархиях выборы служили показателем мощности и разветвленности клиентских сетей. Даже когда бюллетени подавали не свободно и подсчитывали несправедливо, они все равно показывали, кто, что и где контролировал, а с этой информацией уже можно было договариваться о разделе власти. Диктатуры, с другой стороны, сосредоточивались на одном почти всемогущем человеке. Диктаторы проводили выборы в основном ради ауры легитимности или для того, чтобы произвести впечатление на своих иностранных коллег. Возьмите поддержку землевладельцев и демонстрацию институциональной легитимности, добавьте высокие таможенные доходы и немного современных военных технологий, и неоколониальному правительству больше ничего не будет нужно для управления – за исключением, конечно, хороших отношений с Европой, или США, или с обоими.

Эта структура власти, взятая за основу, способствовала полувековой экономической трансформации, от которой четверть населения выиграла за счет всех остальных. Олигархии и диктатуры обеспечивали стабильность – добродетель, которую всегда больше всего ценили иностранные инвесторы. Именно эту добродетель имел в виду бывший госсекретарь США, когда в приступе дипломатического пыла назвал мексиканского диктатора Порфирио Диаса «одним из величайших людей, которых человечество считало героями».

Правление Порфирио Диаса (1876–1911), известное как Порфириат, было квинтэссенцией неоколониальной диктатуры. Диас сохранил конституционный фасад, но на выборах побеждали только его кандидаты. У него был круг советников-технократов, погруженных в позитивистскую «науку» управления, – их называли Сьентификос. При Порфириате объем импортно-экспортной торговли Мексики увеличился примерно вдесятеро, и Диас использовал дополнительные доходы для укрепления своего государства. Он обуздал региональных каудильо, раздавив их или подкупив. Он создал государственные рабочие места для горожан среднего класса, значительно расширив бюрократию. Диас предлагал простую альтернативу: pan o palo, что примерно означает «кнут или пряник». Например, он субсидировал прессу, чтобы пользоваться ее благосклонностью, и заключал в тюрьму журналистов, выступавших против него. Мексика получила национальную железнодорожную систему, а ее столица – изящные проспекты с памятниками, но накануне столетнего юбилея восстания Идальго в 1810 году полиция Мехико получила приказ прогнать коренное население подальше от центра города, чтобы у иностранных гостей не сложилось «неправильного впечатления» о Мексике.

Интересно отметить, что сам Диас, коренной житель Юга, имел индейские корни. Он был настоящим героем войны, поднявшимся по служебной лестнице во время борьбы с французами, которых он победил в Синко де Майо (5 мая 1862) – с тех пор важную для Мексики дату. Но, как и в случае с Бенито Хуаресом, коренные корни Диаса укрепили его имидж как популярного национального лидера, но никоим образом не сделали его защитником самобытности коренных народов.

В сельской местности Диас основал знаменитую руралес[46] – конную полицию, – чтобы обеспечить условия доверия инвесторов. Он курировал массовую продажу государственных земель, большая часть которых доставалась спекулянтам или землевладельцам, и до того обладавшим немалой собственностью. Почти вся земля, еще остававшаяся у деревенских индейцев, теперь перешла в руки геодезических компаний. Диас приветствовал иностранные инвестиции в мексиканскую землю, и довольно скоро иностранцам принадлежало около четверти всех угодий, а заодно и серебро и нефть в их недрах. Нефть хлынула из недавно открытых скважин на побережье Мексиканского залива. Шампанское хлынуло тоже, когда под бурные похвалы с иностранными акцентами были подняты бокалы за образцового президента неоколониальной Мексики. Тем не менее Диас понимал, насколько неоднозначное благо – такое внешнее влияние. «Бедная Мексика, – язвил он, – так далека от Бога и так близка к США».

Если не считать шампанского и управляемых выборов, правительство неоколониальной Бразилии было совершенно иным: в высшей степени децентрализованное, оно отлично иллюстрировало возможности олигархического, а не диктаторского правления. Как могли разрозненные, хоть и разветвленные семьи землевладельцев контролировать огромную территорию Бразилии после ухода императора? Первая Бразильская республика (1889–1930) представляла собой федерацию 20 штатов со слабым центральным правительством. Ее первым принципом, заметно контрастирующим с Порфириатом, была максимальная автономия для каждой землевладельческой олигархии. Владельцы скотоводческих ранчо, плантаторы кофе и сахара, магнаты какао и каучука во всех уголках Бразилии устроили местные выборы. Региональные олигархии договорились о контроле над каждым штатом. Важно отметить, что новая федеральная структура позволяла каждому штату сохранять доходы от экспорта. По сути, губернаторы штатов совместно определяли, кто станет президентом. Двумя наиболее могущественными штатами были ведущие производители кофе, Сан-Паулу и Минас-Жерайс, и они на каждых выборах перебрасывали президентский пост друг другу.

Поскольку олигархии Сан-Паулу и Минас-Жерайс больше всего хотели автономии – и уже обладали ей, – их федеральные президенты сделали очень мало. Можно сказать, что республиканцы открыли Бразилию для бизнеса и отошли в сторону. Среди инициатив бразильского неоколониального правительства известно всего одно исключение, лишь подтверждающее правило. В 1906 году федеральное правительство Бразилии начало закупать и складировать излишки кофе – миллионы тонн кофе! – чтобы не допустить снижения цены из-за перепроизводства. При этом кофейные плантаторы, контролировавшие центральное правительство, использовали скудные федеральные ресурсы для поддержки своих привилегированных интересов. Когда система наконец рухнула, огромные запасы кофе были попросту сожжены.

Меж тем северо-восток Бразилии представил несколько примеров яростного сопротивления либеральному прогрессу. В 1874–1875 годах крестьяне бунтовали на рынках против метрических мер и весов, введенных, как они были уверены, чтобы их обмануть. Затем толпа сожгла официальные записи и архивы, которые адвокаты использовали для выселения семей, не имеющих по закону права на землю. В 1890-х бандиты с репутацией Робина Гуда, жители сертан, становились героями в глазах деревенских жителей и персонажами популярных баллад. Кроме того, в этом бедном регионе существовала традиция странствующих святых, которые чинили разрушенные церкви, возрождали традиционный религиозный пыл и иногда бывали прославлены как чудотворцы. В 1893–1897 годах тысячи верующих собрались вокруг некоего Антониу Консельейру, проповедовавшего против материализма и «безбожной республики». С поразительной скоростью Канудус, отдаленный оплот Консельейру в Баианском сертане, стал вторым по величине поселением в штате, уступая только столице. В ужасе от призрака фанатичного пророка – противоположности Прогресса – федеральное правительство Бразилии отправляло против «священного города» Канудуса одну военную экспедицию за другой и в конце концов уничтожило его вместе с большинством жителей – которых было по меньшей мере 10 000. Согласно знаменитой хронике военного инженера и блестящего писателя Эуклидиса да Куньи «Сертаны» (1902), здесь произошла очередная пламенная битва между цивилизацией (поддерживаемой современной армией, рассадником бразильского позитивизма) и варварством (в лице Консельейру и его благочестивых последователей).

Да Кунья был воспитан в доктрине научного расизма, как большинство его прогрессивных современников, но когда увидел, как жители Канудуса сопротивляются хорошо вооруженным войскам, изменил свои взгляды, уверившись, что эти бразильцы откровенно смешанной расы не уступают белым. «Их неудачи только сделали их сильнее. Голод укрепил их решимость. Поражение сделало их твердыми как скалы». Да Кунья, содрогаясь, наблюдал, как армия при помощи динамита, еще одного недавно изобретенного инструмента Прогресса, разрушает остатки Священного города. «Это было оправдано, – колко писал да Кунья, словно заглядывая в будущее. – Последний штурм нанес удар по самой твердой скале – фундаменту нашей национальности и нашей расы».

Самоуверенные силы Прогресса безжалостно сокрушили Канудус, и точно так же даже в те же годы было окончательно подавлено восстание крусоб – людей говорящего креста – на Юкатане (1901). Стоять на пути Прогресса и Цивилизации было безумием, писал да Кунья, хотя и восхищаясь сопротивлением жителей сертан повторяющимся атакам бразильской армии. Книга да Куньи стала классикой бразильской литературы, чем-то сродни «Факундо» Сармьенто – собранию невероятных историй о гаучо, обреченных, по мнению автора, на исчезновение. Прогресс был очевидной неизбежностью – идея, которую да Кунья разделял с большинством образованных жителей Запада на рубеже веков. Неоколониальное мышление, как и неоколониальная экономика, характеризовалось опорой на источники за пределами Латинской Америки.

Связи с внешним миром

Конечно, внешнее влияние не всегда было однозначно плохим. Латиноамериканские женщины, боровшиеся за право голоса в 1910-х и 1920-х, вдохновлялись примерами Европы и США. Феминистские движения возникали в городах, где внешнее влияние было наиболее сильным. Меж тем в провинциальных городах и поселках патриархат и старый кодекс чести оставались практически неизменными. Международное влияние очевидно показывают биографии ведущих аргентинских феминисток, многие из которых носили неиспанские и непортугальские фамилии: Гуковски, Шайнер, Лаперьер, Моро.

Или возьмем Паулину Луизи из Уругвая, первую женщину в своей стране, получившую медицинскую степень (1909). Ее итальянское имя было типичным для иммигрантского населения Монтевидео. В 1906 году Луизи, еще студентку, назвали анархисткой за открытую, на грани провокации, поддержку использования французского учебника по половому воспитанию. Несмотря на скандал, она пользовалась уважением, представляла Уругвай на международных женских конференциях, много путешествовала по Европе. В 1919‐м она начала борьбу за избирательные права женщин в Уругвае, проявляя своего рода политический такт: она давала интервью по этому вопросу и излагала свою феминистскую точку зрения, скромно сидя с вязанием. В 1922 году она стала почетным вице-президентом Панамериканской женский конференции, проходившей в США, и консультировала ведущую бразильскую феминистку, гораздо более молодую женщину по имени Берта Лутц.

Отец Берты был бразильцем швейцарского происхождения, а мать англичанкой. Ей с детства нравилось ловить и исследовать лягушек; со временем она стала биологом, что было немыслимо для бразильянки времен ее матери. Прогрессивная и неугомонная, она выросла в Сан-Паулу, но уехала на семь лет в Европу – учиться. Вернувшись в Бразилию в 1918‐м, Лутц опубликовала феминистский «призыв к оружию». Бразильские женщины отстают от европейских и американских, писала она. Если бы у них был шанс, они могли бы стать «ценными инструментами прогресса». На Панамериканской женской конференции 1922 года Лутц подружилась с пионеркой американского феминизма Керри Чапмен Кэтт. Фактически именно в гостях у Кэтт после конференции Лутц набросала основные положения Бразильской федерации женского прогресса. Лутц и ее организация достойны остаться в памяти по меньшей мере за то, что бразильянки получили право голоса в 1932 году, опередив большинство других латиноамериканских женщин, в том числе уругвайских и аргентинских.

Мало кто сегодня усомнится в положительном влиянии международного феминизма на Паулину Луизи или Берту Лутц. Действительно, интенсивное внешнее влияние, которое мы сейчас называем неоколониализмом, редко считалось вредным даже во времена его расцвета. Мода на Прогресс казалась универсальной. Либералы считали, что Прогресс ориентирован на Европу только потому, что он начался в Европе, а затем распространился на остальной мир, и от этой идеи было трудно избавиться. Соответственно в рамках идеологии и ценностей, так же как в торговле и финансах, неоколониализм означал поглощение Латинской Америки международной системой, в которой доминировали Великобритания и США. Именно здесь, когда латиноамериканцы почуяли в неоколониализме собственно колониализм, начались разногласия с могущественными иностранцами.

До конца XIX века – после поражения Испании и Португалии в 1820-х – именно Великобритания правила бал в Латинской Америке. Однако, несмотря на подавляющую военно-морскую мощь в течение всего последнего века, военные подвиги англичан в Латинской Америке были редки, и основную тяжесть, как и в эпоху независимости, приняла на себя Аргентина. Но долгосрочные последствия имел только захват нескольких холодных островов в Южной Атлантике – Мальвинских, если читать по испанским картам, и Фолклендских, если по английским. Британия не нуждалась в латиноамериканских колониях, она уже контролировала достаточно других территорий: Южную Африку, Индию, Австралию, Канаду и Ямайку – и это лишь часть. С другой стороны, британская коммерческая и финансовая экспансия в Латинской Америке была более безжалостной, чем любые завоевания. К 1914 году иностранные инвестиции и долг Латинской Америки составили около 10 миллиардов долларов, и более половины принадлежало Великобритании, а американские и французские инвесторы занимали второе и третье места. Британские дипломаты были мягче своих коллег, поскольку фунты стерлингов говорили сами за себя.

Идеологическое влияние Великобритании было почти незаметным, но мощным. Несомненно, Великобритания была центром Прогресса и Цивилизации, которые так завораживали латиноамериканских либералов. Если Франция оставалась идеалом культуры, образцом для литераторов и художников, а Париж – Меккой моды для «порядочных» женщин среднего и высшего класса, то Великобритании подражали в экономике и политике. Либеральная и Консервативная партии британского парламента были моделью для большинства партийных систем Латинской Америки. И пока элегантные дамы ориентировались на французскую моду, «приличные» джентльмены перенимали британский стиль. Темные шерстяные костюмы, подходящие для прохладной и туманной Британии, в тропиках стали мучением, но модные мужчины все равно носили их как знак преданности европейскому образцу.

Влияние США в Латинской Америке начало обгонять влияние Великобритании лишь в 1890-х. Следует учитывать, что в 1840-х США вторглись в Мексику и расчленили ее, а президенты и госсекретари США активно жаждали Карибских островов. Но капиталистическая энергия Соединенных Штатов, строящих железные дороги, развивающих индустриализацию, ведущих гражданскую войну и завоевывающих Запад, была направлена в основном внутрь себя, пока в 1890-х граница США официально не закрылась и страна не вошла в худшую депрессию за всю свою столетнюю историю – тяжелее окажется лишь Великая депрессия 1930-х. Согласно общепринятому мнению, заводы США опережали внутренний спрос, перенасыщая рынок. Как и Великобритании весь XIX век, США приходилось экспортировать все больше, чтобы поддерживать свою промышленность. Национальная ассоциация производителей США была создана для поиска рынков за рубежом, прежде всего в Латинской Америке и Азии. В то же время в США нашлись и те, кто призывал к военной экспансии. Великобритания, Франция, другие европейские страны, даже Россия и Япония не так давно приобрели колонии в Африке и Азии. «Сырье и рынки для наших конкурентов обеспечивали колонии, – предупреждали американские империалисты, – и “наш задний двор” – Латинская Америка – естественное место для приобретения собственных колоний». В 1890-х стратег Альфред Тайер Мэхэн писал о том, что Америке необходимы мощный военно-морской флот и трансокеанский канал, соединяющий Атлантику и Тихий океан. В ходе президентской кампании 1896 года победившая Республиканская партия призывала к созданию этого канала, к аннексии Гавайских островов, стратегически расположенных на полпути через Тихий океан, и к интервенции на Кубу, где патриоты боролись за независимость против Испании.

В 1898 году США объявили войну Испании и вторглись в Пуэрто-Рико, на Кубу и на Филиппинские острова – еще одну испанскую колонию. Война длилась всего несколько недель, отчасти потому, что Испания уже была ослаблена годами восстаний на Кубе и Филиппинах. Одно из последних таких восстаний было организовано кубинскими эмигрантами в Нью-Йорке и совпало с затяжной борьбой между двумя крупными газетами. Приблизительно тогда эти газеты создали понятие «желтая журналистика», публикуя ради увеличения продаж «сенсационные» истории о предполагаемых испанских зверствах. Общественное мнение США требовало прийти на помощь Кубе, спасти ее от испанской тирании. Но исход войны, конечно, пошел на пользу стратегическим и экономическим интересам «спасителей», а не интересам спасенных. США отбили острова у Испании, но с кубинскими и филиппинскими патриотами обошлись как с преступниками. Куба оставалась американским протекторатом еще 35 лет. Согласно поправке Платта, вписанной в кубинскую конституцию, морские пехотинцы США могли вторгаться на Кубу всякий раз, когда президент и сенат считали нужным. Филиппины, торговые ворота в Азию своего времени, до 1940-х находились под прямым управлением США, а в 1898 году Америка присоединила и Гавайские острова. Колонизированы навсегда были только они и Пуэрто-Рико, но тем не менее эта «маленькая победоносная война», как назвал ее госсекретарь, навсегда зафиксировала военное присутствие США в Карибском бассейне.

Будущий президент Теодор Рузвельт наслаждался войной. Создание в ходе карибской войны добровольческого кавалерийского полка «Мужественные всадники» способствовало его политической карьере. В 1890-х Рузвельт – поклонник Альфреда Мэхэна – был министром военно-морского флота. Став президентом в 1903‐м, он приобрел американскую базу в Панаме, а вместе с ней – права на строительство канала и контроль над ним. Но то, как он это сделал, многие латиноамериканцы сочли оскорблением, особенно те, кто раньше симпатизировал США. Исходно Панама была частью Колумбии. Ради реализации видения Мэхэна Рузвельт помог Панаме отделиться, а всего несколько дней спустя выкупил права на канал у нового правительства Панамы. Эта теневая сделка, за которую позже Конгресс США принес извинения, заключалась без ведома и участия коренных панамцев. Рузвельт не особо беспокоился по поводу такого своеволия: в его глазах латиноамериканцы – «даго», «цветные бедняки и поденщики» – не стоили уважения.

Расистские взгляды Тедди Рузвельта не были чем-то необычным. Фактически отношение США к народам Латинской Америки было окрашено множеством переплетающихся предрассудков. Когда в XIX веке американские солдаты буквально смели притязания мексиканцев и индейцев на западную часть Северной Америки, многие в США были уверены, что этот триумф предопределен расовым и культурным превосходством. В начале XX века, утвердив военную мощь в Мексике, Центральной Америке и Карибском бассейне в целом, Соединенные Штаты мало-помалу низложили Великобританию, царившую прежде в латиноамериканской торговле и дипломатии. Эта смена караула завершилась после Первой мировой войны (1914–1918), обошедшейся Британии очень дорого. К 1920-м гегемония США окончательно распространилась на Южную Америку. В одном из известных латиноамериканских романов неоколониального периода фигурирует жадный и злобный американец «мистер Опасность», заявляющий, что венесуэльские льянос[47] «ждут, пока мы их займем, поскольку населены низшими людьми, у которых нет светлых волос и голубых глаз». Однако еше несколько лет далекая Аргентина оставалась последним оплотом британского влияния на континенте.

Американские дипломаты и бизнесмены, не говоря уже о миссионерах, придерживались более ханжеских взглядов, чем их британские коллеги, но в целом их видение было схожим. Редьярд Киплинг, уважаемый британский писатель того времени, как известно, призвал США в ходе экспансии, продолжающей завоевания 1898 года, «взять на себя бремя белого человека» и «цивилизовать» неевропейцев. Американские дипломаты в Латинской Америке видели свою роль именно такой. Представления о непреодолимой и неизбежной экспансии в Латинскую Америку будоражили воображение нескольких поколений американцев. «Мексиканец – абориген, и он должен разделить судьбу своей расы», – заявил американский сенатор в 1840‐х. Идеи о расовой неполноценности коренных народов, метисов и чернокожих латиноамериканцев неплохо сочетались со старыми протестантскими предрассудками в отношении католической Испании. «Эта могущественная раса [белых из США] снизойдет до Центральной и Южной Америк»[48], – писал преподобный Джозайя Стронг, визионер-протестант, знаковый писатель своего времени. Его идеи о превосходстве белых не были чем-то необычным. По словам сенатора Альберта Дж. Бевериджа, главного архитектора внешней политики США, «Господь отметил американский народ как Свою избранную нацию, которая, наконец, возродит мир». Британские империалисты всегда были более прагматичными и меньше полагались на проповеди.

Ощущение власти и превосходства США удвоилось после превращения Карибских островов в их «палисадник». Читатель, возможно, помнит, что еще в 1823 году американские дипломаты объявили Западное полушарие закрытым для держав за его пределами. Доктрина Монро почти полвека оставалась чем-то на грани теории и бахвальства. Тем не менее наряду с чувством превосходства идея о том, что между двумя Америками, Северной и Южной, существуют особые отношения, стала устойчивым допущением политики США. В 1905 году Рузвельт дал доктрине Монро новое толкование, превратившее морскую пехоту США в своего рода полицейские силы полушария, призванные предотвратить европейскую интервенцию в Латинскую Америку. Европейские державы неоднократно использовали дипломатию канонерок, чтобы добиться выплаты долгов. Рузвельт считал, что правительство США не обязано дальше терпеть подобное вмешательство. Тем не менее, по его мнению, некомпетентные правительства Латинской Америки время от времени нуждались в исправлении «при помощи какой-нибудь цивилизованной страны». В те же годы карикатуры в американских газетах часто показывали дядю Сэма взаимодействующим с Кубой, Пуэрто-Рико, Никарагуа и другими странами, карикатурно изображая их как непослушных «маленьких черных Замбо»[49]. Иногда дядю Сэма рисовали суровым, но доброжелательным учителем, вынужденным наказывать проказников. Аналогичным образом США, согласно толкованию Рузвельта, должны были призывать к порядку латиноамериканские страны – в том числе военной силой, – когда «требовались» международная торговля и финансы. А требовались они довольно часто. К концу неоколониального периода в 1929 году 40 % всех международных инвестиций США приходилось на Латинскую Америку.

Тем временем американские дипломаты создали Панамериканский союз: организацию со штаб-квартирой в Вашингтоне, основанную на идеале свободной торговли – и реальности неоколониального неравенства – между странами. Первоначально Панамериканский союз состоял из послов стран Латинской Америки в США, которые встречались как совет полушария под председательством госсекретаря США. На этих периодических панамериканских конференциях госсекретари США продвигали торговлю, в то время как представители Латинской Америки выражали тревогу по поводу вмешательства США в дела региона. Их единодушные протесты достигли апогея на Гаванской конференции 1928 года.

К тому времени у латиноамериканских дипломатов накопилось немало причин для протестов. Помимо уже упомянутых интервенций в Пуэрто-Рико, на Кубу и в Панаму, американские солдаты оккупировали Никарагуа (1912–1933), Гаити (1915–1934) и Доминиканскую Республику (1916–1924). Иногда, как в Доминиканской Республике, это были в основном мирные операции по взысканию долгов, которые включали в себя как «грязную работу полиции», так и реальную работу в области общественного здравоохранения и санитарии. Иногда, как в Никарагуа, это были жестокие военные действия. К концу 1920-х морские пехотинцы США вели пятилетнюю войну с партизанами-патриотами Никарагуа. Лидер партизан Аугусто Сесар Сандино обвинил США в империализме. Он стал героем для многих латиноамериканцев, как позже Фидель Кастро, во многом именно потому, что противостоял Соединенным Штатам. Однако в результате интервенций США в нескольких странах на многие последующие годы к власти пришли мелкие тираны, коррумпированные, жадные и послушные Штатам.

Величайшие писатели Латинской Америки, потрясенные захватом Кубы и Пуэрто-Рико, также начали протестовать. Рубен Дарио поэтически гневался на «безбожного» Рузвельта. Кубинский поэт Хосе Марти основал литературное движение в защиту Nuestra América (нашей Америки), не включавшее США. Герой и патриот Кубы, прозванный Апостолом независимости, Марти начал борьбу с испанским колониализмом еще очень юным. Он был изгнан с Кубы в 16 лет и всю свою жизнь посвятил делу «Свободной Кубы». Он редактировал журнал в Мексике и преподавал в Университете Гватемалы. С 1881 по 1895 он писал и работал в Нью-Йорке в интересах кубинских патриотов, одновременно делая репортажи о Соединенных Штатах для латиноамериканских газет в Буэнос-Айресе. Марти знал США вблизи, но самое серьезное предупреждение пришло издалека – от уругвайского эссеиста Хосе Энрике Родо, чья книга «Ариэль» (1900) вдохновила целое поколение латиноамериканских учителей и интеллектуалов. Как и Марти, Родо уважал США, но считал их утилитарные ценности чуждыми. Родо обвинил американскую культуру в грубом материализме и призвал латиноамериканцев культивировать возвышенное и прекрасное, что воплощал образ шекспировского Ариэля.

Изгнанный литературный пророк Колумбии Хосе Мария Варгас Вила был менее точен, но более краток в своей книге 1902 года «Лицом к варварам» – прямом предупреждении об «опасности янки», которых он рассматривал как «высокомерную и ненасытную расу, жаждущую нашей земли (…) и презирающую нас, отвратительно убежденную в собственном превосходстве». Варгас Вила бродил по пустыне, никем не замеченный. «Куда бы ни ступала моя нога, – писал он, – я кричал людям с носа прибывающего судна: “Варвары идут!” И никто меня не слушал. И вот варвары пришли».

В целом к началу XX века некоторые уважаемые латиноамериканские голоса начали подвергать сомнению логику неоколониализма. Однако перед ними стояла трудная задача. Кино, провозгласившее новую эру, связало воображение Латинской Америки с Европой и США крепче, чем когда-либо. «Движущиеся картинки» появились в Латинской Америке с небольшим опозданием, в 1890‐х, но в 1902, всего через шесть лет после того, как представители братьев-новаторов Люмьер показали Порфирио Диасу мелькающие изображения Парижа, в Мексике было двести кинотеатров. И несмотря на некоторые ранние инновации, такие как первый в мире анимационный фильм, снятый в Аргентине, латиноамериканские киноэкраны быстро уступили кинематографическому вторжению США, которое продолжалось до начала XX века. Главным преимуществом США был – и останется – огромный внутренний рынок. Привилегированный доступ Голливуда к половине киноэкранов мира, расположенных в США, обеспечил ему господство в самом дорогом виде искусства, поскольку он мог позволить себе высочайшие производственные затраты и привлечь самых гламурных звезд. Вскоре именно Голливуд начал определять, чего будут ожидать от фильма зрители. Как и во многих других сферах, влияние США в киноиндустрии росло, тогда как Европа после Первой мировой постепенно сдавала позиции. После войны 95 % фильмов, которые смотрела латиноамериканская аудитория, были голливудскими.

Однако к 1920-м предупреждения Дарио, Марти, Родо и Варгаса Вилы были услышаны. Латиноамериканцы бурно восхищались Сандино и его борьбой с морской пехотой США, и волна национализма захлестывала страну за страной. Националистические настроения не умещались в рамках неоколониальной модели, и теперь наконец породили политическую энергию, способную ее сломать. Ограничения становились неприятно очевидными. Хотя неоколониальная Латинская Америка выросла экономически, она практически не развивалась. Экспортное сельское хозяйство процветало все эти полвека, но промышленности по-прежнему почти не было. Землевладельцы, иностранные инвесторы и средний класс получали огромную прибыль, но уровень жизни большинства латиноамериканцев, особенно деревенских, только упал. Правительства были более стабильными, но ни одно – более демократичным. Среди глав государств, казалось, почти не осталось тех, кто не был бы рабом сначала Великобритании, а затем США.

Неоколониальную модель разрушило до основания событие, сравнимое по мощности воздействия с наполеоновскими войнами. В 1929 году рухнул фондовый рынок Нью-Йорка, международная система торговли и финансов развалилась буквально на глазах, и мир скатился в два бурных десятилетия войн и Депрессии. Спрос на экспортную продукцию Латинской Америки резко упал. От Мексики до Бразилии и Аргентины импорт прогресса резко остановился. Внешняя поддержка неоколониализма отступила, а внутренней предстояло вскоре рухнуть, поскольку националисты уже готовились свергнуть олигархии и либеральных диктаторов повсюду от Рио-Гранде до Огненной Земли.

Течения

Новая иммиграция в Латинскую Америку

В 1870–1930 годы часть Латинской Америки была полностью преобразована новым типом иммиграции, эквивалентным по численности и масштабу воздействия принудительному ввозу порабощенных африканцев. Новая иммиграция представляла собой главным образом массовый переезд рабочих из Южной Европы, из-за изменений экономических процессов искавших лучшей жизни в Новом Свете. Этот поток иммигрантов совпал с аналогичной иммиграцией в США, пик которой пришелся на годы перед Первой мировой войной. Новая иммиграция дала Аргентине, Уругваю и южной Бразилии отдельную идентичность: наиболее европейские общества континента.

Magnus Mörner, Adventurers and Proletarians: The Story of Migrants in Latin America (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1985), 50

Страны Южного Конуса (уже упомянутые плюс Чили) приняли девять из десяти европейских иммигрантов. Почему? Хотя обычно иммигранты оказывались в таких городах, как Буэнос-Айрес или Сан-Паулу, поначалу они обычно представляли себе, что будут заниматься сельским хозяйством. Незнакомая тропическая среда (в конце концов, большая часть Латинской Америки находится в тропиках) не привлекала их как фермеров. А на землях Южного Конуса можно было выращивать привычные европейские культуры, прежде всего – пшеницу и виноград. Кроме того, будучи сельскохозяйственными рабочими, европейские иммигранты имели веские основания опасаться латиноамериканских систем рабства и долгового рабства, а крайний юг континента был относительно свободен от них. Из-за отсутствия полностью оседлого коренного населения и прибыльных плантационных культур малозаселенные земли Южного Конуса избежали худшего наследия колониальной эксплуатации. Теперь, благодаря новым иммигрантам, этим беднейшим частям старых иберийских империй предстояло стать самой богатой частью Латинской Америки XX века.

Основным местом назначения была Аргентина. Более 5 000 000 европейцев хлынули в плодородные провинции вокруг Буэнос-Айреса. Сам великий город в 1914 году стал южноамериканской версией Чикаго, половина населения которого состояла из иммигрантов. Больше того, около трети населения Аргентины были иностранцами: преобладали итальянцы и испанцы, но немало было и других: ирландцев, евреев из России и Восточной Европы, немцев, австрийцев, французов, англичан и швейцарцев. Новоприбывшие жили в основном в конвентийо[50], ветхих колониальных особняках, разделенных на крошечные комнаты. Эти иммигранты, как правило, не стремились образовать этнические кварталы, как в США, и в конвентийо Буэнос-Айреса можно было встретить самые разные группы людей. Вот как социальный историк из Аргентины комментирует данные переписи населения по дому на улице Потоси в начале XX века:

«207 жителей заполняли 30 комнат и занимали ту же площадь, которую занимала бы одна зажиточная семья из десяти-пятнадцати человек и пяти-десяти слуг. Некоторые нуклеарные семьи жили в отдельных комнатах: испанская прачка лет шестидесяти с четырьмя детьми, старший из которых овдовел и жил здесь со своим шестилетним сыном, родившимся в Аргентине; итальянский сапожник с женой и тремя детьми, все родившиеся в Италии; французский каменщик, его жена-француженка (прачка) и четверо их детей, родившиеся в Буэнос-Айресе; овдовевшая испанская прачка и ее пятеро детей, трое старших родились в Уругвае, двое младших – в Буэнос-Айресе. Чаще встречаются группы мужчин, холостых и женатых (жен, впрочем, они оставили в Европе), объединившихся в одну комнату»[51].

Многие из этих иммигрантов занимались сельским хозяйством в качестве арендаторов или издольщиков, прежде чем решили, что столичный Буэнос-Айрес предлагает лучшие возможности. В начале XX века, во времени стремительном и суетливом, они стали аргентинцами, танцевали танго и изобрели итало-испанский жаргон лунфардо[52], на котором и создавались тексты для танго, придавая особый характер Буэнос-Айресу и его меньшему уругвайскому близнецу, Монтевидео.

Южная Бразилия стала второй после Аргентины, принимая множество итальянцев, португальцев, испанцев, немцев и восточноевропейских евреев. Рио-де-Жанейро и даже прежде него Сан-Паулу привлекали потоки иммигрантов, аналогичные прибывавшим в Буэнос-Айрес и Монтевидео, и условия их жизни тоже были схожими. Большие семьи занимали отдельные комнаты в домах, называемых «ульями». Один бразильский писатель так описывал улей в Рио 1880-х, многие обитатели которого, будучи прачками, поднимались в пять часов утра:

«Вскоре вокруг водопроводных кранов во дворе собралась шумная толпа мужчин и женщин. Один за другим они наклонялись и умывали лица струями воды, льющейся из низких кранов. Под каждым краном постепенно образовывалась лужа, так что женщинам приходилось зажимать юбки между бедер, чтобы те оставались сухими. Они обнажили загорелые плечи и шеи, а волосы подвязали наверх, чтобы не намочить. Мужчин это не беспокоило. Наоборот, они совали головы прямо под краны, потирали лица и сморкались в руки. Двери уборных беспрестанно открывались и закрывались, внутри никто не задерживался надолго, и люди выходили, еще не застегнув брюки и юбки. Дети не ждали и делали свои дела в высокой траве за домами.

Шум достиг пика, когда в квартале начала работу макаронная фабрика, добавив к какофонии монотонное пыхтение парового двигателя. Вокруг кранов собралась куча канистр – самые большие из-под керосина, – и плеск перешел в бульканье, когда люди наполняли их водой. Прачки приступили к работе: наполняли корыта для стирки, развешивали одежду, оставленную на ночь замачиваться. Некоторые начали петь».

Были у бразильской картины и уникальные особенности, как, например, переезд в Сан-Паулу множества японцев. Южнее, в штатах Парана, Санта-Катарина и Риу-Гранди-ду-Сул, где иммигрантам предоставляли землю в сельской местности, возникли отдельные этнические колонии. Например, немцы довольно часто держались обособленно, говорили практически только по-немецки, выращивали европейские культуры и строили маленькие поселки, сохраняя культурную самобытность. Однако даже они постепенно интегрировались в бразильскую жизнь. Нечто подобное происходило и на юге Чили.

Другие страны Латинской Америки иммиграция затронула не так сильно. Самым масштабным потоком за пределами Южного конуса была испанская иммиграция на Кубу, продолжавшая наполнять Гавану и другие кубинские города испанскими продавцами, ремесленниками и рабочими даже после обретения Кубой независимости. Тем временем люди ближневосточного происхождения (на латиноамериканском сленге часто называемые «турко» или «турки») владели розничным бизнесом по всему континенту. К 2000 году трое потомков таких иммигрантов стали президентами Аргентины, Колумбии и Эквадора, а президентом Перу стал этнический японец.

8

Национализм

Нации для внутреннего единства необходимо осознавать себя, необходимо ясное и позитивное чувство национальной идентичности. Четыре столетия латиноамериканской транскультурации – творческого процесса культурных взаимообменов – породили множество различий в речи, обычаях и взглядах. Процесс смешения рас, переплетенный с процессом транскультурации, привел к созданию национальных групп, каждая из которых была самобытной.

В колониальный период европейские правители придавали этим внутриамериканским различиям негативное значение; по сути их оценка была политическим актом. Затем креолы, стремящиеся к независимости, в нативистской риторике 1810–1825 годов перевернули это представление: «Американос, вы – истинные сыны земли!». Это тоже был силовой шаг, вопрос политики. Но после изгнания испанцев и португальцев национализм угас, и только иностранное вмешательство возрождало его ненадолго. Национализм, охвативший регион в XX веке, был новой волной прежнего нативистского духа, теперь – с заметным экономическим оттенком.

Кем оказались новые националисты и чего они добивались? Очень часто это были горожане, представители среднего класса, недавние иммигранты или люди смешанного происхождения. Они получили от экспортного бума меньшую выгоду, чем землевладельцы, вряд ли могли поехать в Европу или США, очень редко могли позволить себе импортировать Прогресс, которого жаждали. Неоколониальные элиты создали в странах Латинской Америки стеклянные пузыри европейской культуры, а националисты среднего класса, слишком многочисленные, чтобы поместиться в них, вынужденно взяли на себя обязательства по формированию более широких, более амбициозных, а главное – более инклюзивных перемен. Было понятно, что националисты разрушат неоколониальные пузыри и с гордостью вдохнут воздух настоящей Латинской Америки, пахнущий дымом молодых фабрик, поскольку индустриализация была их самым страстным желанием, самой важной практической целью.

В отличие от неоколониальной элиты, они чувствовали себя комфортно в своей латиноамериканской шкуре. Национализм заново создавал коллективное самоуважение, переосмысляя расовые и культурные различия в положительном ключе. Националисты провозгласили психологическую независимость от Европы: отныне больше не рабы европейской моды, латиноамериканцы будут создавать свои собственные стили в живописи, музыке, танцах и литературе. Правда, они по-прежнему будут смотреть голливудские фильмы и слушать американский джаз, но они и сами научат Париж танго, а Нью-Йорк – румбе.

Такая привлекательность национализма, выходящая далеко за пределы «основного электората» – городских жителей среднего класса, – придавала ему особую силу. Четыре столетия колониальной и неоколониальной эксплуатации оставили в Латинской Америке горькое наследие, обостряющее разногласия и провоцирующее конфликты. Независимость 1820-х создала очертания стран, границы и территории, но не сплоченные национальные общества. Неоколониализм подарил официальный расизм и железные дороги, соединяющие источники экспортируемых ресурсов с морскими портами, но не крупные города друг с другом, но мало что сделал для национальной интеграции. Истины националистов были просты: каждый значим и все значимы, блага Прогресса должны быть разделены между всеми, промышленное развитие должно быть приоритетом – и они могли стать основой сплоченности. Националистическая критика империализма обеспечила четкий внешний фокус негодования – иностранное вмешательство, как военное, так и финансовое, а общий враг всегда политически полезен. Националистическая риторика бывала пустой, как и любая другая, и как мы увидим, у нативизма и национализма была темная сторона. Тем не менее националисты отвергли предпосылку о превосходстве белых, сосредоточили практическое внимание на вопросах общественного благосостояния, которыми долгое время все пренебрегали, и это само по себе оказалось будоражащим политическим посланием. Национализм получил горячую поддержку людей всего социального спектра – чего либерализм никогда по-настоящему не мог достичь. Неудивительно, что этот момент стал переломным в истории региона.

Латиноамериканский национализм прославляет уникальность – особый исторический опыт, особую культуру. Он больше похож на немецкий или французский аналог, чем на американский, склонный сосредотачиваться на некоем наборе общих политических правил и идеалов. Американскую версию иногда называют гражданским национализмом, и таким образом признаки этнической идентичности – например, народный костюм или традиционная еда – приобретают в Латинской Америке националистическое значение, которого в США им недостает. Кроме того, этнический национализм склонен подчеркивать идею расы, чаще всего в форме расовой чистоты. Немецкий нацизм 1930-х – крайне неприятный тому пример.

С другой стороны, латиноамериканский национализм подчеркивает смешанную расовую идентичность метисов. Расовые оптимисты неоколониальных 1890-х, искренне верящие в догматы «научного расизма», исходящие из Европы и США, считали, что население стран Латинской Америки может – и должно – со временем «отбелиться» за счет иммиграции и смешанных браков. И это были именно оптимисты! Пессимисты утверждали, что смешение рас неизбежно приводит к вырождению. Таким образом, цветные люди, составлявшие латиноамериканское большинство, оказывались исключены из неоколониального будущего или в лучшем случае сокращены.

Напротив, латиноамериканские националисты прославляли смешение коренных, европейских и африканских генов. Некоторые из них утверждали, что уникальный физический тип каждой страны порожден необходимостью адаптации к окружающей среде. Еще в неоколониальном 1902 году Евклид да Кунья назвал провинциальных жителей смешанной расы «основой» бразильской национальности и подверг сомнению их предполагаемую неполноценность. Поколение спустя, в 1930-е, идея низших рас в Латинской Америке умирала заслуженной смертью – если не в сердцах расистов, то хотя бы официально, – поскольку метисский национализм уже полностью перевернул ситуацию. Кубинский поэт Николас Гильен в «Балладе о двух предках» (1935) прославлял своих метафорических дедушек, раба и конкистадора. Поэт представлял этих двух контрастирующих предков тенями, всегда идущими рядом с ним, хотя и видеть их мог только он:

Копье – костяной наконечник,

тамтамы из кожи твердой:

это мой предок черный.

Кружевной воротник тарелкой,

в серых доспехах тело:

это мой предок белый.[53]

Поэт принимал обоих предков и не отождествлял себя ни с одним из них. Он представлял себе босые ноги и «каменно-мускулистый торс» чернокожего деда, «зрачки из антарктического льда» белого – тот, конечно, был более холодным и отстраненным. Но тени обоих были союзниками поэта. Ни один не мог быть его врагом, потому что оба были его частью. Таким образом, расовое смешение разрешило исторический антагонизм между белыми и черными, хотя бы частично и субъективно. Будучи метафорой смешанного происхождения, два предка из стихотворения Гильена определяли его расовую идентичность.

В более широком смысле подобные метафоры смешения рас создали положительный миф о происхождении нации метисов и мулатов. Поэзия Гильена обладала музыкальностью, призванной отражать ударные африканские ритмы, а некоторые стихотворения даже фонетически имитировали речь чернокожих кубинцев. Такой выбор однозначно говорил о глубоком неприятии евроцентристской эстетики, типичной для более ранней истории Латинской Америки. И Гильен хотя и стал самым известным представителем афро-кубинской поэзии, вряд ли был единственным. Скорее он был частью гораздо более широкого литературного и художественного течения, включавшего также движение негритюд[54] во французском Карибском бассейне. Более того, ряд замечательных романистов: Алехо Карпентьер с Кубы, Сиро Алегрия из Перу и Мигель Анхель Астуриас из Гватемалы – использовали темы Африки и коренных народов, чтобы поместить свои страны на литературную карту. Эти националистические авторы не только отрицали предпосылку европейского расового превосходства, но и возвели идею смешения рас на пьедестал патриотической чести. И они продолжали действовать в этом ключе даже в то время, когда в Европе гитлеровские нацисты успешно продвигали доктрину превосходства белой расы.

Националисты приходят к власти

Нетрудно догадаться, где начался националистический взрыв: в стране, где неоколониализм проявил себя хуже всего, где национализм черпал энергию из повторяющихся иностранных вторжений, где люди смешанной расы составляли большинство, в стране, которая уже избрала президента без капли европейской крови, – в Мексике. К столетнему юбилею восстания Идальго, в 1910 году, разразилась первая великая социальная революция XX века – Мексиканская Революция (с большой буквы «Р»).

К этому времени Порфирио Диас правил Мексикой уже 34 года. Реформаторы ставили на кандидата в президенты Франсиско Мадеро, умеренного джентльмена из северной Мексики, который настаивал только на том, чтобы Диас больше власти делегировал представителям элиты. Диктатор отказался. Популярность Мадеро возросла, когда Диас заключил его в тюрьму, а затем сослал. Мадеро стал радикалом, много говорил о возвращении земель, несправедливо отобранных у коренных общин. В годы неоколониального прогресса люди одной из таких общин, Аненекуилько, как и многие другие, потеряли землю из-за расширения сахарных плантаций, и лидер Аненекуилько, некий Эмилиано Сапата, объединил свое восстание с национальным движением Мадеро. Образ Сапаты верхом на белом жеребце – сомбреро с огромными полями, черные усы, патронташи крест-накрест через грудь – стал иконой Мексиканской Революции. Но главное заключалось в том, что Эмилиано Сапата был лишь одним из многих лидеров местных восстаний, вспыхнувших по всей Мексике. Не имея возможности или не желая бороться с ними, в 1911 году Диас уехал в парижскую ссылку.

Внезапно Мексика наполнилась «революционерами» с совершенно разным прошлым и целями. Они сходились только на необходимости свергнуть Диаса. А кто будет править сейчас? Мадеро попытался первым, но потерпел неудачу. Он был свергнут своим же генералом – с одобрительного кивка посла США в Мексике – и убит в 1913 году. Новое оружие, пришедшее с Первой мировой войны, особенно пулеметы, добавило к танцу смерти свой отрывистый контрапункт. В северном штате Чиуауа, а затем и по всей стране, Панчо Вилья собрал армию из бывших ковбоев, шахтеров, железнодорожников и рабочих-разбойников нефтяных месторождений, и эта армия разительно отличалась от крестьянских партизан южных движений, таких как движение Сапаты. В конце концов в 1917 году верх одержало третье движение, более городское, имеющее более широкие связи, принадлежащее в основном к среднему классу, и оно же разработало новую, революционную конституцию. Этих так называемых конституционалистов, довольно типичных для националистического ядра Латинской Америки, можно назвать победителями в Мексиканской Революции. Их политические наследники контролировали судьбу Мексики до конца XX века.

Конституция 1917 года – действительная, кстати, и сейчас – продемонстрировала сильную националистическую направленность. Статья 27 вернула стране все права на полезные ископаемые, в частности на нефть, находившуюся тогда в руках иностранных компаний. Она же открыла деревням путь к возвращению общинных земель – эхидо[55], а заодно к разделению и распределению крупных поместий среди безземельных крестьян. Статья 123 установила дальновидные меры социальной защиты (хотя на практике не все было так гладко), такие как законы о заработной плате и рабочем времени, пенсии и социальные пособия, право на профсоюзы и забастовки. Новая конституция резко ограничила привилегии иностранцев, а заодно и права католической церкви как наследия прежних мексиканских радикалов. Мексиканская церковь потеряла последние крупицы некогда огромного достояния. Она вообще больше не могла владеть недвижимостью. Духовенству, численность которого закон тоже ограничил, запрещалось носить церковные облачения на улице и преподавать в начальной школе. Антиклерикальные настроения – достаточно яркий пример стремления революционеров к уничтожению традиций, связанных со старыми моделями культурной гегемонии. К 1920-м лидеры конституционалистского движения укрепили свои позиции. Они покончили с Сапатой и Вильей, разгромили последних мятежных каудильо Мексики и подавили мятеж вооруженных католических традиционалистов с окраин. (Этих набожных контрреволюционных крестьян называли кристерос[56] из-за лозунга «Да здравствует Царь Христос!».) Наконец, конституционалисты создали однопартийную систему, которая в различных вариациях просуществовала до конца XX века.

Эта партия сначала называлась Национальной, затем Мексиканской и, наконец, Институциональной. Но Революционной она оставалась в течение всех семи десятилетий. Ее официальными героями были Мадеро, Сапата и Вилья, ее риторика все так же состояла из революционных и националистических образов. Несмотря на колоссальные разрушения и ужасающее множество жертв (исчислявшееся миллионами), Революция стала глубоко созидательным национальным опытом. Сформировав новую мощную лояльность, она была обречена мерцать на воображаемом ландшафте мексиканской политики следующие несколько поколений. Две попытки США вмешаться в ход боевых действий – карательное вторжение против Вильи, совершившего набег на город в Нью-Мексико, и оккупация порта Веракрус – только добавили Революции националистического блеска. Новое правительство наконец принесло долю материальных благ обедневшему сельскому большинству. Программа строительства дорог уменьшила их изоляцию, и часть земли, числившейся за плантаторами, была роздана, пусть и досталась не всем. Крупные инициативы в области государственного образования начали снижать уровень неграмотности в стране (до Революции достигавший 80 %). Министром образования Мексики в 1920-е стал Хосе Васконселос, один из ведущих культурных националистов полушария, и теперь он праздновал триумф того, что называл (красочно, хотя и туманно) Космической Расой (то есть все тех же метисов).

Великие мексиканские художники Диего Ривера и Фрида Кало, поженившиеся в 1929 году, отлично иллюстрируют революционный национализм Мексики. Диего Ривера был огромным, уродливым, притягательным и гениальным. Он был монументалистом, социальным художником, чьим фрескам требовались стены и потолки. Он рисовал дни напролет, как торнадо, ел и даже спал на лесах. Многочисленные работы Риверы изображают прежде всего национальное наследие Мексики. С 1923 по 1928 год он работал над фреской в Министерстве народного образования Васконселоса, включавшей изображения школ под открытым небом и коренных крестьян, делящих земли, завоеванные Революцией. В 1929–1930 годах он заполнил Национальный дворец Мексики (построенный наследниками завоевателей!) изображениями красочной суматохи ацтекского Теночтитлана – изображениями, представляющими испанское завоевание кровавой баней, триумфом жадности и лицемерия. На фреске Риверы Кортес, похожий на тролля, наблюдает, как завоеватели убивают и порабощают индейцев, а после считают золото. Националистическое послание Риверы выглядело впечатляюще и, вероятно, на годы останется таковым: он писал по мокрой штукатурке, так что его фрески стали частью стен.

Фрида Кало, напротив, писала один за другим небольшие автопортреты, будучи прикованной к постели. Перенеся полиомиелит в детстве, она затем попала в ужасную аварию, восстановление после которой потребовало десятков операций. Ее тело, подобно телу Алейжадинью в колониальной Бразилии, буквально распадалось, пока она творила. Ее картины – исследование ее личного мира боли, юмора и фантазии. «Я рисую свою собственную реальность», – говорила Кало. Европейские сюрреалисты начали восхищаться ею в конце 1930-х, но признание в других странах, в том числе в Мексике, пришло позже. Фрида выражала свой национализм способами сугубо личными: причудливые традиционные прически, доколумбовые украшения и традиционные южномексиканские платья в стиле Тихуана (с единственным отличием – юбками в пол, чтобы скрыть ногу, иссохшую от полиомиелита). Особенно охотно она одевалась так в США, где Диего рисовал в 1930-е. Впрочем, Фрида любила не только наряды, но и все прочие разновидности мексиканского искусства, и больше прочего – скелеты из папье-маше, обязательное украшение Дня мертвых.

Национализм в духе Диего Риверы и Фриды Кало был широко распространен в Мексике в 1920-е и 1930-е. Все национальное вошло в моду – народная музыка (корридо) и танцы (харабе), традиционные блюда (тамале и моле), уличный театр в старом стиле (карпа) и ремесла (например, изготовление тех самых скелетов из папье-маше). Мексиканские фильмы с участием музыкантов чарро – таких как Хорхе Негрете, «мексиканская версия» американского поющего ковбоя, – конкурировали с Голливудом. Национализм многих мексиканских революционеров имел марксистский подтекст, и даже сами Диего и Фрида вступили в Коммунистическую партию и на несколько месяцев приняли у себя изгнанного российского революционного лидера – Льва Троцкого.

Далеко на юге, в Аргентине и Уругвае, национализм показал иное лицо. В этой наиболее урбанизированной, грамотной и принадлежащей среднему классу части Латинской Америки основная группа националистов была сильнее, чем в Мексике. Таким образом, националисты Аргентины и Уругвая на пути к власти обошлись без революции. Больше того, в Уругвае вскоре составилось одно из самых прогрессивных правительств мира.

В XIX веке Уругвай был всего лишь одной из многих раздираемых войной мини-республик, терпящих поражение за поражением от могущественных соседей. Его политическая борьба была переплетена с борьбой в соседней Аргентине. Затем и экономический рост Уругвая во время экспортного бума совпал с феноменальными показателями Аргентины. Как и в Аргентине, безумное процветание Уругвая контролировалось при помощи управляемых выборов. Великий националистический реформатор страны Хосе Батлье-и-Ордоньес начинал как жесткий традиционалист. Свое первое президентство (1903–1907) он использовал в основном для победы над политическими соперниками. Но, заручившись широкой поддержкой среди представителей среднего и рабочего класса Монтевидео (где было множество иммигрантов), он использовал свой второй срок (1911–1915), чтобы начать реформаторское движение, вошедшее в историю под его именем: батльизм.

Батльизм не касался ни расовой, ни культурной идентичности: он включал гражданский и экономический национализм, требуя прежде всего согласованных действий государства против «внешнеэкономического империализма». Это привело к беспрецедентному уровню вмешательства правительства в экономику Уругвая: тарифы для защиты местного бизнеса; государственная монополия на предприятия и службы общественного пользования, включая бывшие британские железные дороги и порт Монтевидео; государственная собственность на гостиницы и мясокомбинаты; и множество государственных банков, раздающих кредиты. В соответствии с уверенностью Батлье в том, что «нельзя позволить прогрессу и промышленности уничтожать людей», Уругвай стал первым в полушарии государством всеобщего благосостояния, в котором предусмотрена минимальная заработная плата, регулируемые условия труда, страхование от несчастных случаев, оплачиваемый отпуск и пенсионные выплаты. Государственное образование, предмет особой гордости Уругвая с 1870-х, получило дальнейшую поддержку: в столице открылся университет для женщин.

Батльизм навсегда изменил Уругвай, но успехом реформы обязаны, по крайней мере частично, удачному выбору времени для финансирования амбициозных социальных программ. Кроме того, это было городское движение, почти не затронувшее сельские районы Уругвая. Важно, что батльизм был также агрессивно антиклерикальным, и это сделало уругвайское общество одним из самых светских в полушарии. Традиционная католическая Страстная неделя, время покаяний и мрачных религиозных шествий, в современном Уругвае стала Неделей туризма. Чтобы раз и навсегда отправить правление каудильо в прошлое, Батлье даже попытался заменить пост единоличного президента исполнительным советом. По иронии судьбы, многие считали каудильо самого Батлье – но «гражданским каудильо», в отличие от военных каудильо XIX века.

На другом берегу Рио-де-ла-Плата, в Аргентине, еще один «гражданский каудильо», представляющий интересы города, сверг землевладельческую олигархию страны посредством (хотите верьте, хотите нет) выборов. «Революция урны для голосования» – так это называли. Победитель, Иполито Иригойен, возглавлял Гражданский радикальный союз – реформистскую партию среднего класса, пользующуюся значительной поддержкой класса рабочего. В 1916‐м, когда радикалы победили на выборах, ликующие толпы тащили карету Иригойена по улицам Буэнос-Айреса, а с балконов лился дождь цветов.

Радикалы быстро укрепились, создав первую по-настоящему массовую политическую партию в истории Латинской Америки. Ни в коем случае не занимаясь патронажной политикой, Гражданский радикальный союз раздавал своим сторонникам пенсии и государственные должности. Реформы Иригойена были не столь впечатляющими, как в Уругвае. Радикалы говорили об экономическом национализме, но роль иностранного капитала в Аргентине не уменьшилась. Впрочем, одним из значительных актов экономического национализма Иригойена было создание государственного агентства по надзору за добычей нефти.

Президентство Иригойена ознаменовало важные перемены не столько из-за того, что он делал, сколько из-за того, что он собой представлял. Плохо одетый, лишенный светских манер и изящества, Иригойен был человеком из народа. Он ненавидел элегантную элиту Буэнос-Айреса, и они ненавидели его в ответ. Иригойен рассматривал политику с моральной точки зрения, как своего рода гражданскую религию. Он никогда не был женат и вел затворническую жизнь легендарной бережливости в жилище настолько простом, что оно удостоилось у врагов Иригойена прозвища «президентская нора». А его презрение к атрибутам власти иллюстрирует известный анекдот. Говорят, однажды друг попросил у него что-нибудь для себя. Иригойен в ответ неопределенно указал на картонную коробку, полную медалей и других наград: «Выбирайте».

Любой аргентинец мог прийти к президенту и попросить о скромном покровительстве. Иригойен мало заботился о мнении Европы и сохранял аргентинскую дипломатическую традицию сопротивления любым инициативам США. Во время Первой мировой войны, несмотря на давление США, он настаивал на нейтралитете Аргентины. Были, конечно, в его послужном списке и черные пятна: жестокие репрессии против профсоюзов во время Трагической недели 1919 года и восстание патагонских овцеводов в 1921-м. Со временем Иригойена сменил другой член Гражданского радикального союза, но в 1928 году он вернулся на пост, уже дряхлый и едва ли способный вести Аргентину через неспокойные 1930-е. Вскоре он потерял популярность и был вынужден покинуть пост. Однако несколько лет спустя на похороны Иригойена собрался весь Буэнос-Айрес.

Батлье и Иригойен были единоличными лидерами огромной важности, не генералами на конях, но тем не менее каудильо. Националистическая политика, впрочем, оставалась массовой и часто фокусировалась на таких лидерах. Еще одним можно назвать Виктора Рауля Айя де ла Торре, который возглавлял перуанских националистов (в основном будучи в изгнании).

Айя де ла Торре впервые был выслан из Перу в 1920‐м за то, что возглавил студенческие протесты против проамериканского диктатора. В Мексике, впечатленный Революцией до глубины души, молодой радикальный интеллектуал основал международную партию, Американский народно-революционный альянс (APRA – АПРА), как своего рода коллективную самозащиту от экономического империализма в Латинской Америке. Айя де ла Торре предпочитал термин «Индо-Америка», подчеркивая коренную основу региона точно так же, как это делали мексиканские художники-монументалисты, в том числе Ривера. Такой националистический акцент на индейских корнях назвали индихенизмом. Другой молодой перуанский интеллектуал 1920-х, Хосе Карлос Мариатеги, представлял социализм коренных народов, сочетающий модели инков с марксистской теорией. Но Перу в сравнении с Мексикой было намного более этнически расколотым: в высокогорьях преобладали индейцы, на побережье – черные и белые, так что в Перу индихенизм как объединяющая сила успеха почти не имел.

АПРА как международная партия далеко не продвинулась. Тем не менее, угрожая сделать коренное население чем-то большим, чем теория или вымысел, она оказала мощное влияние: АПРА испугала консерваторов. Митинги партии заполнили улицы бедняками и представителями среднего класса, которые кричали о презрении к олигархии, ненависти к империализму и преданности «Верховному Лидеру» Айя де ла Торре[57]. В 1932 году, после «проигрыша» на управляемых выборах, АПРА восстала. Армия подавила мятеж, зачинщиков казнили, а партии запретили участвовать в перуанской политике. Но популярность запрещенной партии и ее изгнанного лидера с годами только росла.

Среди многих националистов в то время бежал из Перу и Сиро Алегрия, высокопоставленный боевик АПРА с пылким сердцем. Живя в Чили, он, как и многие до него, занялся писательством, вдохновляясь обществом индейцев. Перуанские романисты исследовали индихенизм на протяжении десятилетий, со времен Клоринды Матто де Турнер, и тем не менее кажется вполне логичным, что величайший роман на эту тему, «В большом и чуждом мире» Алегрии (1941), появился в рядах АПРА. Подобные ему писатели старались защищать коренные народы, но основная практическая цель индихенизма заключалась в изменении классических сюжетов так, чтобы они соответствовали более широкому миру. Возможно, не так уж и странно, что Алегрия написал свою книгу для издательского конкурса в Нью-Йорке. Он победил и в 1930–1940-х стал одним из самых известных латиноамериканских писателей, имевших неевропейские корни.

Националисты в Латинской Америке пришли к власти отнюдь не везде, во многих странах консерваторам удалось перехватить националистическое влияние или сдержать его, но национализм продемонстрировал свою политическую мощь даже там, где не правил. Так было в Колумбии, где националисты попытались обойти традиционные сельские сети покровителей и клиентов, объединяя городских рабочих в профсоюзы и напрямую апеллируя к их личным интересам. Власть консерваторов в Колумбии была слишком сильна, чтобы позволить националистическим реформаторам добиться значительного прогресса. Сельские олигархии удерживали свои позиции, регион за регионом, а тем временем у многочисленных последователей пламенного народного лидера Хорхе Эльесера Гайтана копилось и копилось недовольство. Гайтан прославился на всю страну, разоблачив массовые убийства работников банановой промышленности, трудившихся на транснациональную корпорацию США, а его гневное осуждение власти и привилегий ввело слово «олигархия» в повседневный словарь Колумбии. Два десятилетия спустя недовольство наконец вылилось в насилие.

Эффективной националистической реформе пришлось подождать и в других странах. Венесуэла оказалась одной из этих стран вопреки (или благодаря) нефтяному богатству страны – все оно утекало через концессии иностранным компаниям. Благодаря свободно пузырившемуся черному золоту и легким деньгам правители Венесуэлы смогли предотвратить пропаганду в масштабах всего общества, которая, по сути, определяла националистические движения. Подобную работу часто делали коммунистические и социалистические низовые организаторы, новые игроки на политической арене Латинской Америки. Однако в Чили подобных выступлений хватало, особенно во время тринадцатидневной «Социалистической Республики» Мармадьюка Гроува, но чилийские правые националисты так успешно соперничали с левыми националистами, что ни одно правительство не смогло действительно сосредоточить власть в своих руках. На Кубе в 1933 националистическая коалиция во главе с сержантом Фульхенсио Батистой свергла непопулярного неоколониального диктатора. В коалицию входили не только солдаты – унтер-офицеры и рядовые, – но также и вдохновленные университетские профессора и студенты. Сам Батиста был бедным мулатом, рубщиком тростника, чей цвет кожи в некоторой степени отражал те же националистические устремления, которые символизировала «Баллада о двух предках» Николаса Гильена. Но Батиста прежде всего хотел власти, и так покорно подчинялся указаниям США, что ему десятилетиями было разрешено управлять Кубой как государством-сателлитом, а его националистические жесты свелись к простой показухе.

Когда стабильные правительства смогли объединить массовую мобилизацию и экономические преобразования, национализм привел к самым поразительным изменениям. Эта трансформация включала в себя отказ от базовой неоколониальной модели экспортно-ориентированного экономического роста, что привело к Великой депрессии.

ИСИ и активистские правительства 1930-х гг

Великая депрессия 1930-х завершила разрушение неоколониализма и активизировала националистические движения по всей Латинской Америке. За годы, последовавшие за крахом нью-йоркской фондовой биржи в 1929, объем международной торговли Латинской Америки сократился вдвое. Правительства, зависевшие от экспортного бума, рухнули.

Однако в 1930-е произошло и другое важное явление – положительный побочный эффект коллапса международной торговли. Название этого явления – импортозамещающая индустриализация – довольно громоздкое, и историки для краткости обычно предпочитают аббревиатуру ИСИ. Но труднопроизносимое название говорит о многом. Доходы от экспорта падали, падали и падали, а вместе с ними падали и возможности импортировать промышленную продукцию. ИСИ произошла, когда латиноамериканские производители заняли рыночные ниши, оставшиеся вакантными из-за исчезновения импорта. Тем, кто верит, что торговля всегда взаимовыгодна, следует задуматься над поразительным фактом: перерыв в торговле в 1930-х, который привел к простою многих заводов в США и Европе, в некоторых частях Латинской Америки имел противоположный эффект, так как в эти же годы там началась индустриализация. ИСИ предоставила националистическим критикам экономического империализма убедительные доводы против старой импортно-экспортной торговли.

На самом деле ИСИ началась гораздо раньше, в 1914–1918 годах, когда Первая мировая война в первый раз подорвала налаженную систему импорта-экспорта. Буэнос-Айрес, Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро и Мехико тогда уже становились крупными промышленными центрами, однако в целом латиноамериканская промышленность оставалась игроком низшей лиги. До 1930-х она не могла конкурировать с экспортными секторами, такими как сельское хозяйство или добыча полезных ископаемых. Теперь ситуация изменилась, и промышленное производство в Латинской Америке существенно выросло. Для националистов индустриализация стала предметом гордости, поскольку означала выход из неоколониальной тени и контроль над судьбой нации. Исходя из этого, националистические правительства 1930-х и 1940-х регулировали экономику в стиле Батлье: устанавливая заработную плату и цены, регулируя уровень производства, манипулируя обменными курсами и принимая законы о труде. Как правило, в пакет входила также прямая государственная собственность на банки, коммунальные предприятия и ключевые отрасли промышленности.

Как ни жаль, не все латиноамериканцы выиграли от ИСИ. Как правило, чем больше национальный рынок, тем выше вероятность процветания импортозамещающих отраслей. Таким образом, наиболее густонаселенные страны региона – Бразилия, Мексика и Аргентина – оказались основными бенефициарами. В Чили и Уругвае, несмотря на небольшую численность населения, ИСИ тоже процветала: их сравнительно высокий уровень жизни обеспечил больше перспективных потребителей в пересчете на душу населения. Но небольшие страны с населением преимущественно бедным и преимущественно сельским не могли поглотить достаточно заводской продукции. Таким образом, ИСИ мало что значила в Эквадоре или Боливии, Никарагуа или Гондурасе, Парагвае или Доминиканской Республике.

И при этом ИСИ не принесла всех разновидностей промышленного роста даже в большие страны. Первой и в максимально возможном объеме на рыночные возможности ИСИ отреагировала легкая промышленность, производящая товары массового потребления: мыло, спички, пиво, печенье, обувь, аспирин, дешевую ткань… Тяжелая промышленность – «товары длительного пользования», т. е. автомобили, радиоприемники и холодильники – отреагировала слабее, поскольку нуждалась в оборудовании, а его приходилось импортировать. И еще она нуждалась в стали. Обладать национальной сталелитейной промышленностью означало играть в высшей лиге. В 1940-е этого добились только Бразилия, Мексика, Аргентина и Чили.

Бразилия 1930 года – с населением вдвое большим, чем в любой другой латиноамериканской стране, но по-прежнему в основном сельская и зависящая от экспорта сельскохозяйственной продукции, – представляет собой превосходный пример ИСИ в действии. За два десятилетия промышленность превзошла сельское хозяйство по проценту ВВП. Хотя большую часть этого успеха объясняют рыночные силы, свою роль сыграл и экономический национализм. И снова история националистической политики в Бразилии оказалась сосредоточена на отдельном лидере, безусловно, самом известном и самом любимом из всех бразильских президентов – Жетулиу Варгасе.

Те, кто ищет аналогии с США, вполне могут назвать Жетулиу Варгаса бразильским Франклином Рузвельтом. Важно помнить, что для Латинской Америки Франклин и его родственник Теодор Рузвельты абсолютно разные, и их нельзя, просто нельзя путать. Один Рузвельт с точки зрения латиноамериканцев был врагом, второй – другом. Первый период правления Варгаса (1930–1945) совпадает с многократным президентством Франклина Рузвельта за исключением того, что Варгас позже вернулся и в общей сложности правил Бразилией 19 лет. Оба упомянутых широко использовали радио и расширили национальное правительство. Оба были хороши в политике, но физически невзрачны: Рузвельт – парализованный полиомиелитом, Варгас – невысокий и полный. Оба излучали заразительный оптимизм. Оба умерли при исполнении служебных обязанностей – Варгас, что памятно, от собственной руки.

Бразильская «кофейная империя», крупнейшая олигархическая республика Латинской Америки, в 1920-е начала распадаться. Учитывая, что в политическом плане олигархия была безнадежно коррумпирована, молодые армейские офицеры, известные в истории как тенентисты[58] (лейтенанты), устроили несколько отчаянных символических восстаний. Одним из них был кровавый жест неповиновения в форте Копакабана в Рио (неподалеку от известного ныне гламурного пляжа) в 1922 году. Чуть позже другие тенентисты сформировали вооруженную колонну из 1000 человек и в течение двух лет промаршировали бесчисленные мили по бразильскому захолустью, пытаясь заручиться поддержкой своего революционного националистического видения. Кофейную экономику тем временем шатало от одного кризиса перепроизводства к другому. К 1927 году правительственная программа повышения ценности кофе провалилась. Огромные запасы непроданного кофе продолжали прирастать. Затем наступила Великая депрессия, и стоимость кофе упала менее чем до трети и без того низкой цены на мировом рынке.

Приход Варгаса к власти великолепно иллюстрирует политические последствия 1929 года. Следующий год был годом выборов, и Варгас, губернатор Риу-Гранди-ду-Сул, развивающегося, но не кофейного штата, соперничал с официальным кандидатом от Сан-Паулу, представлявшим прежде всего интересы производителей кофе, которые фактически царствовали в Бразилии на протяжении последних двух поколений. Организаторы выборов обеспечили официальную победу кандидату Кофейного Короля, но старый король утратил контроль над ситуацией, и на этот раз оппозиционные силы смогли оспорить результаты выборов. При поддержке армии Варгас захватил пост президента. «Революция 1930 года» стала поворотным моментом в истории Бразилии.

В течение семи лет Варгас правил как более или менее конституционный президент страны, внезапно наполнившейся новой политической энергией. Консервативный либерализм больше не чередовался с либеральным консерватизмом. Возникали всевозможные новые идеологии. Среди «революционеров» 1930 года были как разочаровавшиеся либералы, выступавшие против Кофейного Короля, так и склонные к идеализму тенентисты – молодые националисты, презиравшие либералов. Тенентисты впитали в себя новые радикальные идеологии, а некоторые, причем из числа самых известных, присоединились к Коммунистической партии, сделав ее сердцем Национально-освободительный альянс (НОА). Благодаря НОА левые радикалы впервые смогли реально претендовать на власть в Бразилии. Между тем крайняя правая группа, называющая себя интегралистами, черпала вдохновение в европейском фашизме. Интегралисты приветствовали друг друга, вскинув руку, использовали символ, отдаленно напоминающий нацистскую свастику, – греческую букву сигма и носили рубашки патриотического зеленого цвета (оммаж коричневым рубашкам Гитлера и черным – Муссолини), выходя на улицы устраивать беспорядки.

Варгас ловко улаживал политические неурядицы начала 1930-х, стравливая друг с другом либералов, консерваторов, коммунистов, тенентистов и интегралистов. Затем, в 1937, при поддержке армии он объявил себя диктатором и выступил с радиообращением о националистической институциональной трансформации Бразилии: Эстадо Ново[59] – Новом государстве. Эстадо Ново было крайне авторитарным правительством: законодательные органы были распущены, политические партии – запрещены, а средства массовой информации подвергались цензуре. Варгас отказался от либерального федерализма и отправил назначенных централизованно «интервентов» – представителей центрального правительства – руководить правительствами штатов. Полиция Эстадо Ново действовала с жестокой безнаказанностью. И несмотря на все это, Варгас оставался популярным. Почему?

Варгас был прагматичен, гибок в средствах, больше заинтересован в результатах, чем в основных принципах, – еще одна черта, которую он разделял с Рузвельтом. И он всегда был националистом. Национализм был основой его межклассовых союзов и духа Эстадо Ново. Тогда, казалось, все, от крайне левых до крайне правых, были националистами. В конце концов, это были 1930-е, когда националистические движения были на подъеме по всему миру.

В Эстадо Ново все было «национальное то» и «национальное это». Варгас даже торжественно сжег государственные флаги Бразилии, чтобы символизировать неоспоримое главенство национального правительства. Как и все его предшественники, Эстадо Ново породило десятки правительственных советов, министерств и агентств (что-то вроде «алфавитного винегрета» Нового курса Рузвельта) для достижения общих целей и обеспечения благосостояния нации. Были созданы национальные советы и комиссии для надзора за железными дорогами, горнодобывающей промышленностью, иммиграцией, школьными учебниками, спортом и отдыхом, гидравлической и электроэнергетикой и так далее. Эстадо Ново основало Национальную Сталелитейную Компанию и построило крупный завод между двумя наиболее промышленно развитыми городами, Рио и Сан-Паулу. Национальная Моторная Компания выпускала двигатели для грузовиков и самолетов. Иностранцы больше не могли владеть СМИ. А на крайний юг Бразилии, где немецкие, итальянские и другие европейские иммигранты когда-то основали сельскохозяйственные колонии и сохранили свою культуру и язык, Эстадо Ново принесло новое ассимиляционное давление: иммигрантам популярно объясняли, что нужно говорить по-португальски и интегрироваться в бразильское общество.

Как и Революционная партия Мексики, Эстадо Ново прославляло смешение рас и поощряло бразильцев принять свое африканское наследие. В 1933 положительные качества расового и культурного «слияния» пропагандировало в том числе знаковое исследование «Дом хозяина и лачуга раба», проведенное молодым антропологом Жилберту Фрейре. Он заявлял, что африканское наследие Бразилии не национальная обуза, как утверждают расистские теории, но основа самобытной национальной идентичности, обогатившая всех бразильцев (знали они о том или нет) аспектами африканской культуры. Бразильцы, казалось, жаждали объединяющего послания Фрейре, и при официальной поддержке на его основе внезапно возникла целая область афро-бразильских исследований. Примечательно, что в эти же годы визитной карточкой культуры страны стала энергичная афро-бразильская самба, активно продвигаемая средствами массовой информации Эстадо Ново.

Кармен Миранда – певица, танцовщица и актриса, выступления которой ввели в кинокультуру характерный головной убор из фруктов, – первой оседлала эту волну националистической самбы и добилась славы сначала в Бразилии, получившей наконец собственную киноиндустрию, а затем и в США. Кармен Миранда олицетворяла явный парадокс. В Бразилии ее выступления заполнили нишу национальных мюзиклов с народной музыкой, которую в Мексике заняли мариачи и песни чарро. Но ее более поздний образ американской кинозвезды был карикатурой на этот, изначальный: типичная «горячая латиноамериканка», яркая и активно жестикулирующая, на сегодняшний взгляд не имела ничего общего с националистическим шаблоном. Миранда создала этот образ, чтобы удовлетворить вкусы американских, а не бразильских зрителей. Тем не менее ее «возмутительный костюм», якобы «навязанный» Голливудом, был настоящим Рио-де-Жанейро – карнавально-китчевой версией традиционного афро-бразильского платья. Танцевать самбу ее учили уроженцы штата Баия. На самом деле Миранда не была афро-бразильянкой, по крови она была португалкой, хотя и выросла в Бразилии. Тем не менее танцы сделали ее бразильянкой – как по ее собственному мнению («Скажите, – говорила она, – что нет Бразилии в каждом изгибе моего тела!»), так и по мнению бразильской публики, аплодировавшей ей в 1930-х. Миранда провела девять аншлаговых туров по Южной Америке. В 1940, после выступления для Рузвельта в Белом доме, она вернулась в Рио-де-Жанейро, где ее встречали как героиню. Но популярность Миранды резко упала, едва бразильцы услышали, как она поет на английском.

По всей Бразилии шел процесс культурного самопознания. Знаменитый фестиваль 1922 года, Неделя современного искусства в Сан-Паулу, ознаменовал торжество новаторского националистического течения. Среди ярких модернистов был Эйтор Вила-Лобос, создававший свои композиции на основе бразильских народных мелодий, точно так же как столетием ранее Шопен и Лист делали это с польскими и венгерскими мотивами по тем же националистическим причинам. Под началом Варгаса Вила-Лобос руководил национальной программой музыкального просвещения, устраивая огромные концерты для десятков тысяч слушателей. Сегодня Вила-Лобос по праву считается величайшим академическим композитором Латинской Америки.

Еще одним ярким лицом Недели современного искусства стал писатель Освалд де Андраде. «Тупи иль не тупи, вот в чем вопрос», – заявил Андраде в своем «Антропофагическом манифесте» 1928 года с типично бразильской ироничной беззаботностью. Вспоминая некоторые диетические обычаи тупи, Андраде предложил бразильским художникам метафорически «каннибализировать» европейское искусство – потреблять его, переваривать, а после сочетать с местными и африканскими темами, чтобы сформировать уникальное, только бразильское искусство.

Тем временем рассказчики северо-восточной Бразилии, включая будущего классика Жоржи Амаду, создавали великую повествовательную традицию с заметной опорой на национализм. Действие книг Амаду почти всегда происходит в Баие, где африканские корни Бразилии особенно глубоки. Подобно Диего Ривере, Фриде Кало и многим другим художникам и писателям-националистам, в 1930-е Амаду стал твердым приверженцем революционного марксистского видения.

Со временем правительство Варгаса тоже сместилось влево. Однако в 1930-х и 1940-х его политику было трудно определять через лево-правый спектр политических идеологий. Национализм, а не социализм, был видением, на основе которого он старался примирить требования промышленников и рабочих. Эстадо Ново сделало индустриализацию приоритетом, а трудовое законодательство дисциплинировало рабочих (чего хотели владельцы фабрик) и защитило их (в чем нуждались они сами). Эстадо Ново создавало сотни профсоюзов, но не позволяло им бастовать: все жалобы рабочих должно было рассматривать и решать правительство. Рабочие не могли контролировать работу этой патерналистской системы, но даже она представляла собой огромный шаг вперед по сравнению с теми годами, когда все протесты были просто «делом полиции». В пользу промышленного рабочего класса и городского среднего класса был принят впечатляющий набор социальных законов: от стандартов охраны труда и техники безопасности до минимальной заработной платы, 48-часовой рабочей недели, пенсионных планов и пособий по беременности и родам.

Так же, как в Аргентине и Уругвае, националистическое движение Бразилии было городским и ориентировалось прежде всего на города. Только в Мексике, где революции не произошло бы без вооруженных крестьян, национализм преобразовал и сельское общество. Самая мощная трансформация, несомненно, ознаменовала 1934–1940 годы – период президентства Ласаро Карденаса.

Варгас, как и Рузвельт, происходил из богатой семьи землевладельцев, тогда как Карденас имел весьма скромные деревенские корни. Во время Революции он показал себя умелым воином и командиром, а после стал губернатором родного штата Мичоакан, расположенного на суровом и консервативном западе Мексики. Ласаро Карденасу было 39 лет, когда он стал кандидатом в президенты от Революционной партии, и он был известен преданностью делу, но не инициативой. Взяв бразды правления в свои руки, он удивил всех, развив потрясающую скорость и напор в стремлении передать всей стране свое видение лучшей и более справедливой Мексики. Карденас начал действовать еще во время предвыборной кампании. Как официальный кандидат от Революционной партии, он баллотировался, не встречая сопротивления, однако агитировал как аутсайдер, преодолев все 16 000 миль сельских районов, не забыв ни одной деревни в захолустье, – при необходимости просто верхом. Еще ни один кандидат в президенты не делал ничего подобного. И став президентом, Карденас о деревнях Мексики не забыл.

За шесть лет пребывания в должности он раздал почти 45 000 000 акров земли – вдвое больше, чем за предыдущие 24 года, вместе взятые. Он поддерживал профсоюзные организации и, в отличие от Варгаса, защищал их право на забастовку. Правительственная поддержка бастующих даже привела к крупной международной конфронтации в 1938 году. Недовольные рабочие были наняты британскими и американскими нефтяными компаниями на северо-восточном побережье Мексиканского залива. Когда руководства компаний и забастовщики передали свой спор в государственный арбитраж, тот присудил работникам повышение заработной платы и предоставление социальных услуг. Однако иностранные собственники отказались платить. Верховный суд Мексики оставил решение в силе, но дельцы-нефтяники все равно возражали. Они были просто шокированы, когда Карденас издал указ об экспроприации нефтяных компаний в соответствии со статьей 27 мексиканской конституции. Немногие меры когда-либо пользовались большей популярностью у мексиканского народа, который добровольно жертвовал часть своих скудных доходов, чтобы помочь правительству компенсировать потери иностранным владельцам. Даже католическая церковь, несмотря на долгие и ожесточенные конфликты с революционным правительством, ликующе звонила в колокола, когда было объявлено решение об экспроприации. «Декларация экономической независимости» Мексики, как ее стали называть внутри страны, привела к созданию национальной нефтяной компании PEMEX. Железные дороги, надо сказать, были национализированы в 1937 году без подобного скандала.

Великобритания разорвала дипломатические отношения. Нефтяные компании США требовали интервенции, но Рузвельт отказал им. В 1930-е мир казался опасным, на горизонте маячила мировая война, и Рузвельт считал, что США крайне необходимы союзники в Латинской Америке. Еще в своей инаугурационной речи он объявил о политике «доброго соседа». Идея была не нова, президенты-республиканцы 1920-х уже начали отказываться от агрессивных силовых вмешательств, обнаружив, что они создавали больше проблем, чем решали. В 1933 году на седьмой Панамериканской конференции представители Рузвельта публично поклялись отказаться от военной интервенции. Кроме того, Куба и Панама перестали быть «протекторатами», куда морские пехотинцы США могли войти, когда вздумается. Отношения между латиноамериканскими странами и США изменились быстро и довольно заметно. Конечно, Рузвельт воспользовался этим улучшением для продвижения мер безопасности в полушарии на последующих Панамериканских конференциях в конце 1930‐х – начале 1940-х годов. Кармен Миранда снималась в американских фильмах про «Доброго соседа», политику поддерживал и Уолт Дисней – вспомнить хотя бы мультфильм 1945 года «Три кабальеро», в котором Дональд Дак объединяет усилия с бразильским попугаем и мексиканским петухом.

Если национализация нефтяной промышленности Мексики в 1938 году и была решающим испытанием политики «доброго соседа», то пройдено это испытание было успешно. Отношения между Латинской Америкой и США стали более дружественными, чем когда-либо до или после. После вступления США в мировую войну союзниками в итоге стали все страны Латинской Америки. Небольшие государства Центральной Америки и Карибского бассейна, наиболее близкие к США во всех смыслах, немедленно подписали соглашение. К сожалению, однако, среди тех, кто первыми присоединился к военным усилиям, были бывшие бенефициары военной интервенции США под управлением проамериканских диктаторов. Некоторые из этих правителей были возмутительными мелкими тиранами, как, например, Рафаэль Трухильо из Доминиканской Республики, о котором Рузвельт якобы говорил: «Он сукин сын, но он наш сукин сын». Наш, а не вражеский – в этом было все дело. Более обособленные дипломатически Чили и Аргентина лежали гораздо дальше от США, включали большие диаспоры иммигрантов из стран противника – Германии и Италии, – и потому последними присоединились к военным усилиям. Бразилия, напротив, стала самым полезным союзником. «Бразильский выступ», простирающийся далеко на восток, имел большое стратегическое значение в Битве за Атлантику, и Варгас разрешил строительство американских военных баз и взлетно-посадочных полос. Бразильская пехотная дивизия отправилась в Италию вместе с войсками США. Мексиканские летчики-истребители, со своей стороны, сражались над Тихим океаном, делая максимум возможного для улучшения отношений между Мексикой и США.

Вторая мировая война также дала дополнительный стимул ИСИ, даже больший, чем Депрессия, причем не только в Бразилии. Государственные военные заказы вернули к жизни тяжелую промышленность США, хотя теперь вместо автомобилей и тракторов строились танки и бомбардировщики. Война восстановила в США спрос на латиноамериканский сельскохозяйственный экспорт. С этими доходами средний класс Латинской Америки оказался готов к покупкам, но из-за войны потребительские товары нельзя было купить в США или Европе, и, следовательно, латиноамериканская промышленность продолжала процветать благодаря росту спроса и отсутствию иностранной конкуренции. Например, в 1943 году экспорт Бразилии составил около 445 000 000 долларов, то есть положительное сальдо торгового баланса – 135 000 000 долларов. Впервые у многих стран Латинской Америки сложился благоприятный торговый баланс с Европой и США.

В 1945 году, в конце Второй мировой войны, националисты могли поставить себе в заслугу успешное руководство крупнейшими странами Латинской Америки во времена кризиса. Казалось, великие дела уже на горизонте. Было очевидно: если индустриализация продолжится теми же темпами, Бразилия, Мексика, Аргентина и, возможно, не только они вскоре получат тяжелую промышленность на уровне наиболее развитых стран мира.

В то же время радикальная трансформация общественной культуры показала, что горькое наследие расовой иерархии и политической изоляции Латинской Америки стремительно распадается. В коридорах дворца правительства Мексики – поистине «коридорах власти» – теперь гордо красовались огромные фрески Диего Риверы, изображающие красоту и подвиги индейцев Мексики и зло испанской колонизации. Чернокожие танцоры самбы из Рио-де-Жанейро официально стали представителями бразильской национальной культуры, а их карнавальные шествия получали государственные субсидии. По всем направлениям латиноамериканцы гордились собой и друг другом. Появление фонографа, радио и кино сделало великого аргентинского певца танго Карлоса Гарделя кумиром всей Латинской Америки. Зрителям настолько нравилось танго красавца Гарделя, что они иногда заставляли киномеханика прервать показ его фильма, чтобы отмотать назад и повторить песню. В 1935 году карьера Гарделя все еще была на взлете, когда во время триумфального международного турне его самолет разбился на склоне колумбийской горы. Затем, в 1945, Габриела Мистраль, чилийская поэтесса, стала первой латиноамериканкой, получившей Нобелевскую премию. В литературе, как и в живописи и музыке, Латинская Америка наконец вышла на мировой уровень.

Однако оставались и серьезные проблемы. Во-первых, национализм, ИСИ и рост городского среднего класса коснулись далеко не всей Латинской Америки. Центральная Америка представляет собой хороший пример: ее внутренние рынки были слишком малы, чтобы поддерживать индустриализацию. Таким образом, на перешейке между Панамой и Гватемалой землевладельческие олигархи старого образца по большей части не уступили более прогрессивным националистическим коалициям. В те годы, когда националисты, подобные Карденасу, ломали хребет мексиканским землевладельцам, большей частью Центральной Америки все еще управляли кофейные короли.

В Гватемале многие производители кофе были немцами, которые мало интересовались национальным развитием страны. Правил страной в годы Великой депрессии и Второй мировой войны либеральный авторитарист классического неоколониального толка Хорхе Убико, пришедший к власти на силе обещаний «марша к цивилизации», но главной своей заботой считавший содействие выращиванию и экспорту кофе. Убико хотел, чтобы Гватемала стала ближайшим союзником США в Центральной Америке, так что во время его президентства United Fruit Company стала единственным в стране доминирующим предприятием.

Но наихудший сценарий представлял собой Сальвадор, миниатюрная версия кофейной Бразилии. Его мрачный диктатор Максимилиано Эрнандес Мартинес, любитель оккультизма, так жестоко защищал сальвадорского Короля Кофе, что 1932 год остался в истории Сальвадора как «год резни», причем большинство жертв – более 10 000 – были коренными жителями. Быть «индейцем» в 1930‐е стало настолько опасно, что коренные сальвадорцы постепенно распрощались со своей этнической идентичностью. Они сняли традиционную одежду, говорили только по-испански и всячески пытались слиться с толпой. По иронии судьбы, в те же годы, когда индихенизм стал официальным вероучением в Мексике и других националистических странах, коренное наследие упорно неоколониального Сальвадора практически прекратило существование.

В Центральной Америке и странах Карибского бассейна национализм в основном сдерживали США. Здесь уже упоминалась кооптация США националистического импульса Фульхенсио Батисты на Кубе. Еще в нескольких странах правители были фактически обязаны постами вмешательству США. Анастасио Сомоса из Никарагуа и Рафаэля Трухильо из Доминиканской Республики косвенно привели к власти американские морпехи. Оба использовали националистические образы, и оба отличились в первую очередь жадностью, коррупцией, послушанием США и стремлением сохранить власть любой ценой. Трухильо переименовал столицу в свою честь и установил большой электрический знак с девизом «Бог и Трухильо». Его самым националистическим предприятием была резня гаитянских иммигрантов.

Даже в тех странах Латинской Америки, где национализм был серьезной силой, риторика часто превосходила реальность. Несмотря на популярность коренного и метисского национализма, расистские настроения сохранялись повсюду. Поэтесса Габриела Мистраль так и не простила чилийскую элиту, которая с самого начала заставляла ее чувствовать себя неполноценной из-за цвета кожи. Кроме того, темп урбанизации далеко обогнал темпы строительства жилья и городской инфраструктуры. На окраинах крупных городов Латинской Америки раскинулись трущобы, кое-как устроенные сельскими мигрантами, искавшими работу в промышленности. Была, впрочем, надежда, что все это временно, хотя все давно привыкли к отключениям электричества и нехватке воды. За пределами Мексики сельская местность Латинской Америки вообще не ощутила улучшений, принесенных национализмом. Для мигрантов, изо дня в день пополнявших население трущоб, не хватало рабочих мест. Меж тем промышленность Латинской Америки по-прежнему технологически очень отставала от промышленности Европы и США. Она процветала в особых условиях ИСИ во время Великой депрессии и Второй мировой войны, но заводам нужно было быстро совершенствоваться, чтобы остаться конкурентоспособными в послевоенный период.

Течения

Популистские лидеры XX века

Середина XX века была временем харизматичных лидеров, чаще всего – талантливых ораторов-популистов с националистическими речами, адресованными в первую очередь избирателям из низшего среднего класса и беднякам. После Второй мировой войны на политической сцене Латинской Америки доминировали именно популистские версии национализма. Популисты неизменно культивировали народный стиль, часто – с характерным оттенком патернализма: принцип «отцу виднее» в целом характерен для консервативного подхода. С другой стороны, популисты часто прибегали к радикальной риторике, критикуя олигархию и экономический империализм. Их действиям в рамках служебных обязанностей очень сложно найти место на шкале лево-правого политического спектра. Но во времена Холодной войны 1948–1989 годов любой лидер, говоривший о рабочих достаточно много, казался американским дипломатам левым или даже коммунистом. Конечно, возникла чудовищная путаница. Признать ее нам необходимо, чтобы разобраться в бурной политике периода Холодной войны в Латинской Америке: это наша следующая остановка.

Ласаро Карденас, 1937

Виктора Рауля Айя де ла Торре из Перу, создателя АПРА, обычно оценивают как популиста. Когда он баллотировался на пост президента в 1932 году, перепуганная элита Лимы называла его коммунистом, но перуанские коммунисты критиковали его с тем же энтузиазмом. Настоящие взгляды де ла Торре были националистическими: культурная гордость («Индо-Америка») и антиимпериализм («Иностранные компании добывают наше богатство и продают его за пределы нашей страны»). Хотя он так и не стал президентом Перу, де ла Торре установил прочные связи с перуанскими избирателями, которые продлились четверть века. Больше того, подобные ему лидеры-популисты пробудили в народе личную лояльность, вдохновленную каудильо 1800-х.

Хосе Мария Веласко Ибарра из Эквадора, еще один известный оратор, творил подобное волшебство. Его самопровозглашенный титул «Воплощение нации» иллюстрирует идею, которую многие популисты так или иначе использовали в своих речах, – идею о мистической идентификации с массами. «Дайте мне балкон, и я стану президентом», – заявлял он, и это было не пустое бахвальство. С 1930-х по 1960‐е благодаря националистической риторике Веласко Ибарра становился президентом Эквадора целых пять раз, всегда с разных позиций в лево-правом спектре. Впрочем, обычно армия выгоняла его до окончания срока.

Хорхе Эльесер Гайтан из Колумбии был, пожалуй, самым пламенным оратором из всех, хотя, как и де ла Торре, президентом так и не стал. Выходя к микрофону перед колумбийской толпой, Гайтан нередко напоминал о своем тяжелом детстве и перенесенных унижениях, и любили его в том числе за это. Ему не нужно было говорить о цвете кожи – он был очевиден, и о нем никогда не забывали, особенно белая элита. Убийство Гайтана в 1948 году спровоцировало едва ли не величайшие городские беспорядки за всю историю Латинской Америки, Боготасо[60], разрушившие столицу Колумбии, унесшие 2 000 жизней и врезавшиеся в память каждого колумбийца.

Ласаро Карденаса из Мексики, давшего в 1930-х толчок институциональной революции, тоже считают популистом. Карденас был не столько высокопарным оратором, сколько активистом от народа; он запросто общался с простыми людьми и получал множество писем и петиций, подобно Франклину Рузвельту в США. На самом деле Карденас проводил в Мехико очень мало времени, предпочитая неутомимо путешествовать по стране, выслушивая жалобы и просьбы бедных людей, сжимающих в руках свои шляпы, а затем отправляя президентские решения со столов, установленных прямо на пыльных деревенских площадях.

Как мы увидим дальше, бывший диктатор Бразилии Жетулиу Варгас, создатель Эстадо Ново, в 1950-е вернулся на пост президента. И вернулся как левый популист, победивший на выборах. Варгас хорошо иллюстрирует загадку популизма. Был ли он действительно кандидатом от рабочих, намеренным защищать их, или оппортунистически использовал прорабочую риторику? Скорее всего, верно и то и другое. Эстадо Ново преследовало Коммунистическую партию. Во многих отношениях оно носило патерналистский характер. Но националистическая политика Варгаса сделала его действительно популярным среди бразильской бедноты. Фактически лучезарно улыбающийся Варгас, которого называли «отцом бедных», стал основной темой бразильской литературы де курдел[61] (популярные простенькие стихотворения в дешевых брошюрах, которые продавались на улице наряду с газетами) – и это хороший показатель позитивного отношения низшего класса.

Но, вероятно, величайшими и наиболее противоречивыми популистами были Эвита и Хуан Перон из Аргентины. Их история рассказана в следующей главе.

В основу перонистского движения легла преданность аргентинских рабочих спокойной, фактически отцовской фигуре Перона и его очаровательной супруге. Эту лояльность Пероны завоевали отчасти за счет повышения уровня жизни рабочих, но, конечно, дело было не только в этом. Знаменитая улыбка Перона, подобно улыбке Варгаса, казалось, служила экраном, на который люди проецировали свои надежды и мечты. Официально Пероны придерживались политической «третьей позиции» – ни левой, ни правой, – но их движение в конечном итоге разделилось на левое и правое.

9

Революция

После Второй мировой войны индустриализация Латинской Америки замедлилась. Националистическая мечта 1930-х об экономической независимости в послевоенном мире оказалась едва достижимой. Между тем рост населения ускорился, поскольку улучшение санитарии и здравоохранения радикально снизило уровень смертности. Аргентина, Куба, Колумбия и Бразилия в первой половине XX века были самыми быстрорастущими странами мира. В 1900 в Латинской Америке проживал 61 000 000 человек; в 1950 их было 158 000 000; а всего десять лет спустя – уже 200 000 000. Резко выросло городское население: Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Мехико, Гавана и Сантьяго после Второй мировой войны перешагнули порог в 1 000 000 жителей. К 1960 это сделали Лима, Каракас, Богота и Ресифи. Вскоре страны Латинской Америки вошли в число самых урбанизированных в мире. Их экономики также выросли и расширились, но недостаточно для удовлетворения основных потребностей (а тем более надежд и мечтаний) миллионов новых людей.

Мечты Каролины Марии ди Жесус были сильнее и деятельнее, чем у большинства. В 1947, когда в трущобах Сан-Паулу она построила себе хижину из старых досок, картона и сплющенных консервных банок, ей было 33. Она приехала в город в поисках лучшей жизни, но поначалу обеспечивала своих детей, собирая макулатуру, которую носила в узле из мешковины и продавала в среднем за 25 центов в день. Ее жизнь во всем напоминала жизнь соседей, за исключением двух классов образования. Она умела читать и писать, и грамотность окрыляла ее воображение. Жесус нашла в мусоре блокноты, которые еще можно было использовать, и стала писать в них о своей жизни и стремлениях. К 1958 году, когда ее обнаружил репортер, она заполнила 26 блокнотов. Отрывок из этих записей опубликовали, и бразильские читатели среднего класса были ошеломлены, прочитав слова, написанные в трущобах. Дневник Каролины стал бестселлером, а после был переведен на 13 языков. Старые блокноты, найденные в мусоре, стали для Каролины ди Жесус билетом из трущоб. Но миллионы других остались там, несчастные и отчаявшиеся, питаясь гнилыми объедками и умирая от болезней, которые можно было предотвратить.

Чем дальше, тем больше латиноамериканцев верили в необходимость действительно революционных перемен. Тем временем латиноамериканские националисты начали видеть в «добром соседе» военного времени старого империалистического противника. Да, в основе антиамериканской позиции лежал национализм, часто вступавший в мощную коалицию с другой идеологией – марксизмом. Но ни в коем случае нельзя сказать, что все латиноамериканские националисты после войны стали марксистами. Лидеров-националистов, которые активно общались с простыми людьми, но марксистами не были, часто называли популистами.

Послевоенный популизм

Популизм был, по сути, стилем руководства, ориентированным на массовую политику и победу на выборах. Послевоенное время ознаменовалось немалыми успехами латиноамериканской демократии: к голосованию допустили женщин, снизили возрастной ценз до 18 лет и даже отменили требования к грамотности. Многие страны сделали голосование юридическим обязательством. И вот в Бразилии большинство проголосовало за то, чтобы в 1951 году Жетулиу Варгас снова стал президентом – несмотря на диктаторские наклонности, которые он показал весьма ярко, его правительство давало надежду на вполне материальное улучшение жизни многих людей. В послевоенный период националисты, пришедшие к власти по всей Латинской Америке, зависели (как очень немногие правительства до них) от свободно выраженного избирательного права большого числа людей – по сути, от коалиции представителей среднего класса и промышленных рабочих.

Угодить этой коалиции было труднее, чем угодить горсткам землевладельцев тут и там, а все остальное доверить управляемым выборам, как это делали неоколониальные правители. Чтобы победить на выборах вскоре после войны, националисты применили популистскую политическую тактику: кандидаты ездили по стране, собирая массовые митинги, и много выступали по радио. Популисты разгромили старые сельские олигархии и их империалистических сообщников за пределами страны. Популистские призывы были рассчитаны на то, чтобы привлечь избирателей из рабочего класса видением радикального улучшения условий жизни, не отпугивая избирателей из среднего класса образами классовой борьбы. Национализм помог придать этой новой коалиции ощущение единой цели.

Популистская политика удерживала власть вдали от старой коалиции – сочетания олигархических и внешнеэкономических интересов, – управлявшей большей частью региона до 1930 года. Экономическая мощь землевладельцев и международных финансистов рассеялась, когда обанкротился великий экспортный бум, но они были готовы вернуться, как только возродится система импорта-экспорта. И, кроме того, старой коалиции по-прежнему принадлежало решающее влияние на голосование в деревне. Таким образом, латиноамериканским националистам нужно было победить – и победить по-крупному – в индустриализирующихся городах.

Между тем после Второй мировой войны индустриализация Латинской Америки начала тревожно замедляться. Когда импортные потребительские товары вернулись на прилавки, окно возможностей для ИСИ закрылось. Потребительские товары из США снова стали доступны для удовлетворения отложенного спроса. Чтобы выдержать конкуренцию, латиноамериканским производителям требовались капитальные товары: новое оборудование для заводов. Профицит торгового баланса в годы войны обеспечил Латинской Америке покупательную способность для приобретения промышленного оборудования в Европе и США, но Европа восстанавливала собственные заводы, разрушенные войной, и это привело к дефициту капитальных товаров на мировом рынке.

Американские экономисты и поддержавшие их деловые и дипломатические голоса рекомендовали вернуться к импортно-экспортной торговле, как это было до 1929 года. Латиноамериканские страны, убеждали американские экономисты, должны делать то, что у них получается лучше всего: сконцентрироваться на своем «сравнительном преимуществе» производителей сырья и продуктов питания с низкой заработной платой. Это, в свою очередь, помогло бы промышленно развитым странам мира делать то, что лучше всего получается у них: производить технику (от автомобилей до тонкой электроники) и культурные товары (такие, как фильмы и стили одежды), определяющие современность. Согласно либеральной экономической теории, результатом такого «разделения труда» станет повышение общего уровня жизни. Но с точки зрения латиноамериканских националистов, это была гарантия возврата к неоколониализму. Для них индустриализация стала краеугольным камнем национального развития, единственным, что могло выровнять возможности на экономическом игровом поле между Латинской Америкой и уже развитыми промышленно странами.

Этот запрос на ускоренное развитие нашел влиятельного союзника в Экономической комиссии для Латинской Америки (ЭКЛА), созданной Организацией Объединенных Наций. Путеводной звездой ЭКЛА был аргентинец Рауль Пребиш, самый влиятельный латиноамериканский экономист за всю историю. Его анализ был сосредоточен на «периферийном» положении Латинской Америки (экспортирующей сырье) в глобальной экономике, в которой чем дальше, тем более выраженно доминировал промышленно развитый «центр» (США и Европа). Для большинства латиноамериканских экономистов теория «центр-периферия» (или теория зависимости) Пребиша в качестве руководства к действию заменила либеральную теорию сравнительных преимуществ. Проблема, по их мнению, заключалась не в том, как найти сравнительные преимущества периферии, а в том, как выбраться с окраин.

Таким образом, в послевоенные годы латиноамериканские националисты столкнулись с «коалицией» серьезных проблем: неотложными социальными потребностями, контратакой старых политических противников, ослаблением экономической базы и враждебностью США. Популистская политика во многом стала ответом на эти вызовы. События в Аргентине, Бразилии и Мексике с разных сторон иллюстрируют развитие популистской темы.

В Аргентине, самой богатой, промышленно развитой, городской и грамотной стране Латинской Америки того времени, существовало и самое динамичное националистическое движение: перонизм. Военные, которые контролировали страну в 1930-е, действовали иногда как националисты правого толка, но чаще как хранители старой социальной иерархии. Хуан Перон, по имени которого названо движение, был офицером-националистом, а став министром труда, завоевал поддержку среди аргентинских рабочих. Опасаясь влияния Перона, правительство удалило его, но 17 октября 1945 года огромная демонстрация рабочих в центре Буэнос-Айреса потребовала его возвращения. С тех пор перонисты торжественно отмечали 17 октября как День верности, а их враги ежегодно жаловались на «День святого Перона». В 1946, после избрания президентом с большим отрывом, Перон дал напуганной аргентинской элите дополнительный повод для жалоб.

Президентство Перона в Аргентине (1946–1955) ознаменовалось формированием действующих профсоюзов и быстрым объединением промышленной рабочей силы. Рабочий класс все эти десять лет оставался опорой перонистского движения. Перон и его жена Ева Дуарте – Эвита для миллионов, которые ее обожали, – в старой доброй националистической манере злились на традиционную землевладельческую олигархию – класс, нелюбимый городскими жителями в целом. Эвита сыграла огромную роль в мобилизации перонистского движения. Ее драматические жесты в поддержку бедноты помогли движению расширить аудиторию за пределы профсоюзов.

Эвита (до встречи с Пероном – гламурная актриса «мыльных» радиопостановок) выросла в бедности и атмосфере социального остракизма. Как многие рабочие-перонисты, она приехала в Буэнос-Айрес из «деревни». Они знали, что она понимает их. Она определенно говорила на их языке. Даже ее роскошный гардероб в европейском стиле, далекий от крестьянских нарядов Фриды Кало, пришелся аргентинским рабочим по вкусу. Яркий стиль Эвиты приглашал их насладиться ее триумфом: «Я одна из вас. Я вас не забыла. Моя слава принадлежит и вам тоже!» Она заявляла, что ее величайшая гордость – заслуженная «любовь простых людей и ненависть олигархов». Она создала Фонд социальной помощи и с явным удовольствием лично занималась благотворительностью.

В 1947 году Эвита помогла аргентинским женщинам получить право голоса и выступила за равную оплату труда. Но это не мешало ей считать, что высшим стремлением женщины должны быть замужество и материнство: «Мы рождены, чтобы хранить очаг, а не болтаться на улицах». От ее рабского обожания Перона веяло патриархальными традициями. Эвита никогда не использовала слово «лидер» применительно к себе. «Он лидер, – говорила она о муже. – Я лишь тень его превосходства». В своих страстных речах, более сильных, чем у Перона, Эвита представляла себя посредником, «мостом любви между Пероном и народом». В 1952 году Эвита стремительно сгорела от рака, окруженная демонстрациями всеобщего горя.

Национализм руководил перонистской экономикой, и США протестовали так громко, как могли. Правительство Перона пыталось положить конец иностранному владению всем и вся в стране. Помимо коммунальных предприятий, оно выкупило или экспроприировало мясоперерабатывающие заводы, банки и страховые компании; самый известный шаг – переход в собственность Аргентины огромной железнодорожной системы, принадлежавшей до того Великобритании. В то же время оно расширило спектр социальных услуг и нарастило бюрократию для управления новой собственностью. Центральным элементом плана перонистов была пятилетняя программа «индустриализация или крах», субсидируемая за счет экспортного сельскохозяйственного сектора. Однако то, что произошло, было скорее крахом, чем индустриализацией. Серьезный экономический спад и непопулярный конфликт с Ватиканом подорвали поддержку движения со стороны среднего класса.

В 1955-м военные сместили Перона. И все же, улучшив жизнь рабочих, восстановив их достоинство и прежде всего дав им надежду, перонизм завоевал сердца многих аргентинцев. Перон мог поддерживать лояльность, даже будучи в изгнании. В 1957 году, например, четверть избирателей аннулировали свои бюллетени в ответ на его призыв. Перонисты не могли править сами, но никто другой не мог править без них. Аргентину ждал тернистый путь.

События в Бразилии протекали более или менее так же с поправкой на то, что популистская коалиция в Бразилии была не такой сильной. Городской рабочий и средний классы Бразилии – страны более сельской и более зависимой от экспортного сельского хозяйства – оставался пропорционально слабее аргентинского. Тем не менее годы правления Варгаса придали импульс – и правление Варгаса еще не закончилось. Когда в 1945-м бразильские военные отстранили Варгаса от должности, лидер националистов уже подготовил свое возвращение, основав не одну, а две политические партии. И в 1950 году Варгас вернулся на пост президента как победивший кандидат одной из них – Бразильской рабочей партии. Но добился он немногого. В 1954 он совершил самоубийство. Его предсмертная записка была направлена против «темных сил и интересов», которые «высасывали кровь бразильского народа» и мешали его националистическим целям. Драматическая смерть Варгаса вызвала огромную волну общественного горя, аналогичную реакции Аргентины на смерть Эвиты двумя годами ранее.

Популистская коалиция Бразилии продвинулась вперед при других президентах. Но лихорадка развития отодвинула на второй план обязательства перед обнищавшими миллионами, такими как Каролина Мария ди Жесус. Новая столица, Бразилиа, задуманная как ультрасовременный проект массивных, широко расставленных многоквартирных домов, была построена за счет растущей инфляции с огромными затратами государственных ресурсов. Ее расположение в малонаселенной внутренней части страны оптимистично говорило о новых рубежах. Дизайн был выбран на международном конкурсе и отражал футуристическое городское планирование Ле Корбюзье. Поразительно оригинальные общественные здания Бразилиа (такие, как частично подземный собор) сделали их создателя, Оскара Нимейера, самым известным латиноамериканским архитектором века. Этот городской мираж «космической эпохи» сформировался в конце 1950-х, в тяжелые годы лишений, описанные в дневнике Каролины ди Жесус. Открытую в 1960 году новую столицу можно назвать идеальным символом периода после Варгаса.

В Мексике идеальным символом времени была ИРП – Институционально-революционная партия с акцентом на институциональную, а не на революционную. Вооруженные силы теперь были окончательно подчинены ИРП, а в политике правила бал однопартийная система замечательной стабильности, но сомнительной демократии, в которой каждый уходящий президент лично выбирал следующего кандидата от ИРП. И кандидат от ИРП ни разу не проиграл. Единственным «революционным» в ИРП теперь была националистическая преданность героям и лозунгам Мексиканской Революции. Но Мексиканская Революция, если определять ее как борьбу за социальную справедливость и защиту угнетенных, в послевоенный период была мертва.

Однако промышленный рост Мексики продолжался. Власть землевладельцев была окончательно подорвана, и ИРП сохранила лояльность многих, кто получил выгоду от земельной реформы. Поскольку правительство продавало продукты, выращенные на восстановленных общинных землях, эхидо, оно могло сдерживать цены и тем самым, по сути, субсидировать уровень жизни в городах. Хотя Мексиканская Революция была в основном сельским восстанием, ее фактическими победителями стали горожане. Индустриализация продолжалась. Мексиканская валюта держалась стабильно, в отличие от ревущей инфляции в других странах. Как и в Бразилии, экономический пирог в целом стал больше, но перераспределение богатства не изменилось. Жизнь большинства мексиканцев за все полвека правления ИРП так и не стала заметно лучше.

Начало холодной войны

1950-е для большинства латиноамериканцев были временем разочарования. США, которые теперь окончательно заменили Европу в качестве модели прогресса, демонстрировали блестящее послевоенное процветание с невообразимым ранее уровнем жизни. Глянцевые журналы и фильмы показывали латиноамериканцам, чего им не хватает. Хорошая жизнь, как заявляли американские СМИ, предполагает наличие холодильника и автомобиля. Но для большинства латиноамериканцев даже холодильник был почти недостижимой мечтой, а о машине нечего было и говорить. Показав «хорошую жизнь» внимательной и тоскующей аудитории, помогать достичь этой цели США не собирались.

Став сверхдержавой, доминирующей в мире и не имеющей конкурентов в полушарии, США больше не пытались казаться добрым соседом. Разочарование Латинской Америки в США началось в 1947-м с объявления плана Маршалла. США выделяли огромные суммы на восстановление Европы, чтобы дать толчок послевоенному процветанию и снизить привлекательность коммунизма, и одним из основных благополучателей по плану Маршалла были враги США во Второй мировой войне. Бывшие латиноамериканские союзники США, также борющиеся за процветание, считали, что подобная помощь нужна им. Дипломаты раз за разом поднимали этот вопрос, но Латинская Америка в приоритеты США не входила. Зоной риска считалась Западная Европа с расположенными в опасной близости советскими армиями и энергичными коммунистическими партиями, за ней следовала Азия. Но не Латинская Америка.

Таким образом, вместо помощи латиноамериканцы получили скудную диету из дипломатического давления. В 1947‐м США созвали страны полушария для подписания Пакта Рио, постоянного панамериканского оборонительного союза. В 1949‐м в Китае победила коммунистическая революция, а Советская Россия испытала атомную бомбу. Холодная война началась всерьез.

Население США жаждало кофе, жаждало бананов и было готово, отойдя от производства вооружений (хотя «военно-промышленный комплекс» и был опорой послевоенной экономики), предоставлять взамен потребительские товары. Немногочисленные предприятия наукоемких отраслей и тяжелой промышленности, появлявшиеся в Латинской Америке, были в основном дочерними компаниями транснациональных корпораций США. Они устанавливали по большей части уже бывшие в употреблении станки, снятые с заводов в США, – устаревшее и изношенное оборудование. Вполне логично, что заводы с такой производственной техникой не могли конкурировать с аналогичными заводами в США – горькая пилюля для националистов, стремящихся к экономической независимости. Согласно анализу ЭКЛА, такого рода индустриализация только усилила подчиненное положение Латинской Америки, тогда как для американских политиков расширение транснациональных корпораций было всего лишь естественным развитием глобального капитализма. Капитализм свободного рынка считался «американским», и от него зависело процветание США как внутри страны, так и за рубежом. Поэтому любая разновидность латиноамериканского экономического национализма, любое его проявление были «антиамериканскими», и с ними нужно было бороться.

В условиях антикоммунистической охоты на ведьм внутри страны Госдепартамент США начал в любой латиноамериканской оппозиции видеть признак «подкрадывающегося коммунизма». Основной точкой приложения антикоммунистической дипломатии США была Организация американских государств (ОАГ) – усиленная версия Панамериканского союза, которая не управлялась больше исключительно США, но фактически оставалась под их решающим влиянием. Достоверно известно, что линии США следовал хор карманных диктаторов, таких как Рафаэль Трухильо из Доминиканской Республики, «Папа Док» Дювалье с Гаити и Анастасио Сомоса из Никарагуа. Эта коалиция, действуя по принципу «одна страна – один голос», легко подавляла оппозицию более крупных стран, таких как Мексика, Бразилия и Аргентина. В 1954 году ОАГ опубликовала Каракасскую декларацию, в которой говорилось, что вся марксистская революционная идеология чужда Западному полушарию. Следовательно, марксистские движения, состоящие из крестьян, рабочих и студентов, должны рассматриваться как иностранное вторжение. Теперь американские дипломаты смотрели на соседей строго через призму холодной войны. Повсюду им мерещился красный или как минимум розовый.

К примеру, в Венесуэле, принимавшей встречу ОАГ в 1954 году, дипломаты США поддержали диктатора Маркоса Переса Хименеса, считая, что он в любом случае лучше националистов из партии Демократического действия. Эта партия убедительно выиграла свободные выборы 1947 года, но для Государственного департамента США была слишком красной. В то же время диктатор Перес Хименес, объявивший незаконными и Демократическое действие, и Коммунистическую партию, казался достаточно дружественным и надежным в отношении нефтяных компаний США, переживающих нефтяной бум. Подобно Трухильо, Дювалье и Сомосе, Перес Хименес был неприятен, но его все еще можно было назвать одним из «наших сукиных сынов».

Представитель ОАГ от Гватемалы в одиночку проголосовал против антикоммунистической Каракасской декларации, призвав вместо этого к латиноамериканской солидарности против давления США. Именно в Гватемале у власти было самое розовое правительство полушария, и это приводило американских дипломатов в ярость. Ради борьбы с ним Госдепартамент США отказался от обещания 1933 года о невмешательстве во внутренние дела латиноамериканских стран. Однако вместо отправки морских пехотинцев была инициирована косвенная форма военной интервенции – прокси-силы, набранные среди местных врагов правительства. Эти силы тайно вооружались и обучались еще одним новым игроком холодной войны – Центральным разведывательным управлением (ЦРУ).

После череды мрачных диктаторов Гватемала пережила захватывающее и обнадеживающее «весеннее десятилетие» между 1944 и 1954 годами. На двух демократических выборах один за другим с большим перевесом побеждали президенты-националисты – беспрецедентное событие в истории страны. Первым из этих президентов-реформаторов был Хуан Хосе Аревало, бывший университетский профессор, вернувшийся из изгнания, чтобы наблюдать за законодательными достижениями страны – в частности, социальным обеспечением, новым трудовым кодексом и новой конституцией. Вряд ли он был радикалом. Свою философию Аревало описывал как «духовный социализм» – тревожные слова для американских дипломатов и United Fruit Company, владеющей в этой стране огромными банановыми плантациями. Когда националистическое правительство потребовало повышения оплаты труда гватемальских рабочих, в Вашингтоне прозвучали обвинения в «коммунистическом» подходе.

Затем пришел второй президент-реформатор, 37-летний армейский офицер-идеалист по имени Хакобо Арбенс. Этот президент вышел за рамки речей и принятия законов, чтобы добиться перемен на местах. В стране, где половину населения составляли неграмотные крестьяне-майя, к которым владельцы кофейных плантаций, сохранившие большое влияние, относились почти как к скоту, Арбенс начал конфисковывать поместья и делить их между крестьянами-земледельцами. Кроме того, его правительство экспроприировало землю у United Fruit и принадлежащую иностранцам железную дорогу. Крики о коммунизме зазвучали громче как в США, так и в самой Гватемале.

Правительство Арбенса делало не больше, чем до него делали другие националистические правительства, да и сами США в радикальные 1930-е. Но Гватемала была маленькой, была рядом и не так давно проявляла замечательное послушание. Более того, как и подозревали американские дипломаты, марксистские идеи для националистов Гватемалы становились все привлекательнее. Арбенс поддерживал их, как и многие активисты, способствовавшие созданию в стране профсоюзов, и низовые организаторы, проводившие земельную реформу. Некоторые стали членами Компартии, и многие, подобно миллионам других латиноамериканских националистов, считали, что США – империалистический враг, стремящийся обескровить Гватемалу. Ряд важных политиков США, включая госсекретаря Джона Фостера Даллеса, были лично заинтересованы в банановой империи United Fruit Company. Как и руководитель ЦРУ в 1954 году Аллен Даллес, брат Джона Даллеса.

Большинство гватемальских генералов были гораздо более консервативными, чем Арбенс. Революционеры в правительстве Арбенса хотели вооружить народное ополчение для противодействия армии, если возникнет необходимость. Они организовали поставку оружия из Чехословакии, которая тогда входила в контролируемый Советским Союзом Восточный блок, и это стало последней каплей для американских политиков. Вскоре после этого прокси-силы США вторглись в Гватемалу из Гондураса, и вместо того, чтобы сражаться с довольно слабыми силами вторжения, гватемальская армия присоединилась к ним, сместив Арбенса. Госдепартамент объявил о знаковой победе «демократии» в Гватемале. Но военное правление оказалось крайне кровожадным. Спустя несколько десятилетий, оценив ужасающее число погибших, американские дипломаты начали рассматривать интервенцию 1954 года как чрезмерную реакцию и трагическую ошибку. Чтобы понять причину такой перемены взглядов, давайте сравним Гватемалу с Боливией, еще одной страной с преобладанием коренных народностей, аналогичными проблемами и примерно той же численностью населения.

Национально-революционное движение Боливии (МНР) пришло к власти в 1952 году, как раз когда правительство Арбенса вступило в завершающую фазу своей деятельности. МНР было столь же националистическим, как и правительство Арбенса, больше того, демонстрировало явное марксистское влияние. Но поскольку Боливия расположена дальше от США, деловые интересы Штатов боливийские экспроприации затрагивали намного меньше, а ориентированная на Москву Коммунистическая партия явно не имела влияния, Госдепартамент США решил продолжать «конструктивное взаимодействие» с МНР. Вместо того чтобы собрать и вооружить прокси-силы, в Боливию они направили помощь.

Богатство Боливии основывалось на добыче олова, большая часть которого контролировалась тремя невероятно богатыми семьями, жившими в Европе. Говорили, что наследник семьи Патиньо, самого богатого клана из трех, получал пособие, превышающее бюджет страны на государственное образование. МНР поддерживали не только шахтерские профсоюзы, но и ополченцы из той же среды, демонстрировавшие свои настроения поистине оглушительно – бросая зажженные шашки динамита, основной инструмент своей профессии, как озорные мальчишки в других местах бросают петарды. МНР национализировало оловянные рудники и обеспечило горнякам льготы и существенное повышение заработной платы.

Коренные жители Боливии, чьи крестьянские общины теряли земли на протяжении нескольких поколений, взяли инициативу в свои руки, и это позволило МНР провести серьезную земельную реформу. Почти 60 000 бедных семей получили право на земельный участок для ведения сельского хозяйства. Еще одним важным шагом революционного правительства (без сомнения, помнящего о событиях в Гватемале) было сведение мощи боливийской армии к тени прошлой силы.

Однако революционные перемены не лучшим образом сказались на уровне жизни среднего класса. Крестьяне, получившие землю, теперь лучше кормили свои семьи и на городской рынок отправляли меньше продуктов. Цены, разумеется, росли. Улучшение условий для работников горнодобывающих компаний сократило прибыль основного экспортера Боливии. Более того, поскольку переработка олова полностью оставалась за пределами страны, а нефтеперерабатывающие заводы удерживали цены на олово на максимально низком уровне, рудники начали работать себе в убыток. Вследствие этого выросло влияние более консервативной части МНР, а помощь США еще больше укрепила их позиции. В долгосрочной перспективе политика «конструктивного взаимодействия» с боливийской революцией оказалась более эффективной, чем интервенция в гватемальском стиле. Боливийские крестьяне и шахтеры по-прежнему получали заслуженную землю и заработную плату, а правительство страны держалось подальше от Советской России.

По мере наступления 1950-х боевые линии холодной войны начали влиять на все, что происходило в Латинской Америке, даже на литературу. Собственно, литература в регионе всегда была политической, и во время холодной войны большинство авторов стояли на стороне левых.

Яркий пример – самый популярный поэт Латинской Америки XX века, нобелевский лауреат Пабло Неруда, страстный, экспансивный, демократичный и искренний. Его «Двадцать стихотворений о любви и одна песня отчаяния» (1924) до сих пор остаются среди самых известных и читаемых на испанском языке. Величайшей темой Неруды была сама Америка – в основном Испанская Америка, – но он путешествовал по всему миру. Как и Габриела Мистраль, Неруда был удостоен Нобелевской премии. В период с 1927 по 1945 год он поочередно становился консулом в странах Азии, Европы и Америки. Можно сказать, что такого рода дань литературному таланту – одна из латиноамериканских традиций. Сердце Неруды было с «народом», что в Латинской Америке середины XX века означало поддержку революционеров, и действительно, после Второй мировой войны он вернулся в Чили и посвятил себя революционной политике. В 1945 Неруда был избран сенатором от Коммунистической партии Чили. В 1950-х и 1960-х, когда в Латинской Америке разразилась холодная война, репутация великого поэта достигла пика.

Аргентинец Хорхе Луис Борхес, еще один литературный гигант с международным авторитетом, представляет собой интересный контраст с Нерудой. Так же, как у Неруды и многих других латиноамериканских авторов, у Борхеса было немало связей в разных странах. Он провел несколько лет в Швейцарии, учился в Кембридже, переводил с немецкого, французского и прежде всего с английского языка. Борхес любил английский и даже немного писал на нем. Но в остальном знаменитый аргентинец был замкнутым человеком, книжным червем – полной противоположностью хаотичного и громкого Неруды. Борхес родился в Буэнос-Айресе и редко покидал город надолго. Большую часть своей жизни он был слеп. Его мир был частным призрачным театром «Вымыслов» и «Тигров снов» – таковы названия двух из множества его произведений. Литературными мотивами Борхеса были деревенские гаучо и шумные бедные кварталы Буэнос-Айреса, ему нравились темы аргентинской национальной литературы, однако он не был «человеком из народа» и сочувствовал военным в их долгой борьбе против Перона. Тем не менее рассказы Борхеса оказались настолько новаторскими для своего времени, что его литературное влияние, пожалуй, превысило влияние Неруды. Есть даже мнение, что Борхес так и не получил Нобелевскую премию только из-за своих непопулярных правых взглядов.

Кубинская революция

После 1950-х латиноамериканские националисты все чаще принимали марксистский взгляд на историю и будущее. Влиятельные поэты, писатели, художники, исполнители народных песен и социологи, не говоря уже о студентах, находили способы выразить марксистское революционное видение. И они делали это как раз тогда, когда антикоммунизм стал главным императивом политики США в отношении Латинской Америки.

Рост популярности марксистской идеологии среди латиноамериканских националистов не имел ничего общего с Советской Россией – далеким, бесполезным и невдохновляющим союзником. И более убедительной, чем где-либо еще, марксистская мечта об идеальном будущем без неравенства и несправедливости в Латинской Америке не была. Но именно марксистский исторический анализ имел смысл для латиноамериканских националистов, стремящихся демонтировать неоколониализм. Марксистский взгляд на капитализм, подчеркивающий классовую эксплуатацию, многим казался подходящим описанием для исторического опыта Латинской Америки. Ленинская теория империализма, предполагающая, что привилегированный класс угнетенных стран получает выгоду от сотрудничества с имперским планом, также казалась вполне верной. В 1950-е марксизм стал ассоциироваться с националистической борьбой за деколонизацию и самоопределение. И хотя империалистические США ненавидели и боялись его, многие латиноамериканцы сочли это лишь дополнительным стимулом для его изучения.

Марксистский диагноз проблем Латинской Америки заключался в несправедливости – не в местечковых неправильных выборах и плохих решениях, но в несправедливости, вплетенной в ткань общества, основанного на завоеваниях и веками считавшего неравенство единственной нормой. Быстрый рост населения и урбанизация привели к массовой нехватке товаров первой необходимости. Дети на улицах, целые кварталы, построенные на свалках, – число погибших было (и остается) невыразимым. Прогноз был мрачный, и марксизм рекомендовал простое лечение: революцию. Не просто новое, лучшее правительство, свергнувшее коррумпированное старое, а полную перетасовку социальной колоды, которая низвергла бы зажиточных и влиятельных людей, так долго привилегированных вопреки страданиям других (и, что хуже всего, за их счет), и перераспределение богатства между всеми. Социал-революционеры без колебаний конфисковывали состояния, добытые эксплуатацией поколений рабов и должников-пеонов, и считали транснациональные корпорации США всего лишь новой версией испанской и португальской империй, точно так же выкачивающей богатства из «вскрытых вен Латинской Америки»[62]. Аспирин не вылечит этот рак, считали революционеры-марксисты. Ситуация требовала немедленной операции.

Аргентинский студент-медик, позже известный как Че Гевара[63] (его настоящее имя было Эрнесто), в начале 1950‐х пришел именно к такому выводу. Бунт был у него в крови. Его мать приобрела репутацию радикалки, нагло покуривая сигареты на публике. Че считал, что бедность в Латинской Америке связана с мощнейшей международной империалистической системой экономики и ею поддерживается. Жертвы этой системы, к которым Че относил все страны Латинской Америки, могли освободиться только сообща. Проявлять свое «интернационалистское» призвание он начал с тысячемильного путешествия на велосипеде, чтобы своими глазами увидеть бедность и угнетение коренных народов Анд. Узнав о вдохновляющих реформах Арбенса в Гватемале, Че принял в них живейшее участие. Когда в 1954 году армейские офицеры, поддерживаемые США, свергли Арбенса, Че бежал в Мексику. Теперь он мог назвать себя настоящим революционером-марксистом, «солдатом Америки», как он сказал отцу. Теперь он считал битву против капиталистического империализма в любой точке мира своей битвой.

В Мексике Че встретил Фиделя Кастро, революционера другого типа – ярого националиста, погруженного в политические традиции и борьбу своей собственной страны, Кубы. Семья Кастро выращивала сахарный тростник, и, будучи студентом юридического факультета в конце 1940-х, Фидель вдохновлялся идеалистическими, слегка социалистическими и в первую очередь резко антиимпериалистическими темами студенческого движения. На Кубе, как и вообще в Латинской Америке 1950-х, воплощением империализма считали практически исключительно США, и нигде антиимпериалистические чувства не были сильнее, чем среди кубинских националистов. Когда в 1948 году в Боготе (Колумбия) американские дипломаты объявили о создании ОАГ, Кастро был там – на параллельном антиимпериалистическом собрании студенческих активистов. В противостоянии США интернационалист Че и националист Фидель пришли к единому мнению.

Они встретились в Мексике, потому что Фидель вместе со своим братом Раулем и другими бунтовщиками были изгнаны с Кубы за сопротивление военной диктатуре еще одного «нашего сукиного сына», Фульхенсио Батисты, поддерживаемой – удивительно! – США. В 1953-м, вскоре после того, как избранное кубинское правительство было свергнуто Батистой, братья Кастро возглавили катастрофическую атаку на армию диктатора. Их отчаянная попытка неповиновения, стоившая студентам-повстанцам многих жизней, оказалась популярной среди кубинского народа. Фиделя и Рауля Кастро выпустили из тюрьмы и депортировали в Мексику в качестве жеста диктаторской благосклонности. Всего через пару лет, в конце 1956 года, братья были готовы начать следующую атаку на Батисту, которого они считали – из-за поддержки со стороны США и проведения антикоммунистической линии в ОАГ – агентом империализма.

82 захватчика – в основном идеалистически настроенные молодые люди из среднего класса – толпились на борту нелепой штурмовой машины, старой яхты с невоенным названием, «Гранма»[64], по иронии судьбы – английским. Высадка на Кубе прошла неудачно, отчасти потому, что местные крестьяне предупредили армию, и лишь горстка десантных сил выжила и вошла в историю. Но они создали легенду начиная с магического числа уцелевших бойцов – 12, как учеников Христа, – символизирующего физическую уязвимость и духовное превосходство партизан. Фидель, Рауль и Че – теперь лично составляющие четверть сил вторжения – добрались до гор Сьерра-Маэстра на востоке Кубы, где в течение следующих двух лет успешно играли с армией в смертельные прятки. В газете New York Times появилась серия весьма сочувственных статей. Даже правительство США начало ограничивать свою поддержку Батисты, после чего сопротивление диктатору стало практически единодушным. Не видя будущего, Батиста внезапно покинул страну в последний день 1958 года. Бородатых партизан с гор ждал бурный прием в Гаване.

Чтобы показать, что революция только началась, они не брились и не снимали хаки. Революционеры жестоко расправились с приспешниками диктатора, за три месяца приговорив и казнив 483 из них. На бесконечных массовых митингах и столь же бесконечных выступлениях по телевидению Кастро объяснял свое видение новой Кубы. Революционное правительство сохранило высокий уровень народной поддержки. Любой, кто наблюдал за националистическими революциями, прокатившимися по Латинской Америке, знал, чего ожидать: мер против «экономического империализма», возможно, включающих экспроприацию иностранных компаний, и прежде всего – земельной реформы. И она развернулась практически сразу же, в мае 1959 года.

На какой стороне будет новое кубинское правительство в холодной войне – таков был главный вопрос Госдепартамента США, затмевавший даже весьма значительный экономический интерес США к Кубе. Создание «коммунистического плацдарма в 90 милях от наших берегов» было абсолютно недопустимым. Но был ли Кастро коммунистом?

Никогда – ни как студент-радикал в 1940-е, ни как лидер партизан в 1950-е – Кастро не был близок к кубинской коммунистической партии московского направления. Верно и обратное – Компартия не сыграла существенной роли в свержении Батисты. Но когда Фидель выступил на телевидении с пятичасовой беседой о структурных изменениях «настоящей революции», марксистское вдохновение его видения стало очевидным. Казалось, единственное, что могло успокоить США, – это демонстрация того, что Кубинская революция объединится с Соединенными Штатами против международного коммунизма. Кубинских революционеров, по их собственным словам, просили предать все, за что они боролись: встать на сторону «экономического империализма» против сил «национального освобождения». Фидель и Че не думали об этом ни мгновения.

И Кастро умел доносить свою точку зрения. Во время поездки в Нью-Йорк в 1960 году он прочитал в штаб-квартире Организации Объединенных Наций четырехчасовую лекцию на тему американского империализма. В отеле Гарлема он встретился с Малкольмом Иксом и другими критиками внутренней и внешней политики США. В феврале того же года он начал обустраивать альтернативный советский рынок для кубинского сахара, долгое время продававшегося почти исключительно в США, а в июне купил советскую нефть по весьма выгодной цене. Когда кубинские нефтеперерабатывающие заводы, принадлежащие США, отказались перерабатывать эту «красную» нефть, Фидель их экспроприировал. В июле последовал ответ правительства США: прекращение закупок кубинского сахара, на который приходилось три четверти экспортных доходов Кубы. В августе революционное правительство нанесло ответный удар, экспроприировав еще больше собственности, принадлежавшей США, от сахарных заводов и шахт до телефонных и электрических компаний. Во второй половине 1960 года Соединенные Штаты объявили эмбарго на всю торговлю с Кубой, и до Гаваны дошли слухи о прокси-силах, обученных и оснащенных ЦРУ для вторжения на остров.

Однако на этот раз прокси-метод с треском провалился. Несмотря на надежды США, кубинцы – противники Кастро, высадившиеся в бухте Кочинос в 1961 году, не вызвали внутреннего восстания. Новая кубинская армия была прямой наследницей революционной армии Кастро 1956–1958 годов и была полностью ему верна. Захватчики были разгромлены практически мгновенно, но они не могли быть последними. Военный союз Кубы с Советской Россией, которого так боялись политики США, теперь принял форму защиты от новых вторжений со стороны Штатов.

В середине 1962 года высотные американские самолеты-разведчики U-2 начали приносить фотографии строящихся ядерных ракетных установок, а в октябре получили четкое изображение ракеты. Несколько дней спустя президент США Джон Кеннеди предъявил русским ультиматум: вывести ракеты, иначе… Мир затаил дыхание. Кубинский ракетный кризис был одним из самых опасных моментов Холодной войны. Наконец Советы согласились убрать свои ракеты в обмен на обязательство США не вторгаться на Кубу. Если не считать мелочных попыток ЦРУ досадить Фиделю, включая такие выходки, как взрывающаяся сигара и планы по лишению его бороды, военная угроза со стороны Штатов исчезла.

Однако изнурительные последствия американского эмбарго предстояло переносить десятилетиями. План состоял в том, чтобы прекратить торговлю не только с США, но и со странами – союзниками США. Торговлю с остальной частью Латинской Америки оказалось несложно задушить посредством контроля США над ОАГ. Санкции распространялись даже на торговлю Кубы с нейтральными странами. Любое судно, пришвартовавшееся на Кубе, становилось нежелательным в гаванях США. В результате внешняя торговля Кубы решительно сместилась в сторону весьма отдаленных стран, связанных с Советской Россией.

Кубу исключили из ОАГ, несмотря на протесты крупнейших стран Латинской Америки: в этом снова проявилась сила численности малых стран, которые всегда голосовали вместе с США. Постепенно Куба стала центром сопротивления политике США в Латинской Америке и тренировочным полигоном для революционеров-марксистов. Москва решила, что в большей части Латинской Америки условия, благоприятные для социалистической революции, еще не сложились. Но Че Гевара разработал новую теорию партизанской войны, основанную на кубинском опыте в горах Сьерра-Маэстра. Революционные условия могли быть созданы, считал Че, небольшими, преданными своему делу партизанскими группами, такими как экспедиция «Гранма». Он считал, что эти группы создадут фоко[65] – очаги партизанской деятельности, которые в свою очередь дадут толчок полномасштабной революции. Сам Че поклялся повторить опыт Сьерра-Маэстра в континентальном масштабе – сделать Анды «Сьерра-Маэстра Южной Америки». Его обреченная миссия, начавшаяся в 1966 году, была нацелена именно на это.

Че отправился в Боливию под видом лысеющего уругвайского бизнесмена и начал свою континентальную революцию всего с пятьюдесятью партизанами – 30 боливийцами и двумя десятками добровольцев-интернационалистов (прежде всего, конечно, кубинцев). Однако на этот раз крошечная идеалистическая революционная сила не смогла одержать победу. Че страдал от длительных приступов астмы, которые фактически вывели его из строя и повергли в уныние последователей. Боливийские крестьяне с подозрением относились к партизанам, и никто из них не присоединился к движению. Тем временем армия выбивала их одного за другим, пока не осталась лишь горстка. В 1968-м, когда Че наконец схватили, допросили и казнили, он стал героем всей Латинской Америки не столько за то, что сделал, сколько за то, как умер, пытаясь.

Че покинул Кубу отчасти из-за разочарования. Теоретик и визионер, он считал, что при настоящем социализме деньги необходимо отменить и люди должны работать ради идеалов. Но оказавшись революционным президентом Национального банка Кубы, а затем, в начале 1960‐х, министром промышленности, он обнаружил, что эти изменения легче представить, чем реализовать. Че был первым среди тех, кто настаивал, что перегруженную сахаром кубинскую экономику следует диверсифицировать и индустриализировать. Он разработал первый революционный удар по проблеме отсталости, нетерпеливый «крах» индустриализации. Грандиозные обещания помощи исходили от стран Европы, связанных с Советским Союзом, и даже от Китая. Одно только советское правительство пообещало построить на Кубе сотню заводов, но вскоре изменило свою позицию. Как и США, Советская Россия предпочитала обменивать кубинский сахар на продукцию собственного производства. Может ли революция использовать сахар – этого старого дракона, пожирающего поколения рабов и обедневших рабочих, – для общего блага? «Может быть», – подумали упрямо оптимистичные кубинские революционеры конца 1960‐х. Сахарные плантации, как и почти все остальное, теперь принадлежали государству, что делало их собственностью кубинского народа. Итак, спустя всего неколько лет после смерти Че Кастро преследовал новую поразительную экономическую цель – собрать урожай сахара в 10 000 000 тонн.

Пока революционное правительство лихорадочно работало над ростом производства, представители среднего класса по выходным стирали руки, без какого бы то ни было энтузиазма измельчая сахарный тростник. Инакомыслие не допускалось. Новость о том, что известного поэта публично заставили замолчать, вызвала недобрые предчувствия среди сторонников революции на Кубе и за ее пределами.

Кубинскую революцию поддерживали многие иностранцы. В коммунистической Восточной Германии студентка Тамара Бунке, позже известная в основном под партизанским псевдонимом Таня, чувствовала, что Кубинская революция была и ее борьбой. Таня родилась и выросла в Буэнос-Айресе, куда семья Бунке бежала, спасаясь от нацистов в 1930-х, и впервые увидела Германию лишь после Второй мировой войны. В 1960-м, когда Че Гевара возглавлял торговую миссию, Таня была его переводчицей, а после, вдохновленная революционным проектом по преобразованию Латинской Америки, отправилась на Кубу и с головой бросилась в работу бригад милиции и кампанию по ликвидации неграмотности. Но ей хотелось чего-то большего, более героического. К 1964 она добилась своего, отправившись в Боливию в качестве секретного агента, чтобы заложить основу для последней, обреченной кампании Че. К 1967 году Таня, как и почти все партизаны, погибла, но после она стала символом революционной преданности и самопожертвования, как и сам Че. От Аргентины до Мексики девочек называли Танями в ее честь.

Музыкальные отголоски революции также прокатились по всей Латинской Америке, став своего рода международным саундтреком протестных организаций. Работая в Боливии под прикрытием, Таня выдавала себя за поклонницу народной музыки[66], но духовной матерью движения «новой песни» была чилийка Виолета Парра. Она не принадлежала к поколению 1960-х, фактически она была достаточно взрослой, чтобы среди молодых певцов протеста, собравшихся вокруг нее, были и ее дети. Парра сама писала превосходные тексты и увлекалась чилийской народной музыкой. Однако ее собственная музыка была скорее личной, чем революционной. Отчаяние привело Виолету к самоубийству в 1967 году, за несколько месяцев до смерти Тани. Но для поколения шестидесятых ее музыка олицетворяла подлинный латиноамериканский дух протеста. Парра в характерном для нее стиле застрелилась в карпе – палатке, установленной в традициях странствующих народных исполнителей. Молодые музыканты, которых она вдохновила, вскоре разошлись. В итоге международным центром движения «новой песни» предстояло стать Гаване.

К концу 1960-х Кубинская революция стала мощным символом для молодежи всего полушария. Все, кроме самых преданных латиноамериканских антикоммунистов, ощущали огромное удовлетворение, видя, как кубинский Давид противостоит американскому Голиафу. Латиноамериканским социалистам, включая все большее число студентов, профсоюзных лидеров и молодежь в целом, Кубинская революция могла показать многое. Она серьезно расширила возможности получения образования, сделав решительные шаги к полной грамотности и образцовому здравоохранению. Она улучшила жилищные условия в богом забытых сельских районах Кубы. Она выступала за полное равенство чернокожих кубинцев, которым до революции закон запрещал посещать даже некоторые пляжи, чтобы удовлетворить расовые предрассудки американских туристов. Кубинские фильмы и плакаты несли надежду на яркую творческую революцию во всей Латинской Америке. Кубинский Каса-де-лас-Америкас[67] основал самую престижную литературную премию региона. Кубинские националисты, столько лет разочарованные правлением Испании на Кубе и унизительной поправкой Платта, прославились революцией. По их мнению, международная известность Кубы помогла компенсировать то, чего революция не дала.

А не дала она людям таких важных для либерализма свобод, как право выступать против правительства и выезжать за пределы страны. Эти возможности для революционного мышления не были приоритетными. Впрочем, рассуждали революционеры, в любом случае в Латинской Америке лишь единицы могли позволить себе выехать за пределы страны. Если бы революция была серьезной хирургической операцией, в операционной требовалась бы строгая дисциплина. Зачем позволять кому бы то ни было подрывать командный дух? Восстановление надежд на достойную жизнь обездоленного большинства, казалось, стоило ущемления личных свобод наиболее удачливых граждан.

Для антикоммунистов, прежде всего в США, но и в Латинской Америке, эта операция создала монстра Франкенштейна – неестественного, мощного и пугающего. Коммунизм бросил вызов не только личным свободам, но и более старым традиционным ценностям, таким как патриархат и социальная иерархия. Антикоммунисты считали революционное видение «промыванием мозгов» или чем-то вроде вируса. И вдруг, совершенно внезапно для американских антикоммунистов, еще недавно внимательно следивших за событиями к югу от границы, зараза оказалась здесь, «на нашем заднем дворе» – фактически «всего в 90 милях от наших берегов».

Все было готово к конфликту.

Течения

Теология освобождения

Католическая церковь не сыграла никакой роли в Кубинской революции, которая полностью маргинализировала религию и превратила церкви в общественные аудитории. Исторически католическая церковь была, прежде всего, мощным оплотом статус-кво и, следовательно, одной из основных мишеней. Но церковники тоже могли быть революционерами, о чем ясно говорят истории отца Мигеля Идальго и отца Хосе Марии Морелоса времен борьбы за независимость Мексики. Первопроходцем XVI века также был монах – Бартоломе де лас Касас, один из первых защитников коренных народов.

В 1960-е радикальные священники Латинской Америки снова последовали примеру лас Касаса. Одним из них был отец Камило Торрес. Представитель колумбийского высшего класса, Торрес преподавал в Национальном университете социологию, самую «подрывную» академическую дисциплину. Социологов считали розовыми, поскольку они много говорили о социальном классе – любимой марксистской категории анализа. И Торрес действительно напоминал кубинских революционеров, требуя «фундаментальных изменений в экономических, социальных и политических структурах», чего, по его мнению, традиционные либеральные и консервативные партии Колумбии никогда не смогут достичь. Торрес жаждал революции, видя в ней способ «создать правительство, которое кормит голодных, одевает нагих, учит невежественных и претворяет в жизнь дела милосердия и братской любви». В 1966 году отец Торрес присоединился к партизанской армии и погиб в бою.

Паулу Фрейре, 1963

Религиозные революционеры начала 1960-х видели проблемы Латинской Америки так же, как и революционеры-марксисты. Однако лишь немногие присоединились к тому или иному партизанскому отряду. Большинство считало, что вера и добрые дела сильнее оружия. Они черпали вдохновение у Паулу Фрейре, величайшего учителя грамотности в регионе, работавшего тогда среди крестьян обедневшего северо-востока Бразилии. Фрейре утверждал, что крестьяне – это умные взрослые люди, стремящиеся расширить свои возможности, а значит, методы, рассчитанные на школьников, им не подходят. Для неграмотных взрослых научиться читать и писать означало взять на себя бо́льшую ответственность за свою жизнь. Поэтому Фрейре разработал метод интерактивного обучения и ввел для его описания термин «обретение осознанности»[68].

В 1968 году Конференция латиноамериканских епископов провела знаменательную встречу в Медельине (Колумбия), на которой обсуждался в том числе подход Фрейре. Епископы согласились, что церковь должна выбрать «преференциальный вариант для бедных», и обсудили формирование христианских «базовых общин», в которых верующие будут читать и обсуждать Библию – что-то вроде групп грамотности Фрейре. Говорили они и об освобождении людей от «институционализированного насилия» бедности: о насилии в обычном понимании речь не шла, скорее, католические епископы Латинской Америки начали рассматривать голод, невежество и болезни как предотвратимый ущерб человеческим жизням. Правительства, которые не смогли или не пытались предотвратить его, совершали узаконенное насилие. Жертвы часто считали нанесенный им ущерб чем-то естественным, неизбежной частью бедности. Повышение сознательности в христианских общинах могло разоблачить это институционализированное насилие и лишить его покрова кажущейся естественности. Такое католическое учение призвано было подорвать, а не укрепить древние модели иерархии и гегемонии Латинской Америки. О жизни, проведенной в терпении и страданиях ради небесной компенсации итоговое сообщение Конференции не говорило ни слова. Вместо этого оно призывало к созданию бесплатных столовых, кооперативов по уходу за детьми и другой инфраструктуры. Это требовало ответственности правительства. В регионе, хорошо известном своим религиозным рвением, результат мог быть впечатляющим. По крайней мере, на это надеялись священники и монахини, жившие и работавшие в бедных кварталах.

«Теология освобождения» стала общим названием движения, которое сформировала Конференция 1968 года. Оно сразу же вызвало огромный интерес, и множество голосов зазвучало как за, так и против. Консерваторы указывали на отца Камило Торреса и кричали: «Коммунизм!» В принципе, у религиозных революционеров и правда было что-то общее с марксистами: ощущение чрезвычайной ситуации и основная посылка – Латинская Америка нуждается в радикальных, фундаментальных изменениях. Они в равной степени были привержены делу облегчения тяжелого положения бедных. Оба движения считали, что существующие властные структуры настроены против них. Несмотря на многочисленные разногласия между марксистской и христианской идеологиями, эти революционеры логически могли бы увидеть друг в друге потенциальных союзников.

Консервативная реакция внутри самой католической церкви началась сразу же. Сторонники теологии освобождения были страстными и красноречивыми, но никогда не составляли большинства. К концу 1970-х новый папа Иоанн Павел II обратил против них власть Ватикана. Пастырский опыт Иоанна Павла II в качестве католического лидера в коммунистической Польше сделал его непреклонным противником марксизма, и он считал, что религиозные революционеры Латинской Америки перешли черту. Кампания Ватикана началась на Конференции латиноамериканских епископов 1978 года в мексиканском городе Пуэбла и включала как систематическое назначение епископов, настроенных враждебно к новому течению, так и официальное «закрывание ртов» теологам освобождения. Аналогичным образом Папа посетил Никарагуа в 1983, чтобы поддержать консервативного архиепископа против сандинистских революционных лидеров – представителей католического духовенства и сторонников теологии освобождения (о сандинистской революции речь пойдет в следующей главе). «Молчать!» – трижды крикнул папа разгневанной просандинистской толпе в знаковый момент прямой конфронтации. В 1980‐е теологическое движение за освобождение постепенно утратило силу, прежде чем хотя бы 1 % латиноамериканцев присоединился к христианскому сообществу.

10

Реакция

Кубинская революция взорвалась, словно сверхновая в ночном небе – маяк надежды для одних и сигнал опасности для других. Теперь холодная война пришла в Латинскую Америку в полной мере. Кубинское правительство делало все, что могло, чтобы помочь марксистским революционерам в других странах региона, – увы, могло оно не слишком много, предлагая лишь обучение, но не деньги или оружие. Советская Россия никогда не играла важной роли за пределами Кубы. Тем не менее Госдепартамент США рассматривал любое марксистское революционное движение как советскую прокси-силу и способствовал бурной контрреволюционной реакции, распространившейся по региону в 1960-х и 1970-х.

Следует признать, что пример Кубы был действительно ярким. Более того, латиноамериканские марксисты действительно верили, что Советская Россия на их стороне. Однако образы СССР не привлекали латиноамериканских марксистов. Марксистские революционеры Латинской Америки почти никогда не организовывались по советской инициативе и тем более по советскому образцу, не зависели от советской помощи и не действовали по указаниям СССР. В Латинской Америке просто не было советских партизанских прокси-сил, эквивалентных тем, которые создавало правительство США. Основой революционного чувства оставался национализм, и для большинства латиноамериканских революционеров того времени принять марксизм означало, по сути, встать на сторону слабых и обедневших масс против богатого меньшинства и транснациональных корпораций.

На другой стороне стояли те, кто считал революцию заведомой катастрофой. Такую позицию занимали по разным причинам. Высший класс и немалая часть среднего, очевидно, боялись потерять привилегии и статус. Но помимо этого, традиционные сети патронажа вовлекали в дело антикоммунизма и многих бедняков. Порой антикоммунисты успешно клеймили марксистские идеи как чуждые Латинской Америке, неустанно преувеличивая международные связи революционных движений. И в конце концов, марксизм, как и либерализм начала XIX века, действительно был импортированной идеологией. Бедные и культурно консервативные люди – которых в Латинской Америке, особенно в сельской местности, было множество – попросту не считали, что радикальные студенты говорят от их имени.

Доктрина национальной безопасности

Самыми важными союзниками США против коммунизма, безусловно, были латиноамериканские военные. Чисто рабочий альянс между вооруженными силами стран, возникший в ходе Второй мировой войны, теперь превратился в антикоммунистический и включал постоянную военную помощь со стороны США и обучение в военной Школе Америк[69], базовая учебная программа которой могла бы уложиться в четыре слова: «Как бороться с партизанами». Общая логика антикоммунистического альянса, иногда называемого «доктриной национальной безопасности», сводилась к следующему: вооруженные силы Латинской Америки – ключевые союзники США в защите «свободного мира», а борьба с повстанцами – их особая роль. Стратегическая военно-морская и военно-воздушная мощь США справится с любыми коммунистическими захватчиками из-за пределов полушария. Латиноамериканские армии, со своей стороны, должны направить оружие против «внутренних врагов свободы»: революционных организаторов на фабриках, в бедных кварталах и университетах.

Легко понять, что нравилось латиноамериканским генералам в союзе с вооруженными силами США. Альянс наращивал мощь латиноамериканских армий внутри «своих» стран. Более того, доктрина национальной безопасности предлагала славную миссию – защиту «свободного мира» или даже «Западной цивилизации», – и эта миссия в качестве дополнительной выгоды принесла им богатых и влиятельных друзей.

Создание военных союзов в 1960-х дополняла новая политика помощи США. В качестве очевидной реакции на Кубинскую революцию президент США Джон Ф. Кеннеди объявил – пусть и с опозданием, в 1961 году, – о своего рода плане Маршалла для Латинской Америки, назвав его Союзом ради прогресса. Основная идея, впрочем, была в точности той же: уменьшить революционное давление, стимулируя экономическое развитие и политические реформы. «Те, кто делает реформу невозможной, сделают революцию неизбежной», – заявил Кеннеди, имея в виду опасность коммунизма в Латинской Америке. Помощь от США выросла. Но добиться существенных изменений в обществе сложнее и гораздо дороже, чем поставлять оружие и обучать интервентов для борьбы с повстанцами. Союз ради прогресса быстро выдохся. К 1970-м латиноамериканские генералы были уверены, что революция неизбежно погубит регион, если они – уже без участия США – ее не предотвратят.

Для офицеров, придерживающихся доктрины национальной безопасности, Кубинская революция была призывом к боевым действиям, и по их мнению ситуация становилась все страшнее. Казалось, революционные лозунги, нарисованные аэрозольной краской, покрывали каждую стену. Марксизм становился преобладающей политической философией среди латиноамериканских художников, социологов и националистических интеллектуалов в целом. Новое кино Бразилии и других стран получило признание критиков благодаря суровым сценариям и фильмам, созданным, по словам одного режиссера, «чтобы люди осознали свои страдания». Киноиндустрия революционной Кубы вскоре стала одной из лучших и самых влиятельных в Латинской Америке. Мода на марксистскую мысль особенно остро ощущалась в государственных университетах. Романистический «бум» прославил латиноамериканскую литературу во всем мире – а престижные авторы выступали за революцию. Габриэль Гарсиа Маркес из Колумбии поддерживал теплую дружбу с Фиделем Кастро и часто ездил на Кубу. Кульминация романа Маркеса «Сто лет одиночества» (1967), возможно самого известного латиноамериканского романа XX века, – момент резни, когда правительственные пулеметы расстреливают толпу рабочих, бастующих против американской банановой компании, – списан с реальности. Расстрел демонстрантов с участием United Fruit Company произошел в 1928 году недалеко от дома автора. Другие авторы литературного бума, такие как Карлос Фуэнтес из Мексики и Марио Варгас Льоса из Перу, также разделяли общее восхищение революционной Кубой 1960‐х годов. Даже католическая церковь, долгое время бывшая неприступным оплотом традиций и иерархии, образовала инакомыслящее крыло, присоединившееся к революционерам. Когда по радио крутили песню «Битлз» «Back in the USSR, you don’t know how lucky you are»[70], даже молодежная контркультура, с точки зрения военных, выглядела сговором против национальной безопасности.

Возможно, это постоянное ощущение осады отчасти объясняет ужасное насилие, совершавшееся латиноамериканскими военными против «внутренних врагов» с 1960-х по 1980-е. Самое широкое распространение получили такие методы «борьбы с повстанцами», как похищения, пытки и убийства. Поскольку в борьбе с «красным приливом» «свободный мир» зависел от них, латиноамериканские военные нападали на всех, кого подозревали в симпатиях к партизанам, – протестующих студентов, профсоюзных лидеров, крестьянских организаторов, – хватая их с улиц и заставляя исчезнуть бесследно и навсегда. «Это война», – объясняли генералы. По их словам, они делали только то, что должны были, чтобы победить коммунистических партизан.

В 1960-е это были в основном городские жители. Партизаны жили и действовали в больших городах, где могли угрожать правительству, наносить удары по штабам или похитить промышленника ради выкупа (чтобы на вырученные средства финансировать свои операции). В то же время, поскольку враги были буквально за углом, городские партизаны были чрезвычайно уязвимы. Их единственной защитой была секретность и анонимность. Чтобы раскрыть партизан и их укрытия, силы безопасности подвергали заключенных всевозможным пыткам, включая многократные изнасилования в течение нескольких недель, удары током по соскам и яичкам, депривации зрения и слуха, психологические пытки, например принуждение быть свидетелями пыток любимого человека. Многие в Латинской Америке до сих пор считают, что этому обучали в Школе Америк. Одно можно сказать наверняка: доктрина национальной безопасности поддерживала атмосферу чрезвычайного положения, которую мучители использовали для оправдания своих действий.

Политика США призывала к демократии, но помогала диктатуре. Доктрина национальной безопасности поощряла латиноамериканские вооруженные силы играть все более активную роль в жизни наций, например, способствуя экономическому развитию и общественному здравоохранению. Приобретя такой опыт, некоторые офицеры стали считать гражданских политиков помехой. Гражданские свободы, такие как право осуждать пытки, ограничивали свободу военных уничтожать врагов любыми средствами, и чтобы спасти демократию от марксистов, генералы сами разрушили ее серией превентивных ударов.

Власть в одной стране за другой переходила к исполнительным комитетам, состоящим из генералов и адмиралов. Их называли хунтами – так же, как временные правительства Испанской Америки, основанные, когда Наполеон пленил короля Испании. Военные хунты 1960‐х, 1970-х и 1980‐х годов пытались держать ситуацию под коллективным контролем, избегая появления того или иного непредсказуемого Перона. Неперсоналистическая природа новых военных диктатур заставила политологов говорить о «бюрократическом авторитаризме». Его распространение было стремительным: к середине 1970‐х чума бюрократического авторитаризма охватила всю Южную Америку, и конституционные гражданские правительства сохранились лишь в нескольких странах.

Военная диктатура

Бразилия представляет собой прекрасный пример описанного выше. Бразильские военачальники, сражавшиеся бок о бок с американскими войсками во время Второй мировой, не утратили тесных связей с Соединенными Штатами. Реакция США на Кубинскую революцию привела бразильскую армию в «красную» боеготовность, и генералы видели опасность повсюду. К их ужасу, даже явно нереволюционный президент Бразилии, избранный в 1960 году, наградил Че Гевару медалью в знак дипломатической независимости от США. Этот президент в конце концов подал в отставку, но его вице-президент, который на тот момент находился с визитом в Красном Китае, в глазах военных был альтернативой еще худшей. Ограничивая его полномочия, они следили за каждым его шагом.

То, что они увидели, им не понравилось. Новым президентом стал Жуан Гуларт, политический протеже Жетулиу Варгаса. Будучи министром труда в последнем правительстве Варгаса, Гуларт унаследовал руководство его избирательным пулом – националистической коалицией городского среднего и рабочего класса Бразилии. Но эта коалиция распалась после Кубинской революции, когда перепуганные избиратели среднего класса ринулись вправо, и Гуларт удвоил поддержку городских рабочих. Его риторика с каждым днем звучала все более радикально. Иностранные инвесторы опасались экспроприации. В условиях острой и непредсказуемой политической конфронтации экономика полностью застопорилась.

Тем временем жаждущие земли крестьянские союзы отчаянно обедневшей северо-восточной Бразилии начали восхищаться кубинской моделью, а землевладельцы решили бороться с земельной реформой изо всех сил. Военные опасались, что Гуларт может создать новую революционную коалицию рабочих и крестьян, способную подавить любое сопротивление. Действуя на опережение, в 1964 году бразильские генералы захватили контроль над страной – во многом благодаря опыту и сотрудничеству посла и военного атташе США в Бразилии и военной поддержке США на море. Посол США интерпретировал переворот как «самую значительную победу свободы в середине XX века». Однако следующие двадцать лет бразильские военные правили отнюдь не демократически.

В Бразилии не было традиции военного правления как таковой, так что военные лидеры тщательно поддерживали фасад конституционного правительства. Если законы мешали им, они издавали указ об изменении законов. Так они постановили, что их противники лишаются политических прав на десять лет. Они постановили, что существует только две легальные политические партии, о которых бразильцы шутили как о партии «Да» и партии «Да, сэр». Оппозиция все равно возникла. Прежде чем распустить конгресс, что нарушало конституцию, генералы издали указ о поправках, которые позволяли сделать это законно. Когда в конце 1960-х и начале 1970-х подняли голову городские партизаны, военные спускали на них – и на всех, кто их поддерживал или хотя бы находился рядом, – «эскадроны смерти» в штатском. При этом они вели тщательные досье на официальных заключенных, в которых записывалось все, даже допросы под пытками. В конце концов архиепископ, симпатизирующий теологии освобождения и основным правам человека, смог собрать копии этих записей, чтобы задокументировать военные злоупотребления.

В бразильской армии тоже существовали различные течения. C 1964 по 1967 год у власти находились умеренные конституционалисты, но по мере нарастания протестов их сменили сторонники более жесткой линии с диктаторскими наклонностями. Приблизительно к 1974 году народный протест поутих, и режим в порядке ответной меры несколько смягчился. Наряду с генералами, последовавшими примеру США, были правые националисты, которые свободно говорили о превращении Бразилии в мировую державу. Особое внимание националисты уделяли строительству дорог и развитию бассейна Амазонки, через который проходят границы Бразилии, полагая, что в противном случае страна может потерять эту огромную территорию.

В не меньшей степени бразильские военные были привержены индустриализации. Следуя националистическому идеалу, они неустанно вели страну к новому уровню – производству потребительских товаров длительного пользования. Протесты в начале 1970-х стали стихать отчасти потому, что начала бурно расти экономика. В течение нескольких лет правительство с гордостью говорило о «бразильском экономическом чуде». Рост, конечно, был объективным, но чудом его можно было назвать разве что в насмешку: военное правительство создало условия, в которых новые отрасли промышленности могли процветать за счет бедного большинства. Не привязанные к реальному электорату, военные могли удерживать зарплаты и «убирать» любого, кто жаловался. Они могли привлекать международный капитал с помощью «безопасного климата для иностранных инвестиций», что означало низкую заработную плату, отсутствие забастовок, более чем щадящие ограничения и никаких экспроприаций. И они могли свободно направлять ресурсы в приоритетные отрасли, такие как горнодобывающая промышленность, транспорт, производство стали и нефтепереработка.

Тяжелая промышленность меньше нуждалась в неквалифицированной рабочей силе, и ее продукция была ориентирована в основном на средний класс, составлявший явное меньшинство. Таким образом, большинство бразильцев выиграли от этого «экономического чуда» довольно мало или вообще не выиграли. Военная политика передавала деньги и кредиты не в руки бедняков, которые больше всего в них нуждались, а в руки обеспеченных людей, которые могли купить автомобили, электронику и бытовую технику. В стране, половина которой не ела досыта, в период с 1964 по 1974 эта недоедающая половина получила лишь одну десятую прироста доходов! Больше половины этих доходов досталось самой богатой десятой части бразильского общества. Генералы любили повторять, что пирог должен подняться, прежде чем его можно будет разрезать, но планов по распространению благосостояния на всех жителей страны у них не было. Они реализовали свое представление о величии Бразилии, построив одни из крупнейших и экологически самых разрушительных гидроэлектростанций, автомагистралей, мостов и аэропортов.

А потом чудо закончилось. С начала 1970-х цены на нефть резко выросли, а Бразилия импортировала много нефти. Какое-то время внезапные нефтедоллары текли из богатых нефтью стран (таких, как Саудовская Аравия и Ирак) в международные банки, а затем из банков в виде краткосрочных кредитов под низкие проценты в бедные нефтью страны (такие, как Бразилия). Для поддержания темпов развития бразильское военное правительство заняло миллиарды нефтедолларов, и еще больше – для импорта дорогой нефти, образуя порочный круг. Более творческой реакцией на внутренний нефтяной кризис стала программа по производству топлива из тростникового спирта – топлива, на котором в итоге ездили от четверти до трети бразильских автомобилей. Затем, в конце 1970-х, международные процентные ставки резко выросли, внешний долг тоже начал стремительно расти, и к началу 1980-х оказался самым большим в мире.

Бразильская промышленность начала производить автомобили, автобусы и грузовики из полностью бразильских компонентов. Однако когда в начале 1970-х стоимость промышленного экспорта Бразилии превысила стоимость ее кофе – исторический момент, высшая точка националистической экономической мечты, – это произошло отчасти потому, что многие бразильцы не могли позволить себе экспортируемые товары. По иронии судьбы, полуголодная Бразилия стала одним из ведущих мировых экспортеров продовольствия. В 1978 году массовые забастовки рабочих в Сан-Паулу – промышленном центре страны – возвестили о возрождении народной оппозиции регрессивной социальной политике военных. Спасая Бразилию от «кубинской угрозы» на самом раннем этапе, военные использовали экономический рост для оправдания авторитарного правления. Теперь, в начале 1980-х, в условиях экономического кризиса и пробуждающейся оппозиции, военные наконец готовы были откланяться.

Намного, намного хуже оказалось наследие военного правления в Аргентине и Уругвае, где армейская верхушка вела «грязную войну» против городских партизан. Аргентина и Уругвай далеко опережали Бразилию по показателям грамотности, продолжительности жизни и общему уровню. Однако это не спасло их от кризиса, развязанного холодной войной.

В начале 1960-х бразильские генералы опасались того, что может случиться, если промышленные рабочие и крестьяне объединятся. Генералы же аргентинские боялись того, что уже произошло, – Перона. Изгнанный лидер по-прежнему руководил своими последователями, хотя перонистское движение было объявлено вне закона и промышленные рабочие Аргентины по-прежнему уважали его. Перон никогда не был марксистом, но во время холодной войны любое движение рабочего класса в глазах антикоммунистов выглядело как минимум подозрительно. Через несколько лет после свержения Перона, в 1955 году, аргентинские военные отошли в сторону и позволили возобновить гражданское правление, но всякий раз, когда перонистам позволяли участвовать в выборах (1962 и 1965 годы), военные спешно возвращались, чтобы аннулировать их победу. А в 1966, через два года после военного переворота в Бразилии, они создали собственную версию бюрократического авторитарного государства с теми же целями: устранить революционную угрозу, снизить заработную плату и стимулировать иностранные инвестиции. Точно так же военное правительство Аргентины повторило бразильские антикоммунистические репрессии, но с омерзительным рвением.

Аргентинских революционеров было нелегко репрессировать. Силу они черпали из перонистского наследия и глубоких социалистических и анархистских корней. С другой стороны, аргентинские военные не выиграли от экономического роста, сравнимого с бразильским «чудом» тех лет. Не имея пряника для распределения, они полагались только на кнут. Репрессии в Аргентине начались в конце 1960-х, и в 1970-е усилились настолько, что бразильские пытки и убийства в сравнении могут показаться детской игрой. Несколько особенно упорных марксистских партизанских групп, состоявших по большей части из молодых представителей городского среднего класса с университетским образованием, выступали против аргентинского военного правительства. Многие монтонерос – имя самой известной группировки постепенно распространилось на все движение – происходили из семей перонистов и сами считали себя перонистами, хотя их идеология и отклонилась влево. Военные ответили созданием эскадронов смерти, «стерших», вероятно, более 20 000 человек: их попросту убили – после допросов и издевательств – и тайно избавились от тел, а после отказались признавать, что имеют какую-либо информацию о жертвах.

Грязная война продолжалась даже после того, как военные наконец позволили почти семидесятилетнему Перону вернуться в Аргентину и в 1973 году стать президентом. Уставший, серьезно больной Перон казался менее опасным, чем предположительно перонистские партизаны. К сожалению, он умер почти сразу. Его вторая жена Исабель, бывшая танцовщица ночного клуба, занимала при супруге должность вице-президента и теперь попыталась вжиться в роль Эвиты как самостоятельного политического лидера, но ей не хватило харизмы. Перонистское движение раскололось окончательно, и в 1976 году на смену Исабель Перон пришел новый военный президент. Противоповстанческие операции перешли на следующий, высочайший уровень убийств, и врагов-партизан наконец-то удалось истребить. Генералы с гордостью объявили о триумфе «иудео-христианской цивилизации», но поскольку экономика по-прежнему спотыкалась, только победа сборной Аргентины на чемпионате мира по футболу в 1978 году смогла укрепить их популярность. Впрочем, оглядываясь на «право секретности» государства, большинство аргентинцев старались не замечать грязной войны.

Но в конце 1970-х на главную площадь Буэнос-Айреса – площадь Мая – вышли матери с фотографиями своих «исчезнувших» детей. Не желая знать ужасную правду, люди игнорировали их. Военные назвали их сумасшедшими. Матери площади Мая[71], как их довольно быстро стали называть, не сдались. В качестве своеобразной униформы они носили белые косынки с вышитыми именами пропавших детей. Школьные учительницы средних лет, социальные работницы, продавщицы – отчаянно жаждущие сделать хоть что-нибудь – стали совестью нации, живым доказательством тайной и грязной войны правительства. Аргентинские военные, громко провозгласившие своей миссией защиту традиционных ценностей, в том числе уважения к материнству, не посмели тронуть Матерей площади Мая, хотя и называли их las locas, «сумасшедшими с площади». Постепенно весь мир признал истинность их безумных обвинений. Детей было не вернуть, но хоть что-то.

По другую сторону Рио-де-ла-Плата, в Уругвае, военные репрессии пошли по тому же пути. В отличие от аргентинских коллег, уругвайским генералам не нужно было бояться перонистского движения. По сравнению с Аргентиной, Уругвай после Второй мировой войны был особенно спокойным. Между 1951 и 1966 уругвайцы даже реализовали предложенную когда-то Батлье идею исполнительного комитета вместо единоличного президентства. Несмотря на экономические проблемы, уровень жизни в Уругвае оставался предметом зависти всего полушария. Затем группа под названием Тупамарос[72] попыталась спровоцировать революцию, точно так же, как Че пытался сделать это в Боливии.

Городское партизанское движение Тупамарос, созданное в 1964 году, вдохновлялось непосредственно примером Кубинской революции. Они признавали отсутствие революционных условий в Уругвае и, не полагаясь на самовозгорание, надеялись сами подать пример и разжечь пожар в соседних странах. Тупамарос провели целый ряд смелых, блестяще спланированных операций, призванных произвести впечатление и повлиять на общественное мнение. Одним из самых ярких трюков был тоннель, прорытый в тюрьму ради освобождения захваченных товарищей. В 1967 году новоизбранный президент Уругвая объявил военное положение для борьбы с Тупамарос. Военные начали постепенный захват власти, завершившийся в 1973-м. Затем они уничтожили Тупамарос, которые, будучи городскими партизанами в стране с единственным городом – Монтевидео, – были быстро загнаны в угол, как только до первых из них дотянулись пытки. Темная завеса бюрократического авторитаризма опустилась на прежде привилегированное общество. К концу 1970-х в Уругвае было больше политических заключенных на душу населения, чем в любой другой стране мира.

Диктатура практически повсюду

Судьба стабильного демократического Уругвая показывает, как холодная война опустошила даже страны, не склонные к мятежу или диктатуре. Чили можно назвать еще более ярким примером. Никакая другая латиноамериканская страна не могла сравниться с Чили в плане конституционного правления. В течение многих лет чилийская демократия преодолевала серьезные идеологические разногласия, и с 1930-х Компартия Чили, одна из старейших и сильнейших в полушарии, участвовала в избирательных коалициях с другими левыми партиями. Именно такая Коммунистическая партия разочаровала Че Гевару, поскольку не выступала за вооруженную революцию.

На президентских выборах 1958 года в Чили социалистически-коммунистическая коалиция получила почти треть голосов. Их кандидатом был Сальвадор Альенде – как и Че, врач и марксист. Однако на этом сходство заканчивалось: Альенде был приверженцем чилийских конституционных традиций, а не вооруженного решения политических разногласий. На выборах 1964 года Альенде баллотировался снова, и снова добился успеха, несмотря даже на то, что его главного оппонента финансировало ЦРУ. Встревоженный популярностью Альенде, Госдепартамент США сделал Чили образцом программы помощи Союза ради прогресса, но безрезультатно. На президентских выборах 1970 года Альенде победил в третий раз. У коалиции под названием Народное Единство появился конституционный шанс показать, что она подразумевает под «чилийским путем» к социализму.

Но амбициозные мечты о социальных преобразованиях – национализации чилийских предприятий по добыче меди, угля и железа, выплавке стали, а также большинства банков, не говоря уже о земельной реформе, – превзошли электоральную силу Народного Единства. Альенде победил на трехсторонних выборах с большинством в 36 %. Двое проигравших, оба более консервативные, чем Альенде, набрали 63 % голосов и более или менее объединились в оппозиции правительству Народного Единства. Враги Альенде нашли мощного союзника в лице ЦРУ, которое накачивало деньгами кандидатов, выступавших против Народного Единства. ЦРУ приняло «твердую и постоянную политику», как ясно говорилось в одной из директив, «чтобы Альенде был свергнут посредством государственного переворота». Госдепартамент США использовал все доступные рычаги воздействия, чтобы лишить правительство Альенде международного кредита. Когда Народное Единство заморозило цены и повысило заработную плату, стремясь поднять уровень жизни, инфляция достигла трехзначного уровня. Инициативам Народного Единства, при поддержке ЦРУ или без нее, сопротивлялись как богатые чилийцы (промышленники, юристы, врачи и архитекторы), так и умеренно зажиточные (владельцы магазинов и мелкие предприниматели, такие как независимые дальнобойщики).

Тем временем правительство Народного Единства сохранило мощную поддержку городских рабочих, чьи надежды на будущее возросли. На деле многие сторонники считали Народное Единство слишком робким. Рабочие сразу приступили к захвату заводов, которые правительство не торопилось национализировать. Некоторые призывали «принять решительные меры» против реакционных организаций. Но Альенде, как всегда, настаивал на том, чтобы действовать в рамках конституционных ограничений, полагая, что у него есть некоторые основания для оптимизма. Экспроприация медной промышленности пользовалась популярностью в народе, и на промежуточных выборах 1971 года Народное Единство победило с большим отрывом, чем когда-либо.

Затем, 11 сентября 1973 года, на улицы выехали танки чилийской армии. Отказавшись от безопасного выезда из страны, Альенде отправился в свой офис и погиб во время атаки собственных вооруженных сил. По заявлению США, это была еще одна победа демократии.

Чилийский переворот оказался самым кровавым в истории Латинской Америки. Тысячи сторонников Народного Единства, от певцов до крестьянских организаторов и университетских профессоров, были загнаны на футбольный стадион Сантьяго и пропали навсегда, а их тела сгинули в тайных братских могилах. Так же, как в Бразилии, Аргентине и Уругвае, тысячи людей стали жертвами хорошо организованной программы официальных, но тайных пыток и убийств. Закрыв все законодательные органы на всех уровнях, военные правили следующие 17 лет, и большую часть этого времени их поддерживал Государственный департамент США. Исключением стал президентский срок Джимми Картера, считавшего защиту прав человека главной задачей внешней политики США. Хотя сторонники холодной войны и высмеивали политику Картера как нереалистичную, она определенно остановила кровавое буйство в Чили и Аргентине, и хунты по всей Латинской Америке вздохнули с облегчением, только когда в 1980-м на пост президента США пришел Рональд Рейган, убежденный солдат холодной войны.

Чилийская диктатура представляла собой почти идеальный бюрократический авторитарный режим за единственным исключением: лидер переворота 1973 года, генерал Аугусто Пиночет, играл реальную ведущую роль, не имеющую аналогов в Бразилии или Аргентине. К сожалению, обычно исключительная Чили на этот раз стала воплощением общей латиноамериканской тенденции.

Перу, с другой стороны, представляет собой интересное исключение, поскольку его военное правительство вообще не руководствовалось антикоммунистической риторикой. Перуанские офицеры заявили о революционных намерениях, которые явно не были ни коммунистическими, ни капиталистическими. Их программа демонстрировала искреннее желание служить бедному большинству Перу и в основном сводилась к старомодному национализму: поистине амбициозная аграрная реформа в стране с невероятной сельской бедностью, национализация нефтяной и других отраслей промышленности, тема коренных народов, в том числе возврат кечуа статуса государственного языка наряду с испанским. Другие аспекты, такие как продвижение компаний, принадлежащих сотрудникам, были сравнительно новыми, но продолжали общее течение. В целом военное правительство Перу, удерживавшее власть с 1968 по 1980 год, трудно причислить к категории правительств холодной войны. Вне всякого сомнения, это была диктатура, но она не была виновна в отвратительных нарушениях прав человека.

Революционное правительство Кубы, выражавшее решительную поддержку перуанскому режиму, в 1970-х и 1980-х можно было охарактеризовать таким же образом. Оно оставалось авторитарным, и армия, которую долгое время возглавлял брат Фиделя Кастро Рауль, составляла одну из его основных опор. Но революционное государство неуклонно работало над улучшением жизни бедного большинства Кубы и никогда не совершало массовых погромов, столь характерных для антикоммунистических военных правительств.

Мексика, с другой стороны, полностью воспротивилась военной тенденции. Марксизм ничуть не меньше повлиял на поколение мексиканских студентов, чем где-либо еще, но революционный социализм не был чем-то новым для Мексики, поэтому и ее антикоммунистическая реакция оказалась не такой пугающей и менее жестокой. В риторике ИРП – в конце концов, официально «революционной партии» – на протяжении десятилетий время от времени использовались социалистические мотивы. В 1930‐е в Мексике прошла земельная реформа и экспроприация крупных предприятий, принадлежащих иностранцам. Именно по этой причине ИРП сохранила значительную революционную легитимность и благодаря своему массовому покровительству прочно контролировала и промышленных рабочих, и городской средний класс, и сельских жителей. Опираясь на нефтяной бум, в 1960-х и 1970-х ИРП могла справиться с любым вызовом. Одним из известных признаков кратковременной паники, когда Мексика готовилась принять Олимпийские игры в 1968, стала бессмысленная резня протестующих студентов университета в районе Тлателолько в Мехико. Они собирались тысячами, скандировали лозунги наподобие «Фидель, Фидель, устрой янки ад!», несли плакаты с надписями «Мы не хотим Олимпийских игр! Мы хотим Революции!». Точное число погибших до сих пор неизвестно. Что касается мексиканских генералов, то они уже несколько десятилетий не были ключевыми политическими игроками. А в США грозные предупреждения о «красной» Мексике за полвека набили оскомину и не пугали. Правительства США давно научились жить с «революционной» Мексикой.

Последние бои холодной войны: Центральная Америка

К середине 1970-х революционная волна в Латинской Америке пошла на спад. Реакционные антикоммунистические диктатуры, в свою очередь, начали отступать. Бюрократические авторитарные правительства в конце 1970‐х и 1980‐х рухнули из-за собственных ошибок и эксцессов (создание колоссальных долгов, гиперинфляция), хотя отчасти и потому, что их антикоммунистические крестовые походы уже увенчались успехом. Как теперь оправдать диктатуру? В Аргентине военное правительство сделало отчаянную попытку добиться националистической славы, определив нового внешнего врага – Великобританию, и в первое время даже получило заметную поддержку после начала войны за Фолклендские острова. Но этот гамбит дал обратный эффект, когда плохо экипированные и обученные аргентинские солдаты быстро сдались. Ничто так не позорит военных правителей, как военное поражение. В 1983 году Аргентина провела настоящие выборы и отправила армию обратно в казармы.

В Уругвае гражданский президент появился в 1984, в Бразилии – в 1985. Перу, Эквадор и Боливия к тому времени тоже вернулись к конституционному правлению. Тем временем в Центральной Америке революционеры и реакционеры вели то, что оказалось последним крупным сражением 30-летней холодной войны в этом полушарии.

Центральная Америка с ее вулканами, тропическими лесами и крутыми каскадами рек практически не заметила ИСИ. Все до единой страны Центральной Америки зависели от экспорта сельскохозяйственной продукции, особенно кофе и бананов, и при этом их население насчитывало всего несколько миллионов человек, а в столицах проживало по нескольку сотен тысяч жителей. В Центральной Америке городские рабочие и средний класс не смогли ограничить власть землевладельцев, которые все еще контролировали национальное богатство. Таким образом, в 1970-х в Центральной Америке по-прежнему доминировали сельские олигархии – спустя полвека после того, как националистические движения свергли их в других местах. Судьба правительства Арбенса в Гватемале, ставшей первым полем битвы холодной войны в Западном полушарии, делает явным еще один барьер на пути центральноамериканского национализма – привычку США вмешиваться в дела «на своем заднем дворе». На протяжении всей холодной войны Центральная Америка страдала от жадных тиранов, пользовавшихся поддержкой США благодаря своему яростному антикоммунизму.

Именно такую характеристику можно дать правителям Гватемалы. Ее граждание с 1954 года стонали под безжалостными военными правительствами или правительствами, контролируемыми военными. Землевладельцы Гватемалы и Сальвадора жили в страхе перед крестьянскими восстаниями. В 1970-х и 1980-х вооруженные силы Гватемалы вели грязную войну против сельских партизанских армий и городских «внутренних врагов» – студенческих активистов и профсоюзных лидеров. Чтобы лишить партизан поддержки, местных крестьян сгоняли в «образцовые» деревни – по сути, сельские концлагеря. Американские стратеги даже придумали новый термин для обозначения всего этого: «конфликт низкой интенсивности». Термин выглядит довольно логичным с точки зрения бумаг на письменном столе в Пентагоне, но для семей «исчезнувших» студентов, чьи тела оказались на свалках, для представителей коренных народов, таких как Ригоберта Менчу, чьи мать и брат были подвергнуты пыткам и убиты гватемальской армией, эти конфликты не были лишены «интенсивности».

Ригоберта Менчу, женщина из племени киче майя, была частью общины, которая просто хотела выращивать урожай и следовать своим обычаям. Отец Ригоберты стал крестьянским организатором, а ее братья присоединились к партизанам. Сама Ригоберта под влиянием теологии освобождения стала представительницей своего народа. В 1992 году она получила Нобелевскую премию мира за привлечение внимания к зверствам грязной войны в Гватемале. История ее жизни – «Я, Ригоберта Менчу» (1984) – стала необходимой книгой для большинства тех, кто интересуется «конфликтами низкой интенсивности» времен холодной войны. Позже выяснилось, что при написании книги она слила свою историю с другими, но отрицать существование описанных ею ужасов никто не мог. Число погибших в Гватемале действительно достигало 200 000, и 95 % злодеяний действительно совершили военные.

Коста-Рика, находящаяся на другом полюсе Центральной Америки во всех смыслах – географическом, социальном и политическом, – в значительной степени избежала перекрестного огня холодной войны. Поскольку до завоевания в Коста-Рике было мало представителей коренных народов – и, что еще важнее, поскольку эти немногие были затем ликвидированы завоевателями, – эту самую белую из стран Центральной Америки меньше всех обременяла колониальная иерархия. Соответственно, она была и менее политически взрывоопасной. Кроме того, один из наиболее новаторских президентов Коста-Рики принял меры предосторожности и в 1940-х упразднил армию.

Между географическими и демографическими крайностями Центральной Америки находилась Никарагуа, земля знаменитого антиимпериалиста Аугусто Сесара Сандино, чья партизанская война против морской пехоты США в 1920-х привлекла пристальное внимание националистов по всей Латинской Америке. С 1930-х Никарагуа управляла семья Сомоса, живое воплощение извращенных побочных эффектов американского антикоммунизма в Латинской Америке периода холодной войны. Династия Сомоса берет свое начало в интервенции США против Сандино, когда первый Сомоса, Анастасио, главным навыком которого было хорошее знание английского, возглавил Национальную гвардию Никарагуа. Сомоса пригласил Сандино на переговоры, приказал убить его, а затем использовал Национальную гвардию, чтобы захватить власть. С 1940-х по 1970-е Сомоса управляли страной почти как частным поместьем. Они были надежными союзниками-антикоммунистами, сохраняя при этом достаточно демократической показухи, чтобы удовлетворить американских дипломатов. Символично, что особняк Сомосы стоял рядом с посольством США на холме с видом на Манагуа, столицу Никарагуа. Ходили слухи, что два здания соединял подземный туннель. Сын Анастасио Сомосы, также Анастасио, который правил страной в 1970-х, был выпускником Вест-Пойнта и главой Национальной гвардии Никарагуа, обученной и оснащенной США. Богатство семьи Сомоса раздулось и включало примерно пятую часть лучших земель Никарагуа, авиакомпанию страны и другие подобные «мелочи».

К 1961 году в Гаване сформировалось революционное движение, вдохновленное сильными антиимпериалистическими традициями Никарагуа. Подобно Кубе и Мексике, Никарагуа долгое время страдала от интервенции США, и там глубоко укоренились националистические обиды. Вспоминая раннюю антиимпериалистическую борьбу Сандино, революционеры 1960-х назвали себя Сандинистским фронтом национального освобождения (СФНО). В течение почти двух десятилетий только сандинисты сопротивлялись Сомосе. Затем, в 1978, диктатор перешел черту, убив Хоакина Чаморро, издателя консервативной оппозиционной газеты. Смерть Чаморро окончательно объединила левых и правых никарагуанцев. Началось широкомасштабное восстание, во главе которого стали ветераны-сандинисты. В конце концов восстание смело Национальную гвардию, несмотря на ее вооружение и подготовку. Сомоса бежал в Майами. Его судьба иллюстрирует международный масштаб конфликта. В поисках наиболее комфортного изгнания непопулярный Сомоса принял гостеприимство парагвайского лидера-антикоммуниста Альфредо Стресснера, одного из самых долгоиграющих и репрессивных диктаторов в мире. Но едва Сомоса распаковал чемоданы в Асунсьоне, как аргентинские партизаны, для которых он тоже был врагом, выпустили противотанковую ракету в лобовое стекло его пуленепробиваемого «мерседеса».

В это время в Никарагуа власть захватили сандинисты, отстранив Виолету Чаморро, вдову убитого издателя, которая представляла поздно расцветшие правые силы. У сандинистов были неоспоримые революционные планы. Кубинский пример вдохновил их кампании за полную грамотность и общественное здравоохранение. На помощь с Кубы прибыли сотни учителей, медиков и инженеров. Франция, Испания и Западная Германия предоставили значительную помощь. Даже президент США Джимми Картер оказал осторожную поддержку… но вскоре его сменил Рональд Рейган, с точки зрения которого Никарагуа была просто еще одним квадратом на шахматной доске холодной войны. Пока сандинисты называли себя революционными друзьями Кубы, все остальное не имело значения. Язык Рейгана нашел зеркальное отражение в сандинистской риторике о «биче человечества» – США. Конфронтация была неизбежна.

После поражения 1979 года Национальная гвардия Сомосы перегруппировалась в Гондурасе под руководством ЦРУ. Аргентинское военное правительство, одержавшее победу в своей грязной войне, направило инструкторов для этой новой марионеточной силы США, получившей название контрас[73] – контрреволюционеры. В течение 1980-х контрас совершали набеги на Никарагуа с баз на гондурасской стороне границы. Рейган называл их «борцами за свободу» и непоколебимо поддерживал. Американские войска минировали гавани Никарагуа, чтобы перерезать ее торговлю с другими странами. Гондурас был переполнен американским военным персоналом, складами снабжения и авиабазами. Контрас набирали рекрутов среди никарагуанцев, недовольных сандинистской революцией. И все же, хотя рейдеры контрас могли посеять хаос и подорвать экономику, занять и тем более удержать территорию Никарагуа было им не по силам.

Хаоса, однако, было достаточно. Сандинистам пришлось сосредоточиться на обороне. Постепенно экономика Никарагуа пришла в упадок, и к 1988 году инфляция выражалась пятизначным числом. В 1990 году сандинисты проиграли выборы, на которые поставили все. Потерпев ошеломляющее поражение, молодой лидер сандинистских партизан Даниэль Ортега занял второе место после Виолеты Чаморро, которая стала первой женщиной на посту президента в Латинской Америке. В 1990-е Никарагуа оставалась разделенной, и драматичным примером могла служить сама семья Чаморро, в которую входили несколько видных сандинистов и несколько лидеров оппозиции. В какой-то момент двое сыновей Чаморро редактировали две главные газеты страны: сандинистскую Barricada и антисандинистскую Prensa.

Восстание против Сомосы и война с контрас унесли жизни десятков тысяч никарагуанцев. Сальвадор пострадал еще сильнее. Как и в Никарагуа при Сомосе, в крошечном Сальвадоре на протяжении 1960-х и 1970-х у власти стояло совершенно недемократическое антикоммунистическое правительство. Но если в Никарагуа была классическая диктатура, то в Сальвадоре – столь же классическая землевладельческая олигархия, получившая прозвище «14 семей» (или реже «40 семей»: точное число не так важно, как сам факт олигархического правления немногих).

Нищета сельской бедноты к 1970-м превратила Сальвадор в социальную скороварку. Задолго до появления кофейных плантаций испанские завоевания и колонизация вытеснили коренное население Сальвадора с ровных сельскохозяйственных земель на склоны вулканов. Постепенно они восстановили свои общины и там, но позже оказалось, что эти плодородные склоны, изрезанные террасами, идеально подходят для кофе. Поэтому, когда в 1870-х начался кофейный бум, потенциальные плантаторы захотели занять и склоны тоже. В результате либеральных реформ общинные земли коренных народов были разделены, приватизированы и постепенно путем честных – и нечестных – сделок переданы в собственность кофейным плантаторам. Коренные сальвадорцы стали батраками в поместьях, которые когда-то были их собственными землями. Рабочих в новом сельском хозяйстве Сальвадора было много (эта крошечная страна – одна из самых густонаселенных в Америке), заработная плата – низкой. Постепенно сельская беднота начала голодать. В 1920-е Коммунистическая партия Сальвадора стала одной из сильнейших в Латинской Америке, но ее попытка в 1932 году возглавить крупное восстание была жестоко подавлена и обернулась резней. Следующие полвека в Сальвадоре сменяли друг друга правительства военные и контролируемые военными, причем все они были ярыми антикоммунистами и союзниками США. В 1960-х Сальвадор стал образцом Союза ради прогресса, но в сельской местности дела лучше не стали.

Затем, в 1970-х, сальвадорская церковь ввела в действие «предпочтительный вариант для бедных», предложенный теологией освобождения. По сути, высший католический авторитет страны объявил антикоммунизм – сам по себе – нечестивым делом. Архиепископ Оскар Ромеро был тихим человеком, назначенным главой сальвадорской церкви в основном потому, что Ватикану он казался консервативным. Но антикоммунистические «эскадроны смерти» изменили его мнение, нацелившись на священников и монахинь, которые работали с бедными. «Будь патриотом, убей священника!» – таков был лозунг антикоммунистов. Взволнованный расправой над духовенством и паствой, архиепископ открыто выступил против военных властей. Антикоммунисты сочли это опасной ересью. И в 1980 году политический убийца застрелил архиепископа Ромеро прямо перед алтарем, когда тот служил мессу.

Как и СФНО в Никарагуа, сальвадорские революционеры опирались на историю, назвавшись Фронтом национального освобождения имени Фарабундо Марти (ФНОФМ). Марти был героем-мучеником левых сил Сальвадора, коммунистическим организатором восстания коренных народов в 1932 году, и вместе с Сандино сражался в Никарагуа против войск США. В 1980-х СФНО попыталась отплатить тем же – помочь ФНОФМ в борьбе с сальвадорской армией, которую поддерживали и снабжали США, – но сандинисты, сами борющиеся за выживание никарагуанской революции, могли предложить товарищам разве что несколько ящиков с боеприпасами. Зато администрация Рейгана ухватилась за эту связь, чтобы объявить: зараза коммунизма расползается от Кубы до Никарагуа и Сальвадора! Сами голодающие сальвадорцы никогда бы не подумали о восстании! Критики политики Рейгана тем временем говорили так, словно СФНО по какой-то причине никогда даже не думал о помощи ФНОФМ. Ни одна из версий не отражала правду. Но убийства четырех монахинь из Соединенных Штатов привлекли внимание к внешней политике США. Не куплены ли пули, во имя демократии убивающие священников и монахинь, на наши налоговые доллары? Впервые за всю холодную войну возникла массовая общественная оппозиция латиноамериканской политике США, возглавляемая в первую очередь религиозными группами.

На протяжении 1980-х партизаны ФНОФМ удерживали большую часть сельских районов Сальвадора, пользуясь поддержкой местных жителей, особенно в горах вдоль границы с Гондурасом. ФНОФМ взрывал мосты и линии электропередачи, взимал «военные налоги» с транспортных средств, проезжающих по их территории, но все же не мог победить армию. Сальвадорские военные, в свою очередь, прошли американскую подготовку и получили американское вооружение и оборудование. Отряды с заданиями «найти и уничтожить» перебрасывали на вертолетах прямо на территорию повстанцев, и они карабкались по склонам вулканов в поисках подразделений ФНОФМ недалеко от столицы. Время от времени, будучи уверены, что никому не будет до этого дела, военные устраивали массовые казни крестьян, которых подозревали в пособничестве партизанам. В 1981 году, например, элитный батальон, обученный в США, вошел в крошечную деревню Эль-Мосоте и вырезал там почти всех: сотни безоружных мужчин, женщин и детей, не способных полноценно сопротивляться. По иронии судьбы, военная разведка промахнулась: Эль-Мосоте, как позже выяснилось, не просто не был базой повстанцев – многие семьи в Эль-Мосоте недавно обратились в ориентированный на США евангелический протестантизм и, вероятнее всего, отдавали предпочтение правительству, а не партизанам. Подобные истории хорошо иллюстрируют неизбирательное насилие военного антикоммунизма в Центральной Америке. Неудивительно, что сальвадорцы бежали из своей страны десятками, а затем и сотнями тысяч, и многие перебрались в США.

Поскольку ФНОФМ отказался участвовать в выборах, опасаясь мошеннического «управления», антикоммунисты неизменно побеждали, гарантируя избранному правительству американскую помощь. По мере того как война затягивалась и число погибших росло – сорок, пятьдесят, шестьдесят тысяч, – росла и электоральная сила антикоммунистов. Страна устала. К 1990 году война зашла в тупик. Упрямый оптимизм, поддерживавший революционное видение, угасал с каждым днем. Выборы в Никарагуа в 1990 положили конец сандинистской революции. В Европе резко начался распад советского блока. Победа ФНОФМ казалась эфемернее, чем когда-либо. Больше того, опыт Никарагуа показывал, что даже если партизаны победят, победа не принесет мира. Итак, в 1992 году ФНОФМ подписал мирный договор и сложил оружие. Гватемальские повстанцы тоже выдохлись. В Центральной Америке воцарился мир, рожденный истощением.

Холодная война закончилась. Но в Латинской Америке не победил никто, остались только проигравшие. Революционный пыл 1950-х и 1960-х годов угас по всему полушарию к 1970-м и 1980-м. В некоторых странах, например в Уругвае, партизанская война привела к краху демократических правительств. В других, таких как Бразилия и Чили, генералы, вдохновленные доктриной национальной безопасности, развязали террор. В любом случае светлые надежды на окончательное искупление первородного греха Латинской Америки – социальной несправедливости – утонули в крови и разочаровании. Латинская Америка была полностью милитаризована и оккупирована собственными вооруженными силами. Некоторые партизанские движения оставались активными и в 1990-е – в Колумбии, Перу, на юге Мексики, – но ощущение континентальной революционной волны полностью испарилось. Как и в остальном мире, окончание холодной войны ознаменовало конец эпохи. Вот-вот должен был начаться новый период истории. По крайней мере, так казалось.

Течения

Ла Виоленсия, Пабло Эскобар и бесконечные страдания Колумбии

В 1990-х население Колумбии превысило население Аргентины, что сделало ее третьей по численности в Латинской Америке – после Бразилии и Мексики. Несмотря на свои размеры и важность, Колумбия редко фигурирует в нашей истории из-за исключительности ее политики. Например, в неоколониальный период Колумбией правили консерваторы, а не либералы. В бурные годы холодной войны колумбийские военные не захватывали страну открыто. Пока долги и инфляция опустошали Латинскую Америку в 1980-е (так называемое потерянное десятилетие надежд на экономический рост), экономика Колумбии оставалась устойчивой. Тенденция двигаться против течения продолжилась и в новом тысячелетии. Когда холодная война закончилась и революционеры по всему полушарию отступили, партизанские армии Колумбии подняли голову.

Надо отметить, что необычайно высокий уровень насилия преследует Колумбию с 1940-х, когда по всей сельской местности вспыхнули беспорядки после убийства Хорхе Эльесера Гайтана, известного лидера-популиста. Этот период, получивший меткое название Ла Виоленсия[74], длился вплоть до 1950-х. Несмотря на то что источником Ла Виоленсии были традиционные партии Колумбии – либералы и консерваторы, – затрагивала она не столько политику, сколько социально-экономические проблемы сельской местности. Перепуганные люди хлынули в города, бросая землю и собственность или продавая ее по дешевке. Другие, напротив, остались, скупая землю по бросовым ценам. Общий уровень насилия вырос во многом за счет мелкой уличной преступности, достигшей в крупных городах поразительных показателей: прежде чем отправиться в центр города, женщины среднего класса снимали серьги, а мужчины – наручные часы. Уровень насильственной смертности в Колумбии конца 1970-х бил мировые рекорды для страны, не находящейся в состоянии войны.

Именно в условиях беззакония Пабло Эскобар открыл новый бизнес – контрабанду марихуаны, а затем и кокаина в Соединенные Штаты, со временем создав мафиозную империю. Эта влиятельная фигура организованной преступности во многом напоминала Аль Капоне, американского мафиози более раннего периода, чьим бизнесом был нелегальный алкоголь во время сухого закона – тоже своего рода наркотик. Колумбийской версией Чикаго Капоне стал родной город Эскобара – Медельин, по имени которого наркоимперия была названа Медельинским картелем. Легкие деньги вдохнули новую жизнь в насилие, и без того процветавшее в повседневной жизни Колумбии. Американские потребители были готовы платить огромные суммы за колумбийские наркотики. В торговле 1970-х доминировала марихуана, и «травка» Эскобара была более высокого качества, чем мексиканская, которую американцы покупали раньше. Десять лет спустя эстафету принял кокаин, который получали из листьев коки, собранных в Перу или Боливии, а затем очищали и экспортировали. Для большинства американских потребителей это был новый препарат, и в любом случае до Эскобара никто не поставлял его в таких количествах. Огромное богатство торговцев наркотиками, как с богатством обычно и бывает, превратилось во власть и влияние.

Тем временем Колумбия переживала собственную версию холодной войны. Сельские партизанские армии, чьи корни следовало бы искать в Ла Виоленсии 1950-х, особенно ФАРК, теперь считались и считали себя марксистскими революционерами. Группа городских партизан, назвавшаяся Движением 19 апреля (кратко – М-19), подняла меч Симона Боливара, взятый из витрины музея, чтобы символизировать новую революцию. Как и Тупамарос в Уругвае, колумбийские М-19 наносили точечные удары, впечатлявшие общественность и влекущие серьезные последствия. В 1980 году в Боготе они захватили посольство Доминиканской Республики во время вечеринки, полное дипломатов, включая посла США. Бойцы М-19 держали их в заложниках два месяца, прежде чем бежать на Кубу. В 1985 М-19 захватила здание Верховного суда Колумбии. Правительство отказалось вести переговоры и после десяти часов споров и ультиматумов впустило через парадную дверь танк, за которым следовала армия, бряцая оружием. 95 гражданских, в том числе все судьи Верховного суда, погибли под перекрестным огнем.

Дальше – хуже. ФАРК[75] и вторая армия сельских партизан, АНО[76], заставили землевладельцев платить «военные налоги», и те начали собирать собственное ополчение, чтобы помочь армии бороться с партизанами. Деревенские жители оказались между двух огней. Если они помогали партизанам, им грозила смерть от рук ополчения или армии. А партизаны могли убить тех, кто откажется им помочь, на месте. Тем временем у партизан, превративших похищение людей в один из основных способов добычи денег, возникла сомнительная идея похищать членов богатых мафиозных семей. Наркоторговцы нанесли ответный удар. Медельин фактически стал зоной боевых действий, где подростков сотнями вербовали в киллеры. При этом, несмотря на давление колумбийской полиции и судов, наркоторговцы избегали судебного преследования, попросту убивая любого судью, согласившегося подписать против них ордер.

На угрозу экстрадиции в США Эскобар и его соратники отреагировали «наркотерроризмом»: на улицах колумбийских городов взрывались грузовики с тоннами динамита. Журналистов и политиков, выступавших за экстрадицию, убивали или похищали. Медельинский картель буквально словом и делом – насилием и запугиванием – сопротивлялся аресту и экстрадиции. В конце концов Эскобар и другие предложили сдаться в обмен на гарантии невыдачи. В 1991 году сделка наконец состоялась. Эскобар переехал в тюрьму, специально построенную недалеко от Медельина, по иронии судьбы, в бывшем наркологическом учреждении. Несмотря на то что он находился под стражей, мягкие условия заключения позволили ему не только окружить себя роскошной мебелью и привычными вещами, но и продолжать контролировать свои незаконные предприятия, только теперь дистанционно. Не прошло и года, как он сбежал из «курятника». Но теперь, несмотря на 3 миллиарда накопленных долларов, Эскобар влачил довольно жалкое существование, постоянно будучи в бегах. Наконец в 1993 году колумбийская полиция смогла его найти, отследив звонок сыну. Эскобар все еще разговаривал по телефону, когда к двери подошла полиция. Самый известный преступник в мире бесславно погиб, рухнув с крыши Медельина.

Тем временем начатая им торговля наркотиками стала источником дохода для партизан. Включение партизанских армий в наркобизнес угрожало дальнейшей эскалацией конфликта в Колумбии. По крайней мере, на какое-то время колумбийское правительство стало третьим по величине получателем американской помощи в мире. Меж тем неудачные – раз за разом – переговоры с партизанами привели к избранию Альваро Урибе, жесткого президента, намеренного одержать военную победу. Бедняки, перемещенные из зон боевых действий, снова хлынули в колумбийские города, уже невероятно раздувшиеся за два поколения быстрого роста. Страдания Колумбии по-прежнему далеки от завершения.

11

Неолиберализм и настоящее время

На смену холодной войне пришел неолиберализм. Какое-то время казалось, что национализм себя исчерпал.

В Латинской Америке 1990-х национализм определенно казался устаревшим, смущающим деревенским родственником, дискредитированным позицией поколения 1960-х. Латиноамериканские революционеры (за пределами Кубы) едва ли могли надеяться на поддержку со стороны Советского Союза, но им всегда нравилась идея принадлежности к мощному международному движению. Фактически революционеры-марксисты всегда считали себя движущей силой истории, но теперь эта волна схлынула. Распад СССР оставил США – чемпиона мира по капитализму – единственной военной сверхдержавой. Крах коммунизма в Европе и либерализация китайской экономики лишили капитализм серьезного соперничества с какой бы то ни было альтернативной экономической системой. Капитализм остался единственной игрой «во дворе», как, впрочем, и на всей планете, и правила этой игры устанавливали США с их влиянием в международной экономике. Но если припомнить, какая идеология возникает вместе с капитализмом и почти всегда сопровождает его, – нас поприветствует либерализм. Вот почему после холодной войны либерализм естественным образом восстановил свою популярность повсюду в Латинской Америке. Новое поколение либералов стали называть неолибералами просто потому, что они новые, а не потому, что их идеология отличается от прежней. К лучшему или худшему, но именно неолиберализм – с привычным акцентом на свободную торговлю, экспортное производство и теорию сравнительных преимуществ – безраздельно доминировал в Латинской Америке на рубеже третьего тысячелетия.

К середине 1990-х могло показаться, что каждый президент в регионе – неолиберал. К примеру, Фернанду Энрики Кардозу, бывший профессор марксистской социологии, известный теоретик зависимости, вдохновивший поколение радикальных социологов по всей Латинской Америке и США в 1970-х и 1980-х, будучи избран в 1994 году президентом Бразилии, правил отнюдь не как профессор-радикал. Если единственная игра – капитализм, рассуждал он, Латинская Америка должна сыграть в нее и победить. В эти же годы президентом Аргентины дважды избирался лидер перонистов, и президенты ИРП в Мексике, предполагаемые наследники другой великой националистической традиции, правили как неолибералы. И Карлос Салинас, и Эрнесто Седильо, в 1990-х возглавлявшие Институционально-революционную партию, проходили профессиональную подготовку в области неолиберальной экономики в университетах Лиги плюща США. Соответственно, неолибералы получили поддержку правительства США и подняли паруса, чтобы поймать ветер глобализации.

Постепенно неолибералы отбросили все атрибуты экономического национализма и приняли либеральную веру в свободный рынок. Они продали или приватизировали государственные корпорации и государственные службы, созданные националистами по всей Латинской Америке, эти прежние декларации экономической независимости. Государственная бюрократия сама по себе нередко оказывалась неэффективной, а государственные телефонные и нефтяные компании в Латинской Америке и вовсе потерпели фиаско. Неолибералы, отдавшие предпочтение свободной торговле, снизили пошлины на импорт, которые националисты прежде подняли для защиты латиноамериканской промышленности. Они дерегулировали потоки капитала, сняв ограничения на прибыль, которую транснациональные корпорации могли свободно вывозить из страны каждый год. Они сократили или отменили националистические субсидии, делавшие основные продукты и общественные услуги доступными для бедных. И они начали тотальные атаки на инфляцию, которая существенно подрывала функционирование рынка. Однако все, что делали теперь неолибералы, уже было опробовано в Латинской Америке до 1930 года. Их идеи обернулись крайне неравномерным экономическим ростом, который в конце концов привел к обратному результату.

Тем не менее неолибералы завоевали определенный авторитет, проведя Латинскую Америку через долговой кризис, начавшийся в 1980-х. Тогда многие страны с трудом справлялись с выплатами по внешним долгам, резко ставшим неподъемными из-за повышения мировых цен на нефть и крупных краткосрочных займов 1970-х. Неспособные с этим справиться, Мексика и Бразилия в 1982 году временно прекратили выплаты. Поскольку мировые процентные ставки в 1980-х резко выросли, кредиты пришлось рефинансировать по гораздо более высоким ставкам. Государственные долги Латинской Америки росли как грибы, государственный долг США – тоже. Разница состояла в том, что долги Латинской Америки были «внешними» и принадлежали в основном иностранным банкам. Внешний долг региона в целом вырос со 105 миллиардов долларов (1976) до 397 миллиардов долларов (1986), причем больше всего задолжали Мексика и Бразилия. Страны, объявившие дефолт по внешним долгам, оказались международными банкротами, изолированными от финансового мира.

Иностранные кредиторы, такие как влиятельный Международный валютный фонд (МВФ), считали, что решение проблемы неплатежеспособности Латинской Америки – политика свободного рынка, и с энтузиазмом продвигали неолиберальные правила так называемого Вашингтонского консенсуса. Стремясь стимулировать неолиберализм в Латинской Америке, иностранные кредиторы постепенно «конвертировали» внешние долги в долгосрочные облигации. В 1990-е эти долги продолжали расти, но теперь страны-заемщики могли платить. МВФ обычно настаивал на сокращении социальных расходов, и бедняки Латинской Америки почувствовали затягивание поясов на себе. Тем не менее кризис миновал, и регион, казалось, перевернул эту страницу.

Еще одну заявку на успех неолиберализм сделал, обуздав гиперинфляцию, от которой Бразилия и Аргентина страдали десятилетиями, причем довольно эффектно. В 1990‐е среди американских инвесторов Латинская Америка была провозглашена прекрасным развивающимся рынком, предлагающим огромные инвестиционные возможности. Неолиберальная политика поощряла иностранный капитал, и он прибыл – миллиарды долларов. Американские франшизы быстрого питания возникли во всех крупных городах от Чили до Мексики. Заключение в 1994 году Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА) – стержня мексиканского неолиберализма 1990‐х годов – показалось людям по обе стороны границы добрым знаком. Год спустя Бразилия, Аргентина, Парагвай и Уругвай открыли собственную зону свободной торговли под названием МЕРКОСУР. Свободная торговля 1990‐х позволила среднему классу от Мехико до Сантьяго получить доступ в интернет, настроиться через спутник на американское или европейское телевидение и стать заядлыми потребителями в транснациональной экономике. Неолиберальное снижение пошлин привело к снижению цен и увеличению ассортимента импортируемых товаров – от автомобилей до видеомагнитофонов и сотовых телефонов.

Неолибералы привлекли в Латинскую Америку и новые транснациональные корпорации, но это решение было очень неоднозначным. Одним из самых распространенных транснациональных предприятий была и остается макиладора[77] – сборочный цех или конвейер, использующий дешевую рабочую силу, чаще всего женскую, для сборки чего-либо из импортных деталей. Низкие таможенные пошлины делают производство на макиладорах очень выгодным: например, мексиканское предприятие неподалеку от границы с США может получать детали из Азии, собирать их и отправлять готовую продукцию на продажу в Штаты. Однако работники макиладор для владельцев никогда ничего не значили. Забеременевших женщин, как правило, быстро увольняли. Низкая стоимость рабочей силы была основной причиной распространения макиладор в Латинской Америке, где неолиберальные правительства старались удерживать заработную плату на низком уровне, даже несмотря на отмену субсидий на питание и транспорт.

Чили как образец неолиберализма выделялась на общем фоне, словно девушка с обложки. Экономические реформы в стране начались еще в годы диктатуры под руководством экономистов из Чикагского университета – чилийцы прозвали их «Чикаго-бойз». В 1990-е Чили могла похвастаться низкой инфляцией, хорошим кредитным рейтингом, устойчивым ростом производства и диверсифицированным экспортом примерно в равной степени в страны Европы, Азии и Америки. Расширение чилийской экономики было настолько устойчивым и энергичным, что в той или иной степени выгоду получили действительно все, хотя, конечно, как и везде, больше всего бонусов досталось среднему классу. Распределение богатства в Чили меж тем оставалось и остается одним из самых неравномерных в Латинской Америке – где то же распределение уже одно из самых неравномерных в мире. Другими словами, лучший сценарий неолиберализма по-прежнему обещал меньше всего самым нуждающимся.

Говоря короче, потребители – в основном представители среднего класса – действительно выиграли от неолиберальной экономической политики. «Покупки со всего мира» без торговых барьеров стали новой привилегией для тех, у кого хватало на это денег. После холодной войны средний класс Латинской Америки жил лучше и стал заметно многочисленнее благодаря участию в экономической глобализации. Но большинство латиноамериканцев к среднему классу не относится и сейчас. Сложно, конечно, определить и измерить социальный класс, но в общих чертах можно сказать, что сегодня средний класс составляют около трети латиноамериканцев – самая большая доля за всю историю региона. Тем не менее другая треть бедна по любым меркам, а треть полна надежд и планов, но все еще очень далека от безопасной жизни среднего класса, включающей работу с достойной оплатой, медицинское обслуживание, образование для детей и, возможно, все-таки машину. Если измерять в долларах, то по статистике 2014 года экономика США генерирует более 54 000 долларов на человека, тогда как экономики Бразилии, Мексики и Аргентины составляют лишь около 12 500, экономика Колумбии – не более 8 000, а экономики Боливии и Гондураса – меньше 3 500.

Бедные латиноамериканцы выиграли от неолиберального поворота гораздо меньше, чем средний класс. Будучи мелкими потребителями, они не могли покупать товары со всего мира. Большая часть заработной платы многочисленных бедняков Латинской Америки день за днем и месяц за месяцем уходила на самое необходимое – рис и проезд на автобусе. И даже эти расходы росли. На то, что у них оставалось, бедняки покупали дешевую одежду на распродажах и в секонд-хендах, туалетные принадлежности, разложенные на краю тротуара, пластиковое ведро на этой неделе и дешевые цифровые часы в следующем месяце. Для них глобализация чаще всего означала потерю рабочих мест из-за остановки заводов по всему региону, опустошенному иностранной конкуренцией, которой когда-то не допускали националисты. Миллионы столкнулись с долгосрочной безработицей или неполной занятостью в так называемом неформальном секторе услуг. Они продавали жвачку на автобусных остановках, мыли лобовые стекла на перекрестках и собирали вторсырье в шаткие тележки.

Тем временем неолиберальные реформы сократили государственные расходы, что позволило хотя бы отчасти сбалансировать национальные бюджеты и начать сокращать долг, хотя и ценой горьких социальных издержек. Субсидии, защищенные отрасли, государственные корпорации и крупная бюрократия, созданные националистами в Латинской Америке, были неэффективными в дальнейшей перспективе. Но при этом они обеспечивали жизнь миллионов людей, которых неолибералы оставили безработными. Аналогичным образом государственные службы теряли деньги отчасти потому, что обеспечивали электричество и водопровод в том числе бедным слоям населения. Другой пример: приватизированные телефонные компании улучшили качество связи для тех, кто мог позволить себе телефон, но вот как раз позволить себе телефон стало труднее.

Во многом влияние неолиберальных реформ напоминало влияние либеральных реформ 1870–1930 годов. Латинская Америка стала более современной в технологическом смысле, в ее экономику вошли иностранный капитал и иностранная продукция. Жизнь обеспеченных людей улучшилась, но бедное большинство осталось не у дел. В Латинской Америке после холодной войны капиталистическая экспансия была основана на добывающих отраслях, прежде всего на разработке полезных ископаемых, на экспорте сырья и сельскохозяйственной продукции – все в точности как в 1870–1930-х. Это не было планом, скорее, таков был самый быстрый и простой ответ на запросы глобального рынка, в котором новым великим игроком стал Китай. Бурный промышленный рост Китая, строительный бум и пробуждение потребителей потребовали огромного количества сырья и продукции сельского хозяйства, особенно после 2000 года. Экспорт товаров и сырья, конечно, принес Латинской Америке значительные богатства, но лишь небольшая часть этих богатств досталась шахтерам и рабочим с плантаций. Более того, добывающие экономики, как известно, неспособны диверсифицировать, индустриализировать или развиваться.

К 2000 году латиноамериканцы вспомнили, за что любили националистических лидеров, таких как Карденас, Варгас и Перон: те прежде всего отстаивали идею, что бедные люди не должны оставаться за бортом. Румянец спал с неолиберальной розы уже 11 сентября 2001 года, когда террористы разрушили башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Неолиберальный президент Мексики Карлос Салинас к тому времени успел заслужить всеобщее презрение из-за массовой коррупции своей администрации. В 1994–1995 годах в Мексике состоялся худший экономический кризис за последние десятилетия. Городская преступность достигла новых высот как в столице, так и в других крупнейших городах региона, спровоцировав едва ли не самые массовые демонстрации протеста в истории Латинской Америки. Оптимизм 1990-х в большинстве стран постепенно испарился, несмотря на появление новых автомобилей и компьютеров, которыми пользовался средний класс, поскольку глобализация не смогла обеспечить всеобщее процветание. Аргентина, выполнившая все строгие рекомендации Международного валютного фонда, в декабре 2001 года потерпела экономический крах и объявила дефолт по внешним долгам. Нищета и социальные лишения достигли высот, которых в Буэнос-Айресе не было, возможно, никогда.

Постепенно в одной стране за другой по всей Латинской Америке избиратели начали отвергать неолиберальное видение превосходства свободного рынка, избирая президентов, которые воплощали националистические традиции середины XX века. Среди этих традиций встречались упоминания о социализме и революции, но все президенты нового левого поворота сохраняли надежную связь своих стран с капиталистической мировой экономикой. Они не собирались свергать капитализм и тем более заменять его чем-то; они хотели использовать его для националистических целей – во благо страны. В отличие от своих неолиберальных противников, эти лидеры не считали свободный рынок безоговорочным благом. Они рассматривали капитализм как мощный и опасный инструмент, подобный динамиту, идеальный для одних целей и абсурдно неподходящий для других. Прежде всего новое поколение лидеров поклялось поставить благополучие уязвимых слоев населения выше логики капитала – вот что было их главной привлекательной чертой и причиной избрания. Более того, они вместе выступали на международных форумах, решительно демонстрируя отказ подчиняться любой политической линии, проводимой США. К 2010 году большинством стран региона правили президенты, более или менее соответствующие этому описанию.

В 2002 году бразильцы избрали Луиса Инасиу да Силву по прозвищу «Лула», бывшего токаря и лидера профсоюза, руководителем этой крупнейшей, самой густонаселенной и наиболее экономически динамичной страны Латинской Америки. Прежде чем стать президентом, Лула потратил двадцать лет на создание сплоченной и демократической низовой лейбористской Партии Трудящихся (ПТ). Снова и снова он баллотировался на пост президента и наконец выиграл – с четвертой попытки. Самой насущной целью Лулы было добиться того, чтобы ни один бразилец не ложился спать голодным, однако эту инициативу «нулевого голода» оказалось трудно реализовать, учитывая огромные долговые обязательства Бразилии. Лула поклялся выполнить свое обещание и продвигался к цели с осторожностью, которая разочаровала многих его наиболее радикальных сторонников. Однако «семейная стипендия», учрежденная правительством ПТ и обеспечивающая поддержку бедных семей до тех пор, пока хотя бы одного ребенка не забрали из школы, начала сокращать бедность и побудила бразильцев переизбрать Лулу в 2006‐м. Бразильская экономика заметно продвинулась, продемонстрировав замечательную устойчивость во время глобальной рецессии, начавшейся в 2008 году. В целом новое националистическое правительство Бразилии представило устойчивую и содержательную альтернативу неолиберальному управлению в духе Вашингтонского консенсуса.

Президент Венесуэлы Уго Чавес, бывший армейский офицер, предложил иной националистический вариант. Яркий, безрассудный и откровенный, Чавес во всех отношениях контрастировал с Лулой. Его первая попытка захватить власть в Венесуэле еще в 1992 году была попыткой государственного переворота. Позже, в 2002-м, он пережил попытку переворота уже против себя как президента и закрепился у власти до конца десятилетия. Чавес передавал ресурсы бедным венесуэльцам в основном в форме покровительства, рассчитывая получить взамен поддержку своих политических инициатив. Этот, по общему признанию, не самый желательный подход был все же лучше многого, что венесуэльские бедняки получали в прошлом, и они вознаградили Чавеса невероятной лояльностью. «Боливарианские» образы и цитаты, которые он использовал, возрождали идею латиноамериканской солидарности против США. С другой стороны, яростная риторика Чавеса и безудержное использование государственной власти против политических противников принесли ему непримиримую враждебность со стороны венесуэльского среднего класса. Тем не менее в 2009 году он выиграл референдум, отменивший ограничения на срок полномочий и разрешивший ему переизбираться, по сути, бесконечно. И это помимо того, что Чавес уже был самым известным из новых президентов-националистов Латинской Америки, активно участвуя в международных проектах региональной интеграции. К сожалению, его смерть в 2013-м выявила серьезные институциональные слабости и оставила Венесуэлу глубоко разделенной.

Третий известный новый президент-националист, Эво Моралес из Боливии, вступил в должность в 2006 году. Моралес – первый представитель коренного народа аймара еще со времен испанского завоевания, возглавивший страну, населенную в основном коренными жителями. Ребенком он пас лам, а в молодости возглавлял союз производителей коки – листьев, которые жители Боливии жевали с незапамятных времен и которые покупали как сырье торговцы кокаином. Таким образом, Моралес начал политическую карьеру с сопротивления попыткам уничтожить урожай коки, спровоцированным США. В конце концов, от этого зависели его и его последователей средства к существованию! Став президентом, Моралес сохранил поддержку в высокогорных районах Анд, населенных по большей части индейцами кечуа и аймара, и ему систематически противостояли избиратели низменного региона на востоке, близ Санта-Крус – главного полюса экономического роста страны. Оппозиция опиралась не только на региональную экономику, но и на стремление Моралеса расширить политические права своих сторонников из племен аймара и кечуа. Несмотря на сопротивление, в 2009 году Моралес созвал учредительное собрание и сумел проконтролировать создание новой конституции, которая значительно улучшила положение угнетенного на протяжении веков коренного большинства Боливии.

Между тем президентом Чили была в 2006 году избрана социалистка Мишель Бачелет. В 2010-м ее сменил бизнесмен-неолиберал, но уже в 2014 году она вернулась на пост. Бачелет – одна из многих лидеров региона, чья личная история красноречивее любой попытки идеологического определения. Отец Мишель был чиновником революционного правительства Народного Единства. Его, как и саму Бачелет и ее мать, не раз арестовывали и пытали приспешники Пиночета, поддерживаемые США.

Хосе Мухика, президент Уругвая с 2010 по 2015 год, был повстанцем Тупамарос и много лет провел в тюрьме за свою политическую деятельность. Вступив в должность, Мухика оказался президентом-гражданином, жил в скромном доме, отказывался от лишних почестей и помпы и тратил 90 % своей зарплаты на помощь другим.

Дилма Русеф, возглавлявшая администрацию Лулы до того, как в 2011 году сменить его на посту президента Бразилии, – еще одна представительница современного поколения латиноамериканских президентов, бывших во время холодной войны молодыми революционерами.

Мощный символизм соответствовал результатам. Президенты – противники неолиберализма добились реальных перемен. В то время как добывающий бум поддержал национальную экономику, часть льгот были направлены непосредственно беднейшим гражданам посредством программ условных денежных трансфертов, таких как семейная стипендия в Бразилии. Благодаря подобным мерам Латинская Америка сегодня кажется более «среднеклассовой» и в целом менее бедной, чем когда-либо прежде.

Однако не будем преувеличивать. Несмотря на яркие и заметные действия ярких и громких президентов, во всех латиноамериканских экономиках по-прежнему царит логика капитализма. Нынешнее относительное процветание региона частично обусловлено улучшением управления, но частично все-таки глобализацией рынка. Президенты, даже самые заметные, остаются фигурами отчасти номинальными, с ограниченным контролем над государственной и местной политикой, где интересы бизнеса по-прежнему доминируют. В Бразилии попытки Партии Трудящихся управлять страной посредством выплат государственным и местным политическим системам привели к крупному коррупционному скандалу. Даже на президентском уровне Мексика и Колумбия (вторая и третья по численности населения страны Латинской Америки) выступили против антинеолиберальной тенденции. В первом десятилетии XXI века обе страны избрали президентов строго неолиберальной ориентации, тесно связанной с интересами США. Неясны и будущие векторы развития. Нынешние тенденции определяет бум экспорта добывающих отраслей, но он уже сейчас демонстрирует явные признаки спада по мере замедления роста китайского рынка.

Меж тем регулярные выборы, в основном свободные и открытые, характерны для Латинской Америки со времен холодной войны; жестокие политические конфронтации и эпизодические чудовищные репрессии стали исключением даже там, где когда-то были обычным явлением. Партизанские движения, возникшие по всей Латинской Америке в 1960-е, к 1990-м по большей части исчезли.

Самое больше исключение составляла, конечно, Колумбия, где две зарекомендовавшие себя марксистские партизанские армии, АНО и гораздо более крупная ФАРК, к 1990-м не первое десятилетие контролировали сельскую местность. Тысячи молодых мужчин и женщин выросли в условиях повстанческого движения. Оно стало образом жизни. Эти партизаны не сложили оружие в отчаянии, когда закончилась холодная война. Налогообложение торговцев наркотиками и похищение людей ради выкупа принесли партизанам достаточно средств, чтобы сражаться бесконечно. Вместо того чтобы исчезнуть, они появились в рекламных видеороликах в Интернете и довольно быстро завоевали популярность. Псевдоним одного из их знаменитых (или печально известных – смотря на чье мнение ориентироваться) командиров, Тирофихо[78], был нарицательным на протяжении двух поколений. В середине 1990-х колумбийские семьи среднего класса иногда формировали колонны под армейским конвоем, чтобы на своих машинах ездить между крупными городами. Никакие попытки мирных переговоров не привели ни к чему.

В 2000 году ФАРК все еще размахивала старомодным марксистским революционным знаменем, но оно уже не вдохновляло колумбийцев. Тогда ФАРК обновила имидж, добавив боливарианские националистические образы, как Уго Чавес в Венесуэле. Но колумбийцы устали от войны и не поверили революционному преобразованию. Вместо этого они избрали жесткого президента, стремящегося победить ФАРК любой ценой, – Альваро Урибе (2002–2010), который показал себя способным, дотошным, трудолюбивым и эффективным. Беспристрастным он не был: его отец погиб от рук повстанцев. При Урибе колумбийская армия и военизированные формирования землевладельцев остановили наступление партизан, обеспечив ему переизбрание как одному из самых популярных президентов в истории страны, но позже он всегда отрицал связи с этими формированиями, несмотря на доказательства обратного. Урибе на посту президента сменил министр обороны, начавший долгий процесс выхода из кровавой бойни. Партизаны были отброшены, но не уничтожены. Между тем начиная с 1950-х более 220 000 колумбийцев погибли и 5 000 000 были вынуждены покинуть свои дома из-за политических конфликтов, переходящих в военные. Мирные переговоры возобновились в 2012 году и приблизились к завершению в 2015-м.

Мексиканские партизаны – новые сапатисты – после холодной войны очень изменились. В эту заново сформированную организацию входили преимущественно коренные жители крайнего юга страны, Чьяпасы. Их восстание было прямым протестом против Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА) и неолиберального поворота страны. Повстанцы полагали, что неолиберализм разрушит их, мелких производителей, шансы на экономический успех, и были правы. На идеологическом уровне правящая партия, ИРП, в то время реабилитировала образ Порфирио Диаса, которого националисты долгое время представляли злодеем, а заодно в новых учебниках преуменьшалось значение старых революционных героев, таких как Эмилиано Сапата. В день вступления в силу НАФТА в 1994 году местные повстанцы, называющие себя сапатистами, заявили о своей оппозиции. В основном это были майя из района, удаленного от мест жизни Сапаты, – из деревень недалеко от границы с Гватемалой. О земельной реформе старого Сапаты они узнали еще в школе. И у них были не только срочные требования, касающиеся сельскохозяйственных земель, но и более широкое видение: они взяли имя Сапаты, чтобы напомнить Мексике о ее националистическом наследии. Субкоманданте Маркос, загадочный представитель сапатистов в лыжной маске, курящий трубку, вскоре появился на футболках по всей стране.

Новое восстание сапатистов было ложкой дегтя в неолиберальной бочке меда. Оно не могло угрожать ИРП в военном отношении, но запятнало имидж «открытой для бизнеса» страны. Руководство сапатистов проявило определенную смекалку в отношении средств массовой информации. У них был сайт, через который можно было мобилизовать сторонников в Европе и США. Сотни таких сторонников и сочувствующих отправились в Чьяпас в качестве международных наблюдателей за соблюдением прав человека. А там они наблюдали, как правительственные вооруженные силы сеют хаос в деревнях майя, подозреваемых в поддержке повстанцев. Несмотря на то что для виду переговоры велись, мексиканское правительство в основном тратило силы на депортацию наблюдателей и подавление восстания, используя все проверенные методы «конфликта низкой интенсивности», включая вооружение деревенских проправительственных ополчений, которые неоднократно демонстрировали тенденцию выходить из-под контроля, как в Колумбии.

Новые сапатисты не мечтали о победе над мексиканской армией. Они молились. Дело коренных народов по-прежнему оставалось делом католической церкви, особенно в Чьяпасе, где в XVI веке несколько лет епископом был сам Бартоломе де лас Касас. Как и он четыреста лет назад, коренные сапатисты не давали покоя всему обществу. Они представляли собой мощную силу, но не военную, а моральную.

Еще один партизанский вызов неолиберализму исходил от повстанческого движения Сендеро Луминосо[79], возникшего в высокогорных районах Перу. Террористическая кампания этих партизан была больше связана с мистическим видением их харизматичного лидера Абимаэля Гусмана, чем с марксистскими корнями старого образца: тот во многом опирался на перуанский индихенизм, черпая вдохновение в образах возрождения инков. Боевики Сендеро Луминосо обладали редким корпоративным духом, сохранявшимся даже в годы заключения. К сожалению, их со всем их мужеством и преданностью делу объединял квазирелигиозный лидер, который потворствовал катастрофическому насилию. Сендеро Луминосо добился поразительных успехов в Андах, где у ортодоксальных марксистских повстанцев никогда не было много последователей. В процессе огромной внутренней миграции коренных жителей это движение перетекло из горной местности в Лиму и в то же время распространилось из высокогорных оплотов в противоположном направлении, вниз по восточным склонам Анд к бассейну Амазонки, в районы производства коки вдоль реки Уальяга. Там Сендеро Луминосо взял под защиту плантации коки для финансирования своей деятельности по всему Перу, однако в 1992 году, после ареста своего дальновидного лидера, потерял хватку.

Эти восстания после холодной войны были изолированными и вообще не повлияли на жизнь большинства латиноамериканцев. Их идеология не пользовалась заметной поддержкой. В целом можно было говорить о снижении партизанской активности в регионе. Тем не менее новые сапатисты и отчасти Сендеро Луминосо выдвигали те же претензии, которые коренные народы выдвигали по всей неолиберальной Латинской Америке.

Этот акцент на коренное население был новым явлением, возникшим после холодной войны, но самому списку претензий было уже 500 лет. В 1992 году пятисотлетие первого путешествия Колумба стало особым случаем и поводом для встреч и деклараций коренных народов. Понятно, что настроение этих деклараций было скорее траурным, чем радостным. На международной встрече в Ла-Пасе (Боливия) представители разбросанных по континенту коренных народов – майя, отоми, куна, чероки, кечуа, тараумара, аймара, гуайми, науа и другие – заявили по поводу славного открытия Америки: «Наших мудрецов преследовали, пытали, убивали. Наши священные книги и символы были уничтожены. Наше золото и серебро украдено. Наша территория узурпирована». Они были правы. И немногие латиноамериканцы сумели это не признать.

Независимо от того, собирались они в Мексике, Эквадоре или Боливии, лидеры коренных народов требовали достаточно земли для ведения сельского хозяйства и справедливую долю государственных пособий. Но прежде всего они просили и требовали возможности оставаться самими собой, сохраняя свой язык, свой образ жизни и аспекты своей политической автономии. Эти требования неразрешимо сталкивались с метисацией – идеей расового и культурного смешения, на основе которой формировалась национальная идентичность региона в XX веке.

В 1930-х идея метисации казалась передовой по сравнению с идеей превосходства белой расы. Как националистическая идеология метисация была очень влиятельна. К первому десятилетию XXI века поколения националистических учений привили большинству латиноамериканцев глубокое уважение к символам их смешанного расового происхождения. Метисский национализм с его упором на расовое и культурное слияние оставался пробным камнем национальной идентичности везде, где люди коренного происхождения имели демографический вес, – в Мексике, Гватемале, Сальвадоре, Никарагуа, Колумбии, Эквадоре, Перу и Боливии. Бразильцы также по-прежнему с огромным энтузиазмом относились к идее метисации[80] как к национальной. По крайней мере, отчасти именно поэтому Объединенное движение чернокожих Бразилии (MNU) до сих пор не смогло сплотить чернокожих бразильцев вокруг осознания своей общей идентичности как жертв расизма. Упоминание расовой дискриминации казалось «непатриотичным» в странах, которые задолго до этого объявили себя расовыми демократиями.

Сегодня метисский национализм, к сожалению, нередко функционирует как отрицание или прикрытие дискриминации. Частые заявления о том, что латиноамериканские общества преодолели расизм, не соответствуют действительности: темный цвет кожи, будь то индейский или африканский, остается социальным недостатком. И даже в лучших проявлениях метисский национализм по-прежнему ставит расу в центр национальной идеи или рядом с ней. Например, согласно националистической идеологии в Мексике и других странах, метисы – «более мексиканцы» в расовом отношении, чем кто угодно другой, рожденный в Мексике. Условный метисский образ действительно описывает многих, а может быть, и большинство латиноамериканцев, но маргинализирует остальных. В Доминиканской Республике, например, образ смешанной расы исключает людей с большой долей африканской крови, особенно иммигрантов из Гаити, которые кажутся «слишком черными, чтобы быть доминиканцами». В Мексике, Центральной Америке и Андах оно исключает коренное население, подталкивая его «перестать быть индейцами», принять метисскую идентичность и войти в национальный мейнстрим. Майя-сапатисты и другие лидеры коренных народов нового тысячелетия с отчаянной решимостью сопротивляются этому давлению, но в Латинской Америке в целом люди, сохранявшие коренную идентичность, уже в 2010 году составляли очень небольшой процент населения.

Латинская Америка всегда преломляла и отражала взгляды США на расу, о чем немало сказано в этой книге. В период после холодной войны расовая и этническая политика в Латинской Америке демонстрировала мультикультуралистское влияние, которое отражало настроения на Западе в целом. Но мультикультурализм подорвал основную национальную концепцию в большинстве стран Латинской Америки. В XX веке национальная идентичность региона, организованная вокруг идеи расовых и культурных метисов, была не мультикультурной, скорее наоборот. Целью метисации было создание единства, а не поощрение разнообразия. Самобытность коренных народов или африканцев почиталась ретроспективно как исходные ингредиенты смеси, но их не следовало защищать в настоящем или сохранять для будущего. Метисы XX века породили своего рода национальный этнический стереотип «метисов», чьи музыка, акцент, кухня и фенотип предположительно представляли всю нацию. В такой карикатурной форме идея выглядела, да и сейчас выглядит несколько абсурдной.

Однако на практике метисация была не так уж плоха. Ее гений, по сути, заключался в инклюзивности. Если не считать карикатур, метисация означала скорее непрерывный процесс, чем определенный расовый тип, а на практике все и вовсе сводилось к идее, что каждый – часть этой смеси и что небелое происхождение – это нормально. Какими бы ни были его недостатки, метисский национализм представлял собой шаг вперед в расовой политике Латинской Америки в 1930-е и сегодня сохраняет большую привлекательность среди богатых и бедных, черных, белых, индейцев и людей смешанной крови.

Таким образом, хотя латиноамериканские общества все больше признают и ценят многообразие, они не отказываются от национальных идей. Когда нация определяется через расу, кто-то всегда будет маргинализирован. Первородный грех социальной эксплуатации в Латинской Америке еще не изжит. Гегемония европейской расы и культуры остается неизменной. Отвратительные расовые карикатуры и стереотипы сохраняют удивительную актуальность. Тем не менее подавляющее большинство латиноамериканцев, включая средний класс и даже некоторых очень богатых людей, сегодня чтит свое коренное и африканское наследие, по крайней мере в теории. Это довольно странная комбинация.

Тем временем транскультурация, этот динамичный двигатель латиноамериканской идентичности, продолжается. Так, например, капоэйра, афро-бразильский сплав танца и боевого искусства, обрела приверженцев всех рас по всей Бразилии и во всем мире. Напротив, в Баие, главном центре развития капоэйры, чернокожая бразильская молодежь приняла как ямайское регги, так и американскую соул-музыку как свои собственные, а в Рио-де-Жанейро среди молодежи из фавел распространилась отдельная, их собственная версия гангста-рэпа. Синкретические внуки западноафриканских религий, в том числе бразильский кандомбле и его кубинская кузина сантерия, с конца XX века приобрели множество новых верующих, черных и белых. Обе эти религии включают пантеон богов, каждый из которых связан с той или иной стихией – примерно как у древних греков. В частности, подростки-серферы в Баие, когда гребут в прибой, обычно отдают себя в руки Йеманжи, богини моря. Другая быстро растущая религия, умбанда, своеобразно сочетает в себе африканские и европейские элементы, формируя нечто уникально бразильское. Церемонии кандомбле и умбанда включают моменты одержимости, когда верующие чувствуют, как ими завладевают некие невидимые силы. В традиционном кандомбле эти силы интерпретируются как западноафриканские боги, но в умбанде большинство из них – бразильские духи, в том числе духи коренных народов и африканских рабов. Многие новообращенные, особенно если говорить об умбанде, белые и принадлежат к среднему классу.

Еще одна волна религиозных изменений, преобразовавшая Латинскую Америку в 2015 году, но гораздо более масштабная, – это подъем протестантизма, особенно в Бразилии, но также и в других местах, от Чили до Гватемалы. Среди наиболее быстро растущих протестантских групп сейчас можно назвать пятидесятников и другие евангелические конфессии, зародившиеся в США: когда-то миссионеры посеяли в Латинской Америке евангелическое христианство, и с тех пор оно полностью акклиматизировалось и регулируется самостоятельно. После четырех столетий почти поголовного – по крайней мере номинально – католичества Латинской Америки некоторым странам, похоже, предстоит стать на четверть (если не больше) протестантскими. Мормонская церковь посылает, пожалуй, самые последовательные и настойчивые волны молодых, уверенных в себе миссионеров. Теология освобождения продолжает отступать после холодной войны, но нет никаких признаков снижения религиозной энергии латиноамериканских католиков, которые неформально делают святыми умерших идолов поп-культуры и оставляют подношения (включая автомобильные фары) в придорожных часовнях. Даже папский престол теперь занимает аргентинец, известный своей скромностью, терпимостью и непоколебимой преданностью футбольному клубу Сан-Лоренсо.

Нет, Латинская Америка уже не та, что прежде, как я и говорил в первой главе, ссылаясь на огромные изменения, произошедшие с окончания холодной войны. В целом жизнь в Латинской Америке сейчас больше напоминает жизнь в США. Произошла заметная американизация взглядов, практик, институтов и материальной культуры. Более того, сегодня между полушариями гораздо больше взаимосвязей, и есть даже ощущение, что и север, и юг сталкиваются с одними и теми же глобальными проблемами.

Взять для примера экологические проблемы Латинской Америки. Нетронутые пляжи, девственные леса и бесчисленные виды животных исчезают здесь, как и везде на планете. И самая большая проблема – глобальное потепление – та же, с которой сталкиваемся мы все. Разрушение окружающей среды, по-видимому, неизбежно происходит при капитализме, и на развивающихся странах оно сказывается намного хуже, чем на развитых, потому что и предотвращение, и преодоление его обходятся дорого. Кроме того, позволить фабрикам загрязнять окружающую среду – все еще один из способов привлечения транснациональных корпораций. Хорошо известный пример – уже описанный пояс макиладор вдоль границы Мексики с Соединенными Штатами.

Самая известная экологическая проблема Латинской Америки со времен холодной войны касается тропических лесов. Значительная часть Амазонии уже была уничтожена к моменту, когда о проблеме заговорили в конце 1980-х, но она огромна и до сих пор занимает примерно треть национальной территории Бразилии, а также часть Венесуэлы, Колумбии, Эквадора, Перу и Боливии. Это и до сих пор самый большой тропический лес в мире. Человеческая деятельность практически не затрагивала амазонский лес до 1960-х, если не считать разрозненных поселений коренных жителей и немногих поселенцев вдоль крупных рек – по большей части потомков сборщиков каучука, осевших здесь в начале XX века. Затем, в 1960-х и 1970-х, бразильское военное правительство один за другим развернуло здесь крупные проекты развития, финансируемые Всемирным банком, вырубая леса, прокладывая дороги, подготавливая и продвигая масштабные горнодобывающие разработки (железо, золото, марганец, никель, медь, бокситы), которые обнажили и разбили землю, возводя гигантские плотины гидроэлектростанций, затапливая тысячи квадратных миль. Высокотоксичные ртутные отходы, побочный продукт добычи золота, тоннами попадали в воды Амазонки. Военное правительство Бразилии особенно стремилось заселить отдаленные пределы страны – регионы, которые оно считало угрозой безопасности, – «настоящими бразильцами», а не коренными народами. В эквадорской Амазонии бурение нефтяных скважин принесло немыслимые разрушения, а лесные племена вымерли от болезней, причем некоторые – всего за несколько лет.

Тем не менее правительства Бразилии и Эквадора были полны решимости эксплуатировать ресурсы Амазонии. В конце концов, как они отметили, богатые сельскохозяйственные угодья Среднего Запада США когда-то были в основном покрыты лесами и населены коренными народами. Но тропические леса не похожи на другие. Эта система, эта среда обитания, одна из старейших в мире, обладает биоразнообразием, не имеющим аналогов нигде на планете. Уникальная широкая сеть симбиотических отношений делает организмы тропических лесов сверхспециализированными и взаимозависимыми. Эта взаимозависимость, в свою очередь, делает экологию тропических лесов исключительно хрупкой. Когда вырубаются большие площади леса, несколько видов деревьев вырастают вновь, но первоначальное биоразнообразие безвозвратно утрачивается. Другая причина уязвимости этой системы связана с тем, насколько тонка амазонская почва. Если лишить ее защитного древесного покрова, проливные дожди размоют ее почти мгновенно. Кроме всего прочего, это означает, что расчищенная земля быстро становится практически бесполезной.

В 1980-х, когда ежегодно в облаках дыма размером с Бельгию исчезало около 6 000 квадратных миль леса, катастрофические последствия освоения Амазонки стали очевидны. Рондония – западный штат, граничащий с Боливией, – была великолепным образцом сельскохозяйственной колонизации бразильского правительства. Бедняки-переселенцы из других частей Бразилии каждый год прибывали сотнями тысяч. Но даже когда им выделялись земельные участки, амазонская колонизация редко давала результаты. Потенциальным колонистам хватало решимости, но не подготовки, и в любом случае менее десятой части Рондонии подходило для сельского хозяйства. При демократических правительствах после холодной войны разрушения замедлились, но не прекратились. Большинство поселенцев сдались всего через два-три года, но их участки часто скупали богатые владельцы ранчо.

Большая часть вырубки лесов в Амазонии приходится на скотоводство, требующее много земли, но мало людей. Владельцы ранчо, чаще всего крупные дельцы, для которых скотоводство – это бизнес, а не образ жизни, живут в городах, работают в кондиционированных офисах, оставляя хозяйство наемным управляющим. Они покупают огромные участки земли, расчищают их бульдозерами, выводят на них скот, пока деградировавшая почва и чахнущие кустарники не перестанут поддерживать даже его, затем продают землю и уезжают. В конце концов, они занимаются бизнесом, чтобы зарабатывать деньги. Новые националисты рассчитывают использовать мотив получения прибыли для достижения социальных целей, но эти проекты пока существуют в основном на бумаге.

Между тем все до единого бурно развивающиеся добывающие предприятия, число которых в последнее время еще выросло, оставляют экологический след и ставят вопросы устойчивости. Даже «зеленая революция» – примечательный соевый бум в Бразилии – похоже, слишком ресурсоемка, чтобы продолжаться долго. Глобальный капитализм в Латинской Америке, как и везде, действует на краткосрочной основе.

Понимание Латинской Америки всегда было проблемой в США. Возможно, теперь эта задача постепенно становится проще, ведь все чаще латиноамериканцы – это мы. Сейчас иммигрантов из Латинской Америки в США больше, чем когда-либо с начала XX века – и больше, чем любых других. Это крупнейшее меньшинство страны, более седьмой части нашего населения. Мексиканцы и американцы мексиканского происхождения на юго-западе, пуэрториканцы и доминиканцы в Нью-Йорке, кубинцы во Флориде образуют большие влиятельные сообщества. Более половины латиноамериканцев в США имеют мексиканское происхождение, но по всей территории Штатов можно встретить выходцев из многих других стран. Важно признавать, что латиноамериканцы США разделены по национальным, расовым и этническим признакам, и за пределами США обобщение «латиноамериканец» практически ничего не значит. Только здесь мексиканцы, пуэрториканцы и боливийцы, объединенные испанским языком, начинают видеть друг в друге латиноамериканцев. А бразильцы обычно не идентифицируют себя так даже в Соединенных Штатах.

Иммиграция из Латинской Америки меняет культуру США. Все больше выходит изданий на испанском языке. Появляются испаноязычные телеканалы. В супермаркетах по всей стране продаются тортильи, кинза и бананы. Небольшие мексиканские тиенды[81], рассчитанные на постоянные визиты сельскохозяйственных рабочих, усеивают сельский Юг. Вкусы людей меняются: продажи острой сальсы не так давно превысили продажи фаворита американцев – кетчупа. Другой вид сальсы, сказочно полиритмичная танцевальная музыка, зародился среди кубинцев в Нью-Йорке и оттуда распространился по всему Карибскому бассейну. Конечно, сложная и динамичная сальса остается за пределами возможностей большинства танцоров США, но, по счастью, иммиграция из Доминиканской Республики принесла нам меренге и бачату, а затем из Панамы и Пуэрто-Рико пришел реггетон, более простая ритмически музыка, которую танцорам-гринго легче освоить. В конце концов, не так уж давно мы учились самому сложному из латиноамериканских танцев – танго.

Масштабная иммиграция приносит и немало трудностей. Когда десятки тысяч людей пересекали опасную пустыню в поисках работы и лучшей жизни для себя и своих семей, всевозможные проблемы вставали перед ними и по пути, и в пункте назначения. Большая часть недавней волны переселенцев отправилась в места, которые раньше принимали мало иммигрантов, прежде всего – в юго-восточные штаты, такие как Северная и Южная Каролина. Культурная картина многих обезлюдевших городков резко изменилась. В конфликтном мире большой неопределенности подобные трансформации, вызванные быстрой иммиграцией, вызывают прежде всего страх, и политические оппортунисты разных мастей охотно эксплуатируют эти страхи и опасения. Результат не радует. Это и призывы к возведению на границе гигантского забора, чтобы не пускать мигрантов, и законы, предписывающие систематическую депортацию тех, кто уже въехал. Иногда это назначение мигрантов козлами отпущения (как будто они несут личную ответственность за глобальные экономические изменения, стимулирующие миграцию) и попытки ограничить здравоохранение и образование, доступные им и их детям. Фанатики добровольно патрулируют границу и следят за происходящим с помощью камер дистанционного наблюдения – через Интернет, буквально не выходя из гостиной. Подобные вещи кажутся совершенно неамериканскими, но это, конечно, не так. В конце концов, что может быть более американским, чем быть иммигрантом, а спустя всего несколько десятилетий бояться иммиграции? Это трудный процесс, но в конце концов, где же еще ему было начаться, как не в США?

Однако из-за Великой рецессии 2008–2010 годов чистая иммиграция из Латинской Америки почти сведена к нулю. Мигранты все еще приезжают, но покидает страну примерно столько же приехавших ранее. Кроме того, переселенцы без легальных документов, которые когда-то ежегодно путешествовали туда и обратно, чтобы увидеться с семьей, теперь остаются в Штатах. В 2014 и 2015 годах серьезной проблемой были несовершеннолетние, которые начали массово мигрировать без сопровождения взрослых из Гондураса, Гватемалы и Сальвадора через Мексику, в основном запрыгивая на грузовые поезда, как это делали американские бродяги во время Великой депрессии.

За этой странной миграцией стоит особый фактор – жестокие уличные банды мара[82] на родине этих подростков. Мара торгуют наркотиками и носят характерные татуировки. Иммигрантская молодежь в США сформировала их много лет назад, переняв стиль и дух банд социального дна американских городов-гигантов. Депортированные из Штатов, молодые латиноамериканцы забрали банды с собой, и те быстро распространились на их родине. В Гондурасе, Гватемале и Сальвадоре мара вымогают деньги, угрожая детям расправой, а затем организуя за тысячи долларов трудный побег в США. А там молодых людей, переживших подобную одиссею, задерживают и заключают под стражу на неопределенный срок за преступное деяние – въезд в страну без визы или паспорта. Иногда их содержат под стражей в коммерческих центрах. Иногда следственные изоляторы даже используют этих несовершеннолетних в качестве дешевой рабочей силы для получения дополнительной прибыли.

Преступный трафик, который активизировали мара в Центральной Америке, сеет хаос и в Мексике. Сейчас, по сути, это борьба за снабжение ненасытного американского рынка наркотиками, включая метамфетамин, марихуану, кокаин и героин. Несколько картелей конкурируют за право торговли, и поскольку их бизнес незаконен, эта конкуренция выражается в пулях и бомбах. В последнее время наблюдается резкий рост насилия, поскольку картели привлекают наемников, прошедших специальную подготовку, в том числе для ведения «психологической» войны – например, похищения и обезглавливания сотрудников или родственников, чтобы запугать конкурентов по бизнесу. Огромные прибыли – то, что движет насилием, а нелегальный рынок – то, что приносит прибыль. Сейчас законы о наркотиках в Латинской Америке пытаются сделать более либеральными, чтобы снизить прибыльность их оборота. В 2013 году Уругвай стал первой страной, полностью легализовавшей марихуану с целью искоренить криминальное насилие, с ней связанное.

Итак, смогут ли глобализация и неолиберализм решить основные проблемы социального неравенства в Латинской Америке? Признаков того, что это произойдет, очень мало. Глобальный капитализм явно движется к еще большему неравенству в распределении богатства.

Что насчет новых партий левых националистов и их лидеров, выступающих против неолиберализма? Для латиноамериканских избирателей они стали возможностью выразить страх перед абсолютно неограниченным свободным рынком. Новое поколение латиноамериканских лидеров проявляет впечатляющий патриотизм, способно его адекватно выражать и умеет думать самостоятельно. В целом они действовали достаточно прагматично, играя в единственную доступную игру, которая в последнее время представляла собой бум экспорта добывающих отраслей, как сотню лет назад. Они надеялись, что полученные ресурсы подготовят их страны к неизбежному краху. Судя по всему, переломный момент уже произошел.

Я желаю им всего наилучшего.

Благодарности

Не меньше сотни моих студентов в Университете Северной Каролины прочитали эту книгу до того, как она была опубликована. Им принадлежит моя признательность. Их энтузиазм помог мне сохранить повествование непринужденным, кратким и ярким. Один из них сказал мне: «Я чувствую, эта книга хочет, чтобы я ее понял».

Когда вышло первое издание, несколько профессоров и аспирантов помогли мне исправить фактические ошибки. Премного благодарен! Также я получал и до сих пор получаю электронные письма от читателей, которые пишут мне, просто чтобы сказать: «Мне нравится ваша книга». Спасибо за эти письма. Это ваша книга.

И я не могу поверить, что это уже четвертое издание! Недавнее прошлое вдруг оказалось далеким, и спасибо Филиппу Берриману за то, что он помог мне понять, насколько все изменилось с тех пор, как я впервые побывал в Мексике более 40 лет назад.

В работе над этой книгой, буквально на каждом этапе от первоначальной концепции до окончательного выбора названия и обложки первого издания, принимал активное интеллектуальное участие редактор W. W. Norton Джон Дурбин. Можно даже по праву назвать его соавтором этой книги. Карл Бейкман сыграл аналогичную роль во втором издании, и в третьем в команду вернулся Джон Дурбин. С тех пор он убедил меня в необходимости помощника для вычитки и помог интегрировать в текст и учебный пакет больше педагогического обеспечения. Я также благодарен за усилия Трэвису Карру, который помогал с рукописью, Триш Маркс, проделавшей все фотоисследования, Кейтлин Моран – редактору проекта, и Эрику Пьер-Хоккингу – менеджеру производства. Шесть рецензентов, приглашенных W. W. Norton, внесли большой вклад в подготовку рукописи благодаря специализированным профессиональным знаниям и общему пониманию того, как могло бы выглядеть и читаться действительно хорошее введение в историю Латинской Америки. Поэтому я хотел бы выразить благодарность Питеру Битти из Мичиганского университета; Алану Дерстону из Йоркского университета; Саре Франклин из Университета Северной Алабамы; Фрэнку Гуриди из Техасского университета в Остине; Марку Хили из Калифорнийского университета в Беркли и Эдварду Мерфи из Мичиганского университета. Также я благодарен всем рецензентам, которые помогли подготовить второе издание книги «Рожденные в крови и огне: голоса Латинской Америки»: Марджон Эймс из Уэслианского колледжа Северной Каролины; Патрику Барру из Университета Огайо; Питеру Бланшару из Университета Торонто; Шарике Кроуфорд из Военно-морской академии США; Стиву ДеПаскуале из Общественного колледжа Канкаки; снова Саре Франклин из Университета Северной Алабамы; Кевину Фанку из Университета Флориды; Сьюзен Гаусс из Университета Олбани; Стивену М. Джорджу из Государственного общественного колледжа Колумбуса; Алистеру Хэттингу из Университета Маскингама; Кэтрин ЛеГранд из Университета Макгилла; Тиа Малкин-Фонтехио из Уэст-Честерского университета; Яну МакКоли из Общественного колледжа Брум SUNY; Марку МакЛеоду из Университета Сиэтла; Окези Отово из Международного университета Флориды; Ким Ричардсон из Университета Южной Каролины в Ланкастере; Хизер Роллер из Колгейтского университета; Томасу Сэйлору из Университета Конкордия; Кирстен Шульц из Университета Сетон-Холл и Каролине Зумаглини из Международного университета Флориды.

Глоссарий иностранных терминов и ключевых понятий

United Fruit Company – американская банановая империя, которая объединила торговлю в Карибском бассейне и в начале XX века стала одной из первых в мире транснациональных корпораций.

Альенде, Сальвадор – избран президентом Чили в 1970 году, предложил «чилийский путь» к социализму, совершенно отличный от вооруженной борьбы Че Гевары. Был свергнут в результате военного переворота, поддержанного США.

Амазония – крупнейший в мире тропический лес, охватывающий почти весь бассейн реки Амазонка. Занимает территории Венесуэлы, Колумбии, Эквадора, Перу, Боливии и Бразилии.

Американос (исп. и порт.) – нативистский термин, использовавшийся во время войн за независимость для обозначения всех людей, родившихся в Америке, а также их союза против испанцев и португальцев.

Анклав – область, изолированная каким-либо образом от окружающей ее среды. В истории Латинской Америки самые известные анклавы были созданы внешними экономическими интересами, такими как горнодобывающие и банановые компании.

АНО (Армия национального освобождения, исп. Ejército de Liberación Nacional, ELN) – колумбийская леворадикальная организация, вторая по численности вооруженная повстанческая группировка в Колумбии после ФАРК. Идеология АНО включает в себя марксизм, геваризм и теологию освобождения.

АПРА – Американский народно-революционный альянс, перуанское политическое движение, целью которого было предотвращение экономического империализма в Латинской Америке. Не имело успеха как международное движение, но его программа восстановления уважения к коренному населению оказала долгосрочное влияние на Перу.

Арбенс, Хакобо – президент Гватемалы, проводивший прогрессивные реформы. В 1954 году свергнут в ходе военного переворота, организованного ЦРУ.

Асьенда (исп.) – большой участок земли, принадлежащий одной семье, как правило, испанского происхождения. В отличие от плантаций (в т. ч. бразильских сахарных или кофейных) на многих асьендах не выращивали прибыльные экспортные культуры.

Бандейранты (порт.) – участники разведывательных пограничных экспедиций в колониальной Бразилии, базирующиеся в основном в Сан-Паулу. Их главным занятием была охота на рабов.

Боливар, Симон – величайший лидер борьбы за независимость Латинской Америки, провозглашенный Освободителем в Венесуэле, Колумбии, Эквадоре, Перу и Боливии.

Борхес, Хорхе Луис – аргентинский прозаик, поэт и публицист. Известен прежде всего лаконичными прозаическими фантазиями, часто маскирующими рассуждения о фундаментальных философских проблемах или принимающими форму приключенческих и детективных историй. В 1920-е годы стал одним из основателей авангардизма в испаноязычной латиноамериканской поэзии. Был многократно номинирован на Нобелевскую премию по литературе, но так и не получил ее.

Бразильское экономическое чудо – экономический бум в конце 1960-х – начале 1970-х годов (в период военной диктатуры в Бразилии). Приток иностранных инвестиций в этот период был направлен военными на развитие добычи полезных ископаемых, транспортной системы, производства стали и нефтепереработки.

Варгас, Жетулиу – правитель Бразилии в 1930-х, 1940-х и 1950-х годах, чьи националистические, популистские и профсоюзные взгляды доминируют в бразильской демократии и в XXI веке.

Вашингтонский консенсус (англ. Washington Consensus) – набор рекомендаций для стран Латинской Америки, направленных на усиление роли рыночных сил и снижение роли государственного сектора. Составлен экономистом Джоном Уильямсоном в 1989 году в виде списка из 10 правил. Описывает позицию, которую правительство США, МВФ и Всемирный банк занимали в отношении этих государств. В широком смысле – тип макроэкономической политики, в конце XX века рекомендованый руководством МВФ и Всемирным банком к применению в государствах, испытывающих финансовый и экономический кризис.

Великий экспортный бум – быстрый рост экспорта в конце XIX века в Латинской Америке (как правило, одной культуры на страну) который привел к быстрому и устойчивому экономическому росту (но не промышленному развитию).

Вице-королевство – крупнейшее административное подразделение Испанской и Португальской империй в Америке, управляемое наместником, исполнявшим обязанности короля.

ВВП – валовой внутренний продукт, показатель национальной экономической деятельности.

Война 1898 года – война, объявленная США Испании, приведшая к вторжению в Пуэрто-Рико, на Кубу и Филиппинские острова. Длилась менее года из-за недостатка у Испании сил. Публично преподносилась как доблестное спасение кубинского народа, де факто была частью геополитической стратегии по обеспечению трансокеанских военно-морских связей.

Война Тройственного альянса – величайшая международная война в истории Южной Америки, в которой Парагвай противостоял Бразилии, Аргентине и Уругваю с 1865 по 1870 год.

Гаитянская революция – масштабное восстание рабов под предводительством Туссен-Лувертюра. Началось во французской колонии Гаити в 1791 году, привело к ликвидации рабства и основанию Республики Гаити.

Гевара, Че – изначально аргентинский студент-медик. Участие в кубинской революции сделало его одним из самых известных латиноамериканских революционеров. На Кубе разработал теорию партизанской войны. Погиб, пытаясь реализовать ее в Боливии.

Гегемония – основной принцип социального контроля, при котором правящий класс доминирует идеологически, с минимальным применением физической силы, делая свое господство естественным и неизбежным. Гегемония обычно предполагает некоторую степень уступок.

Горрити, Хуана Мануэла — писательница, родившаяся в Аргентине, одна из немногих латиноамериканских женщин XIX века, которой талант принес известность. Работы Горрити были поучительны и в основном касались характерных женских проблем в привычном ей обществе.

Государство – в политическом анализе собирательное название институтов государственной власти, включая суды, школы, бюрократию, полицию и вооруженные силы. Государство можно противопоставить нации – общей идентичности, которую (в идеале, но не всегда) ощущают люди, живущие в государстве.

Гражданский радикальный союз (ГРС, исп. Unión Cívica Radical, UCR) – политическая партия в Аргентине, позиционирующая себя как прогрессивная и левоцентристская. Входит в Социнтерн.

Грязная война (исatronrra sucia) – кампания террора, проводившаяся в 1970-х годах аргентинскими военными против левых партизан и их сторонников, настоящих и воображаемых. Подобные, но меньшие по размаху кампании проводились в то же время чилийскими, уругвайскими и бразильскими военными.

Гуано – высококачественное удобрение: богатые азотом высохшие экскременты летучих мышей и морских птиц. Вызвали «бум гуано» в середине XIX века в Перу.

Гуларт, Жуан – президент Бразилии, последователь Варгаса, представитель рабочего популизма. Свергнут в результате военного переворота в 1964 году.

Дарио, Рубен – никарагуанский писатель-метис, один из величайших испаноязычных поэтов начала XX века. Был ведущим голосом протеста против вмешательства США в неоколониальную Латинскую Америку.

Даго (dago) – оскорбительный термин из американского сленга, относящийся к испанцам, португальцам и выходцам из Южной Америки. Изначально так называли итальянцев, работавших за поденную оплату – «as the day goes». В отношении испано– и португалоговорящих dago также производят от популярного имени Диего (Diego).

Десятина – церковный налог в размере 10 % всего дохода, уплачиваемый в основном с сельскохозяйственной продукции.

Диас, Порфирио – авторитарный правитель Мексики в конце XIX века.

Добыча серебра – основа колониальной испано-американской экспортной экономики с основными центрами в северной Мексике и Перу.

Доктрина Монро – декларация принципов внешней политики, согласно которой Соединенные Штаты заявляли Европе «руки прочь от Западного полушария», оставляя его открытым только для влияния США. Впервые провозглашена президентом США Джеймсом Монро в 1823 году, однако до расширения военно-морской мощи США в 1890-х к ней почти не обращались.

Следствие Рузвельта из доктрины Монро – фактическая поправка, добавленная Теодором Рузвельтом в 1905 году. В соответствии с ней американские вооруженные силы становились для всего полушария полицейскими, защищающими экономические интересы Европы и США.

Жуан I – король Бразилии, чей двор в Рио-де-Жанейро стал политическим центром португалоязычного мира в 1808 году. Единственный европейский монарх, когда-либо правивший в Америке.

Закон о свободе рождения – закон, принятый в Бразилии в 1871 году. Освобождал детей, рожденных от матерей-рабынь, но предусматривал, что «свободные» дети все равно должны служить владельцам своих матерей до достижения совершеннолетия.

Иберия – Иберийский (Пиренейский) полуостров, на юго-западной оконечности Европы, отделенный от Франции Пиренейскими горами. И испанцы, и португальцы являются иберийцами, поэтому термин часто используется для описания их совместного колониального присутствия в Америке.

Идальго, Мигель – мексиканский католический священник, креол. В 1810 году возглавил первое восстание за независимость Мексики. Прозван Отцом Отечества.

Изабелла Кастильская – королева Кастилии – королевства, расположенного в центре современной Испании. В 1490-х годах финансировала экспедиции Христофора Колумба.

Императрица Леопольдина – жена Педру I. Сыграла решающую роль в том, чтобы убедить Педру объявить независимость Бразилии. Ее смерть из-за осложнений после выкидыша стала первым шагом к падению Педру I.

Империя ацтеков – мезоамериканская империя, занимавшая бо́льшую часть центральной Мексики и объединявшая множество небольших независимых государств под властью одного монарха. К концу XV века население империи могло насчитывать 25 000 000 человек. В 1521 году завоевана конкистадором Эрнаном Кортесом.

Империя инков – империя завоевателей, говорящих на языке кечуа, в Андской долине. Могла насчитывать от 4 до 6 000 000 подданных. Завоевана конкистадором Франсиско Писарро в 1533 году.

Индихенизм (исп.) – литературное, художественное и политическое движение, зародившееся в конце XIX века, но наиболее характерное для национализма XX века. Чтило наследие коренных народов, но было сосредоточено на их ассимиляции и интеграции в общенациональную жизнь.

ИСИ — импортозамещающая индустриализация – создание отечественной промышленности для обеспечения страны ранее импортируемой продукцией. Применялась в Латинской Америке в основном в середине XX века благодаря перебоям в международной торговле и националистической экономической политике.

Кабеса де Вака, Альвар Нуньес – один из первых испанских конкистадоров, описал полуоседлые племена, жившие в Техасе и на севере Мексики.

Кабильдо (исп., также камара – порт. câmara) – городской совет, один из важнейших институтов колониального правительства. Примерно в 1810 году, в начале периода войн за независимость, открытые заседания городского совета (cabildos abiertos) стали первым шагом к независимости.

Кало, Фрида (полное имя Магдалена Кармен Фрида Кало Кальдерон де Ривера) – мексиканская художница, работала в стиле примитивизма, фолк-арта и сюрреализма. Основное влияние на ее творчество оказали мексиканская культура и искусство народов доколумбовой Америки. Наиболее известна символическими и повествовательными автопортретами. Член Компартии. Жена художника-монументалиста Диего Риверы.

Канудус – поселение на северо-востоке Бразилии, возглавляемое «пророком» Антониу Консельейру, которое сопротивлялось власти новой Бразильской республики в 1890-х годах. Чтобы восстановить порядок, в 1897 году федеральное правительство разрушило Канудус, убив бо́льшую часть его жителей.

Карденас, Ласаро – президент Мексики в 1934–1940 годах, завоевавший уважение народа благодаря кампаниям в сельской местности, откуда был родом. В течение шести лет своего президентства распределял землю и поддерживал рабочие организации. Наибольшую известность получил за национализацию нефтяных компаний в 1938 году.

Карибский кризис – тринадцатидневное американо-советское противостояние в октябре 1962 года, вызванное обнаружением советских ракетных объектов на Кубе. Стал самым опасным противостоянием с 1945 года, поскольку мог привести к ядерной войне.

Кастовая система – социальная иерархия, закрепленная законодательно и основанная на наследуемых характеристиках, реальных или воображаемых. Колониальная кастовая система Латинской Америки более или менее соответствовала тому, что мы называем расой. Касту можно противопоставить классу, который основан скорее на социально-экономических факторах.

Кастро, Фидель – кубинский революционер, политик, бессменный глава правительства Кубы в 1959–2008 годах. После двух лет партизанской войны против диктатора Фульхенсио Батисты привел к власти коммунистический режим, национализировал собственность, принадлежащую иностранцам, и запустил программы перераспределения земли. Национализация вкупе с его политическими воззрениями и казнями без надлежащего судебного разбирательства нанесли огромный ущерб отношениям между Кубой и США.

Каудильо (исп.) – сильный политический лидер, пользующийся личной лояльностью многих последователей. Расцвет правления каудильо приходится на середину XIX века. Явление характерно прежде всего для Испанской Америки, хотя в Бразилии также были сильные лидеры.

Каучуковая лихорадка – всплеск добычи и производства натурального каучука в Амазонском бассейне на заре XX века, обогативший торговцев, но не жителей региона.

Киломбу (порт.) – поселение беглых рабов. Самое большое и известное киломбу в Бразилии – Палмарис. Аналог в Карибском бассейне – Паленке (исп.).

Клиент – человек, пользующийся покровительством. С политической точки зрения получает преимущества (например, защиту или работу в правительстве) от патрона в обмен на лояльность (например, в гражданской войне или на выборах).

Конфликт низкой интенсивности – стратегия США по борьбе с партизанскими армиями в Центральной Америке. Включала лишение партизан поддержки путем принуждения сельских жителей к фактически концентрационным лагерям.

Королевская пятая – 20 % налог, который испанская Корона взимала с горнодобывающей промышленности.

Кортес, Эрнан – испанский конкистадор, завоевавший империю ацтеков и создавший прецедент для других конкистадоров-грабителей.

Костумбризм (исп.) – художественная и литературная форма середины XIX века, посвященная изображению (и тем самым определению) национальных обычаев и образа жизни.

Кочевой – образ жизни коренных народов, характерный для луговых регионов, особенно засушливых. Кочевники зависели от собирательства и охоты, постоянно двигались, поэтому их социальная организация была предельно простой. Пример таких народностей – чичимеки в Мексике и пампасы в Аргентине.

Креолы (исп. criollo) – люди испанского происхождения, родившиеся в Новом Свете. Бразильцев португальского происхождения обычно называли бразильерос. См. также пенинсулары.

Кубинская революция – самое влиятельное революционное движение в Латинской Америке XX века под руководством Фиделя Кастро и при заметном участии Че Гевары. Вскоре после триумфа 1959 года лидер Кубинской революции объединился с Советским Союзом, сделав Кубу латиноамериканским врагом США на следующие полвека.

Лас Касас, Бартоломе де – католический миссионер, отказавшийся от испанской практики принудительного обращения индейцев в истинную веру и выступавший за лучшее обращение с ними. В 1552 году написал «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий», в котором описывал жестокое обращение испанцев с индейцами.

Латиноамериканцы – общий термин, обозначающий испаноязычное население США либо обеих Америк. Составляют наибольшее число иммигрантов в США, причем более половины всех латиноамериканцев имеют мексиканское происхождение.

Легитимность – характеристика правительства, признанного населением страны истинным и законным.

Либерализм – группа политических идей, поддерживающих различные гражданские, политические и экономические свободы. Латиноамериканский либерализм ориентировался на европейскую, а затем и на американскую модели.

Луизи, Паулина – первая женщина в Уругвае, получившая медицинское образование (1909). Лидер феминистского движения страны, боролась за право голоса для женщин. В 1922 году стала почетным вице-президентом Панамериканской конференции женщин, проходившей в США.

Лула – Луис Инасиу да Силва, президент Бразилии в 2003–2011 годах. Токарь, лидер профсоюза, соучредитель Партии Трудящихся. Стал президентом с четвертой попытки.

Луц, Берта – ведущая феминистка Бразилии, основавшая Бразильскую федерацию женского прогресса. В 1932 году сыграла решающую роль в получении женщинами права голоса.

М-19 (Движение 19 апреля, исп. Movimiento 19 de Abril, М-19) – колумбийское партизанское движение с лево-популистской идеологией. Название происходит от даты президентских выборов 19 апреля 1970 г., на которых консерватор Мисаэль Борреро одержал победу над бывшим диктатором Густаво Пинильей. В середине 1980-х гг. было вторым по численности партизанским движением после ФАРК. После амнистии легализовалось и реорганизовалось в политическую партию «Демократический альянс М-19» (исп. Alianza Democrática M-19). Ныне утратила влияние. Бывший партизан М-19 Густаво Петро стал первым левым президентом страны.

Майская революция (исп. Revolución de Mayo) – ряд политических и общественных событий, произошедших в Буэнос-Айресе периода вице-королевства Рио-де-ла-Плата в мае 1810 года и приведших к отстранению вице-короля по инициативе аристократов, недовольных политикой короны в регионе. Термин «революция» используется исходя из аргентинской историографии для обозначения начала процесса, приведшего к независимости Аргентины, провозглашенной 9 июля 1816 года.

Майя – полностью оседлая цивилизация, правившая обширной частью Мезоамерики. Территория майя состояла из нескольких королевств, каждое из которых было построено вокруг ритуального центра, а не города.

Макиладора – предприятие, на котором используется дешевая рабочая сила (в основном бедные женщины) для сборки товаров на экспорт из импортируемых деталей. Выгоду производства на макиладорах обеспечивают низкие ввозные пошлины.

Максимилиан и Карлота – император и императрица Мексики, получившие титул при поддержке французских войск в 1862 году. В 1865 Максимилиан был убит. Карлота бежала обратно в Европу, но обезумела.

Мара – жестокие уличные банды Гондураса, Гватемалы и Сальвадора, занимающиеся торговлей наркотиками и узнаваемые по отличительным татуировкам. Во время недавнего спада иммиграции в США мара были ответственны за пиковое количество подростков и молодых людей, бегущих от бандитизма на родине.

Марксизм – форма научного социализма, созданная Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом. Уходит корнями в материалистическую теорию истории.

Матери площади Мая – группа аргентинских женщин (в основном матерей, чьи дети были похищены и убиты), привлекшая внимание мировой общественности к грязной войне, которую военные вели против повстанцев-партизан во время холодной войны. Получили международное признание.

Машаду де Ассис, Жуакин Мария – один из величайших бразильских писателей XIX века. Внук рабов. В 1897 году стал президентом Бразильской академии литературы.

Международный валютный фонд (МВФ) и Всемирный банк – крупные международные учреждения, которые помогли реорганизовать международное финансирование после Второй мировой войны. Были ключом к неолиберальной политике, называемой в Латинской Америке Вашингтонским консенсусом.

Менчу, Ригоберта – представительница народов майя из Гватемалы, автор автобиографической книги «Я, Ригоберта Менчу» (1984), ставшей обязательным чтением для всех, кто интересуется конфликтами низкой интенсивности в Центральной Америке. В 1992 году получила Нобелевскую премию мира за разоблачение грязной войны в своей стране.

МЕРКОСУР (исп. Mercado Común del Sur – Экономический союз Южной Америки) – зона свободной торговли, созданная в 1990-х Бразилией, Аргентиной, Парагваем и Уругваем.

Метисы (исп.) – представители смешанной расы, обычно потомки коренных американцев и европейцев. Португальский эквивалент, mestiço, также часто означает потомков африканских рабов и европейцев. Для простоты в тексте используется только испанская версия. Родственное слово mestizaje означает «смешение рас, метисация».

Миранда, Кармен – бразильская певица, танцовщица и актриса. Снималась в мюзиклах с бразильскими танцами, носила культовый головной убор из фруктов, взятый из афро-бразильского карнавального китча. Снимаясь в Голливуде, сменила амплуа на карикатурную «горячую латиноамериканку».

Мита – рабочая повинность, взималась империей инков, а после завоевания – испанскими колониальными правителями Анд. Колониальная мита включала прежде всего работу на серебряных рудниках, самым известным из которых был Потоси.

Митре, Бартоломе – первый президент объединенной Аргентины. Успешно возглавил силы Буэнос-Айреса против Конфедерации, объединив два региона. Как и его коллега Сармьенто – олицетворение либерального литератора XIX века.

МНР (Националистическое революционное движение, исп. Movimiento Nacionalista Revolucionario, MNR) – политическая партия Боливии, основана в 1942 году, была ведущей силой в Боливийской национальной революции и сыграла значительную роль в истории Боливии начиная с 1941 года. Ныне играет маргинальную роль в боливийской политике.

Монтесума – последний император ацтеков. Потерял власть и стал заложником Кортеса во время вторжения в Теночтитлан в 1521 году.

Моралес, Эво – президент Боливии, избранный в 2006 году. Первый представитель коренного народа (аймара), ставший президентом страны, где коренные народы составляют большую часть населения. Моралес начал свою политическую карьеру с борьбы с попытками уничтожения плантаций коки, вдохновленными США.

Морасан, Франсиско – каудильо, родившийся в Гондурасе. Его связи с Францией и федералистские убеждения были типичны для либералов Центральной Америки начала XIX века.

Морелос, Хосе Мария – священник, командир войск Идальго, позже – второй крупный лидер движения за независимость Мексики. Цели Морелоса, как и цели Идальго, были поистине радикальными. Как и Идальго, погиб задолго до окончания борьбы.

Набуку, Жоаким – ведущий представитель аболиционистов и либералов Бразилии в 1880-х.

Народное Единство – коалиция левых партий, которая в 1970 году обеспечила Сальвадору Альенде пост президента Чили. В 1973-м Альенде был свергнут в результате переворота, поддержанного США.

Нативизм – политическая позиция, противопоставляющая всех уроженцев страны рожденным за границей. Нативистские взгляды патриотов во время войн за независимость были частью раннего развития национализма. Нативизм также может означать предубеждение против бедных иммигрантов, как в истории Аргентины и США.

НАФТА – Североамериканское соглашение о свободной торговле (англ. North American Free Trade Agreement) 1994 года, устранявшее торговые барьеры между Соединенными Штатами, Канадой и Мексикой, что сделало Северную Америку крупнейшей зоной свободной торговли в мире.

Национализм – политическое движение, выступающее за сильное государство, национальную гордость и экономическое развитие. Выраженно доминировало в середине XX века. Латиноамериканские националисты выступают против «империалистического» внешнего влияния. Часто, но не всегда, они демонстрируют настоящую приверженность защите бедного большинства.

Национализм метисский – общее определение латиноамериканской национальной идентичности, основанное на понятии смешения рас. Стало официальным определением национальной идентичности во многих странах Латинской Америки в середине XX века.

Негритюд (фр. Négritude – негритянство) – культурно-философская и идейно-политическая доктрина, теоретическую базу которой составляет концепция самобытности, самоценности и самодостаточности негроидной расы. Основоположниками негритюда считаются сенегалец Леопольд Седар Сенгор, мартиниканец Эме Сезер и гвианец Леон-Гонтран Дамас.

Неоколониализм – неофициальная колонизация внешними силами, в Латинской Америке связана с периодом 1880–1930 годов. Формально в это время страны Латинской Америки были политически независимыми, но время от времени подвергались военному вмешательству, а также подавляющему экономическому и культурному влиянию Великобритании, Франции и США. См. постколониализм

Неолиберализм – обновленная версия либерализма, охватившая Латинскую Америку в 1990-х, после периода резонанса холодной войны и милитаристских режимов.

Неруда, Пабло – лауреат Нобелевской премии, один из самых популярных поэтов Латинской Америки XX века. Много путешествовал как дипломат. В 1945 году был избран сенатором от Коммунистической партии Чили.

Новый левый поворот – общая тенденция в латиноамериканской политике на заре XXI века, уход от неолиберальной политики господства свободного рынка, возрождение националистических традиций середины XX века.

Общий язык (Lingua Geral) – искусственный язык на основе языков племен тупи, разработанный иезуитами во второй половине XV века для использования в миссионерских деревнях. Имел упрощенную грамматику и стандартный словарь, легко осваивался носителями различных диалектов тупи.

Окампо, Мельчор – либеральный политик, олицетворявший антиклерикальное направление мексиканской Реформы середины XIX века.

Олигархия (от греческого «власть немногих») – группа могущественных семей, способных доминировать в местном, государственном или национальном правительстве благодаря своему социальному и экономическому влиянию. В Латинской Америке олигархии крупных землевладельцев господствовали во многих странах между 1880 и 1930 годами, когда наиболее распространенной альтернативой была диктатура.

Операция в бухте Кочинос – неудачная операция ЦРУ в апреле 1961 года, в ходе которой банда кубинских повстанцев была задействована для свержения коммунистического режима Фиделя Кастро.

Оседлый – образ жизни коренных народов, который чаще всего встречается в горной местности. Включает полностью устойчивое сельское хозяйство, позволяющее создавать города и большие сложные социальные организации. В некоторых случаях оседлые народы – ацтеки, инки, майя – строили огромные империи.

Пакт Рио: межамериканский оборонительный союз, созданный в 1947 году. Закрепил военный союз США и стран Латинской Америки времен Второй мировой войны и расширил его действие до холодной войны.

Пальмарес, также киломбу Пальмарес (порт. Quilombo dos Palmares) – государство беглых чернокожих рабов в пальмовых лесах (пальмарах) северо-восточной Бразилии, на территории капитанства Пернамбуку в 1630–1694 годах.

Пампасы – кочевой коренной народ, ныне исчезнувший. Плодородные и хорошо орошаемые луга Аргентины к югу от столицы названы по их имени.

Панчо Вилья (настоящее имя Хосе Доротео Аранго Арамбула, исп. José Doroteo Arango Arámbula) – революционер, один из генералов и лидеров повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 годов. Первоначально базировался на севере Мексики. Возглавлял армию горняков, железнодорожников, бывших ковбоев и рабочих нефтяных месторождений.

Патриархат – общий принцип мужского превосходства, согласно которому «отцы» правят как в семье, так и в обществе в целом. Более характерен для испанского и португальского обществ, чем для коренных народов до Первого контакта, но колониальное правление глубоко укоренило его в Латинской Америке.

Педру I – первый монарх независимой Бразильской империи, отделившейся от Португалии в 1822 году. Родился принцем правящей династии Браганса. Возглавил движение за независимость Бразилии с согласия отца, короля Португалии Жуана VI. Отрекся от престола в пользу сына, Педру II.

Педру II – император Бразилии, пришедший к власти в 1831 году. Использовал свою значительную, но ограниченную власть умеренно и прогрессивно. Был свергнут в результате военного переворота в 1889 году, что привело к созданию первой Бразильской республики.

Пенинсулары (исп.) – испанцы, проживающие в Новом Свете в период Независимости. Название было в ходу в основном в рамках конфликта между пенинсуларами и креолами.

Пеон – сельскохозяйственный рабочий, который живет и работает в большом поместье, например в испано-американской асьенде. Не является рабом, но, как правило, привязан к асьенде и ограничен в передвижениях, чаще всего из-за долгов. Форма эксплуатации – пеонаж.

Первый контакт – момент, когда мир коренных американцев столкнулся с миром европейцев, затронув и изменив оба мира навсегда. Ранее также назывался «открытие Америки».

Перон, Хуан – президент Аргентины с 1946 по 1955 год. Пришел к власти благодаря массовой поддержке промышленного рабочего класса. Основал прочное националистическое движение – перонизм. Рабочие оставались его самыми преданными сторонниками на протяжении всего президентства.

Перон, Эва («товарищ Эвита») – супруга Хуана Перона, актриса и радиоведущая. Сыграла решающую роль в его президентстве. Занималась профсоюзной и социальной работой, настояла на предоставлении женщинам избирательных прав.

Писарро, Франсиско – испанский конкистадор, предводитель экспедиции, завоевавшей империю инков в 1530‐х.

Позитивизм – социальная философия авторства французского мыслителя Огюста Конта, оказавшая большое влияние на неоколониальную Латинскую Америку. Позитивисты культивировали «науку об обществе», центральным элементом которой был Прогресс. На практике позитивизм определял свои якобы научные принципы в крайне европоцентристских терминах. Одним из элементов позитивистской мысли был, например, «научный расизм».

Покровительство (тж. патронаж) – предоставление более богатым или влиятельным человеком – покровителем (исп. atronrón, порт. patrão), каких-либо преимуществ человеку, находящемуся ниже в социальной иерархии. Получение покровительства предполагает лояльность и различные услуги в ответ. См. Клиент.

Политика «доброго соседа» – невмешательство президента США Франклина Рузвельта в дела стран Латинской Америки в 1930-е годы и во время Второй мировой войны. Рузвельт считал, что Соединенным Штатам нужны друзья и союзники в Латинской Америке, чтобы противостоять глобальному кризису и войнам.

Полуоседлый – образ жизни коренных народов, типичный для лесной местности (самый распространенный пример – народ тупи в Бразилии и Парагвае). Полуоседлые люди занимались подсечно-огневым земледелием и каждые несколько лет переносили свои поселения. Они объединялись в племена и кланы, численность которых редко превышала несколько тысяч человек.

Популизм – стиль политики, направленный на городской рабочий и средний классы, вместе составлявшие популистскую коалицию. Был наиболее популярен после 1945 года. Как правило, пользовался националистическими темами и продвигал ИСИ.

Порфириат (исп.) – длительный период правления Порфирио Диаса в Мексике (1876–1911), яркий пример неоколониализма в Латинской Америке. Диас ввел строгий политический контроль, поощрял европейские и американские инвестиции и оказал особое влияние на группу мыслителей-позитивистов Сьентификос.

Порядочные люди (исп. gente decente) – определение, широко применявшееся для отделения преуспевающих семей европейских происхождения и культуры от бедного большинства коренного, африканского или смешанного происхождения (исп. pueblo, порт. povo). Было особенно распространено в XIX веке.

Постколониализм – сохраняющееся влияние предшествующей колонизации на нации, получившие формальную независимость. В Латинской Америке язык, законы, религия и социальные нормы, насаждавшиеся испанскими и португальскими колонизаторами, сохранились почти полностью, что сделало новые, политически независимые страны постколониальными в культурном отношении. См. неоколониализм

Потоси – возможно, самое богатое месторождение серебра в мире, было открыто в 1540-х. Находится на территории современной Боливии.

Предначертание судьбы – видение территориального роста США в середине XIX века. Согласно этому видению, было «предначертано» (совершенно очевидно), что по законам истории Соединенные Штаты будут (и должны) расширяться до Тихого океана, если потребуется – силой занимая индейские и мексиканские земли.

Прогресс – в значении, распространенном в XIX и XX веках, – любое применение передовых технологий, любой импорт европейской или американской материальной культуры, любое преобразование, делающее латиноамериканские общества более похожими на европейские или американские модели. До 1930 года отождествлялся с цивилизацией как противоположностью Варварству (термин, используемый для обозначения «примитивных» культур африканцев и коренных американцев).

Прокси-сила – военная сила, представляющая интересы страны, формально не участвующей в боевых действиях. Известный пример прокси-сил США в Латинской Америке – контрас, которые вели вооруженную борьбу с правительством Никарагуа в 1980-е.

Регент – тот, кто правит от имени монарха, неспособного править лично по какой-либо причине – например, из-за возраста или болезни. В Бразилии регенты правили от имени несовершеннолетнего принца Педру в 1830-х. Когда в 1840-м он был коронован как Педру I, регентство прекратило существование.

Реконкиста – длительный процесс вытеснения мавров с Пиренейского полуострова. Завершился в 1492 году, когда король Фердинанд и королева Изабелла объединили Испанию.

Реформы Бурбонов и Помбаля – реформы XVIII века, инициированные династией Бурбонов в Испании и королевским министром маркизом де Помбалем в Португалии. Целью было усиление контроля над колониями в Новом Свете.

Ривера, Диего – один из важнейших деятелей среди революционно настроенных мексиканских художников-монументалистов. В середине XX века расписывал стены общественных зданий Мексики изображениями национального наследия.

Ромеро, Оскар – архиепископ Сальвадора, проповедовавший теологию освобождения после того, как антикоммунистическое движение начало преследовать священников и монахинь. Был убит в 1980 году во время мессы.

Росас, Мануэла де – дочь аргентинского диктатора Хуана Мануэля де Росаса. Во время правления своего отца занималась связями с общественностью.

Росас, Хуан Мануэль де – каудильо-диктатор Аргентины с 1829 по 1852 год. Был крупным землевладельцем, его ополчение пеонов оказалось ценным активом во время правления. Использовал насильственные средства против оппонентов, а для консолидации своего положения – максимально наглядные политические образы и массовую пропаганду.

Руралес (исп.) – конная полиция Мексики, основанная Порфирио Диасом для наведения порядка в сельской местности.

Сандинисты – революционеры Сандинистского фронта национального освобождения (СФНО), пришедшие к власти в Никарагуа в 1979 году.

Сан-Мартин, Хосе де – аргентинский генерал, создавший армию аргентинско-чилийских патриотов, ставшую, наряду с армией Боливара, одной из важнейших вооруженных сил в борьбе за независимость в Южной Америке.

Санта-Анна, Антонио Лопес де – яркий мексиканский каудильо, герой войны. Захватил политическую власть в 1834 году и за свою почти 40-летнюю карьеру много раз становился президентом.

Сапата, Эмилиано – генерал-революционер, возглавивший армию сельских жителей из коренных народов, символ Мексиканской Революции.

Сармьенто, Доминго Фаустино – один из самых влиятельных латиноамериканских либералов XIX века. Принес в Аргентину американские модели образования. В 1868 году был избран президентом страны.

Сахарные плантации – плантации сахарного тростника, основа колониальной экспортной экономики Бразилии, аналогично добыче серебра в Испанской Америке.

Сендеро Луминосо (исп. Partido Comunista del Perú – Sendero Luminoso, Коммунистическая партия Перу – Сияющий путь) – перуанская маоистская организация, основанная в 1970 году Абимаэлем Гусманом. Перешла к вооруженной партизанской борьбе 17 мая 1980 года. На данный момент признана в Перу террористической организацией и объявлена вне закона.

Сеньор энженьо (порт. «хозяин мельницы») – владелец мельницы для переработки сахарного тростника. Сеньоры энженьо, владевшие также сахарными плантациями, были доминирующими фигурами в обществе колониальной Бразилии.

Сестра Хуана Инес де ла Крус – мексиканская монахиня XVII века, ведущая мыслительница своего времени. В конце концов ее заставили замолчать за деятельность, считавшуюся неприемлемой для женщин.

Сомоса, Анастасио – авторитарный правитель Никарагуа, свергнутый сандинистами в 1970-х. Династия Сомоса правила Никарагуа с тех пор, как в 1920-х годах морские пехотинцы США поставили у власти предыдущего Анастасио Сомосу.

Союз ради прогресса – предложенная президентом США Дж. Ф. Кеннеди программа помощи, предназначенная для подавления революционных беспорядков в Латинской Америке после успеха Кубинской революции. К 1970-м годам программа провалилась.

Сравнительное преимущество – концепция, продвигаемая либеральными экономистами свободного рынка. Если каждый производитель специализируется на том, что он производит со сравнительным преимуществом, то в теории свободная торговля наиболее выгодна для всех участников. У экономистов-националистов была контрстратегия импортозамещающей индустриализации.

СФНО (Сандинистский фронт национального освобождения, исп. Frente Sandinista de Liberación Nacional, FSLN) – никарагуанская политическая партия, названная в честь революционера 1920–1930-х годов Аугусто Сесара Сандино. Вел вооруженную борьбу против диктаторского режима Сомосы, завершившуюся победой Сандинистской революции в 1979 году. Находился у власти в период гражданской войны 1980-х. С 2007 года – вновь единственная правящая партия с традиционалистским уклоном в идеологии и внутренней политике.

Сьентификос (исп. Los Científicos, ученые) – группа олигархов, приближенных к мексиканскому президенту Порфирио Диасу. В основном выходцы из среднего класса – бывшие адвокаты, журналисты, чиновники, – обязанные своим положением Диасу лично. Придерживались философии позитивизма и научного (технократического) подхода к переустройству Мексики. См. Порфириат.

Теночтитлан – столица империи ацтеков. Город был построен на болотистых островах в западной части озера Тескоко, на месте современного Мехико.

Теология освобождения – небольшое, но влиятельное движение, зародившееся в латиноамериканской католической церкви в конце 1960-х. В соответствии с теологией освобождения, во главу угла ставятся повышение самосознания и социальная организация среди бедных.

Теория зависимости – теория, основанная на представлении мировой экономики как разделенной на центр и периферию. Центр (в 1950-х и 1960-х в основном Европа и США) промышленно развит и богат, периферия бедна и экономически зависит от центра.

Транскультурация – творческое взаимодействие двух культур, в результате которого возникает новая культура. Транскультурация среди европейцев, африканцев и коренных американцев создала самобытные латиноамериканские культуры.

Трухильо, Рафаэль – проамериканский диктатор Доминиканской Республики в середине XX века. Как и Сомоса в Никарагуа, поставлен у власти морскими пехотинцами США.

Тупак Амару II – перуанец, утверждавший, что является потомком правителей инков. Возглавлял неудавшееся восстание коренных народов в 1780-х.

Тупамарос – городские партизаны Уругвая в 1960-х и 1970-х.

Тупи, тупинамба – полуоседлые индейцы, к приходу португальцев населявшие большую часть Бразилии, преимущественно тропические леса. Тесно связаны с народом гуарани в Парагвае.

Ультрамонтанство – течение в Римско-католической церкви, выступавшее за лояльность папе против лояльности королевским или национальным властям. Орден иезуитов славится ультрамонтанскими принципами.

Уокер, Уильям – христианин-фундаменталист из штата Теннесси, который пытался колонизировать Никарагуа в середине XIX века.

Управляемые выборы – ситуация, когда правительство частично или полностью манипулирует выборами, чтобы повлиять на результат. Стандартный элемент сельской жизни Латинской Америки до середины XX века. Управлять городскими выборами сложнее, для этого требуется более сильное правительство (такое, как ИРП в Мексике).

ФАРК (Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа, исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejército del Pueblo, FARC-EP) – леворадикальная повстанческая экстремистская группировка. Сформирована в 1960-е годы как военное крыло Коммунистической партии Колумбии. Изначально выступала как партизанское соединение, в 1980-х занималась наркоторговлей и похищениями, также брала ответственность за террористические акты, взрывы и убийства политиков. В 2001 году Госдепартамент США внес ФАРК в список террористических организаций.

ФНОФМ – Фронт национального освобождения имени Фарабундо Марти, партизанская армия, которая в 1980-х вела гражданскую войну против правительства Сальвадора. В 1992 году после подписания мирного договора вооруженные силы ФНОФМ были демобилизованы, а движение стало левой политической партией, существующей по сей день.

Фоко – очаг партизанской деятельности, предназначенный для создания революционных условий в прилегающих районах. Основной представитель этой стратегии (фокизма) в Латинской Америке – Че Гевара.

Фуэрос (исп.) – особые юридические привилегии, традиционно распространявшиеся на духовенство и офицеров. В Мексике XIX века стали главным яблоком раздора, объектом нападок либералов и защиты консерваторов.

Холодная война – глобальное геополитическое, военное, технологическое, экономическое и идеологическое противостояние мирового масштаба в период с 1946 по 1991 год между двумя блоками государств с различными социальными и экономическими системами: социалистическим во главе с СССР и капиталистическим во главе с США, завершившееся фактической победой США и распадом СССР.

Хунта – военная диктатура, пришедшая к власти в результате государственного переворота.

Хуарес, Бенито – великий президент Мексики XIX века полностью коренного происхождения. Наиболее известна его борьба против французского марионеточного императора Мексики Максимилиана.

Чавес, Уго – президент Венесуэлы с 2002 года до своей смерти в 2013 году. Самый известный из президентов нового левого поворота в Латинской Америке. Чавес укрепил свою власть за счет системы поддержки бедных слоев населения, однако использование правительственных сил против политических противников сделало его непопулярным среди среднего класса.

Чинганы – плавучие острова, которые возводили народы доколумбовой Южной Америки для ведения сельского хозяйства. Чинганы давали несколько урожаев в год.

Эквиано, Олауда (англ. Olaudah Equiano) – аболиционист и первый англоязычный чернокожий писатель. Происходил из народа игбо (с территории современной Нигерии), в молодости был продан в рабство, позднее купил себе свободу. Его автобиография, реалистично описывавшая ужасы рабства, послужила делу аболиционизма; вскоре после его смерти, в 1807 г., был принят закон о запрете работорговли.

ЭКЛА — Экономическая комиссия для Латинской Америки, созданная Организацией Объединенных Наций после Второй мировой войны. С 1950 по 1962 год ее возглавлял аргентинский экономист Рауль Пребиш. ЭКЛА выдвинула «развивающую» экономическую политику против классической либеральной теории сравнительного преимущества.

Эль-Мосоте – небольшая деревня в Сальвадоре. В 1980-х во время восстания ФНОФМ полностью уничтожена в ходе антикоммунистической атаки, организованной США, поскольку ошибочно считалась базой партизан. Убитые жители деревни на самом деле были христианами-евангелистами.

Энкомьенда (исп.) – институт, в соответствии с которым группы коренных народов по закону были «доверены» испанскому завоевателю с обязанностью платить ему дань или работать на него. В свою очередь обладатель энкомьенды должен был обучать их основам христианской религии.

Эстадо Ново (порт. Новое государство) – бразильский режим, установленный Жетулиу Варгасом в 1937–1945 годах. Программа индустриализации и общее расширение деятельности правительства были типичны для националистических движений середины XX века.

Эхидо (исп.) – общинные земли, принадлежащие городу или деревне. Мексиканская революция восстановила эхидо во время земельной реформы 1920-х и 1930-х годов.

Юкатанская война каст – самое продолжительное восстание коренных народов в Латинской Америке XIX века. Вдохновленный пророческими религиозными посланиями говорящего креста, народ майя восстал, чтобы очистить свою землю от захватчиков – белых и метисов. Они называли себя крусоб (майяско-испанское слово, означающее «люди креста»).

Ядро/окраина – аналитическая концепция, используемая для оценки географии больших социальных систем. Основные районы испанских и португальских колоний (например, Мексика, Перу и северо-восточная Бразилия) определялись как ядро за счет многочисленного населения и прибылей от экспорта продукции. Окраины были беднее и привлекали меньше колонистов. Аналогичное понятие центр/периферия применяется к географии международных экономических отношений.

Примечания

1

Девушка (исп.). – Прим. пер.

2

Хозяйка дома (исп.). – Прим. пер.

3

Дословно: Коровья голова. – Прим. пер.

4

Sertão (исп.).

5

William Lytle Schurz, Latin America: A Descriptive Survey (New York: E. P. Dutton, 1949), 28. – Прим. авт.

6

Chinampas (исп.).

7

Guano (исп.).

8

Пер. А. В. Садикова. Хроники открытия Америки, 500 лет. М., Наследие, 1998. – Прим. пер.

9

Бухта на восточном побережье Бразилии в штате Баия, на берегах которой в наше время частично располагается столица штата, город Салвадор.

10

Судан – северная часть центральной Африки к югу от Сахары до 5° северной широты. Не путать с государством Судан.

11

Teul (науатль).

12

Dios (исп.).

13

Encomienda (исп.).

14

Cacique – аравакское слово, которое переняли испанцы в Карибском бассейне, позже применявшееся и в других местах. – Прим. авт.

15

Ацтекских мужей у Текуичпотцин было трое, однако о первом из них практически ничего не известно, видимо, поэтому автор его опускает. Всего же она пережила пятерых. What a woman!

16

Mita (исп.).

17

Lingua Geral (исп.).

18

Senhores de engenho (португ.).

19

Yerba mate (исп.).

20

Río de la Plata (исп.).

21

Gauchos (исп.).

22

Guasos (исп.).

23

Vaqueros (исп.).

24

Emboabas (язык тупи).

25

Дословно с языка тупи это переводится как «волосатые ноги» или «те, кто нападает». – Прим. пер.

26

Вила Оро («богатый город»), позже Вила Рика Оро Прето («богатый город черного золота» – местное золото, как правило, было покрыто черным налетом оксида железа) – ныне Ору-Прету, одна из главных достопримечательностей штата Минас-Жерайс. Известен как «один из трех шахтерских городков» и «город золотой лихорадки».

27

Образ жизни (лат.). – Прим. пер.

28

От lobo, «койот» (исп.).

29

Gracias al sacar, «благодарность за сделанное» (исп.). – Прим. пер.

30

Имеется в виду известная патриотическая песня того времени «Правь, Британия!» (Rule, Britannia!). – Прим. пер.

31

Cabildo abierto (исп.).

32

Боливар С. Избранные произведения. – М., 1983. Пер.: Былинкина М. И.,Поляков М. И., Гутерман В. С.

33

Pampa, «степь» (кечуанский язык).

34

Верховный (исп.).

35

Peón (исп.).

36

Jarabe Tapatío (исп.) – мексиканский народный танец.

37

Bambuco (исп.) – традиционный музыкальный жанр и танец Колумбии.

38

Cruzob (исп.).

39

Sierra (исп.).

40

Fuero (исп.).

41

Сера́пе (исп. serape) – длинная накидка (как правило, до колен), часто с бахромой, часть традиционного мексиканского мужского костюма.

42

Мариачи – один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки, а также музыканты, играющие в этом стиле. Как правило, мариачи – это группа музыкантов от 3 до 12 человек в традиционных костюмах с инструментами от гитар и скрипок до труб и аккордеонов.

43

Tertulias (исп.).

44

«Gobernar es poblar» (исп.).

45

Паутинная болезнь банана, она же ризоктониоз банана, – грибковое заболевание, приводящее к гниению корней и стеблей.

46

Rurales (исп.).

47

От llano, «равнина» (исп.).

48

Игра слов, характерная для колониальной риторики США: «снизойти» в значении «оказать милость» и в значении «спуститься с небес, свыше».

49

Замбо или самбо (Sambo) – потомок от смешанного брака: негритянки и индейца, мулата и негритянки, негра и мулатки. Также презрительное обозначение любого чернокожего. Аналогичный термин в Бразилии – кафузо.

50

Conventillo (исп.).

51

James R. Scobie, Buenos Aires: Plaza to Suburb, 1870–1910 (New York: Oxford University Press, 1974), 51.

52

Lunfardo.

53

Перевод Н. Горской. Поэзия Латинской Америки. Составители: В. Столбов, Е. Ряузова, М. Ваксмахер. М.: Художественная литература, 1975 г.

54

Негритюд (фр. Négritude – негритянство) – движение, основу которого составляет концепция самобытности, самоценности и самодостаточности негроидной расы.

55

Ejido (исп.).

56

От исп. Cristo – Христос. – Прим. авт.

57

В истории Латинской Америки это характерное сочетание для большинства диктаторов.

58

Tenentes (исп.).

59

Estado Novo (исп.).

60

Bogotazo (исп.).

61

Literatura de cordel, «веревочная литература» (исп.).

62

Эдуардо Галеано, «Вскрытые вены Латинской Америки» (1971 год), одна из известнейших работ по экономической и политической истории Латинской Америки. Переведена на 20 языков. Первое русскоязычное издание вышло в 1986 году.

63

Настоящее имя – Эрнесто Гевара де ла Серна.

64

Бабушка (англ.).

65

Focos (исп.).

66

При обыске на квартире Тани была действительно обнаружена обширная коллекция фольклора. – Прим. авт.

67

Дом Америк (исп. Casa de las Américas) – организация, учрежденная Правительством Кубы вскоре после Кубинской Революции «с целью развития социально-культурных связей со странами Латинской Америки, Карибского бассейна и мира в целом». Изначально издательский дом, со временем стал самой престижной культурной организацей Кубы.

68

Метод, в рамках которого ученики и учитель на правах соисследователей анализируют и обсуждают реально существующие проблемы.

69

Сейчас – Институт западного полушария по сотрудничеству в сфере безопасности.

70

В оригинале: I’m back in the USSR, you don’t know how lucky you are, boy. – Прим. пер.

71

Возвращение niños desaparecidos, «пропавших детей» – то, чего день за днем требовали протестующие перед президентским дворцом в Буэнос-Айресе в 1980-е. Матери приходили с плакатами и фотографиями своих детей, надеясь их вернуть, но чаще всего женщинам приходилось довольствоваться сообщениями об их похищении и тайном убийстве военными во время «грязной войны» против марксистских партизан Монтонерос. – Прим. авт.

72

Tupamaros (исп.).

73

Contras (исп.).

74

La Violencia, «насилие» (исп.).

75

Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа (исп. Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejército del Pueblo, FARC-EP), ФАРК – леворадикальная повстанческая экстремистская группировка.

76

Армия национального освобождения (исп. Ejército de Liberación Nacional, ELN) – колумбийская леворадикальная организация.

77

Maquiladora (исп.).

78

Tirofijo, «меткий выстрел» (исп.).

79

Коммунистическая партия Перу – Сияющий путь (исп. Partido Comunista del Perú – Sendero Luminoso) – перуанская маоистская организация, основанная в 1970 году.

80

Mestiçagem (португ.) – португальская версия того же явления.

81

Tienda, «магазин» (исп.).

82

Mara (исп.).

Content

Джон Чарльз Частин
Хроники кипящей крови
Краткая история Латинской Америки

Хронология

1 Добро пожаловать в Латинскую Америку

Не та, что раньше

Старое видение Латинской Америки

2 Первый контакт

Образы жизни коренных народов

Истоки менталитета крестоносцев

Бразильский антипример

Африка и работорговля

Падение империй ацтеков и инков

Рождение испанской Америки

Течения Отец Бартоломе де Касас

3 Колониальный плавильный котел

Колониальная экономика

Сила гегемонии

Процесс транскультурации

Окраины колонизации

Поздние колониальные трансформации

Течения Колониальные восстания

4 Независимость

Революция и война в Европе

Начало испано-американских восстаний, 1810–1815 гг

Победная стратегия патриотов: нативизм

Патриотические победы в испанской Америке, 1815–1825 гг

Незавершенные революции

Течения Взгляд извне

5 Постколониальный блюз

Либеральное разочарование

Политика покровительства и правление каудильо

Особый путь Бразилии

Повседневная преемственность

Течения Сила иностранцев

6 Прогресс

Либеральные реформы в Мексике

Другие страны присоединяются к либеральному курсу

Пределы прогресса для женщин

Модели прогресса

Течения Международные войны

Тур по Латинской Америке

Мексика

Страны Анд

7 Неоколониализм

Великий экспортный бум

Авторитарное правление: олигархии и диктатуры

Связи с внешним миром

Течения Новая иммиграция в Латинскую Америку

8 Национализм

Националисты приходят к власти

ИСИ и активистские правительства 1930-х гг

Течения Популистские лидеры XX века

9 Революция

Послевоенный популизм

Начало холодной войны

Кубинская революция

Течения Теология освобождения

10 Реакция

Доктрина национальной безопасности

Военная диктатура

Диктатура практически повсюду

Последние бои холодной войны: Центральная Америка

Течения Ла Виоленсия, Пабло Эскобар и бесконечные страдания Колумбии

11 Неолиберализм и настоящее время

Благодарности

Глоссарий иностранных терминов и ключевых понятий

Примечания