Вера Мильчина

«С французской книжкою в руках…». Статьи об истории литературы и практике перевода

УДК 821.161.1.09:821.133.1

ББК 83.3(2=411.2)52-021

М60

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Выпуск CCLXIII

Вера Мильчина

«С французской книжкою в руках…»: статьи об истории литературы и практике перевода / Вера Мильчина. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

«С французской книжкою в руках…» – книга об историко-литературных мелочах: полузабытых авторах (сентиментальный князь Шаликов или остроумный Анри Монье), малоизвестных жанрах («кодекс», «водевиль конца года»), переводе отдельных французских слов («интересный» или «декаданс»). Однако каждая из статей, вошедших в сборник, доказывает, что, говоря словами Виктора Гюго, «для человечества нет мелких фактов». Мелочи, рассмотренные не сами по себе, а в историко-литературном контексте, оказываются работающими и говорящими. Старый анекдот проливает новый свет на финал пушкинской «Капитанской дочки», «газетная утка» 1844 года показывает, как функционировала французская политическая публицистика, а перевод французского слова décadence влияет на интерпретацию творчества Шарля Бодлера. Автор предлагает читателю своего рода микроисторию литературы – точную, яркую и увлекательную. Вера Мильчина – историк литературы, переводчик, ведущий научный сотрудник ИВГИ РГГУ и ШАГИ РАНХиГС, автор вышедших в издательстве «НЛО» книг «Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь», «Имена парижских улиц», «Французы полезные и вредные», «Хроники постсоветской гуманитарной науки», «„И вечные французы…“: одиннадцать статей из истории французской и русской литературы», «Как кошка смотрела на королей и другие мемуаразмы».

В оформлении обложки использованы анонимная гравюра «Читающая женщина опирается на книжный шкаф» (1825) и карикатура «Дочь просит у матери книгу», худ. Жюль-Жозеф-Гийом Бурде (1837). Рейксмузеум, Амстердам / Rijksmuseum Amsterdam

ISBN 978-5-4448-2377-4

© В. Мильчина, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

ОТ АВТОРА

В 2021 году «Новое литературное обозрение» выпустило сборник моих статей, посвященных истории французской и русской литературы, названием которого стала цитата из Грибоедова «И вечные французы…». С тех пор я написала и напечатала еще целый ряд статей той же тематики. Французы оказались в самом деле «вечными». Для названия нового сборника пришлось искать новую цитату, и она нашлась в произведении не менее знаменитом, чем «Горе от ума», – в пушкинском «Евгении Онегине». Эта цитата – «С французской книжкою в руках…» – подходит ничуть не хуже грибоедовской, потому что практически все 15 статей, вошедших в новый сборник, посвящены французской литературе самой по себе или в ее русском восприятии.

В сборнике три раздела: «История литературы», «История перевода», «Практика перевода». Герои в них разные, от самых прославленных, таких как Пушкин и Чаадаев, Шатобриан и Кюстин, до безвестных литературных поденщиков. А в некоторых статьях «героями» становятся не авторы, а жанры: «примечание переводчика», «кодекс», «водевиль конца года», «газетная утка», «подпись под карикатурами»– и даже отдельные французские слова, такие как intéressant или décadence. Но всякий раз анализ этих авторов, жанров и слов функционален; он позволяет иначе посмотреть на классические произведения, уточнить ход литературного процесса, скорректировать традиционные представления о повседневном быте прошлого. Оказывается, что:

– анекдот, в XVIII–XIX веках многократно перепечатывавшийся в разнообразных энциклопедиях и антологиях, но сейчас полностью забытый, проливает дополнительный свет на противопоставление «милости» и «правосудия» в пушкинской «Капитанской дочке»;

– так же прочно забытый водевиль рассказывает о парижской повседневности 1817 года подробнее и точнее, чем знаменитый роман Виктора Гюго «Отверженные»;

– перевод слова décadence как декаданс, а не как упадок приводит к ненужному и неверному осовремениванию творчества Флобера и Бодлера;

– сочинитель французской газетной утки, по видимости посвященной российскому императору, метит одновременно и в своих соотечественников;

– помимо высоколобых противников «промышленной литературы», создаваемой исключительно ради денег, во Франции на протяжении всего XIX века находились и люди, настаивавшие на праве литераторов требовать достойной оплаты за свой труд, и в этом отношении предшественником великого Эмиля Золя выступает автор ёрнического сочинения 1829 года «Кодекс литератора и журналиста».

Это лишь некоторые выводы из материалов, составивших два первых раздела книги.

В последний раздел «Практика перевода» вошли три произведения разных жанров. Первый текст – комический скетч Анри Монье «Роман в привратницкой», в котором автор почти любуется глупостью своих персонажей и бессмыслицей их речей; отзвуки этого подхода можно найти не только во французской литературе XX века, у Раймона Кено и Эжена Ионеско, но даже в русской литературе: созданный Монье напыщенный учитель чистописания Жозеф Прюдом, изрекающий абсурдные афоризмы, – старший брат Козьмы Пруткова. Второй текст – нравоописательный очерк Этьенна Делеклюза, позволяющий взглянуть на проблемы разочарованных «сыновей века» не изнутри, а снаружи и взглядом не сочувственным, а осуждающим. И наконец, третий перевод – отрывок из книги Астольфа де Кюстина «Испания при Фердинанде VII» – напоминает русскоязычному читателю, что Кюстин оставался умным наблюдателем и тонким психологом не только когда писал о России.

Мне хотелось, чтобы каждый из материалов, вошедших в сборник, показывал ушедшую эпоху, ее литературу и быт выпукло, точно и не скучно.

1. История литературы

КУЛЬТУРА ПРИМЕЧАНИЙ

КНЯЗЬ ПЕТР ИВАНОВИЧ ШАЛИКОВ ПЕРЕВОДИТ ВИКОНТА ФРАНСУА-РЕНЕ ДЕ ШАТОБРИАНА

Из двух героев моей статьи одного – великого французского писателя Франсуа-Рене де Шатобриана – представлять нет необходимости. Другой – русский литератор – известен сейчас несравненно меньше, хотя в свое время был довольно популярен, и о нем следует дать короткую биографическую справку.

Князь Петр Иванович Шаликов (1768 или 1767 – 1852) был отпрыском грузинского княжеского рода. Вступив в военную службу в один из кавалерийских полков, он участвовал в 1788 году в штурме Очакова, затем принимал участие в подавлении польского восстания 1795 года. В 1799 году вышел в отставку и занялся литературой. Он был весьма активным участником литературного процесса на протяжении всей первой трети XIX века, выступая как поэт, прозаик, переводчик, литературный критик и издатель журналов «Аглая» (1808–1810, 1812), «Дамский журнал» (1823–1833), а также в течение двух с половиной десятков лет (1817–1836) служил в газете «Московские ведомости» (с 1825 – редактор-издатель) [Ершова 2007][1].

Шаликов входит в число тех русских литераторов, которые особенно часто становились мишенью для насмешек и эпиграмм. В первую очередь осмеянию подвергалась сентиментальная интонации стихов и прозы писателя, который «стяжал себе репутацию эпигона Карамзина, доведшего до крайних пределов „чувствительность“ его ранней прозы» [Вацуро 2002: 107]. Так, Вяземский в стихотворении 1811 года нарек «чувствительного путешественника» Шаликова, автора нескольких книг путевых записок, Вздыхаловым: «С собачкой, с посохом, с лорнеткой, / И с миртовой от мошек веткой, / На шее с розовым платком, / В кармане с парой мадригалов / И чуть с звенящим кошельком / По свету белому Вздыхалов / Пустился странствовать пешком» [Вяземский 1986: 58]. За слащавость Шаликов был прозван одним из эпиграмматистов «кондитером литературы» [Гиллельсон, Кумпан 1988: 288]. Однако сентиментальный в прозе и стихах, Шаликов в критических выступлениях был весьма язвительным полемистом [Вацуро 2000: 39–43; Альтшуллер 1975]; шаликовский «Дамский журнал», несмотря на некоторую архаичность своей позиции, принимал активное участие в литературных спорах 1820‐х годов [Денисенко 1996]. К чести Шаликова стоит отметить, что он неизменно брал в этих спорах сторону Пушкина и отзывался восторженно даже о тех его произведениях, которые не были поняты большинством критиков. В частности, он очень высоко оценил «Бориса Годунова», непонятого многими современниками, и сделал вывод, что пушкинская трагедия стоит вне старых классификаций и для нее требуются классификации новые. «Сие необыкновенное творение, – писал Шаликов в 1831 году, – не подходит под обыкновенные вопросы о роде, форме и проч. и проч. Нет! на нем лежит особенная, или лучше сказать, собственная печать. <…> „Борис Годунов“ будет началом новой классификации» [Шаликов 1831][2].

В истории русско-французских отношений Шаликов сыграл важную роль по крайней мере тем, что именно в его «Дамском журнале» в марте 1830 года был помещен первый в России перевод из Бальзака – отрывок из «Физиологии брака» под названием «Мигрень». Однако этим его роль, разумеется, не ограничивается. В 1810‐е годы он неоднократно выступал в печати как переводчик с французского, причем не только переводил французских авторов, но и сопровождал перевод многочисленными и порой довольно пространными примечаниями. Особенно богаты такими примечаниями две переведенные Шаликовым книги Шатобриана. Именно они и станут предметом рассмотрения в данной статье.

Шаликов перевел книги Шатобриана «Itinéraire de Paris à Jérusalem» (1811) и «Souvenirs d’Italie, d’Angleterre et d’Amérique» (1815). Последнюю не следует путать с «Путешествием в Америку» («Voyage en Amérique»), впервые увидевшим свет в декабре 1827 года в шестом и седьмом томах полного собрания сочинений Шатобриана, которое выходило у парижского издателя Ладвока. «Воспоминания об Италии, Англии и Америке» – сборник, составленный из фрагментов уже опубликованных сочинений Шатобриана: «Опыта о революциях» (1797), «Гения христианства» (1802) и статей начала 1800‐х годов из журнала «Французский Меркурий» (Mercure de France). Впервые сборник был опубликован в Лондоне у Генри Колбурна в 1815 году, а затем переиздан в Петербурге у Александра Плюшара в 1816 году; именно с этим изданием, по всей вероятности, имел дело Шаликов.

Первым Шаликов опубликовал перевод «Itinéraire» – трехтомные «Путевые записки из Парижа в Иерусалим и из Иерусалима в Париж, в первом пути чрез Грецию, а в возвратном чрез Египет, Варвариские земли и Гишпанию Ф. А. Шатобриана. Перевод с французского, с третьего издания». Первые два тома вышли в 1815 году, а третий – в 1816‐м; имя переводчика, не обозначенное на титульном листе, раскрыто в каталоге Российской национальной библиотеки.

В следующем, 1817 году вышли в свет двухтомные «Воспоминания об Италии, Англии и Америке. Сочинение Шатобриана». Здесь имя переводчика уже обозначено на титульном листе: «Перевел К[нязь] П. Шаликов».

Прежде чем перейти к анализу шаликовских подстрочных примечаний к переводам Шатобриана, следует сказать несколько слов вообще о культуре авторских примечаний в конце XVIII – начале XIX века. В это время считалось совершенно нормальным сопровождать поэтические произведения прозаическими авторскими примечаниями, включающими разнообразные сведения из истории, географии, мифологии, поэтики, факты из биографии писателя, варианты истолкования текста и полемику с литературными противниками (см. подробнее: [Мильчина 1978; Кузьмина 2009]). В статье Н. А. Кузьминой приведена подробная классификация таких примечаний, в которых содержатся обстоятельства создания стихотворного текста; реальная событийная канва, послужившая для него основой; реалии, входящие в «личную сферу» поэта; сведения об исторических событиях, античных, библейских и мифологических героях и сюжетах; этнографические реалии; имена лиц, обозначенных перифрастическими конструкциями; интертекстуальные ссылки; метаязыковой комментарий[3].

Примечания (иногда располагавшиеся за текстом, но чаще подстрочные) аккомпанировали текстам, переключая их в другой стилистический регистр, и разъясняли все, что не поместилось в основной текст. Приведу лишь несколько примеров из огромного множества. Поэт Аким Нахимов в стихотворении «На получение кандидатского достоинства» (1808) к строке: «Невежды, прочь! А ты, Дедалов правнук Блум, / В столярном мастерстве яви свой дивный ум» делает к имени Блум примечание, отсылающее к «личной сфере»: «Известнейший в городе столяр» [Поэты-сатирики 1959: 213]. А. С. Шишков к «Стихам для начертания на гробнице Суворова», тексту из двух десятков строк, делает 15 «исторических» примечаний, разъясняя строки «С полками там ходил, где чуть летают птицы» («Известен славный переход его чрез Альпийские горы»), «Одною пищею с солдатами питался» («Он часто едал с ними кашицу») или «Чужой народ его носил на головах» («В Италии, когда он въезжал в какой город, народ выбегал навстречу к нему, отпрягал лошадей у его кареты и вез его на себе») [Поэты 1971: 359–361]. Наконец, сам герой нашей статьи, Шаликов, в послании «В. Л. Пушкину» (1812) к строке: «Сокройтесь, от меня, словесники!» делает метаязыковое примечание, метящее в круг «Беседы любителей русского слова», представителей которого он в этом же послании именует «славяноманами»: «Так некоторые переводят слово литератор (!!), если не ошибаюсь» [Там же: 643].

Поэты фактически отказывают поэтическому тексту в самодостаточности и считают необходимым разомкнуть его в пространство повседневного быта, истории и/или литературной полемики. Это именно тот метод комментирования, который имел в виду Ю. Н. Тынянов, когда бросил по поводу пушкинских примечаний к «Евгению Онегину» короткую фразу: «Пародирует сам метод» [Тынянов 1968: 141][4].

Однако примечаниями в первой трети XIX века снабжали свои произведения не только поэты или прозаики, но и переводчики. Если «автопримечания» писателей начала XIX века уже становились предметом рассмотрения исследователей[5], то примечания переводчиков-литераторов того же времени, насколько мне известно, редко привлекали внимание[6]. Автор недавней статьи о примечаниях переводчика рассматривает только современный материал, замечая, что в ее цели «не входит рассмотрение переводческих комментариев в исторической перспективе» [Алексейцева 2009: 119]; на современном материале основаны и другие статьи о примечаниях переводчиков [Алексеева 2012; Евсеева 2012].

В случае же Шаликова перед нами – примечания, написанные в начале XIX века, принадлежащие переводчику-литератору, и примечания эти оказываются элементом текста гораздо более разнообразным и гибким, нежели примечания большинства современных профессиональных переводчиков к переводимым ими произведениям.

Шаликов здесь, разумеется, не уникален. Не касаясь в данной работе вопроса о существовании подобных переводческих комментариев к другим переводам начала XIX века, возьмем для сравнения только другие переводы того же «Путешествия из Парижа в Иерусалим», появившиеся практически одновременно с изданием Шаликова[7]. Мы найдем и в них примечания переводчика, причем порой даже гораздо более пространные и выразительные, чем у Шаликова.

Практически одновременно с шаликовским переводом книга Шатобриана о путешествии в Иерусалим вышла в Петербурге в переводе «Императорского военно-сиротского дома священника и законоучителя» (как обозначено на титульном листе) Иоанна Грацианского [Грацианский 1815–1817]. В этом издании встречаются два весьма эмоциональных, хотя и совершенно не обязательных примечания. К словам Шатобриана «Спаситель имел лицо, обращенное к северу во время своего Вознесения» Грацианский делает примечание: «Следовательно, Иисус Христос смотрел при вознесении своем прямо на Россию» [Грацианский 1815–1817: 2, 219]. А когда Шатобриан, рассуждая о переносе памятников искусства во Францию и о том, что, лишенные мест, для которых были созданы, они потеряют часть красоты, пишет:

Впрочем, надобно признаться, что польза Франции, слава нашего отечества и тысяча других причин могли требовать преселения [sic!] памятников, завоеванных нашим оружием; но изящные художества, взятые сами в себе, как бы принадлежа к стороне побежденных и к числу пленных, имеют, может быть, право сим оскорбляться, —

Грацианский по этому поводу восклицает: «Кажется, переводчик может оставить сие место без всякого замечания; – кто не любит своего отечества?» [Там же: 1, 217]. Однако эти случаи – исключение, а не правило, вообще же примечаний у Грацианского мало (гораздо меньше, чем у Шаликова), и в основном они поясняют непонятные, по мнению переводчика, слова. Так, Грацианский сообщает читателю, что Парфенон – это «храм Минервин в Афинах» [Там же: 1, 15], что «ироки» (iroquois) – «американцы в Канаде» [Там же: 1, 229], что тартана – «морское судно, употребляемое на Средиземном море» [Там же: 1, 248], а «рейдинкот» – «платье, употребляемое в верховой езде» [Там же: 2, 46]. Ни рефлексий над собственным переводом, ни примечаний литературно-критического или публицистического характера, которых, как будет показано ниже, немало в переводе Шаликова, у Грацианского нет.

У третьего переводчика «Itinéraire», Евграфа Филомафитского (который, впрочем, поместил в издаваемом им журнале «Украинский вестник» не всю книгу Шатобриана, а только несколько отрывков из нее), примечаний немного, но зато все они более чем индивидуальны. Когда Шатобриан заводит речь об арабских лошадях, переводчик вдруг пускается в воспоминания:

Мне также удалось видеть у одного помещика В. Губернии Арабского жеребца, отнятого во время войны из-под наездника и которому уже около 30 лет: стать его до сих пор как нельзя лучше, шерсть мягкая, как шелк, и почти розовая, ни зуба во рте [sic!]; кормится только из рук моченым хлебом и содержится только для редкости; но когда сел на него человек – как он поднялся и прибодрился [sic!] как пошел – хотя и на одну только минуту! [Филомафитский 1817: 33].

Отмечу также реплику Филомафитского по поводу шатобриановского определения Александра Македонского как «человека, подобного Богу»:

Конечно, языческому. Много бы можно было сказать вопреки сему заключению Шатобриянову; особливо похвала победам Александровым бросает некоторую тень соотношения на времена и героя, недавно наше полушарие бременившего; но писать суд им еще – я не посмею. Примеч. перевод. [Там же: 326].

А в самом конце своей публикации, растянувшейся на несколько номеров, Филомафитский помещает целое рассуждение метатекстуального характера, содержащее связное изложение его переводческих принципов, причем характерно, что он придает ему форму не предисловия, а именно примечания, чем лишний раз доказывает, насколько емким был этот элемент текста в описываемую эпоху:

Помещая сии отрывки из Шатобрианова Путешественника в своем журнале, я знал, что вся книга сия переведена уже на русский язык и напечатана. Но моя цель и цель переводчика были совершенно различны: я хотел только сообщить моим читателям картинные места Автора, – который, при всей учености его и богатых сведениях от путешествий, единственное достоинство и существенное по большой части имеет в описании картин природы – в присоединении к оным новых и блестящих мыслей нравственных. В этом он между новейшими писателями точно единствен; и где уклоняется от своего Гения, – а следует путешественникам – описывающим долготу, широту места, камней тяжесть, высоту гор и проч., и проч. – там не всякий согласится читать его для удовольствия вместе и пользы. Притом же отрывок можно перевести с большим тщанием, нежели целую книгу. И даже я желал бы, чтоб напр[имер], несравненное путешествие Анахарсиса в сто рук было переводимо: тогда бы только, кажется, по собрании лучших переводов в одно место, узнали мы русские по-русски достоинство труда Бартелеми[8]. И вот – еще увлекаемый порывом мыслей своих прибавлю – вот какая, кажется, должна быть цель наших ученых обществ: не смотреть, что такая-то классическая книга переведена уже (хотя б даже и обществом же она была издана); а препоручить членам своим без всякого пристрастия и корыстолюбия всякому свое дело (свое, говорю, дело – т. е. не заставлять натуралиста или даже историка переводить произведение изящной словесности или математика – нравственность), собрать переводы или сочинения, перечитать и пересмотреть (но не как обыкновенно делают цензоры, когда смотрят – нет ли в сочинении чего не позволенного политическим законом – а не смотрят, что сочинение ругается всем законам изящного вкуса), – и тогда издать в свет уже подлинно образцовое сочинение или перевод. Издат[ель] Ф[иломафитск]ий [Филомафитский 1818: 66–68].

Таким образом, и другие переводчики Шатобриана не отказывали себе в удовольствии сопроводить переводимый текст собственными соображениями, порой весьма пространными. Но Шаликов и на их фоне оригинален, потому что его примечания, среди которых встречаются и «метатекстуальные» рассуждения, как у Филомафитского, и апелляции к собственному национальному опыту, как у Грацианского, гораздо более многочисленны и разнообразны.

Разумеется, было бы преувеличением сказать, что шаликовские примечания исполняют ту инновационную роль, которую, как показала Н. В. Брагинская [2007], часто играют комментарии в традиционных культурах. Однако они, как уже было сказано, безусловно более самобытны, чем обычные поясняющие примечания современных профессиональных переводчиков, и потому достойны подробного рассмотрения.

Ниже я сначала предложу классификацию примечаний Шаликова к Шатобриану, а затем покажу, что, переводя других авторов, а также сочиняя свою собственную прозу, Шаликов точно так же не скупился на примечания. В случаях, когда Грацианский обращал внимание на те же места, что и Шаликов, я буду параллельно приводить его реакции. Все цитаты из Шатобриана приводятся в переводе самого Шаликова.

Поскольку меня в данной статье интересует прежде всего специфика шаликовских примечаний, я не касаюсь в ней вопроса о качестве и своеобразии переводов, опубликованных Шаликовым. Вопрос этот очень интересен, но требует отдельного рассмотрения.

Типы примечаний Шаликова к «Воспоминаниям об Италии, Англии и Америке» и «Путевым запискам из Парижа в Иерусалим» Шатобриана

1. Примечания энциклопедические.

2. Примечания метаязыковые:

а) отсылки к оригиналу;

б) перевод иностранных слов и выражений;

в) рефлексия по поводу отрывков других авторов, цитируемых в тексте Шатобриана: выбор перевода и ссылка на источники;

г) рефлексия по поводу собственного перевода.

3. Примечания литературно-критические.

4. Примечания публицистические.

5. «Примечания русского».

6. Примечания переводчика, параллельные авторским.

1. Примечания энциклопедические

К таким примечаниям относятся все те, где Шаликов, совершенно так же, как современный профессиональный комментатор старинного текста, поясняет экзотические иностранные и/или древние реалии. Я специально привожу их в довольно большом количестве, чтобы показать, что Шаликов занимался комментированием переводимого текста систематически, а не от случая к случаю.

Начнем с примечаний к «Путешествию из Парижа в Иерусалим», или, в переводе Шаликова, «Путевым запискам из Парижа в Иерусалим», поскольку их Шаликов выдал в свет раньше, чем «Воспоминания об Италии, Англии и Америке».

Слово сенешали Шаликов комментирует так: «Сенешалы были в древнем Французском правлении предводители рыцарства, дворянства целой провинции, когда они бывали созываны [sic!] в поход против неприятеля; а иногда Сенешалы были верховные судии той же провинции» [Шаликов 1815–1816: 1, 4]; о слове гондолы сообщает, что это «лодки особенного построения и во всеобщем употреблении в Венеции» [Там же: 1, 6]. К словам Шатобриана «ужасной величины ястреб, сидящий на вершине сухого дерева, казалось, ожидал на нем проходу какого-нибудь Авгура» Шаликов делает примечание: «Авгуры, так назывались у древних Греков и Римлян предвозвестники или провещатели, особенно же те, кои усматривали для сего птичий полет по сидку [sic!] и проч.» [Там же: 1, 54]. Когда Шатобриан упоминает «надпись, писанную Бустрофедоном», Шаликов поясняет это слово: «Род письма, в котором начиная писать слева направо, по окончании строчки заворачивались и продолжали справа налево, и так далее» [Там же: 1, 67][9]. К слову бабуши следует примечание: «Род туфель или полусапожек, обыкновенно без подошев [sic!], шьющихся из той же кожи, из чего и верх» [Там же: 1, 75]; это же слово Шаликов поясняет чуть-чуть иначе и в примечании ко второму тому книги Шатобриана: «Род сапожек и обыкновенно сафьянных без подошев» [Там же: 2, 65]. В Мизитре, или Мистре, на развалинах Спарты Шатобриан встречает больного мальчика, мать которого «навешала ладонок и подвязала чалму на гробницу одного Сантона»; Шаликов поясняет последнее слово: «Род святых и святош, весьма чтимых у мусульманов» [Там же: 1, 75]. Он сообщает своим читателям, что минареты – «род высоких и тонких башен при магометанских мечетях, с коих призывают народ на молитву», а «баклоны» (в оригинале cigognes, т. е. аисты) – «род цаплей; в Священном Писании они упоминаются и по-славянски именуются Еродии» [Там же: 1, 170]. Когда в тексте упоминается «крик Альционов», Шаликов поясняет это слово сразу несколькими вариантами: «Морская птица, Зимородок, Ледешник» [Там же: 1, 222][10]. Когда Шатобриан сообщает, что претерпевает тяготы путешествия «из почтения к публике и чтоб выдать для нее сочинение менее недостаточное, чем Дух веры Християнской», примечание разъясняет, что имеется в виду «Известное уже и славное сочинение Автора» [Там же: 2, 15][11].

Шаликов объясняет своим читателям, что такое дромадеры: «Род вельблюдов [sic!], имеющих два горба на спинах» [Там же: 2, 34] и что такое оазисы: «Так называются возвышенные земли, как бы острова, средь песчаных степей в Африке находящиеся и свежестию своей зелени, изобилием вод чрезвычайную противоположность составляющие с бесплодностию, пустотою и ужасом сих песчаных морей» [Там же: 2, 31], что такое «овчая купель (piscine Probatique)» в Иерусалиме: «Возле которой Иисус Христос исцелил расслабленного» [Там же: 2, 299] и что такое сирта: «Род отмели при Африканском береге» [Там же: 3, 116].

Впрочем, не нужно думать, что Шаликов поясняет только слова из восточного лексикона; французские реалии тоже удостаиваются примечаний. Например, фразу «сторона сия похожа на Боскую после жатвы» Шаликов сопровождает следующим примечанием: «Небольшой уезд во Франции близ Орлеана» [Там же: 2, 63], при упоминании «знаменитого архиепископа Камбрийского» поясняет, что это Фенелон [Там же: 3, 78], а когда Шатобриан сообщает, что в Смирне у купцов нашел «щеголеватых женщин, точно как бы получивших в то же утро модные наряды свои от Леруа», Шаликов поясняет фамилию Леруа: «Славная тогда модная лавка в Париже» [Там же: 2, 31][12].

Целый ряд шаликовских пояснений носит историко-культурный характер. К фразе Шатобриана «Я проездил 50 тысяч франков по дорогам и оставил в подарок белье свое и оружие. Если б еще несколько путешествие мое продолжилось, мне бы пришло [sic!] возвратиться пешим с белым костылем» Шаликов делает примечание: «Таковые носили в старину пилигримы, когда они хаживали по обещанию к Святым местам» [Там же: 1, 212]. Слова «После сего, по принесении Царем жертвы и по рассмотрении внутренности закалаемых [sic!]…» сопровождает пояснением: «Особый род предузнания у древних язычников» [Там же: 3, 78], а когда Шатобриан пишет о некоем турке, что он «не удостоил ни словом собаку», Шаликов комментирует последнее слово: «Турки сим именем почти всегда ругают Христиан» [Там же: 2, 111][13]. Фразу «Югурта принудил Римскую армию подойти под ярем…» Шаликов в примечании сопровождает целой исторической справкой: «У Римлян самое постыдное считалось иго, наложенное на побежденных, когда их вынуждали к сему обряду, состоящему в том, что каждый должен был подойти под два копья, водруженные в землю, сверх коих третье поперек полагалось; сие-то называли подойти под ярем, в знак покорности и некоторым образом рабства, относительно победителей» [Там же: 3, 169–170], а по поводу фразы «Святой Лудовик <…> пошел принять Орифламу» сообщает, что орифлама – «королевское знамя, которое французские цари всегда брали с собою, когда ходили на войну» [Там же: 3, 207].

Примечания к «Воспоминаниям об Италии, Англии и Америке» более лаконичны, но столь же информативны. Шаликов сообщает читателям, что Монблан (у Шаликова Мон-Блан) – это «белая, или снежная гора» [Шаликов 1817 б: 1, 56], что катакомбы – «пещеры около Рима, где древние римляне погребали мертвых» [Там же: 2, 19], что «кардинал», чей «тихий свист» упомянут у Шатобриана, – «птица величиною с небольшого попугая; нос и до шеи перья у нее красные» [Там же: 1, 101], что «Пика на острове сего же имени» – «гора посреди острова Пико или Пика, одного из островов Азорских» [Там же: 1, 120], а «озеро Фронтенакское», в которое впадает река Ниагара, – это «большое озеро в Канаде, которое называют также Онтарио» [Там же: 1, 150].

2. Примечания метаязыковые

Эти примечания я бы назвала сугубо переводческими, потому что они все в той или иной степени относятся к переводческой деятельности и поясняют ее.

а) отсылки к оригиналу

Самый простой случай – это когда Шаликов дает в примечании французские оригиналы слов, перевод которых, по его мнению, не является общепринятым и общераспространенным. Исследователи предполагают, что Шаликов по выходе в отставку, возможно, слушал какие-то курсы в Московском университете и, вероятно, его знание французского – оттуда. Однако точных сведений относительно его образования нет; приходится ограничиться предположениями. Как бы то ни было, французский он знал неплохо. По всей вероятности, сопровождая свои переводы некоторых слов отсылками к их оригинальной французской форме, он исходит не из их отсутствия в двуязычном словаре, а из собственных представлений о привычности или непривычности русских эквивалентов этих слов, поскольку все они присутствуют в последнем по времени перед выходом его переводов наиболее крупном французско-русском словаре [Татищев 1798][14]; в некоторых же случаях, как, например, в примечании к слову sérieux, о котором речь пойдет ниже, можно даже предположить полемику с этим словарем.

К словам «пышное стечение вод» Шаликов делает сноску и пишет в примечании «Confluent» [Шаликов 1817 б: 1, 182]; ср. в «Полном французском и российском лексиконе»: «стечение, соединение в одно место двух рек, устье» [Татищев 1798: 1, 320]. К упоминанию «водопадов и стремнин» он делает примечание «Rapides» [Шаликов 1817 б: 1, 212]; ср. в «Лексиконе»: «Le cours rapide d’un fleuve – быстрое течение реки» [Татищев 1798: 2, 457]. К фразе Шатобриана «Я вспомнил, что в ребячестве вылечили меня от лихорадки белолиственником или чертопологом» [Шаликов 1815–1816: 1, 76] сделано примечание «Petite centaurée»; ср. в «Лексиконе» перевод слова centaurée как «золототысячник, трава» [Татищев 1798: 1, 241]. Наконец, к словам «Средняя башня в замке» [Шаликов 1815–1816: 2, 293] относится примечание «Le donjon»; ср. в «Лексиконе»: «Башенка на замке, самое возвышенное место в замке, которое строится наподобие башни» [Татищев 1798: 1, 490]. Как видим, все те слова, которые Шаликов счел необходимым пояснить французскими оригиналами, присутствуют в «Полном французском и российском лексиконе» порой в точно такой же, а порой в несколько иной форме, но Шаликов ориентировался, видимо, на собственное чутье.

б) перевод иностранных слов и выражений

В упомянутой выше статье Н. А. Кузьмина пишет (впрочем, о поэзии, а не о прозе), что в XIX веке все читатели в основном знали иностранные языки, «поэтому, несмотря на обилие фраз на иностранном языке и даже текстов, целиком написанных, например, на французском, поэты, как правило, не дают примечаний-переводов» [Кузьмина 2009: 174]. Подход Шаликова к попадающимся во французском тексте Шатобриана словам и выражениям на других языках не подтверждает этого вывода; Шаликов не считает лишним перевести (не указывая, правда, с какого языка) выражения итальянские или латинские. Так, он переводит «с сердцем limpido et bianco»: «Искренним и чистым» [Шаликов 1815–1816: 2, 110], к словам «находит эту жизнь <…> un vero paradiso» дает перевод: «Истинным раем» [Там же: 2, 111][15], а латинскую фразу «Docete omnes gentes!» сопровождает переводом: «Учите все народы!» [Там же: 2, 250][16]. К фразе «Мы недалеко находились от острова Лотофагов» Шаликов делает примечание: «Лотоядцев» [Там же: 3, 118]. К числу переводов иностранных слов можно отнести и примечание «Копеек», сделанное к словам «Я подал несколько мединов…» [Там же: 2, 136][17].

в) рефлексия по поводу отрывков других авторов, цитируемых в тексте Шатобриана: выбор перевода и ссылка на источники

Когда в тексте Шатобриана встречаются стихотворные или прозаические фрагменты сочинений других авторов, перед переводчиком встает проблема: как с ними обходиться? Шаликов решает эту проблему по-разному в зависимости от характера цитируемого фрагмента и всякий раз поясняет свое решение.

В самом начале «Путешествия из Парижа в Иерусалим» Шатобриан цитирует средневекового хрониста Жана де Жуанвиля. Он дает эту цитату в своем переводе, но сопровождает ее примечанием: «Вся выписка сия, так как писана древним французским языком, то я счел, что приятно будет некоторым читателям видеть ее здесь в природной ее красоте», после чего здесь же в примечании приводит весь фрагмент целиком в оригинале [Шаликов 1815–1816: 1, 3–4][18].

Так Шаликов обходится с прозаической цитатой, что же касается цитат стихотворных, то порой он просто приводит их в оригинале без перевода, но в примечании обосновывает эту тактику. Например, в «Воспоминаниях об Италии, Англии и Америке» он приводит цитату из Эвариста Парни по-французски со следующим обоснованием в примечании:

Шолье, Лафонтен, Жильбер, Парни так знакомы просвещенным нашим читателям; стихи их поэтому так всем памятны, что я не почел за нужное и не осмелился переводить их. Другого рода читатели без сомнения равнодушны к ним [Шаликов 1817 б: 2, 91].

В этой же книге цитата из трагедии Вольтера «Меропа» приведена по-французски без всякого комментария [Там же: 1, 48]. В «Путевых записках» Шатобриан цитирует по-английски Мильтона, а затем приводит те же строки во французском переводе Делиля; Шаликов поступает так же, но Делиля уже оставляет без перевода [Шаликов 1815–1816: 2, 251–252].

Впрочем, довольно часто Шаликов, приведя в основном тексте стихотворную цитату в оригинале, в примечании дает ее перевод – свой собственный или чужой; в последнем случае он указывает имя переводчика. Например, Шатобриан цитирует, даже не называя автора, известнейшую басню Лафонтена «Два друга»:

Я был как оный друг, встревоженный сном, о коем описывает басня, и я охотно бы воротился к отечеству, чтоб сказать ему:

Vous m’êtes, en dormant, un peu triste apparu:

J’ai craint qu’il ne fût vrai ; je suis vite accouru.

Ce maudit songe en est la cause [Шаликов 1815–1816: 1, 149].

Шаликов дает в примечании стихотворный перевод этих трех строк (по-видимому, свой собственный, поскольку авторство перевода не указано; замечу, что перевод этот более точен, чем опубликованный еще в 1795 году перевод литературного патрона Шаликова И. И. Дмитриева):

Во сне немного ты мне грустен показался:

Бояся истины, тотчас к тебе примчался.

Проклятый этот сон тому виной.

Зато в примечании к Расину, процитированному и по-французски, и в русском стихотворном переводе, Шаликов сообщает: «Все стихи Расиновы взял я из переводов Федры и Аталии Алексея Михайловича Пушкина» [Шаликов 1815–1816: 2, 347][19]. Порой Шаликов проявляет в отсылках даже большую тщательность, чем сам Шатобриан, который, например, процитировав одну строку из поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим» по-итальянски, приводит дальше длинный фрагмент в прозаическом переводе Шарля-Франсуа Лебрена, но имени переводчика не называет[20]; напротив, Шаликов цитирует Тассо в русском стихотворном переводе и на свой источник ссылается:

Перевод сих стихов принадлежит известному Литератору и Пииту нашему Алексею Федоровичу Мерзлякову, который позволил мне украсить ими издание мое Путевых сих Записок [Там же: 3, 6][21].

Сходным образом там, где Шатобриан цитирует «Энеиду» в переводе Делиля, Шаликов дает русский перевод и оставляет французский текст, объясняя свою стратегию в примечании:

Я оставил здесь перевод сих Виргилиевых стихов на французском языке, сделанный славным Делилем; любители Поэзии могут сравнить как подлинник, так и переводы французский и русский; сей последний Господина Петрова[22] [Шаликов 1815–1816: 3, 201–203].

Ссылки на чужие переводы Шаликов дает не только в тех случаях, когда речь идет о французских авторах. Так, к переводу цитаты из «Иудейских древностей» (описание первого Храма) он делает следующее примечание: «Сие описание списал я от слова до слова из перевода Иосифовых древностей Иудейских, придворного священника Михайлы Сомуйлова» [Там же: 2, 384][23].

Порой, имея дело с цитатами из других авторов, приведенными Шатобрианом, Шаликов не ограничивается пояснениями относительно выбранного им перевода и дает собственные комментарии содержательного или исторического характера. Так, к стиху из трагедии Расина «Гофолия» «Comment en un plomb vil l’or pur s’est-il changé?» (в переводе А. М. Пушкина – «Как злато чистое превращено в свинец?») Шаликов дает примечание: «В сем стихе разумеется Иоас, которого царствование не соответствовало воспитанию, данному ему Иоадом. Начало сие взято из Иеремии, гл. IV, стих 1» [Там же: 2, 348]; речь идет о ветхозаветной книге «Плач Иеремии».

Сходным образом к фразе Шатобриана в рассказе о пребывании в Карфагене «Все знают счастливый Анахронизм Енеиды» Шаликов дает пространный комментарий, причем, в отличие от подавляющего большинства своих примечаний к «Путевым запискам», указывает на свое авторство, ставя в конце: «Замеч[ание] Перевод[чика]»:

Анахронизм, слово греческое, означающее ошибку во времени, при описании какого-либо события. Виргилий, сближивший в Поэме своей Енея с Дидоной, сделал, конечно, Анахронизм: ибо История нас научает, что Еней умер в Италии в 1198 году до Рождества Христова, а Дидона прибыла в Африку в 883, следовательно, 315 лет после Енеевой смерти; впрочем и в основании Карфагена Дидоною Г-н Шатобриан ошибается: Карфаген основали в 1233 году до Рождества Христова, 480 лет до основания Рима, два тирянина Зор и Кархедон, Дидона же, прибывшая туда 350 лет спустя с своими сопутниками, увеличила город и пристроила к нему цитадель, названную Греками Бирса [Там же: 3, 130].

г) рефлексия по поводу собственного перевода

Этот раздел шаликовских метаязыковых примечаний представляет, пожалуй, наибольший интерес. В целом ряде случаев Шаликов в примечании объясняет, почему он выбрал для перевода именно это, а не иное русское слово. Например, Шатобриан описывает внешний облик греческих крестьян, которые «носят полукафтанье по колено» и «обувь, из плесниц состоящую». Шаликов комментирует:

Плесница или сандалия есть обувь, известная у древних и даже у монашествующих; она обыкновенна всем тем, кои ходят босоноги: ибо состоит только в роде подошвы, подвязывающейся перевязками, которые переплетаются до колена [Шаликов 1815–1816: 1, 126][24].

Я перевел tunique полукафтаньем, хотя это не совсем то, но у нас нет слова для названия сей исподней одежды; она иногда совсем без рукавов, а иногда только с короткими рукавами по локоть бывает[25]. <…>

О женщине, прислуживавшей путешественникам в трактире, Шатобриан говорит: «Она была драпирована точно так же, как бывали древние гречанки, особенно в горизонтальных и волнистых складках, составляющихся под грудью». Слово драпирована откомментировано в примечании: «Слово drapée техническое и в языке нашем не имеется, а многими словами объяснить его мне казалось вовсе не прилично» [Шаликов 1815–1816: 1, 181]. В самом деле, в «Лексиконе» drapé переводится как «обит, одет, обвешен» [Татищев 1798: 1, 498], однако слово это в русском языке к 1815 году уже имелось; оно, например, зафиксировано в «Новом словотолкователе» Яновского: «Драпировать – покрывать или обивать сукном, бархатом стул, кровать, карету и проч.» [Яновский 1803–1806: 1, 758–759], хотя в широкое употребление вошло, согласно Национальному корпусу русского языка, в самом деле позже – с 1830‐х годов.

Аналогичный лингвистический комментарий делает Шаликов к своему переводу фразы Шатобриана «При вступлении в Ликургово отечество все мысли становятся сериозны, мужественны и глубоки»[26], а именно к слову сериозны: «В этом смысле мне казалось нельзя иначе выразить слово sérieux или sérieuse; ибо слова важны, степенны не соответствовали бы, по мнению моему, мыслям Автора» [Шаликов 1815–1816: 1, 172]. Замечу, что «Лексикон» не дает в качестве перевода sérieux галлицизм «серьезный», но предлагает целый ряд вариантов, который начинается именно прилагательными «важный, степенный» [Татищев 1798: 2, 622], так что в этом шаликовском примечании можно усмотреть полемику с «Лексиконом»; отсутствует серьезный и в «Новом словотолкователе» Яновского. Впрочем, Шаликов был не первым, кто использовал русское слово серьезный; оно, например, многократно повторяется в прозе и письмах Фонвизина. Напротив, Грацианский не счел необходимым к нему прибегнуть; у него те же три эпитета переведены как «важны, тверды и основательны» [Грацианский 1815–1817: 1, 181].

Порой пояснение перевода совмещается у Шаликова с историческим комментарием. Так, к упоминанию «миссии отцов Тринитаров» он делает примечание:

Тринитары, по-русски можно бы было перевесть имя монашеского сего ордена Свято-Троицким[27]; но как сии у нас в Польше известны под именем Тринитаров, то я и оставил имя сие; сей орден, равномерно как и отцов Милосердия (père de la merci), уставлен для искупления пленных из неволи у неверных [Шаликов 1815–1816: 3, 124].

3. Примечания литературно-критические

Самое пространное и эмоциональное шаликовское примечание к Шатобриану касается отношения французского писателя к англичанину Шекспиру. В книгу «Воспоминания об Италии, Англии и Америке» вошла статья Шатобриана «Шекспир», впервые опубликованная в 1801 году в журнале «Французский Меркурий». В первом, лондонском издании «Воспоминаний» английский издатель снабдил текст своими полемическими примечаниями, касающимися английской литературы. Шаликов переводит критические реплики издателя, но однажды и сам подает голос, чтобы упрекнуть Шатобриана в непоследовательности. К шатобриановской характеристике Шекспира «Его описания надуты, искривлены; часто находит по оным человека с дурным воспитанием, который, не знав ни рода, ни тона, ни точной силы слов, помещает наудачу выражения пиитические между самыми площадными» Шаликов дает следующий комментарий:

Это место Шатобриановой филиппики против Шекспира сильно противоречит тому, которое следует за прощальною сценою Ромео и Юлии. Там сочинитель говорит (и так справедливо!): c’est encore plus naïf que les Grecs[28]; «Шекспир не отходит от природы, говорит Г. Шатобриан, в своих чувствованиях и мыслях, а совсем не в выражениях». Когда бы я смел, то спросил бы у сего великого писателя: по чему же можно узнать о чувствах и мыслях, если не по выражениям, и как удалось Шекспиру превзойти в простосердечии самих греков, если он вовсе не наблюдает простоты? Если даже в изящных сценах язык его часто бывает неестественным? С’est encore plus naïf que les Grecs не выходит у меня из памяти [Шаликов 1817 б: 26 142–143][29].

4. Примечания публицистические

Пространство примечаний позволяет Шаликову выступать в самых разных жанрах, в том числе в публицистическом. Поскольку оба его перевода выполнены и опубликованы почти сразу после победы России над наполеоновской Францией, Шаликов особенно чувствителен к частым у Шатобриана хвалебным характеристикам французской нации и реагирует на них в духе русской антифранцузской публицистики 1812 года[30].

Например, Шатобриан описывает, как в Иерусалиме в церкви Гроба Господня настоятель трижды ударил его по плечу мечом Годфрида Бульонского:

Обряд сей, впрочем, не совсем был тщетен: я был Француз; Годфрид Бульонский был также Француз: сие древнее оружие, прикоснувшись ко мне, сообщало мне новую любовь к славе, к чести, к отечеству. Я, конечно, был не совсем свободен от укоризны, но всякий Француз может назваться чуждым страха [Шаликов 1815–1816: 3, 44–45].

В оригинале здесь употреблены слова reproche и peur: «Je n’étais pas sans doute sans reproche, mais tout Français peut se dire sans peur» [Chateaubriand 1811: 3, 40]. Шатобриан обыгрывает здесь прозвище прославленного рыцаря и полководца Пьера Террайля, сеньора де Баярда (1473–1524) «рыцарь без страха и упрека», на что и указывает Шаликов в примечании, но этим не ограничивается и спешит отпустить колкость в адрес французов, которые, по его убеждению, отнюдь не безупречны:

Sans peur et sans reproche. Некогда называли таковыми прямых французских рыцарей, как то: Баярда, Гастона и проч.; ныне же, если последнее прозвание Бесстрашных и принадлежит многим Французам, зато ни одного почти нет, которому можно было бы приписать первое [Шаликов 1815–1816: 3, 44–45].

Разумеется, не проходит Шаликов и мимо фразы Шатобриана «Француз хотя может позабыть, но слова не сдержать не может» и комментирует ее так:

Не надобно забывать, что сочинитель Француз; совершенно почтенно было бы для них, если б другие народы могли об них то же сказать, что он говорит в этом месте; итак все чрезмерные похвалы, каковые и впредь в сочинении сем относиться будут к Французам, в устах господина Шатобриана извинительны и даже похвальны [Там же: 3, 56].

К фразе Шатобриана «Мы живем в веке чудес; каждый Француз кажется ныне призванным играть ролю необыкновенную» приложена реплика переводчика: «Не надобно забывать, что это пишет Француз» [Там же: 3, 88].

И наконец, на утверждение Шатобриана, что «из роду в род Французы были верны Богу, Государю и чести», следует язвительная отповедь Шаликова, намекающая на поведение французов после бегства Наполеона с Эльбы и возвращения его в Париж: «Они это доказали весьма сильно в нынешнем 1815 году, особливо войско и военные чиновники, относительно законного государя своего Лудовика XVIII» [Там же: 3, 208].

5. «Примечания русского»

В эту категорию я включила примечания, которые могли бы пополнить предыдущие категории; здесь есть примечания и литературно-критические, и метаязыковые, и энциклопедические, но все их объединяет одна особенность: в них комментатор подчеркивает, что они сделаны с точки зрения носителя русского языка, жителя России.

Особенно многочисленны случаи, когда Шаликов не только приискивает для французского слова русский эквивалент, но и дает к этому слову этнографический или даже автобиографический комментарий.

К фразе Шатобриана «На этом острову [Платанист] растет несколько шелковичных и смоковных деревьев; но чинаров нет» Шаликов делает примечание: «Платанист. Имя сего острова от Платана, по-русски Чинар» [Шаликов 1815–1816: 1, 112][31]. Когда в тексте идет речь о «розовых лаврах», Шаликов прибавляет от себя в примечании: «У нас называют их Олеандры» [Там же: 1, 71], а когда Шатобриан делится своим впечатлением: «…вы полагали, что несколько шагов до вершины горы, и взбираетесь на нее три часа», Шаликов подтверждает его своими воспоминаниями:

Сию оптическую истину, или лучше сказать заблуждение, я знаю на опыте. Гора Чатырдах, в Крыму, стоит, кажется, подле самого Симферополя; между тем как она в 35 верстах от него. Мне рассказывали там, что один француз, подъезжавший к Симферополю, выскочил из коляски, желая наперед взбежать на Чатырдах. – Как приятно смотреть из комнаты на сего грозного исполина природы, которого, кажется, достанешь рукою! [Шаликов 1817 б: 1, 71].

Порой примечания служат Шаликову для библиографической информации. К словам «Сочинитель Иудейских писем» он прибавляет французское название книги и сведения о ее русском переводе: «Lettres de quelques Juifs portugais etc. Книга сия находится в переводе и в нашем языке» [Шаликов 1815–1816: 2, 298][32].

А порой Шаликов использует примечания для того, чтобы подчеркнуть свою лояльность российского подданного. Переведя ссылку Шатобриана на сведения, находящиеся «в первом томе путешествия Господина Шуазеля и в Польской истории Господина Рюльера», он спешит засвидетельствовать свои расхождения с автором второй книги: «Довольно между прочим ничтожное сочинение и с великим писанное пристрастием» [Там же: 1, 31], причем ставит в конце примечания: «З[аметка] П[ереводчика]», хотя большинство его примечаний к «Путевым запискам» подобной пометы лишены. Такая реакция не удивительна. Клод-Карломан де Рюльер (1735–1791), французский поэт и историк, в 1760 году прибыл в Петербург в качестве секретаря французского посольства при после бароне де Бретёе и стал свидетелем переворота 1762 года, приведшего Екатерину II к власти. В 1768 году Рюльер описал увиденное в сочинении под названием «История, или Анекдоты о перевороте в России в 1762 году», весьма нелестном для Российской империи. В нем Рюльер описывает страну, где деспотическая власть беспощадно угнетает всех подданных. Императрица хотела приобрести у Рюльера рукопись, но он отказался, пообещав лишь не публиковать ее до смерти Екатерины II, и в самом деле, книга вышла в свет лишь в 1797 году (рус. пер. 1989). Понятно, что Шаликов поспешил «дистанцироваться» от Рюльера в примечании.

Наконец, последнее «примечание русского» носит литературно-критический характер. Шатобриан в очерке о Шекспире упоминает «разногласия во французском ученом свете», где «одни стоят за иностранные сочинения, а другие – за старую французскую школу». Это то самое место, к которому, как уже говорилось выше, переводчик «Вестника Европы» сделал примечание, уточняющее, что разногласия эти происходят именно во Франции. Вообще переводчик «Вестника Европы» здесь более точен; он упоминает о «ссоре, которая ныне разделяет республику словесности» [Шатобриан 1816: 105]; в оригинале: «La querelle qui divise aujourd’hui le monde littéraire» [Chateaubriand 1816: 2, 382]. Что же касается Шаликова, он, сам активно участвовавший в журнальных полемиках и потому знавший о «литературных разногласиях» не понаслышке, вставляет в текст от себя указание на то, что «ученый свет» – французский, но этим не ограничивается и – возможно, споря с переводчиком «Вестника Европы», – прибавляет свое «примечание русского», намекающее, по всей вероятности, на противоборство карамзинистов и шишковистов: «Русский переводчик не мог при этом месте не сказать самому себе: к сожалению, и в нашей юной словесности не одна школа!» [Шаликов 1817 б: 2, 153–154][33].

6. Примечания переводчика, параллельные авторским

В последний раздел я включила примечания разного характера: и энциклопедические, и «примечания русского». Объединяет их не содержание, а расположение на странице; дело в том, что в «Путевых записках» они порой сопровождают примечания к той же фразе, а порой и к тому же слову, что и примечания самого Шатобриана, который обильно снабдил ими свой рассказ о путешествии в Иерусалим.

Например, Шатобриан описывает свою встречу с греческим крестьянином: тот бежит за путешественником, но непонятно, чего он хочет; деньги он взять отказывается. «Янычар попытался прогнать его; он хотел бить Янычара. Меня это тронуло, не знаю почему, может быть от того, что я, просвещенный варвар, стал предметом любопытства Грека, соделавшегося варваром». В этом отрывке дважды употреблено слово варвар; так вот, к первому «варвару» относится примечание Шаликова: «Древние греки называли варварами все народы, не принадлежащие их поколению, кроме Египтян», а ко второму – примечание Шатобриана: «Эти Греки нагорные почитают себя потомками лакедемонцев; они говорят, что Майноты не что иное, как скопище разбойников иноземных; они в этом правы» [Шаликов 1815–1816: 1, 127]. В другом месте Шаликов с позиции носителя русского языка комментирует слово носильщики: «В наших пристанях известны они под названием Дрягили, от немецкого слова Трегер[34]» [Там же: 2, 24], а уже к следующей фразе, где упомянуто увиденное Шатобрианом в Смирне «множество шляп», сделано примечание самого Шатобриана: «Чалма и шляпа составляют главное отличие Франков от Турок, и в Левантском наречии количество людей именуют шляпами и чалмами»[35].

Не всегда примечания автора и переводчика находятся в таком непосредственном соседстве, но зачастую очевидно, что они однотипны. Например, Шаликов поясняет, что «Диоскурами назывались Кастор и Полукс» [Там же: 1, 109], а Шатобриан комментирует другое мифологическое имя – Питиокамптес – и сообщает в примечании, что это «Сгибатель сосен, разбойник, убитый Тезеем» [Там же: 1, 149].

Среди русских переводчиков-литераторов были такие, которые прибавляли к переводимому тексту собственные примечания, но при этом не считали нужным переводить примечания автора[36]; Шаликов, напротив, примечаний Шатобриана не опускает, но прибавляет и свои, чем ставит себя как бы наравне с переводимым автором – и с текстом его обращается как со своим, поскольку его собственные путешествия, как будет показано ниже, так же полны примечаний, поясняющих текст (включая мифологические имена) или выражающих эмоциональную оценку. Причем это ощущение усиливается оттого, что, как уже говорилось выше, в отличие от «Воспоминаний…», где примечания помечены инициалами «К. Ш.» (Князь Шаликов), в «Путевых записках» примечания Шаликова по большей части никак не обозначены, и понять, где «примечает» Шатобриан, а где его переводчик, можно только при сопоставлении с оригиналом. В русском издании примечания обоих графически одинаковы.

Важность этого параллелизма усиливается из‐за того места, которое примечания занимали в творчестве Шатобриана. Дело в том, что Шатобриан и сам пользовался этой литературной формой с особой охотой и особой виртуозностью, так что представлял собою исключение даже на фоне своей богатой «автопримечаниями» эпохи. Известна история с переизданием в 1826 году его первой книги «Опыт о революциях». Она была написана и опубликована еще до «обращения» Шатобриана и превращения из скептика в – хотя бы на словах – правоверного христианина, и потому после 1814 года, когда он стал видным роялистским публицистом и дипломатом, идеологические противники начали ставить ему в вину вольнодумный ранний «Опыт» и упрекать в неискренности, лицемерии и переменчивости. Шатобриан ответил им оригинальным образом: переиздал книгу без изменений, но снабдил ее примечаниями, в которых то оправдывает свою прежнюю позицию, то опровергает себя прежнего. Эти новые примечания помечены в скобках сокращением «Нов. изд.» и представляют собою примечания второго уровня по отношению к примечаниям 1797 года, причем порой эти новые примечания разъясняют или опровергают старые [Clément 1997; Didier 2019: 66–78]. Этот эпизод, правда, произошел уже позже публикации шаликовских переводов, но «Itinéraire de Paris à Jérusalem» в оригинале также снабжен большим числом авторских примечаний.

Так обстояло дело с примечаниями у Шатобриана. Но и Шаликов не мыслил без примечаний ни своих переводов, ни своего оригинального творчества. Правда, в переводах не из Шатобриана его примечания более однообразны. Так, к переводу «Истории Генриха Великого» г-жи де Жанлис он в основном помещает в подстрочных примечаниях, подписанных буквами К. Ш., французские оригиналы тех слов, перевод которых, очевидно, представляется ему неочевидным: всякий раз, когда в тексте Жанлис упоминается Католическая лига, которую Шаликов переводит как Союз, он уточняет под строкой: «Известный под именем Ligue». В примечаниях Шаликов сообщает, что словом «правительство» он переводит французское constitution, словом «посредник» – французское négociateur, словом «союзники» – французское confédéres, а словом «общество» – французское public [Жанлис 1816: 1, 12, 103, 133]. Между прочим, в этих лингвистических примечаниях Шаликова, комментирующих перевод выражений, в самом деле трудных для передачи на русском языке, встречаются яркие находки. Так, «fanatisme religieux» он переводит как «вероисступление» [Там же: 2, 56], хотя слово фанатизм присутствует в русском языке как минимум с начала XIX века и, в частности, многократно фигурирует в прозе боготворимого Шаликовым Карамзина. «Миньонов» (фаворитов) французского короля Генриха III он именует «ненаглядными», а в примечании напоминает, что речь идет о mignons [Там же: 2, 168]. А когда в оригинале встречается слово arrière-garde, он не только находит для него оригинальный вариант перевода, но и поясняет его происхождение. К словам «отрезать его сторожевой полк» сделано примечание: «Имея доверенность к ученому русскому воину, употребляю изобретенное им выражение, вместо арриер-гарда» [Там же: 2, 140]. Наконец, слово cousine в обращении Генриха IV к родственнице Шаликов переводит как «сестрица», но не забывает привести в примечании французский вариант [Там же: 3, 269]. Порой комментарий к переводу превращается в рассказ об исторических реалиях. Переведя словосочетание chambres mi-parties как «половинные камеры», Шаликов разъясняет под строкой: «Так назывался во Франции суд, в котором одна половина заседавших была Католической религии, другая Протестантской» [Там же: 3, 8].

В тех же случаях, когда переводческое решение не найдено или найти его невозможно, Шаликов честно в этом признается и воспроизводит французский текст. Так, о стихах королевы Наваррской он сообщает в примечании: «Как подобные стихи не принадлежат собственно к Истории, то не почтено за нужное переводить их» [Жанлис 1816: 1, 50]. К фразе из перевода о пасквилянтах, которые «делали из имени его [Генриха] самую оскорбительную переставку [sic!] слов», дает следующее пояснение: «Анаграмма. Для знающих французский язык выписываем ее: Henri de Valois, vilain Hérode» [Там же: 2, 14][37]. А когда Жанлис в своем собственном примечании обыгрывает дословное значение словосочетания dame d’honneur и пишет об одной из придворных дам: «она была истинною dame d’honneur», – Шаликов поясняет в скобках, что «в переводе выйдет иначе: по-нашему Статс-Дама, а по буквальному переводу: дама чести» [Там же: 3, 163].

Наконец, и в переводе «Истории Генриха Великого» Шаликов не обходится и без примечаний не столько функциональных, поясняющих исторические реалии или варианты перевода, сколько эмоциональных. Жанлис пишет: «Изо всех честолюбивых Государей Филипп II наиболее унизил беспокойный и кровожадный дух завоеваний, ибо сей Король не был воином, и никакой личный блеск не покрывал несправедливости его предприятий»; Шаликов подхватывает – казалось бы, без особой нужды: «Франция имела, спустя 200 лет, своего Филиппа II, под именем Наполеона Первого» [Там же: 3, 127]. Жанлис цитирует «Записки» Сюлли, сподвижника Генриха IV: «Честный человек не ведает пьянства; человек трудолюбивый не должен знать так называемых соусов и напитков». Шаликов не только любезно подсказывает своему читателю французские оригиналы двух последних слов: «ragouts – liqueurs», но и прибавляет от себя реплику, скептически оценивающую уровень французского кулинарного искусства на рубеже XVI и XVII веков: «За двести с лишком лет перед сим такое предписание не могло, думаю, казаться очень строгим, даже во Франции» [Там же: 3, 174].

Одним словом, хотя примечания к книге Жанлис уступают по богатству и разнообразию примечаниям к Шатобриану, очевидно, что пристрастие Шаликова к примечаниям распространялось не только на автора «Itinéraire de Paris à Jérusalem».

Так обстояло дело с шаликовскими переводами. Но пристрастие Шаликова к жанру примечаний заметно и в его оригинальной прозе. Особенно богаты авторскими примечаниями два его «путешествия»: в Малороссию и в Кронштадт (у Шаликова Кронштат).

Некоторые из этих примечаний относятся к категории энциклопедических; другие носят автобиографический характер (как, впрочем, и основной текст) и содержат личные впечатления автора. В примечания Шаликов помещает библиографические ссылки и даже короткие историко-литературные этюды. Присутствуют среди этих примечаний и переводы, причем, что самое любопытное, не только иностранных, но и русских слов и выражений. Наконец, самый любопытный разряд – это примечания, которые органично продолжают в подстрочном пространстве основной текст. Приведу примеры из всех этих разрядов (границы между которыми, впрочем, весьма условны).

а) примечания энциклопедические

В основном тексте сказано: «Мы прожили в новом Эпидавре гораздо более, нежели как намерены были». К слову Эпидавр сделано примечание: «Местопребывание Иппократа древности» [Шаликов 1804: 214]. Комментируются Палинур («Имя Энеева кормчего» [Шаликов 1817а: 2–3]) и Котлин («Прежнее имя нынешнего Кронштата» [Там же: 7]). Упоминание Кулибина в основном тексте («…посредством машин, не чудесных разве для одного только Кулибина») сопровождается примечанием: «Славный русский механик» [Там же: 18]. Иногда энциклопедический комментарий увенчивается лирическим восклицанием. Например, во фразе «Не стану описывать разлуки с незабвенным моим Филемоном и Бавкидою» Шаликов сначала комментирует имена: «Добродетельные супруги Гомерова времени, которые, сверх всего, славились гостеприимством», но на этом не останавливается и прибавляет от себя: «В наше блестящее время редки Филемоны и Бавкиды!» [Шаликов 1804: 247].

б) примечания автобиографические

Основной текст «…когда, наконец, поглядывал я на Север, – Судьба вдруг сказала: „опять на юг, в Малороссию!“»; к слову Север сделано примечание: «Автор сбирался весною в Петербург» [Шаликов 1804: 5]. Основной текст: «Мне чрезвычайно хотелось быть в доме здешнего губернатора»; примечание к слову здешнего поясняет: «Полтавского» [Там же: 190]. «Мы нашли здесь К*Б*А*К*» – примечание к инициалам разъясняет: «Сына здешнего генерал-губернатора» [Там же: 205]. «Мне назвали здесь одного молодого человека…» – примечание к слову здесь уточняет: «То есть в Сорочинцах» [Там же: 210]. В стихотворной вставке под названием «В моем наследии», которую Шаликов годом раньше напечатал под этим же названием в «Вестнике Европы» (1803. Ч. 10. № 14. С. 105–108), он пишет: «Однажды мне сказал любезный наш поэт <…> чтобы Делилевы стихи я перевел» [Там же: 107]. К слову поэт сделано примечание «И* И* Д*», обозначающее Ивана Ивановича Дмитриева, а к «Делилевым стихам» – примечание, дающее названия этих стихов французского поэта на обоих языках: «О бессмертии (sur l’immortalité)». Ниже в самом стихотворном тексте Шаликов объясняет, почему он не стал выполнять совет своего литературного патрона Дмитриева: «Скорее в кабинет… И что же? там читаю / Прекрасный перевод… ах! Самых сих стихов», а к слову стихов сделано «библиографическое» примечание: «В Вестнике Европы, Ю* А* Н*» [Там же: 108][38].

в) примечания библиографические и историко-литературные

В последнем процитированном фрагменте примечание переходит из автобиографического в библиографическое. Случай этот в путевых записках Шаликова не единственный. Написав фразу «Из спектакля или, лучше сказать, из сарая – хотя бы из Дессенева – мы возвращались к милой знакомке моей», Шаликов делает примечание к слову Дессенева: «См.: Voyage sentimental» [Шаликов 1804: 94], отсылающее читателей к «Сентиментальному путешествию по Франции и Италии» Лоренса Стерна, где описаны трактирщик Дессен и его каретный сарай. А написав фразу «Если бы я имел кисть Августа Лафонтена, я изобразил бы картину Семейства…», Шаликов в примечании дает к фамилии Лафонтена настоящую литературно-критическую справку:

Немецкий Романист. Между прочими, вообще хорошими его романами один под титулом: Новые семейственные картины, так живописен, так интересен! … Вот что переводчица его на французский, г-жа Монтольё, говорит об авторе в предисловии своем переведенного ею другого его романа, под титулом: Деревня Лобенстенн: «Лафонтен есть более глубокий моралист, нежели хороший сочинитель романов: он раскрывает сердце человеческое, проницает до малейших его изгибов и обнаруживает тайные причины действий и мыслей с таким искусством, с такою истиною, к которым немногие писатели приближились» [Там же: 188–189][39].

г) примечания-переводы

В эту категорию входят прежде всего традиционные переводы иностранных слов и выражений. Во фразе «Нимало не хочу надменным быть Пансофом» комментируется Панфос – «Всезнающий» [Там же: 109]. К словам «Nil mortalibus arduum est» следует примечание: «Горациев известный стих: Нет для смертных невозможного» [Там же: 28]. Но порой Шаликов помещает в примечаниях и перевод с русского на русский. К словам «при наступающем шторме» он добавляет: «Так по-морскому называется буря» [Шаликов 1817а: 6]. А во фразе «Кто вздумает искать под грозным Марсовым панцирем нежного сердца, под тяжелым шлемом тонких идей?.. Но я нашел одно и другое – под дулманом и кивером» комментирует слова, выделенные курсивом: «*Гусарская одежда. **Гусарский головной убор» [Шаликов 1804: 148][40].

д) примечания, естественно продолжающие основной текст

И наконец, последний разряд – это реплики, восклицания, эмоциональные замечания, которые совершенно естественно и беспрепятственно могли бы быть помещены в основной текст, но Шаликов раздробляет его на ту часть, которую размещает на самой странице, и на другую, которую отправляет в примечания. Например, фразу «В другое время я бы ел с таким аппетитом бланманже, желе и проч., но в тот раз мне все казалось металлом, на котором мы обедали!» сопровождает примечание: «Сервиз был серебряный!!» [Шаликов 1804: 254]. В «Путешествии в Кронштат 1805 года» Шаликов в основном тексте упоминает «берега, которые обыкновенным мореходцам приятны», а в примечании к слову берега пишет: «Петергофский и Финский. Первый чрезвычайно живописен с моря или залива» [Шаликов 1817а: 4–5]. Фразу «Кронштат явился нам во всей полноте своей: каменная стена гавани, единственной в свете» сопровождает примечание: «Она построена, так сказать, среди моря, ибо выходит со дна его в некотором расстоянии от Кронштата» [Там же: 8], а упоминание «чая на английский вкус» влечет за собой примечание: «Надобно знать, что жители Кронштата великие Англоманы» [Там же: 12].

Так обстоит дело с книгами путевых записок.

Наконец, и свои литературно-критические статьи Шаликов охотно снабжал довольно пространными и содержательными примечаниями; приведу один пример, связанный также с переводами французской литературы. В 1806 году в июльском номере журнала «Московский зритель» Шаликов, разбирая перевод басни Лафонтена «Мышь, удалившаяся от света», сделанный его литературным патроном и кумиром И. И. Дмитриевым, сообщает в примечании любопытный факт из творческой истории этого перевода, касающийся строки «И руки положа на грудь свою крестом»:

Я слышал однажды от поэта-переводчика, что он написал махинально руки вместо лапки; без сомнения так; ибо ничто не обязывало написать руки: ни мера, ни просодия; к тому же лапки крестом сделало бы очень хорошую противоположность (цит. по: [Вацуро 2000: 53]).

И в следующих изданиях Дмитриев в самом деле заменил «руки» на «лапки».

***

Два исследователя комментария, имея дело с совершенно разным материалом, пришли к отчасти сходным выводам. Ю. М. Лотман писал, что Пушкин, сопровождая собственные поэмы примечаниями, вводил в них другую точку зрения и тем самым преодолевал романтический монологизм [Лотман 1995a]; Н. В. Брагинская видит в «комментарии к традиционному жанру» «способ неосознанного преодоления традиции: построенный на уважении к авторитету, в результате он оказывается полигоном инноваций» [Брагинская 2007: 65]. В обоих случаях комментарии/примечания ценятся за то, что рассказывают о том же, о чем говорит основной текст, иначе, чем говорит основной текст. Шаликовские же примечания к Шатобриану интересны, как мне представляется, именно тем, что они принципиально не отличаются от текста переводимого и комментируемого автора: Шаликов видит в Шатобриане собрата-литератора и обходится с его текстом так же, как со своим собственным. Для Шаликова примечания – органичная форма литературного высказывания; он с равной охотой высказывается и в верхней, основной части страницы, и в подстрочном пространстве. Возможно, именно поэтому он, совершенно не смущаясь, ставил свои примечания рядом с шатобриановскими – для него такой литературный жест был совершенно естественным. Он комментировал чужие тексты, как свои, потому что комментировал свои, как чужие.

«КОДЕКС ЛИТЕРАТОРА И ЖУРНАЛИСТА» (1829) – МАНИФЕСТ «ПРОМЫШЛЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

В «Трактате об элегантной жизни» (1831) Бальзака есть выразительный фрагмент, посвященный одному жанру тогдашней литературы:

Если речь идет о людях вообще, существует кодекс прав человека; если речь идет об одной нации, существует политический кодекс; если речь идет о наших материальных интересах – финансовый кодекс; если о наших распрях – гражданский кодекс; если о наших проступках и нашей безопасности – уголовный кодекс; если о промышленности – коммерческий кодекс; если о деревне – аграрный кодекс; если о солдатах – военный кодекс; если о неграх – рабовладельческий кодекс; если о лесах – лесной кодекс; если о плывущих под нашим флагом кораблях – морской кодекс… Одним словом, мы регламентировали все на свете, от придворных траурных церемоний и объема слез, которыми следует оплакивать короля, дядюшку и кузена, до скорости и распорядка дня эскадронной лошади… <…> Учтивость, чревоугодие, театр, порядочные люди, женщины, пособия, арендаторы, чиновники – все и вся получило свой кодекс [Бальзак 1995: 234].

Кодексы, о которых идет речь, представляли собой сборники полусерьезных-полушутливых советов и правил на все случаи жизни. Эти книжечки небольшого формата (в 12‐ю или 18‐ю долю листа) в 1825–1830 годах сочиняла и с большим успехом публиковала целая группа молодых поденщиков под руководством плодовитого литератора и «литературного антрепренера» Ораса-Наполеона Рессона (1798–1854)[41]; Бальзак активно работал в рессоновской «бригаде», так что знал о кодексах не понаслышке. Кодексами эти книги назывались потому, что формально подражали главному законодательному документу Франции – Гражданскому кодексу, который был написан и введен в действие в 1804 году по инициативе Наполеона (в разговорной речи он так и назывался наполеоновским). Кодексы Рессона и компании были разбиты на разделы и статьи – в точности как кодекс-прародитель. Этой формой, пародировавшей главный юридический документ эпохи, кодексы отличались от других изданий аналогичного содержания – тех, у которых на титульном листе стояло «Manuel» (Учебник) или «L’art de…» (в дословном переводе «Искусство» делать то-то и то-то, но я предпочитаю переводить такие названия как «О способах» делать то-то и то-то, например «О способах повязывать галстук», «О способах делать долги», «О способах давать обед» и т. д.). В содержательном плане «Кодексы» не слишком отличались от «Учебников» и «Способов»; все эти книги описывали и регламентировали бытовое поведение светских людей вообще и представителей конкретных профессий в частности[42]. В прошлом у книг этого типа – трактаты XVII–XVIII веков о правильном поведении в свете [Montandon 1996]; в будущем – комические нравоописательные зарисовки-«физиологии» [Stiénon 2012; Мильчина 2014]. С первыми «Кодексы» и их аналоги роднит стремление к регламентации бытового поведения, со вторыми – комический тон повествования. В число «рессоновских» кодексов входят «Гурманский кодекс» и «Кодекс беседы», «Кодекс коммивояжера» и «Кодекс литератора и журналиста», «Галантный кодекс» и «Кодекс любви», «Супружеский кодекс» и «Эпистолярный кодекс», «Кодекс туалета» и «Кодекс будуаров» и пр., и пр. Кажется, как и констатировал Бальзак, не было такой сферы повседневной жизни, к которой бы не прилагался соответствующий кодекс. В одном только 1829 году, когда жанр достиг своего расцвета, согласно Bibliographie de la France, вышло вдобавок к «настоящему» наполеоновскому Гражданскому кодексу без малого четыре десятка книг со словом «кодекс» на титульном листе[43].

Каждая (или почти каждая) из них достойна отдельного разговора, но в данной статье речь пойдет только о той, что вышла из печати 6 июня 1829 года анонимно под названием «Кодекс литератора и журналиста. Сочинение литературного антрепренера». Авторство кодексов, выходивших из рессоновской «мастерской», – проблема неразрешимая. Некоторые из этих книг выпущены без имени автора, на титульном листе других автор указан (в частности, «Гражданский кодекс. Полный учебник учтивости», «Кодекс туалета» и «Брачный кодекс» вышли под именем Рессона), однако, скорее всего, над каждой книгой работали несколько литературных поденщиков, связанных узами приятельства. По всей вероятности, и «Кодекс литератора и журналиста» Рессон сочинял не один; более того, существует даже точка зрения, согласно которой он вообще сам ничего не писал, а только пристраивал кодексы в издательства и выставлял на титульном листе некоторых из них свое имя [Raisson 2013: 18]. Тем не менее современные библиографы приписывают этот кодекс Рессону, и я в дальнейшем буду исходить из этой атрибуции, тем более что для цели данной статьи важно не имя реального автора «Кодекса литератора и журналиста», а его содержание.

На первый взгляд может показаться, что эта книга – не более чем циничная исповедь литературного поденщика. Однако если рассмотреть «Кодекс литератора» на фоне дальнейших литературно-критических дискуссий, рессоновский иронический «пустячок» предстанет одной из первых и весьма самобытных реплик в споре, который разгорелся во Франции несколько лет спустя, – споре о «промышленной литературе».

В статье, специально посвященной понятию «промышленная литература», Антони Глиноэр следующим образом описывает его возникновение:

Литература романтической эпохи очень скоро начинает ощущать себя в опасности. Она чувствует, как изнутри ее подтачивает могущественный демон, рождение которого она приписывает то порче писателей, сделавшихся профессионалами от словесности, то расширению читательской публики, включающей в себя отныне классы работящие и опасные. Имя этому демону – промышленность. Ее цель – опустить литературное творчество до самого низшего уровня, а ее источник – демократизация литературы как в области производства, так и в области восприятия. На протяжении 1820‐х и 1830‐х годов эти сигналы тревоги раздавались беспрестанно и вскоре слились в продолжительную литанию, исполняемую на разные лады и разным тоном [Glinoer 2009: 1].

Так возникает деление на литературу чистую и нечистую, художническую, предназначенную для избранных, и промышленную, адресованную всем и каждому, на литературу «для салонов» и литературу «для горничных» [Stendhal 2005: 824], а литераторов – на тех, кто «живет ради сочинительства», и тех, кто «живет сочинительством» [Durand 2012: 11]. Две ветви существуют параллельно, и каждая идет своим путем. Но отношение к ним у литературных критиков очень разное: первую они в основном превозносят, а вторую осуждают в тех тревожных литаниях, о которых пишет Глиноэр.

В 1832 году Гюстав Планш в очерке «День журналиста», рассказывая о том, как «драмоделы» уродуют высокую прозу и превращают ее в дешевую мелодраму, выдвинул оппозицию двух частей, на которые делится современная литература, – «искусства и промышленности»; первое его восхищает, вторая – возмущает:

Художники придумывают идею, углубляют ее, преобразовывают, перестраивают по своему вкусу, дабы сообщить ей больше ценности и красоты. Докончив свою бронзовую или мраморную статую, они сдергивают покрывало и говорят: «Смотрите». Толпа равнодушно проходит мимо и тотчас забывает увиденное. Тут являются дерзкие мародеры, которые крадут чужое в уверенности, что невежество гарантирует им безнаказанность. Они изготавливают жалкую копию и разукрашивают ее мишурой, блестками и цветными каменьями. Они наштукатуривают ей лицо румянами, выталкивают ее на сцену и говорят: «Вот мое творение». И этот плод литературного пиратства публика поощряет аплодисментами, вниманием, смехом и разинутым ртом. Она забывает об искусстве и рукоплещет промышленности [Мильчина 2019а: 470–471].

Следующая важная дата в обсуждении промышленной литературы – 1833. В декабре этого года Дезире Низар напечатал в журнале Revue de Paris статью «О начале реакции против легкой литературы», введшую в обиход понятие «легкой» литературы (авторы которой стремятся только развлекать читателей и зарабатывать деньги продажей этих развлекательных книг). Низар упрекал «легкую» литературу во множестве прегрешений и среди прочего в том, что она превратилась в «промышленность»[44]. Жюль Жанен, один из главных «антигероев» статьи Низара, ответил ему в том же журнале в январе 1834 года статьей «Манифест юной литературы» (Manifeste de la jeune littérature), или, как стали называть эту литературу в России с легкой руки О. Сенковского, «юной словесности». В своей статье он обыграл и «торговый» аргумент: хотел бы я посмотреть, говорит Жанен, обращаясь к Низару, что вы станете делать, если за ваш красноречивый манифест против легкой литературы кассир Revue de Paris решит заплатить вам на четверть меньше обещанной суммы только потому, что в редакцию поступило очень много хорошей серьезной (а отнюдь не легкой) прозы! Вряд ли вам это понравится.

Низар, однако, настаивал на своем и в статье «Поправка к определению легкой литературы» (в которой прибавил к эпитету «легкая» слово «бесполезная») разбранил эту самую ненавистную ему литературу в том числе и за ее «промышленный» характер:

Знаете ли вы, что значит на языке наших нынешних знаменитостей: «Пьеса провалилась»? Это не значит, что ей не суждена бессмертная слава! Это значит просто-напросто, что она не принесла больших сборов. <…> В такой словесности [легкой и бесполезной] всякий рождается писателем, поскольку здесь все, что сказано, считается сказанным хорошо; здесь не выбирают ни публики, для которой пишут, ни денег, на которые живут. Здесь гордо приравнивают себя к торговцам, к промышленникам, чем бы они ни занимались; здесь говорят «я держу лавку двусмысленностей, вольных сцен, соблазнительных драм» точно так же, как «мой чулочник держит лавку чулок». Книга стоит не больше пары чулок; когда она запачкается, ее бросают в корзину для мусора, и она вновь превращается в тряпку, но если на нее есть спрос, запас пополняют, как пополняют запас любого другого товара. <…> В нашей промышленной литературе писатель ценился ниже купца и богача до тех пор, пока он имел над ними лишь превосходство умственное и нравственное; простая перемена в звании писателя восстановила равенство. Теперь нас окружают одни лишь торговцы, чем бы они ни торговали.

Легкая и бесполезная литература, продолжает Низар,

продает адюльтеры дюжинами, как хлопчатые чулки; она испекает каждый день новую книгу, как пирожник печет каждый день новые пирожки (я рассуждаю о ней исключительно как об отрасли промышленности), а если публика не успевает потребить книгу в тот же день, легкая литература одевает оставшиеся экземпляры в новые обертки, примерно так же, как пирожник разогревает вчерашние пирожки. Она согласилась жить без завтрашнего дня, она превратила профессию в ремесло, по ее вине звание литератора сделалось постыдным и стало предпочтительнее слыть чулочником, чем писателем [Nisard 1834: 18–19].

Наиболее полное и знаменитое воплощение этот протест против торговой литературы получил в статье Сент-Бёва «О промышленной литературе», напечатанной 1 сентября 1839 года в Revue des Deux Mondes. Вся она есть не что иное, как обличение тех корыстных литераторов, которые выдвигают на первый план денежную сторону дела и считают доказательством дарования крупный гонорар. Именно их творения Сент-Бёв называет промышленной литературой (littérature industrielle)[45].

На протяжении XIX века традиция осуждения такой литературы оставалась наиболее влиятельной; лишь изредка находились авторы, пытавшиеся «снять» противоречия между высокой литературой, якобы всегда обреченной на бедность, и литературой, способной прокормить того, кто ею занимается. Эти авторы утверждали, что талант имеет право на справедливую оплату, а отнимать у него вознаграждение (в частности, превращая без авторского разрешения прозу в пьесы – та самая ситуация, на которую сетовал Планш в процитированном выше фрагменте) – форменный грабеж; об этом, например, писал Бальзак в статье «Письмо к французским писателям XIX века», датированной 1 ноября 1834 года и опубликованной в Revue de Paris 2 ноября того же года, то есть вскоре после спора между Планшем и Жаненом. Неудивительно, что Бальзак, не имевший иных средств к существованию, кроме литературных заработков, стал одним из активных членов основанного в 1838 году Общества литераторов, созданного именно для того, чтобы отстаивать права авторов на получение платы за свой интеллектуальный труд и, в частности, защищать литераторов от контрафакторов [Prassoloff 1990: 171–173][46].

Право литераторов не стыдиться требовать достойной оплаты за свой труд отстаивали порой и люди, сами не так сильно заинтересованные в литературных гонорарах; ср., например, мнение политического деятеля, депутата и с 1846 года члена Французской академии Шарля де Ремюза, высказанное в статье «О духе литературы в эпоху Реставрации и после 1830 года»:

Нынешнюю литературу обвиняют в меркантильности и в приверженности к импровизации. Упрек не лишен оснований; однако его следует адресовать отнюдь не только тем, к кому его обращают. Писателям наскучило видеть, как все ремесла приносят прибыль, кроме ремесел умственных; понятно, что они пожелали взять реванш и представить свои патенты на финансовое благородство. В самом деле, соблазн был слишком велик. Промышленность, благодаря размаху своих операций, изощренности своих расчетов, быть может даже благодаря умению набивать цену не только своей продукции, но и самой себе, играет в современных обществах главную роль. Нынче она ведет к почестям. Почему же в таком случае талант не может вести к богатству? Право, очень смешно слышать, как общество упрекает литературу в том, что она сделалась промышленной. А само общество? А политики – разве они не поступают точно так же? [Rémusat 1847: 499; то же: Querelle 1999: 252].

Еще одна попытка снять противоречие между творчеством и финансами, между смыслами и деньгами, между сакрализованным романтическим поэтом и литератором, зарабатывающим себе на жизнь, сочувственно описана в романе «Отверженные» (ч. 3, кн. 5, гл. 1), где Виктор Гюго даже предложил для поденного литературного труда оригинальный термин «литература-книготорговля» [Vaillant 1986; Gleize, Rosa 2003][47].

Наконец, в конце века, в 1880 году, Эмиль Золя выступил с очень серьезной концептуальной статьей в защиту финансовой обеспеченности литераторов как залога их независимости [Zola 1880; рус. пер.: Золя 1966]. Полемизируя с Сент-Бёвом как самым ярким глашатаем устаревшего взгляда на соотношение творчества и денег, Золя показывает все выгоды нового положения вещей, при котором человек пишущий и печатающийся освобождается от унизительной необходимости искать протекции богачей, поскольку получает достойную плату за свой литературный труд.

Однако такие случаи оправдания и даже воспевания «товарно-денежных» отношений в литературе для XIX столетия скорее исключение, чем правило; гораздо чаще писатель, который пишет «для денег», подвергается осуждению; ему противопоставляется гений, который презирает подобные формы зависимости от публики и издателей (но при этом имеет какой-то иной источник дохода: наследство, правительственные субсидии, академическую пенсию и т. д.)[48].

Наметив пунктирно ход дискуссий о промышленной, или торговой, литературе от 1830‐х до 1880‐х годов, возвратимся назад, к рубежу 1820–1830‐х годов.

Обсуждение (и осуждение) этой литературы началось во Франции, как видно из приведенных выше дат, в середине и конце 1830‐х годов, причем Сент-Бёв – подчеркнем это – утверждает, что прежде, в эпоху Реставрации, корыстные литературные аппетиты не выставлялись напоказ, даже компиляторы вдохновлялись некими идеалами, обнажились же эти процессы только после Июльской революции, когда профессионализация литературного труда привела к злокозненной «меркантилизации» литературы. То обстоятельство, что Сент-Бёв специально подчеркивает чистоту и бескорыстие литературных отношений в эпоху Реставрации, вполне понятно: сам он в это время состоял членом «Сенакля» – группы возвышенных молодых литераторов, группировавшихся вокруг Виктора Гюго, и сочинял новаторские драматические стихи от имени вымышленного поэта Жозефа Делорма: ему не было дела до того, что происходит в «торгово-промышленной» сфере.

Другие авторы, писавшие на эту тему, хотя и с противоположных позиций, также называют датой осознания «торгово-промышленного» аспекта литературы конец 1830‐х – начало 1840‐х годов. Огюст Лакруа в книге «О современном состоянии литературы и книжной торговли во Франции» (1842) констатирует:

Еще совсем недавно книга представляла для читателя не более чем отвлеченный плод ума; ни материальную, ни коммерческую сторону дела он в расчет не принимал. Смешать идею прибыли с идеей философической или литературной показалось бы ему чудовищной аномалией. Его мысль переносилась напрямую из кабинета автора в мастерскую печатника [Lacroix 1842: 15].

Такая периодизация носит не только субъективный, но и вполне объективный характер; именно 1830 год исследователи отношений между писателями, издателями и читателями называют рубежной датой, после которой начали развиваться все те процессы, которые достигли своего полного развития к концу XIX века: совершенствование полиграфической промышленности, позволяющее печатать книги за меньшую цену большими тиражами, появление огромного числа периодических изданий, позволяющих начинающим литераторам в той или иной степени зарабатывать себе на жизнь литературным трудом, превращение писательства в «профессию, ничем не отличающуюся от всех прочих профессий» [Charles 1990: 165], учащение конфликтов между «умом» и «материей», между писателем и издателем[49]. Причем поскольку «ум» по определению мог защитить себя более красноречиво, чем «материя», то и апологий сочинительства ради искусства известно куда больше, чем апологий сочинительства ради денег. А миф о несчастном поэте, сложившийся ко второй половине XVIII века и связывающий литературное величие со страданием, вел, соответственно, к установлению корреляции между посредственностью и литературным успехом – отсюда многочисленные художественные произведения о страдающих гениях и благоденствующих бездарностях [Brissette 2008]. Не случайно Виктор Гюго, к концу Июльской монархии заработавший литературным трудом огромные богатства, охотно представлял себя в старинном амплуа несчастного поэта [см.: Brissette 2005; David 2006: 131].

Тем любопытнее опубликованный еще в эпоху Реставрации, в 1829 году, «Кодекс литератора и журналиста» [Raisson 1829], автор которого, ничуть не скрывая «торгового» аспекта литературного ремесла и даже, наоборот, в свойственном кодексам игриво-провокативном стиле выставляя его на первый план, рассказывает о сочинительстве исключительно как о коммерции и способе заработать на жизнь и даже разбогатеть. Между упомянутым выше серьезным манифестом Золя и шутовскими кодексами 1820‐х годов – дистанция огромного размера, не только хронологическая, но и содержательная, и тем не менее в лице Рессона у Золя находится своего рода предшественник[50].

«Кодекс литератора и журналиста» как пример преимущественного внимания именно к «торговой литературе» коротко упомянут в статье А. Глиноэра [Glinoer 2009: 4]. Кроме того, Рессон поставлен в параллель с Сент-Бёвом в совместном переиздании «Кодекса литератора» и статьи «О промышленной литературе» [Raisson 2008] и в статье Мари-Бенедикт Дьетельм [Raisson 2013: 35]. Однако вообще исследователи темы «Литература и деньги» о Рессоне практически не вспоминают.

Между тем кодексы не только издавались прежде всего ради прибыли, но и нередко содержали метатекстуальные пассажи, обнажавшие меркантильные цели их авторов. О том же охотно писали рецензенты (рецензии эти по большей части неподписанные, и нередко их писали сами сочинители кодексов).

Так, автор рецензии на «Гражданский кодекс», напечатанной 23 мая 1828 года в газете «Фигаро», указывает, что общие правила учтивости, изложенные в этом кодексе, вечны и пригодятся не только сегодняшним людям, но и их внукам, но, поскольку книги, предназначенные только для потомков, не найдут сбыта сегодня и будут, к невыгоде книгопродавца, пылиться на складах, автор кодекса включил в него также и правила поведения, так сказать, сиюминутные. Благодаря этому «Кодекс» может достичь сразу двух целей: доставить автору славу, а книгопродавцу – успешную торговую спекуляцию. Кодексы вообще, по определению Патриcии Бодуэн, представляют собой учебники для карьеристов, трактаты о покорении мира [Raisson 2008: 28; Baudoiun 2009: 38].

Что же касается «Кодекса литератора и журналиста», то его автор объявляет об этой цели в самых первых строках предисловия и сразу принимается развивать во всех подробностях свою заветную мысль о литературе как прежде всего и по преимуществу источнике заработка. В предисловии он пишет:

Каждый живет своим ремеслом, и литераторы или художники ничем не отличаются от всех прочих; конечно, Гомер просил подаяния, зато Вольтер заработал сто тысяч ливров ренты, и это не помешало ему считаться столь же великим гением.

Так вот, юные авторы, остерегайтесь прислушиваться к ложному тщеславию, которое постоянно внушает вам: «Отделяйте поклонение Музам от поклонения Плутусу. Вдохновение требует свободы, оно бежит того, кто алчет денежного воздаяния». Быть может, прежде эти софизмы были правдивы, нынче же они совершенно неуместны. Век наш слишком положительный, чтобы руководствоваться подобными рассуждениями. Благодаря прогрессу политической экономии нынче каждый знает, что прекрасно лишь то, что может быть обращено в звонкую монету. Будьте нищим, и вы прослываете болваном; умейте заработать своим пером неплохой доход, и каждый оценит ваш гений по вашему состоянию, а там недалеко и до места в Академии. <…>

В 1829 году автор обязан быть человеком любезным, чтобы заработать много денег; прежде чем помышлять о славе, ему надобно позаботиться о богатстве. Правда, я уже слышу, как не один юный гений, все еще погруженный в свой «Gradus»[51], но уже мечтающий о славе, восклицает, пробежав несколько страниц моего предисловия: «Этот мнимый наставник литераторов не думает ни о чем, кроме денег!.. Отринем его коварные советы; Музы не столь продажны!»

Ах, друг мой, оглянитесь вокруг, прошу вас, и скажите, что нынче не продается? Воин, конечно, не должен думать ни о чем, кроме славы; он проливает кровь ради отечества не за деньги. Тем не менее скажите мне, дитя, разве хоть один маршал Франции, принимая маршальский жезл, не согласился принять также и сорок тысяч франков, причитающихся ему вместе с этим почетным знаком отличия? Разве хоть один герой, награжденный крестом, пусть даже самым блестящим, отказался от сопутствующей ему пенсии? Наконец, разве хоть один несчастный солдат отверг кров и стол в Доме Инвалидов?

Профессия защитника вдов и сирот пользуется огромным уважением; однако разве хоть один адвокат облачился бы в мантию и явился во Дворец правосудия, не будь ему обещан гонорар? Те, кто умеет лечить людей, достойны еще большего почтения; заслуги наследников Эскулапа стоят, как часто говорится, дороже любых денег; однако разве найдется среди современных Гиппократов хоть один, кто бы не сочетал с почестями выгоду? Разве хоть один богач, исцеленный от воспаления легких или катара, не получил затем счет от врача?

<…> Коль скоро все на нашей земле получают плату за свои труды, отчего же литературе оставаться единственным занятием, обрекающим своих служителей на голодную смерть? Этого допустить невозможно. А если уж литераторам полагается плата, пусть лучше она будет не жалкой, а щедрой: именно ради этого и написана наша книга.

Мы отлично знаем, что, проповедуя литераторам любовь к богатству, мы ломимся в открытую дверь; поэтому спешим заметить, что обращаемся мы не к опытным практикам литературного дела, а к юным новичкам, которым ложные идеи, усвоенные на школьной скамье, не дают высвободиться из пелен. Пусть эти юнцы изучат наш кодекс, и им станет ясно, что литература – почтенное ремесло, ремесло, которое позволяет не просто жить, но жить безбедно и которому можно научиться, как и любому другому ремеслу в сфере промышленности [Raisson 1829: III–IV, VI–VIII, IX–Х].

В первой главе «Слово к читателю» Рессон продолжает развивать те же идеи, причем подчеркивает, что его книга не имеет ничего общего с обсуждением вопросов чисто литературных:

Не подумайте, почтенные читатели, что мы располагаем с помощью наших наставлений сообщить гений или даже талант литераторам, не получившим этих счастливых даров от природы. Мы не намерены даже касаться вопросов искусства и определять, какими дорогами хороший вкус предписывает следовать и каких опасностей велит избегать. Мы не станем ничего говорить ни о классиках, ни о романтиках. Мы не станем собирать воедино правила Аристотеля, Лонгина или еще каких-нибудь риторов, чтобы указать, кого из них надобно почитать, а кого – презирать [Ibid.: 11–12].

Вместо храма Парнаса, резюмирует Рессон, мы проложим дорогу в храм Фортуны.

Далее автор «Кодекса» (совершенно по той же модели, что и через полвека после него Золя) предпринимает экскурс в прошлое и подчеркивает коренное отличие литературы ушедших веков от современной: вплоть до Революции литераторы жили подаянием или наградами от меценатов, хотя в принципе книгопечатание даровало им возможность сделаться независимыми фабрикантами:

Мы не хотим сказать, что литераторы и по сей день не получают места, пенсии и награды, посвящая свои сочинения духовникам или любовницам короля, министрам, супрефектам или биржевым игрокам; но эти приятные плоды посвящений нынче представляют собой лишь дополнения к доходу наших авторов, тогда как до изобретения книгопечатания они составляли весь их доход целиком. <…>

Французская революция, среди прочих своих многочисленных благодеяний, вселила во все классы общества потребность в чтении, которая поставила торговлю книгами выше всех прочих отраслей торговли и снабдила постоянными клиентами все роды литературы. Предложение здесь столь обширно и разнообразно, что сбыть свой товар при известной опытности может даже посредственность [Ibid.: 15–17].

Правда, в галерее сатирических портретов Рессона есть и такие персонажи, которые практикуют архаические формы зарабатывания литературой. Их Рессон описывает без всякого сочувствия. Например, главу «Лауреат» он начинает с признания, что «хотя в девятнадцатом веке почти все литераторы имеют дело только с книгопродавцем и публикой, находятся еще и сейчас такие, которые, не надеясь разбогатеть на продаже своих творений, предпочитают, как в добрые старые времена абсолютной монархии, основывать свое благосостояние на дарах государей и подарках вельмож» [Ibid.: 56][52]. А для этого недостаточно просто кропать скверные вирши, необходимо вращаться в нужных кругах и скрывать там свои истинные убеждения. Эту ситуацию Рессон демонстрирует на примере персонажа по имени Сент-Джеймс. В дружеских беседах этот автор демонстрирует знание Шиллера, Шекспира и Гёте (все трое – кумиры романтиков), а своих покровителей академиков именует исключительно «эти старые болваны», но на публике не появляется без Буало под мышкой и Лагарпа в кармане (эти двое – законодатели-классики). Так же действуют Писатель-монархист и Писатель-либерал; разница лишь в том, что один пресмыкается перед покровителями-монархистами, а другой ищет покровительства либералов. Причем оба одинаково беспринципны и остаются в том или ином лагере по чистой случайности, только из карьеризма. Так, молодой человек, в прошлом исповедовавший либеральные убеждения, но понявший, что они на плохом счету у властей, и потому записавшийся в богомольное Общество душеполезной словесности, в ответ на недоуменные расспросы старого приятеля признается: «Лишь только я получу возможность делать карьеру, объявив себя либералом, я немедленно расстанусь с этими людьми [членами Общества]; им будет стыдно оттого, что они так легко обманулись на мой счет» [Raisson 1829: 120].

Однако главная тема книги – не старые, а новые формы литературной деятельности. Рессон ведет разговор о «торговой литературе»; он ставит перед собой цель рассмотреть литературную деятельность «как ремесло, а не как искусство, как средство преуспеть, а не как средство прославиться» [Ibid.: 17]:

Мы рассмотрим поочередно различные виды прибыльных литературных занятий; мы исследуем предоставляемые ими возможности добиться успеха и способы их усовершенствования; в особенности же большую услугу мы располагаем оказать сословию столь же почтенному, сколь и многочисленному, вот каким образом – мы подсчитаем выручку и укажем, как ее увеличить [Ibid.: 17–18].

Рессон выполняет свои обещания и дает тем, кто хочет зарабатывать на жизнь литературой, конкретные рекомендации. Таковы, например, указания для водевилистов:

Водевиль состоит из двадцати – двадцати двух сцен и около трех десятков куплетов, из которых хороши должны быть семь-восемь, хороший же куплет – это такой, который кончается остротой. С учетом этого проницательный читатель легко догадается, что для сочинения всякого водевиля довольно, чтобы три-четыре сотрудника, собравшись за завтраком, придумали каждый по две остроты; это означает, что готовы хорошие куплеты, а если готовы хорошие куплеты, значит, готов и весь водевиль. После этого нужно сочинить пикантное название, изобрести роль для модного актера, а потом несколько каламбуров и лацци. После этого самый слабый член шайки, иначе говоря, самый серьезный, сочиняет на основании того, что придумали его собратья, план пьесы. В сценарий помещают все шутки, вдохновленные шампанским, – и вот водевиль готов. Он наверняка будет иметь успех, особенно если один из соучастников знаком с каким-нибудь модным дельцом от литературы [Ibid.: 28–29][53].

Не менее конкретны указания, каким должен следовать сочинитель краткого исторического обзора:

Выберите наименее длинную историю интересующей вас страны; подсчитайте количество страниц; затем прикиньте, сколько страниц требуется вам; сравните эти числа; предположим, получится пропорция 1:5. Теперь превратите каждые пять страниц оригинала в одну страницу вашего сочинения и постарайтесь заканчивать каждый абзац антитезой – и вот вам ваш исторический обзор.

То же самое может быть отнесено и к автору учебников. Нет такого предмета, о котором не было бы написано множество страниц, всякий учебник – не что иное, как выжимка из предшествующих толстых трактатов. Итак, при сочинении учебника литератор должен действовать так же, как и при сочинении исторического обзора. Главное в его работе – помнить о литературной пропорции: предшествующий трактат относится к нынешнему как пять к одному [Ibid.: 34–35].

В главе, специально посвященной компиляциям, Рессон подробно объясняет, как действует, например, компилятор, избравший полем своей деятельности историю. Сначала Огюст (герой этой главы) нарезал куски из трудов различных историков и выдал в свет «Лучшие страницы истории Франции». За этой книгой последовали «Лучшие страницы истории Англии» и «Лучшие страницы истории Испании»; но не следует думать, что после «Лучших страниц истории Японии и Патагонии» Огюст остановился. После этого он взялся за французских историков XVII века и выдал «Роллена для юношества», «Вели для юношества», «Верто для юношества»[54], но и на этом не остановился и выпустил «Роллена для барышень», «Роллена для подростков», «Роллена для детей», а потом проделал то же самое со всеми остальными историками. Последнее его сочинение называется «Мораль истории Франции». Он обещает, что за этой книгой последуют «Морали истории» всех стран мира [Raisson 1829: 197–198].

Заметим, что эта, казалось бы, карикатурная картина не так далека от действительности, как могло бы показаться; по другому поводу мне пришлось изучить библиографию реального компилятора середины XIX века по имени Жюст-Жан-Этьенн Руа (1794–1872). Так вот, этот неутомимый труженик пера представлен в каталоге Национальной библиотеки Франции 1449 позициями, в число которых входят истории Англии, Германии, России и Испании, Алжира и Египта, едва ли не всех королей Франции, Жанны д’Арк и Расина, Боссюэ и Фенелона, Тюренна и Вобана, Марии-Терезии и Марии-Антуанетты, Наполеона, войны в Италии в 1859 году и революции в Англии в 1688 году, французских колоний, тамплиеров, Соединенных Штатов Америки и т. д., и т. п.[55]

Рессон не только дает рекомендации по сочинению книг в разных жанрах, но и описывает выгодные литературные и окололитературные профессии. Первый в этом ряду – литературный маклер, человек, который «имеет право зваться литератором, хотя не написал ни единой строчки» (сейчас мы бы назвали его литературным агентом). Исследователи сходятся на том, что этой фигуре автор «Кодекса литератора», кто бы он ни был, придал черты Рессона, настоящего литературного импресарио. Это, кстати, может служить доказательством причастности реального Рессона к сочинению данной книги если не в роли автора, то уж наверняка в роли прототипа и вдохновителя. Появление такой профессии – тоже следствие коммерциализации и «индустриализации» словесности:

Прежде литератор занимался сочинительством; сегодня этим дело не ограничивается: мало закончить сочинение, нужно еще отыскать способ его продать, а в этом деле человеку, у которого нет ничего, кроме таланта, успеть нелегко. Книгопродавец без большой охоты решается на спекуляцию, которая наверняка потребует от него немалых трат, но совсем не наверняка принесет барыш; если воспользоваться выражением тривиальным, но принятым среди профессионалов, книгопродавцы всегда опасаются остаться на бобах.

Литературный маклер – это <…> посредник между двумя классами: литераторами и книгопродавцами; он сводит их друг с другом и дает им возможность заключать сделки, от которых и сам получает барыш. Он может не уметь писать, но обязан уметь говорить – говорить долго, говорить много и соблазнять покупателей. Он должен заводить связи с редакциями всех газет, обедать с главным редактором, завтракать с сотрудниками, а порой даже пить с приказчиками. Он подчинил себе листки всех направлений, а это, естественно, сводит его с книгопродавцами всех классов, всех рангов, а также и с большинством литераторов. В глазах первых он слывет выдающимся журналистом и литератором; в глазах вторых – книгопродавцем-маклером, который хоть и не имеет патента, но умеет находить деньги для оплаты талантов: каждый из них ищет его помощи, все они зарабатывают благодаря ему, а он зарабатывает благодаря им [Ibid.: 38–40].

А вот литератор-негоциант, чье ремесло «состоит не в том, чтобы создавать произведение, но в том, чтобы сбывать то, что уже произведено; его капитал заключается не в уме и не в идеях, но в ловкости и расторопности» (Ibid.: 48). Методы его работы Рессон демонстрирует на примере некоего Робера, который, приехав в Париж из провинции учиться праву, не примкнул ни к одной из противоборствующих партий, но завязал сношения с представителями каждой из них; не остановился он и на определенном жанре литературы; он зарабатывает на всех сразу:

Стоит разгореться интересной полемике по поводу последних политических событий, как Робер резюмирует ее в брошюре, а поскольку читатели брошюр все сплошь либералы, он окрашивает свое сочинение в либеральные тона; стоит войти в моду некоей методе обучения, он излагает ее основы в учебнике, а чтобы ее одобрил Университет, сообщает ей религиозную и монархическую форму, способную привлечь людей благомыслящих. Вообще начиная с философического трактата и кончая поваренной книгой нет такой темы, которую бы Робер не обработал и на которой бы не заработал. Редко какое из его сочинений не выходит несколькими изданиями, и слава его только ширится [Raisson 1829: 50–51].

Но ремесло литератора-негоцианта не ограничивается сочинением книги, способной принести большой доход. Успех надо готовить, и Рессон опять-таки объясняет, как это делается:

Не успеет Робер вычитать последние гранки своей новой книги, как у него уже готовы три десятка более или менее длинных статей о ней. В них новый шедевр расхваливают на разные лады, в зависимости от его направления. Для монархического успеха Робер именует себя полным именем, для успеха либерального пользуется инициалами. Приготовившись к делу таким образом, он отправляется к журналистам; он знает слабую сторону каждого из них. Одному нужно польстить, другого – долго упрашивать, третий смягчается, только когда выпьет: Робер идет навстречу любым вкусам; он добивается от каждого журналиста согласия написать статью – и тотчас вручает каждому ту, какую заблаговременно приготовил сам. Все они возвещают о выходе сочинения одного из наших самых выдающихся юных литераторов; но, если речь идет о брошюре, «Конституционная» станет превозносить ее за патриотизм и талант, а «Ежедневная», напротив, станет сожалеть о том, что даровитый автор не разделяет ее убеждений; зато если дело идет об учебнике, «Ежедневная» примется расхваливать набожность и благонравие автора, а «Конституционная» признает, что люди, подобные г-ну Роберу, делают честь той партии, к которой принадлежат [Ibid.: 52–53][56].

И далее Рессон продолжает перечень ухищрений, на которые идет «негоциант» ради того, чтобы увидеть в печати желаемые похвалы своему творению: например, покидает в полночь приятную компанию и бежит в редакцию прочесть гранки и вписать в них еще несколько лестных слов, которых номинальному автору рецензии видеть не следовало, поскольку они могли бы показаться ему чересчур хвалебными. «Вот как добиваются успеха, вот как взращивают собственную репутацию, вот как превращают литературу в прибыльное ремесло», – нравоучительно резюмирует автор «Кодекса литератора и журналиста» [Ibid.: 54]. Притом Робер – человек скромный; он поставил своей целью зарабатывать в день 30 франков, и если видит, что цель достигнута, дальше не идет, но и заработать меньше тоже себе не позволяет. «Берите пример с этой четкой организации труда, юноши, и успех вам обеспечен!» [Ibid.: 55].

Рессон описывает выгоды литературной работы в разных жанрах и указывает для каждого из них особые плюсы и минусы, особые «маленькие хитрости». Он приводит рецепты, могущие пригодиться творцам мелодрам и нравоописательных романов, авторам остросюжетных романов и романов исторических, сочинителям поддельных мемуаров и скандальных биографий, парламентским журналистам и театральным критикам; подсказывает, как переиздавать одно и то же сочинение пять раз под разными названиями, как торговать своим знаменитым именем и как зарабатывать выпуском маленькой литературной газеты[57].

Рекомендации для каждого жанра и каждой отрасли литературы особые, однако Рессон специально подчеркивает, что вообще литератор, пишущий для заработка, не должен ограничиваться каким-либо одним жанром; при необходимости он может и должен использовать их все до единого:

Кому не случалось читать в газете объявлений о том, что мадемуазель Жюли или г-н Бастьен ищут места прислуги за все? В тех же самых словах следовало бы объявлять о своих притязаниях господам такому-то и такому-то, если бы литераторы начали предлагать свои услуги через газету объявлений [Raisson 1829: 36].

Рессон даже предполагает (правда, не без издевки), что

в наш век безостановочного совершенствования очень скоро мы увидим на дверях наших гениев элегантные таблички, на которых будет выведено золотыми буквами: Г-н ***, литератор, изготавливает газеты, романы, исторические труды, театральные пьесы, учебники, биографии, стихи для конфетных оберток, песни для свадеб и крестин, а также все остальное по требованию; цены самые умеренные.

По приведенным цитатам нетрудно увидеть, что Рессон почти постоянно балансирует на грани между похвалами торговой литературе и сатирическими выпадами против ее представителей[58]; однако похвалы все-таки перевешивают, и насмешки не мешают Рессону завершить свой кодекс настоящим гимном сочинениям, изготовленным на продажу:

Мы исследовали один за другим разные классы литераторов и показали, какие возможности открывает им современное состояние общества. В этом и состояла наша цель. Быть может, найдутся восторженные поэты или щепетильные литераторы, которые сочтут, что мы унижаем первое из искусств, сближая его с оплачиваемым ремеслом; но многочисленный разряд почтенных господ, которые обеспечивают себе порядочное существование литературным промыслом, будет нам благодарен за то, что мы указали ему некоторые новые возможности и, можно сказать, облегчили дорогу к законному обогащению. И если верно, что священник питается от алтаря, разве не будет еще вернее применить эту аксиому к литературным профессиям? Жрец муз, литератор передает их дары жадной до них публике: разве не справедливо, чтобы он получил за это часть того золота, которое публика растрачивает на удовольствия менее благородные и менее великие?

Всякая продукция, какова бы ни была ее природа, обретает истинную ценность в тот момент, когда ее покупают. Поэтому пора перестать думать, что компилятор, чья компиляция хорошо продается, – не более чем паразит, живущий чужими трудами. Он производит товар куда более ценный, чем поэт, все творения которого расходятся на обертки. Его компиляция – это ценность, ценность, которую он создал и которая принадлежит ему одному. Похожий на пчелу, он составил свое творение из всего самого совершенного, что нашлось в творениях других; тем не менее все, что он произвел, является его собственностью.

Конечно, бескорыстие – вещь хорошая, и не нам ее бранить; но каждому надлежит жить своим трудом, и мы стремились лишь к одному – указать тем, кто избрал себе самую благородную профессию, способ сделать ее также и профессией самой доходной [Ibid.: 251–253].

И, чтобы читатели хорошо усвоили его главную мысль, Рессон приводит в конце книги «Общее правило»:

В наш век деньги есть вещь необходимая, а потому не следует пренебрегать талантом… зарабатывать их в большом количестве [Raisson 1829: 254].

Разумеется, рессоновский «Кодекс» можно прочесть исключительно как сатиру на развращенные литературные нравы и даже как протест против несправедливой ситуации, при которой гений голодает, а ловкая бездарность купается в деньгах; именно так его интерпретирует в предисловии к новейшему переизданию Патрисия Бодуэн [Raisson 2008: 41–44].

Однако, как мне представляется, гораздо интереснее другое прочтение «Кодекса литератора и журналиста», позволяющее увидеть, что в иронической и ернической форме Рессон предугадывает то оправдание литературы как профессии и средства заработка, которым в последующие десятилетия занялись мыслители основательные и степенные.

«Кодекс литератора и журналиста» – реплика в споре, высказанная в тот момент, когда спор этот, в сущности, еще не начался, и именно поэтому, вероятно, его редко упоминают исследователи этого спора[59]; серьезные люди не принимали в расчет буффонаду Рессона, панегирик презренной «промышленной литературе», выполненный в полном соответствии с заявленными там принципами – ради того, чтобы заработать деньги. Должно было пройти полвека, чтобы манифест великого Эмиля Золя во многом повторил тезисы глумливого компилятора Ораса-Наполеона Рессона.

УДАЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ НЕУДАЧНОГО СВАТОВСТВА

Н. И. ТУРГЕНЕВ В АНГЛИИ (1829–1830)

Николай Иванович Тургенев (1789–1871), экономист и политический мыслитель, был в 1810‐х – начале 1820‐х годов не только чиновником высокого ранга, но и членом тайных обществ – Союза благоденствия (в 1818–1822 годах) и Северного общества (1822–1823). В конце марта 1824 года он взял отпуск и выехал на лечение за границу. Во время восстания 14 декабря 1825 года он находился в Париже; в январе 1826 года, будучи в Эдинбурге (см.: [Тургенев 2001: 87]), он узнал, что привлечен к следствию по делу о восстании. Вице-канцлер Нессельроде от имени императора потребовал от Тургенева явиться на суд «в качестве обвиняемого в участии в восстании» (Там же). Тургенев явиться отказался, сначала устно, а потом, по требованию поверенного в делах России в Англии И. А. Потемкина, письменно. Поверенному между тем предписывалось, в случае отказа, известить английский кабинет о том, «каким людям предоставляет он убежище!». И в самом деле, впоследствии Тургенев узнал, что его выдачи в мае 1826 года просили у государственного секретаря Великобритании по иностранным делам Джорджа Каннинга, но тот в ответ на ноту, требовавшую выдачи Тургенева, лишь подтвердил получение этой бумаги, никак не ответив на ее содержание (см.: [Тургенев 2001: 88, 678]); до этого российский посол в Англии Х. А. Ливен конфиденциально просил Каннинга о выдаче Тургенева, сначала устно, а потом письменно, но всякий раз получал письменный отказ.

В России Тургенев был заочно приговорен к смертной казни, которая была императором конфирмована в пожизненные каторжные работы; поэтому он остался в Англии и всячески убеждал своего брата Александра Ивановича и самого себя, что с Россией у него отныне нет ничего общего и возвращаться туда он не хочет и не намерен. 20 июля 1826 года он пишет из Лондона брату Сергею, предвидя, что тому иметь брата, осужденного в России, «будет, конечно, неприятно»:

В жизни есть много других гораздо важнейших причин печалиться. И между сими причинами одна покрывает все прочие: несчастное положение крепостных людей в России! [Тургенев 1901: 239].

14 мая 1826 года из Эдинбурга уверяет брата Александра:

…для меня все кончилось, и я должен расстаться с Россиею. Объявленный однажды преступником, что я могу делать в России во всех возможных обстоятельствах? Ничего и никогда [Тургенев 1901: 244–245].

21 августа 1826 года обращается к нему же из Лондона:

Я расстался с Россиею и, судя по предубеждению против меня, не могу туда возвратиться ни в каком случае. Где нравственная обязанность возвратиться туда, где меня почитают злодеем? [Тургенев 1901: 251].

31 августа 1826 года продолжает из Чельтенгама:

На всякое оправдание мне будут говорить: чего он хочет? Он не явился к суду и тем добровольно лишил себя и средств оправдания, и всякого права на милость. Итак: qu’on n’en parle plus![60]. На это мне отвечать нечего. Я не явился. Болезнь, в столь теперь важном деле, не может быть достаточною причиною неявки. И как мне кажется, что в сем отношении conditio sine qua non[61] всякого оправдания есть: предложение с моей стороны явиться немедленно на каторгу [Тургенев 1901: 253].

9 ноября 1826 года Николай пишет Александру из Лондона: «Я едва ли даже желаю милости. Справедливости не ожидаю. Условий никаких не приму» ([Тургенев 1901: 259]; здесь и далее слова, выделенные авторами, набраны курсивом), а 22 января 1827 года продолжает оттуда же:

Я бы и при возможности возвратиться в Россию не поехал бы туда. А предлагать явиться или делать то, вследствие чего могут требовать моего возвращения, я и не могу и не хочу. Мне и здесь хорошо [Тургенев 1901: 262–263].

Николай Тургенев и в объяснительных записках, касающихся его причастности к тайным обществам, и в письмах к брату Александру постоянно настаивал на том, что свое участие в обществе ограничивал разговорами, а в момент «возмущения» вообще уже более года как жил вне России; больше того, он подчеркивал, что вообще вся деятельность общества сводилась исключительно к разговорам и потому он мало ею интересовался, поскольку его главной и единственной целью оставалось уничтожение крепостного рабства. В письме к Александру из Лондона от 7 июля 1826 года он сформулировал это так:

Дело освобождения крестьян было для меня всегда священнейшим. Оно было единственною целью моей жизни. И даже до такой степени, что не будучи, конечно, врагом конституций, я никогда не думал, что сии последние могут быть нашею потребностию прежде важного, святого и неизбежного рано или поздно освобождения крестьян. Я помню, что некоторые весьма добрые и почтенные люди, почитая меня большим либералом, удивлялись, что либеральность моя ограничивалась пожеланием свободы гражданской <а не политической. – В. М.> [Тургенев 1901: 247].

Виновным Тургенев себя ощущал только в неявке на суд. Однако в 1826–1827 годах он постоянно убеждает самого себя и брата Александра Ивановича, что являться ему ни в коем случае не следует:

…могут отвечать: явись. А я, если б и хотел, не должен являться. Это противно нравственному достоинству человека. Покоряться добровольно несправедливости по крайней мере так же противно нравственности, как и быть самому несправедливым (22 января 1827 года; [Тургенев 1901: 265]);

Самое вероятное из ваших предположений есть: «явись». Этот ответ необходимо предупредить, ибо я не могу и точно не должен являться ни в каком случае (26 марта 1827 года; [Тургенев 1901: 273]).

Тем не менее Жуковский и Александр Тургенев продолжали делать попытки добиться для Николая хотя бы права безопасно проживать на континенте. Они активизировали свои усилия весной – летом 1829 года; реакция императора поначалу казалась благоприятной, затем через Бенкендорфа Александру Ивановичу был передан решительный отказ, а затем внезапно ситуация по видимости вновь изменилась к лучшему. 30 января 1830 года Жуковский триумфально сообщил Александру Тургеневу, что государыня «именем государя» передала ему, что, если его брат «se trouve innocent, qu’il vienne lui-même se livrer à la générosité de l’Empereur; il saura lui rendre justice»[62] [Дубровин 1902: 71]. Александр Иванович получил письмо только 29 марта 1830 года [см.: Дубровин 1902: 83] и тотчас сообщил его текст брату, который 6 апреля отвечал, что в таком случае он обязан явиться, ибо в противном случае считал бы себя обесчещенным [см.: Дубровин 1902: 83]. Однако довольно скоро выяснилось, что Жуковский неверно понял слова императора и что речь идет не о вызове на суд и возможности оправдания, а только об «изменении участи без уничтожения осудившего его приговора» [Дубровин 1902: 94]; в позднейшем пересказе П. А. Вяземского Николай I отвечал Жуковскому: «Если спрашиваешь меня как императора, скажу: нужно. Если спрашиваешь меня как частного человека, то скажу: лучше ему не возвращаться» [Вяземский 1882: 413]. Итак, хотя братья готовились к поездке Николая Ивановича в Россию и даже заказали французскому юристу О.‐Ш. Ренуару записку с анализом пунктов обвинения и их опровержением (она была окончена в мае 1830 года), в конечном счете поездка не состоялась и Николай Тургенев остался в Англии. Тем временем в июле 1830 года во Франции произошла революция, и если прежнее правительство эпохи Реставрации непременно выдало бы «государственного преступника» России, то правительство Луи-Филиппа, как довольно скоро выяснилось, относилось к изгнанникам, в том числе и из России, гораздо более благосклонно, и в сентябре 1831 года Николай Тургенев перебрался во Францию (см.: ПД. Ф. 309. № 231. Л. 38; далее все ссылки на этот фонд даются с указанием только единицы хранения и листа), а российский император этому не препятствовал.

Такова в максимально кратком изложении внешняя канва этого периода биографии Н. И. Тургенева[63]. Разумеется, стремление Тургенева вернуться в Россию на суд объяснялось прежде всего желанием избавиться от тяготившего его клейма государственного преступника, которое позорило его и представляло для него огромную психологическую проблему. Сам он был уверен, что ни в чем не замешан, но другие этой уверенности разделить не могли. Я имею в виду даже не декабристов, которые продолжали считать Тургенева членом тайных обществ и потому впоследствии были недовольны картиной, нарисованной им в книге 1847 года «Россия и русские» (см.: [Тургенев 2001: 647–648]), но современников-европейцев. Уже переехав во Францию, Николай, в отличие от своего брата Александра, знакомого едва ли не со всеми сколько-нибудь заметными литераторами, философами и политическими деятелями Европы, не общался почти ни с кем. Конечно, этому способствовал его замкнутый характер, о котором дает представление, например, отрывок из письма брату из Парижа от 2 февраля 1832 года:

Газеты говорят, что весь Париж об этом[64] толковал сегодня. – Я этого не заметил, ибо ни с кем не толковал. Говорят, что заговорщики хотели ворваться во дворец во время бала [Архив 1921: 406].

Под пером Александра Ивановича такие слова представить совершенно невозможно; он бы «потолковал» непременно, и не с одним собеседником. Но уединенный образ жизни Николая Ивановича имел и другую причину: изгнанник боялся, что люди провластной направленности сами не захотят иметь с ним дело, а оппозиционные республиканцы, напротив, захотят его причислить к своим сторонникам, хотя этого вовсе не хочет он сам. 13 февраля 1832 года он писал брату из Парижа:

Я предпочитаю Париж Лондону только потому, что здесь здоровье мое лучше, нежели там. Мои привычки, вкусы скорее заставили бы меня жить в Англии, нежели во Франции. Заманки Парижские, для молодых людей сильные, для меня не существуют. Знакомств, связей я никаких здесь не имею. К тому же мое политическое положение здесь для меня затруднительнее, нежели в Лондоне. Там, ежели бы я хотел делать знакомства, я мог бы. Здесь – с кем? Здесь две партии: с одною для меня было бы невозможно, en ma qualité de réfugié[65], быть знакому, ибо сия партия réfugiés не знает; с другою, которая знается с réfugiés, я знакомиться не хочу. Обществ, как в Англии, где политика ни во что не входит, здесь нет. И куда бы я ни явился – я попал бы в список разных родов Réfugiés: Итальянцев, Поляков, Гишпанцев, кои забавляют от времени до времени разного рода декламациями и публикациями в газетах на счет Правительств и даже иногда содействием в смешных свалках (émeutes) на улицах. Думая об этом сериозно, я даже вижу для себя совершенную необходимость не только не ездить здесь в общество, но даже не делать индивидуальных знакомств. Vous êtes Réfugié? – Oui. – Donc vous êtes des nôtres? – Non. – De quoi êtes-vous donc? – Je n’en sais rien![66] Вот вопросы и ответы, кои необходимо были бы, при всяком знакомстве, сделаны и даны мною [Архив 1921: 411].

Итак, клеймо государственного преступника тяготило Николая Тургенева, но поначалу он не намеревался хлопотать о явке на «пересуд». Однако весной 1830 года он изменил свою точку зрения. Причиной этого, как уже было сказано и как явствует из давно опубликованных писем, было в первую очередь попечение о собственной чести. В мемуарной части своей книги «Россия и русские» (1847) Тургенев называет еще несколько мотивов, побудивших его принять решение о возвращении в Россию: помимо стремления доказать свою невиновность, желание облегчить участь «других лиц, которых этот приговор ставил в тяжелое положение» (имеется в виду брат Александр), даже надежда, что отмена его приговора, «быть может, благодетельно отразится и на других осужденных» [Тургенев 2001: 168–169]. Однако еще одного мотива, о котором можно узнать из неопубликованной части переписки братьев и их старинного друга князя Петра Борисовича Козловского, Николай Иванович не называет. Этот мотив – попытка жениться на англичанке.

Братьев Николая и Александра Тургеневых связывали отношения тем более близкие, что в 1827 году они лишились младшего брата Сергея, подававшего большие надежды дипломата, который был так потрясен приговором брату Николаю, что потерял рассудок и скончался в возрасте 35 лет. Николай в письмах постоянно пытался уверить Александра, что был бы совершенно спокоен за себя, если бы не мысль, что он расстроил карьеру Александра. Александр, со своей стороны, переживал за Николая и, поскольку сам не мог находиться при нем постоянно, мечтал женить брата, чтобы тот не тосковал в одиночестве; мотивировку эту он сформулировал позже, в сентябре 1833 года, в письме к Вяземскому:

По всей вероятности, через месяц или более я буду свободен, и главное дело в жизни брата решится. Он не будет один, и мое присутствие будет ему только приятно, но он и без меня будет находить, с кем разделять жизнь [Архив 1921: 332–333].

Николай Иванович и сам охотно бы женился, однако найти ему невесту было непросто. Мешали административные сложности; в том же сентябре 1833 года по поводу женитьбы в Швейцарии Александр Иванович писал П. А. Вяземскому:

Затруднения – и большие – только в возможности, по его положению, совершить гражданские акты, ибо законы на сей случай очень строги, а подкупить здесь ни попов, ни гражданских чиновников нельзя [Архив 1921: 333].

Имелось и другое препятствие: Николай Тургенев предъявлял к потенциальной невесте строгие требования. «Для меня красота в женщине есть необходимость», – писал он брату 29 марта 1833 года (№ 231. Л. 201 об.).

Традиционно считается, что в жизни Николая Ивановича была только одна женщина – Клара Виарис, на которой он женился 12 октября 1833 года в Женеве. Мнение это укоренено настолько глубоко, что в указателе шестого выпуска «Архива братьев Тургеневых», где помещены отрывки писем Николая Ивановича к брату 1832 года, имеется своеобразный «кентавр»: «Visconti, рожд. de Viaris» [Архив 1921: 512]. Составитель указателя Н. К. Кульман исходил из того, что в тексте письма г-жа Висконти названа «сестрой невесты». Между тем это письмо датировано 1 февраля 1832 года, а тогда Клара Виарис еще не была невестой Тургенева[67]. Николай Иванович пишет здесь о другой, английской невесте, имя которой в работах о нем практически нигде не упоминается. Исключение составляет мой собственный доклад на Седьмых Эйдельмановских чтениях 1997 года, кратко изложенный в моем отчете о конференции, опубликованном в журнале «Знание – сила» (1997. № 11)[68]. Мне известны две лаконичные ссылки на него в научной литературе: в статье С. В. Житомирской, где коротко упомянут «матримониальный подтекст» инициативы Н. И. Тургенева по возвращению на «пересуд» [Тургенев 2001: 680], и в статье Андреаса Шёнле, где мой доклад пересказан чуть более подробно, с упоминанием имени «английской невесты» [Шёнле 2021: 63]. Но больше нигде об этом эпизоде не говорится (см.: [Ларионова 2019: 331–334]). И поскольку мой давний доклад так и остался неопубликованным, в этой статье я постараюсь с опорой на архивные документы изложить все, что известно о первой попытке Николая Тургенева жениться.

История эта началась в 1829 году, когда Николай Иванович жил в Англии, в городе Чельтенгам (в современной транскрипции Челтнем, курортный город в графстве Глостершир), и его давний знакомец князь Петр Борисович Козловский (1783–1840), также в этот момент живший в Чельтенгаме (в переписке братьев Тургеневых он регулярно именуется «чельтенгамским приятелем»), нашел ему невесту: дочь помещика Питера Харвея Лоуэлла (Ловеля в транскрипции XIX века) Гарриет (Генриетту) Лоуэлл, жившую в поместье Коул-Парк (Cole Park) в соседнем с Глостерширом графстве Уилтшир. Козловский был знаком с этой семьей, потому что сам был влюблен в сестру Гарриет – Френсис-Сару, урожд. Лоуэлл (1804–1883), с 1825 года жену итальянца графа Эмилио Гвидобони-Висконти (ту самую упомянутую выше «сестру невесты»). Г-жа Висконти мало знакома российским исследователям, но зато хорошо известна французским бальзаковедам, поскольку была для Бальзака, который познакомился с ней в феврале 1835 года в Париже, возлюбленной, другом, кредитором; «Саре» Бальзак посвятил роман «Беатриса» (1839)[69]. Собственно говоря, о характере отношений Бальзака с той, которую он именовал на итальянский манер Contessa (графиня), судить довольно сложно, поскольку из их переписки сохранилось лишь одно письмо графини, посвященное финансовым делам ее мужа, и две короткие записки Бальзака [Balzac 1960–1969: 3, 242–246; 5, 335, 889], остальная же их переписка неизвестна; в 1875 году на прямой вопрос издателя Мишеля Леви графиня сухо ответила, что письмами великого писателя не располагает. Что же касается князя Козловского, то он интересует бальзаковедов лишь как отец Софьи Козловской (Софки), которая подолгу жила в доме г-жи Висконти в Версале, познакомилась там с Бальзаком и оставила его весьма выразительный словесный портрет в письме к отцу [Бальзак 1986: 230–231]; между тем, судя по неизданной переписке братьев Тургеневых и письмам самого Козловского, князь задолго до Бальзака подпал под обаяние госпожи Висконти и испытывал к ней очень сильное чувство. Александр Тургенев докладывал брату 12 июня 1830 года из Парижа:

Вчера же получил я письмо от Лабенского[70] из Лондона: он пишет о Козловском, что тот возвращается в Чельтенгам, où il est enchaîné aux pieds d’une fière beauté qui décide de l’emploi de ses jours et du lieu de sa résidence[71] (№ 314. Л. 89)[72].

Эта гордая чельтенгамская красавица – не кто иная, как г-жа Висконти. И именно с ее сестрой Гарриет Козловский познакомил Николая Тургенева в надежде на грядущую женитьбу. Трудности на этом пути ждали Тургенева и его «свата» не только со стороны невесты, но и со стороны жениха, характер которого не слишком располагал к завоеванию женских сердец. В июне 1830 года, когда стало окончательно ясно, что дело с английской невестой не выгорело, Козловский тем не менее удовлетворенно писал Александру Тургеневу:

И в этом деле, хотя оно нам и не удалось, не совсем мы время потеряли. Брат ваш убедился, что деликатный и возвышенный характер может в самых невыгодных обстоятельствах действовать на сердце женщины, и женщины молодой и прекрасной. Сие убеждение не токмо лестно для самолюбия, но должно со временем дать ему некоторое самоуверение, в котором у него всегда был большой недостаток. Поведение его в течение всего дела было чисто и благородно: он ничего не скрывал и совсем не дурачился, что женихи в сорок лет обыкновенно делают. Итак, и тут право не худо и со временем будет иметь свою полезную сторону (№ 232. Л. 135–135 об.).

Правда, Николай Иванович даже после знакомства с Гарриет Лоуэлл смотрел на перспективу собственной женитьбы скорее пессимистически. 30 января 1830 года он писал брату:

Вы пишете, что осудили себя на безбрачие. Если безбрачное положение согласно вашим желаниям, чему я, с моими мнениями на сей счет, трудно могу верить, то беды в этом нет. Я хоть и не люблю безбрачие, но, хладнокровно рассуждая, не вижу, чтобы представилась мне возможность переменить это состояние. А старость у нас уже на носу. Еще лет 20, и все на сей земле будет для нас кончено – а это самый отдаленный срок по вероятностям жизни человеческой. Где прожить и как это огромное время, по крайней мере для меня будет все равно. Если останусь в моем холостом положении, это, как я и выше сказал, вероятно – хоть эта вероятность и неприятная (№ 232. Л. 81).

Тем не менее одиночество тяготило Николая Ивановича, а сестра г-жи Висконти произвела на него весьма благоприятное впечатление, и он стал ухаживать и свататься. Дело шло с переменным успехом.

30 декабря 1829 года Николай Иванович докладывал брату:

К<озловский> удивлялся занимательности и интересу ваших писем. Чего в них подлинно нет! Вы там[73] более живете с англичанами, нежели я здесь. Иногда хотелось бы иметь здесь какое-нибудь надежное знакомство. Но это здесь трудно было бы и не для меня, с ними мудрено нарочно знакомиться. К<озловски>й многих здесь знает, но это знакомство тоже шляпочное. <…> Что вы имеете в виду в Париже? Для чего не говорите, кто и что? Cela ne mène à rien[74]. <…> Мы так много в Чельтенгаме болтаем об этом (и я думаю, нигде более Чельтенгама о сих вещах не говорят), что это стало для нас совсем обыкновенным предметом разговора. О нашей красавице разносятся здесь различные слухи: одни говорят, что она замуж вышла за жениха, с которым поехала в Лондон; другие, что она ему там отказала, что, однако, невероятно и должно быть есть выдумка толпы невест, еще не нашедших для себя того, чего ищут (№ 232. Л. 69 об.).

Однако к апрелю дело продвинулось так далеко, что Николай Иванович попросил у отца Гарриет ее руки, но получил отказ. 6 апреля 1830 года он объясняет брату:

Я писал вам из Бата о моих намерениях: предложение было сделано и имело такой же успех, как и другие предложения, другими прежде деланные: отказ. Но главная причина отказа была в моем качестве иностранца: отец не любит ничего иностранного; особливо с тех пор, как одна дочь его вышла за итальянца (с ними мы туда и ездили). Может быть, это препятствие было бы не непреодолимо со временем. Но вот ein Strich durch die Rechnung[75]! – ваше письмо и мой ответ[76]! Обстоятельства, в которые я был поставлен в Бате, конечно, не облегчили для меня сего ответа. Если б это знали, то готовность моя явиться могла бы иметь un mérite tout particulier[77]. Если б я думал только о позитивных выгодах ежедневной жизни, то я бы не так легко решился. Le mal est fait[78]. Я опубликован был в Европе заговорщиком. Мне за 40 лет. Планов на будущность не имею и иметь не могу. К светской жизни не расположен и не способен. Путешествовать и охоты нет, и здоровье не позволяет. Мог бы остальную треть жизни (les farces n’étant qu’en trois actes[79]) в мире и тишине прожить в каком-нибудь трактире. Позитивных или материальных выгод оправдание мне не даст. А невыгод куча и до оправдания. Весьма легко может случиться, что меня арестуют тотчас по приезде в Россию, хотя, кажется, свободно являющегося к суду и можно бы без опасения оставить на свободе. Статься может, что и государю представят, что приличие требует моего осуждения, ссылки, и пр., и пр. Несмотря на все это, я еду на верную гибель или беду. 20 лет житья в Англии для меня легче 20 дней сидения в крепости [Дубровин 1902: 85].

Тем не менее общение с г-жой Висконти и ее сестрой продолжалось, о чем свидетельствует письмо Николая Ивановича брату из Чельтенгама от 18 апреля 1830 года:

Мы сегодня собираемся за город. К<озловски>й сочинил эту party. С нами едет гр<аф> Висконти с женою (те самые, с которыми мы ездили в Бат), и адмирал, и Lady Гульд, тетка жены Висконти и моей красавицы. Мы поедем за шесть миль отсюда, взяв с собою обед и вино. Эта Madame Висконти очень добрая, умная и хорошая собою женщина; только годом старше моей квакерши (я называю ее так за ее скромность, доброту и пр.). Вчера мы были ввечеру на party, где и М-me V<isconti> была. Поутру, гуляя с леди Гульд, мы зашли в лавку, где я увидел эстамп, портрет женский, необычайно похожий на мою, купили его и отдали Mme V<isconti>. По вечеру она сказала мне: Я возвращу вам портрет и только скажу, что, если бы от меня зависело, то я дала бы вам от всего сердца и оригинал. Она едет с мужем на 2 года в Италию. Она ожидает сюда на несколько дней свою сестру из Бата, дабы вместе ехать в деревню к отцу и матери. Имя отца Ловель, старик – country-gentleman в Вальтшире… (№ 232. Л. 110 об.).

Описание приятных забав продолжается 20 апреля 1830 года:

Все были веселы. Старик адмирал Гульд (бывший с Нельсоном в сражении при Ниле) говорит, что никогда не встречал более приятного человека, как К<озловски>й. Вчера я был у них ввечеру на small-party. К<озловски>й хотел ходить, но болел в жару в комнате и там не был. Я играл в beauté[80] с милою и умною Mme Visconti (№ 232. Л. 111 об.).

И 24 апреля:

Вчера мы опять были на party вместе. А завтра, несмотря на неверную погоду, опять собираемся, с обедом, за город. К<озловски>й поедет в Лондон 4 или 5 мая. Висконти поедет в деревню к ее отцу и матери около 6. Я, может быть, съезжу туда к ней на день – это только 27 миль и увижу мою – т. е. мою только по моему желанию. К несчастию, моего одностороннего желания недостаточно (№ 232. Л. 114).

Одновременно обсуждается поездка Александра Ивановича из Парижа в Петербург для хлопот по поводу возможной явки Николая Ивановича в Петербург. 1 мая 1830 года Николай Иванович пишет брату из Чельтенгама:

Если (чего я не ожидаю, но на всякий случай) вы найдете, что мне не должно являться, то напишите (адресуя к Mrs Hague, 16, Warw. Street) следующее: «Я согласен на твою женитьбу». Но прежде подумайте, что эти слова навсегда остановят меня в Англии. Если же найдете, что явиться мне выгодно, то об этом можно говорить открыто, но, для большей очевидности, прибавьте: «Простись с Mrs Hague». Если не скажете ни того, ни другого, то я пойму, что вы сами ничего не знаете и явлюсь при первом порыве (№ 232. Л. 116 об.).

10 мая 1830 года Николай Иванович рисует брату чельтенгамскую идиллию:

Вчера мы провели вечер у Висконти, приятно. Моя красавица была ласкова по обыкновению своему; но не более. Впрочем, и мудрено было бы им иметь какое-нибудь позитивное мнение обо мне. Они знают, что я еду в Россию для суда и пр. Но истинного положения и моего дела и меня лично они не знают, и растолковать этого им невозможно; ибо ничего не поняли бы (№ 232. Л. 119 об.).

Тем не менее Тургенев явно связывает свои матримониальные планы с планами «пересуда» в России. Это же сформулировал Козловский в недатированном письме к Александру Ивановичу:

Из него <Николая Тургенева> ни тебя, ни меня не сделаешь; ему нужен по его мнению только семейственный уголок; по-моему, и государственная деятельность: и для того, и для другого очищение или прощение необходимо (№ 232. Л. 138–138 об.).

Больше того, Николай Иванович надеется совместить поездку в Россию с женитьбой в Англии; 15 мая 1830 года из Чельтенгама он наставляет брата, который должен поскорее отправиться «разведать» обстановку:

Вы можете также им <в Петербурге> сказать, что я уверен, что Государь не только меня оправдает, но позволит возвратиться, хотя и на время, в Англию, для дела сериозного для меня лично, т. е. для женитьбы (или для попытки женитьбы) (№ 232. Л. 120).

Меж тем ухаживание за Гарриет продолжается. 18 мая 1830 года Тургенев рисует брату очередные идиллические картины:

Я возил семейство Висконти и ее сестру в Gloster обедать. День был прекрасный, и я провел его самым приятным образом. Вчера был у них ввечеру. Сегодня везу их обедать в Swip-Cottages, миль в семи отсюда. Обед везу с собою. В четверг везу их в Мальберг, 25 миль, где пробудем дня два. Если б вы видели, как добра и притом как хороша (хотя и не в моем вкусе) сестра В<искон>ти, то не подивились бы, что мне с ними приятно. Если б мое дело кончилось хорошо, то я начинаю думать, что и здесь был бы успех. Но еще третьего дни говорила, как ей трудно было даже в Чельтенгам выпроситься у отца, она говорила между прочим, что он ничего иностранного не любит, на континенте и т. п. Ее, как видно, отец любит особенно. Да и мудрено не любить (№ 232. Л. 121).

Одно «дело» (женитьба) прочно увязывается в уме Николая Ивановича с другим – оправданием в России.

Однако внезапно ситуация меняется коренным образом. 19 мая 1830 года Александр Иванович сообщает брату о полученном им письме Жуковского, дезавуирующем упомянутое выше оптимистическое известие от 30 января о согласии императора «отдать справедливость» Николаю Тургеневу:

Вот копия письма Жуковского: «22 апреля. Брат ни под каким видом ездить не должен – вот главное. Нынче по почте послал я к тебе письмо, заключающее короткий ответ на твои письма. Этот ответ поразит тебя так же, как он поразил и меня. Надеюсь на Бога, что он придет вовремя и что Николай еще не покинул своего безопасного убежища: это было бы и для меня таким же несчастием, как и для него» (№ 314. Л. 61 об.).

От этого письма Александр Иванович вздохнул с облегчением: «И с плеч или лучше с души моей как гора свалилась, и я спокоен, и ты не поедешь в Россию» (Там же).

В подробном письме Жуковский винился в своей ошибке и объяснял, отчего она произошла:

Я не понял слов государя, переданных мне императрицею, и дал им слишком обширное значение. В них не заключалось никакого вызова на суд и на оправдание, ибо в этом отношении для брата все кончено, и он нового суда ни ожидать, ни требовать не вправе, и государь его ему не даст. Если бы брат явился и безусловно предал себя великодушию государя, то его величество решил бы тогда сам, какое существование могло бы быть дано ему, осужденному в России, без уничтожения осудившего его приговора. Таков был истинный смысл сказанного мне ответа [Дубровин 1902: 93–94].

Однако неудача в деле пересуда и оправдания не заставила Александра Ивановича отказаться от надежды женить брата на Гарриет Лоуэлл. В его майских-июньских письмах к Николаю Ивановичу на эту тему видна та готовность посвятить свою жизнь и свое состояние благополучию брата, которая отличала все действия Александра Ивановича в последующие полтора десятка лет вплоть до самой его кончины в 1845 году.

25 мая 1830 года он пишет Николаю Ивановичу:

Я все думаю о твоих теперешних обстоятельствах. <…> Нельзя ли рассказать им, чрез Козловского, твоего положения, уважения, коим ты и в России пользуешься и только враждебного, явного и старинного, как кажется, неблаговоления государя, дав им почувствовать, что ты от этого в фортуне и в общем мнении ничего не теряешь и не имеешь нужды в России, а от меня имеешь акт, что все тебе и твоим достанется, ибо все будет в таком случае немедленно обращено в капитал. Я бы поехал нарочно в Россию, продал имение и перевел все на твое имя, оставив аренду (№ 314. Л. 72).

В начале июня кажется, что мечты о женитьбе Николая Ивановича вот-вот осуществятся.

3 июня 1830 года Александр Иванович, только получивший от брата сообщение, что невеста уже согласна (хотя отец еще согласия не дал), пишет восторженно:

Я еще слишком взволнован и в жизни еще не бывал так счастлив! <…> Ты как-то совестишься предо мною, что я не счастливец; я бы за себя не мог никогда так радоваться, да не мог бы так и ручаться за себя, что буду достоин такого счастья. Я не остаюсь и не останусь при том же, у меня будет цель в жизни, я буду жить для тебя и для нее и для твоих. Я бы и одно спокойствие твое почел счастием: что же теперь? Я готов всем и все простить, если только твое счастие устоит, совершится над тобою. Куда ты меня увлек? из П<етер>бурга – в Париж. От деятельности беспутной к жизни ума и души, а теперь к чувству, к ощущению такому, с каким я и знаком не бывал. Мое дело теперь копить деньги – и молиться. Но все еще не решено. Отец не дал еще позволения. Если он и затруднится теперь, то я не отчаиваюсь, ибо она согласна, и время может смягчить его (№ 314. Л. 83 об.).

На следующий день, 4 июня 1830 года, Александр Иванович продолжает обсуждать с братом хозяйственные дела и обдумывает способы примирить коммерческий интерес с ответственностью за судьбы крестьян:

Я полагаю, что у нас уже и теперь более, нежели 190 т<ысяч> капитала в Москве <…> кроме займа по залогу имения и следов<ательно>, весь капитал немедленно к тебе перевести можно. На что он мне? И зачем ему в Москве оставаться? Обдумай хорошенько, ехать ли мне в Россию? Я готов и полагаю, что если приеду туда после нескольких месяцев, то гнев на нас простынет и немного утихнет; но не лучше ли устроить Жих<ареву> без меня продажу деревень? Хотя, впрочем, я сегодня писал к нему, что продать в частные руки я желал бы при себе, дабы знать, кому и с какими наследниками продано будет[81]. Это единственный казус, в коем я ему не совсем верю. Но как и я угадаю нравственность будущего, юного поколения? – Ты должен поступать холоднее моего в твоих отношениях, но не упускать из рук счастия для соображений и для трудных в твоем положении переговоров. Нельзя ли выписать Козловского для переговоров, нельзя ли чрез другого определить условия? Здесь, где также условия приводятся по прозаической части прежде в известность, это обыкновенно чрез других делается. Может быть, и Висконти тебе полезен быть может. <…> Поцелуй и за меня ручки у Гарриеты (№ 314. Л. 83а–83а об.).

Та же тема развивается в письмах 10 и 11 июня 1830 года. 10 июня Александр Иванович пишет:

Сию минуту получаю твой № 62. Оно устрашило меня твоим упрямством: ты никак не хочешь понять, что для меня нет и не может быть всегдашнего блаженства, как твое, что я тогда только успокоюсь, буду иметь цель жизни и надежду жить иногда с тобою, как увижу тебя счастливо женатым. С чего ты взял, что у тебя только 600 ф<унтов> с<терлингов> дохода? Зачем было не написать к отцу так, как я предлагал тебе, просил тебя? Я уверен, что ты и 1000 ф<унтов> с<терлингов> будешь иметь ежегодного дохода. <…> Я буду все переводить к тебе и на твое имя. <…> Я все еще надеюсь, что получив мой № 19, ты что-нибудь иное скажешь в письме к отцу о доходе, но страшусь, что оно уже придет после ее отъезда <из Чельтенгама> и она не узнает о нем прежде, нежели будет говорить с отцом. Ты мог бы написать к ней или к тетке, дабы они сказали истину о твоих доходах. Да и о политических отношениях напрасно представлять все в невыгодном виде; надобно было доказать им только, что, вследствие сего положения, ты не желаешь оставить Англии. Что им до русского приговора, когда и здесь он нимало бы не повредил тебе! (№ 314. Л. 86–87).

Продолжение следует 11 июня; примечательны трогательные рассуждения Александра Тургенева, который старается уверить брата, что, расставшись с большей частью своего состояния, он, Александр, только выиграет:

Я не понимаю, как мог ты так худо рассчитать доход твой и как не принял в счет все, что тебе отпишется от продажи имения. <…> Неужели ты не заметил, что я не могу прожить более, нежели проживаю, и что, перестав покупать книги, ибо некуда с ними деваться, – и я более читаю, нежели покупаю, – я и подавно не знаю, куда девать деньги? Как же мне не находить единственное утешение, единственное употребление нашим доходам в устройстве твоих дел? Если бы твое дело было устроено, то я бы тогда только и за экономические дела принялся и, сколько умею, не упустил бы ничего, чтобы увеличить доходы. Ты, главное, забываешь, что мне уже 47 лет и что я ни образа жизни, ни положения переменить не могу, да и не должен; ибо через 2–3 года мне будет – полвека! Но остальная жизнь могла бы еще быть и для меня очень занимательна, если бы я мог хлопотать о твоих прозаических делах: это бы нимало не помешало мне приятно, нравственно доживать век, не отказывая себе ни в чем, но с умеренностью в прихотях, необходимою и для моего здоровья. Я чувствую, что если б я давал себе часто волю, напр<имер> в обедах, и не ходил бы пешком, а имел бы экипажи, как в П<етер>бурге, то и болезни п<етер>бургские бы возвратились, кои с Карлсбадом и с теперешним образом жизни исчезли. <…> Если они узнают мое истинное намерение, то они охотнее сделают связь с людьми, коих правила им будут порукою, что дочь без куска хлеба ни в каком случае не останется. <…> Не можно ли чрез Козловского дать им знать о моих намерениях, о моих желаниях, о твердой и непреложной воле моей жить для тебя, прочить тебе и никому более и что мне самому о себе и помышлять уже поздно, да и склонности мои все – к холостой жизни и что желаю только иметь одну цель в жизни: накопить сколько можно для тебя. <…> Пожалуйста, не увеличивай препятствий и религией. Какой ты грек? И по рассудку, да скоро и по привычке мы будем протестантами; я люблю нашу церковь, как любят воспоминания молодости, старый родительский дом, как люблю Москву, но это еще не есть быть греком или любить все московское и, напр., рабов ее; так-то мы и к греческой церкви принадлежим, и, следовательно, мы не греки и не римляне[82], а, вероятно, христиане, следовательно, по правилам протестантизма ближе к нему, нежели к греческому православию. Ты можешь не входить в протестантизм формально, но не должен отрекаться от оного, ко вреду своему и соблазну ее, к соблазну отца ее. <…> Ради Бога, если еще время, то напиши к Висконти, к ней, что достаток будет, что ты политикою, а не законом осужден, что честные люди и в России, и здесь все тебе отдают справедливость. <…> Устрой свое счастие и мое, конечно, более нежели твое собственное, – твоим счастием, и тогда все забудем. Я не постигаю другой жизни для себя, как в чужих краях, и только на время могу съездить в Россию для окончательного устройства дел (№ 314. Л. 87–88)[83].

Отец Лоуэлл отдать дочь за чужестранца, да еще столь сомнительного статуса, предсказуемо отказался; 18 июня 1830 года Александр Иванович в Париже узнал об этом из письма Козловского и делится с братом своими впечатлениями:

Что мне сказать тебе? Всю неделю я страшился за результат письма твоего к отцу, но письмо твое было неожиданно. Я бы думал, что нужно еще сделать попытку, написать к Висконти от имени Козловского и по моему настоянию, упомянув о сем настоянии в письме Козловского, что ты не можешь быть почитаем иностранцем, ибо не можешь, да и не желаешь оставлять Англии, по крайней мере пока жизнь отца продлится, ты, конечно, не оставишь Англии, что <…> политическое твое состояние нимало не вредит детям-англичанам, а напротив, должно еще более удостоверить Висконти в твоем укоренении в Англии. Если нужен от меня акт, то я готов написать его, по вашему указанию. Если есть, как я вижу, ее согласие, то как терять надежду? Я буду ожидать твоего ответа. <…> Не могу расстаться с этою надеждою и как сестру уже полюбил Гарриету. Твердость души спасет тебя, но я желаю тебе счастья (№ 314. Л. 90 об.).

Упомянутое письмо Козловского – это, по-видимому, недатированное письмо, в котором князь пытается утешить Александра Ивановича замысловатыми доводами из серии «зелен виноград»:

Теперь слово о свадьбе. В этом деле, как и в другом[84], я только действовал по его[85] мановениям, но с тою разницею, что в первом в душе моей, без всякого ограничения, я с ним во всем соглашался, но в сем последнем желал бы может быть иного. Нет сомнения, что выбор его был хорош: девушка прекрасная, умная, добрая; но приданого нет, а по моему мнению, кто женится на агличанке <sic!> и хочет всегда жить в Англии и сделать из сыновей агличан, тот или должен быть сам очень богат или взять приданое какое-нибудь за женою. Сие общее правило еще вяще относится к иностранцу, ибо агличане посредством своих связей кой-как детей своих употребляют, а иностранцу надобно иметь достаток, не токмо для того чтобы жить, но и оставить детям такую независимость, которая утешила бы их в той ничтожности, которую иностранное имя и неизвестность отца, не имевшего с Итона и с Оксфорда связей по дружбе, если не по родству, соделают для них неизбежною, а эта ничтожность здесь ужасна, и ужаснее для молодого человека хорошо воспитанного, чем для негодяя. По моему мнению, аглинская невеста без тысячи или по крайней мере 600 фунтов ежегодного дохода приданого не соделает постоянного счастия, если дети должны быть необходимо агличане (№ 232. Л. 134 об.–135).

Александр Иванович тем не менее в тот же день, 18 июня 1830 года, написал Козловскому ответ, где настаивал на продолжении хлопот и подсказывал, что именно тот должен сообщить отцу невесты, чтобы его переубедить:

Хотя и не во всем с тобой согласен, милый Козловский, но не менее благодарен за твою дружбу. Прочти то, что я сегодня пишу к брату о возобновлении и о средствах оного. Я думаю, тебе легко и прилично было бы это сделать словесно или письменно, чрез Висконти. Конечно, хорошо было бы иметь жену с доходом, но как думать об этом, когда и нашего достаточно для житья скромного, но не бедного! Брат все делает так, как бы и я должен был жениться, не помышляя, что мне 47 лет, что мне некуда, да и некогда уже копить для себя, оставлять часть доходов без употребления и пр., между тем как бы вся жизнь моя путным и полезным образом могла быть употреблена на устроение его капиталов нашими и теми, кои нам от родственницы достаться могут. И как предполагать, что он оставит Англию? Разве тогда, когда многое на континенте, то есть у нас переменится и когда верно уже старика отца в живых не будет. Можно актом удостоверить его, что брат не оставит Англии, да и самая продажа имения, перевод в Англию денег должны бы были в том его удостоверить. Подумайте еще, то есть подумай один ты, ибо деликатность брата не позволит ему и думать о сем, напиши ко мне, и я не прежде выеду из Парижа. Что касается о прежнем деле, то я теперь несравненно спокойнее, я как бы переродился успокоением отказа в суде, коего страшился. И последняя тень какого-то недоразумения или сомнения о неявке исчезла. Брат показал не одну невинность, но и твердость, и храбрость, коей и здесь, и даже наши русские удивляются. Конечно, и в тамошних русских это произведет то же впечатление; но до них ли? О будущем – в сем отношении говорить нечего. Конечно, оно прояснится, и решимость, предложение явиться – многое переменит в образе мыслей, хотя этот образ мыслей более основан, как я слышал, на личной нелюбви к брату Императора. Эта нелюбовь будет, может быть, теперь сильна, но со временем она ослабнет, потухнет, и он в уважении ему не откажет, хотя и в этом уважении пользы большой не будет. Теперь я намерен молчать, ибо и сердце молчит о сем (№ 314. Л. 91).

Впрочем, уже 25 июня 1830 года, по получении письма от брата, Александр Иванович, кажется, смирился с отказом от надежд на брак:

Вчера получил твой № 64 и теперь я спокойнее, видя тебя несколько разочарованного, и усматриваю также, что и тобою, и Козловским, – которого дружбу никогда не забуду, – сделано было все для успеха, но он ни от вас, ни от нее не зависел, ибо и ее характер так же бесхарактерностью, как и отцовский упорством и эгоизмом, непобедим (№ 314. Л. 94 об.).

Козловский же был уверен, что сам сделал для Николая Тургенева все, что мог: «Что от меня зависело и в свадебном, и в попечительном отношении, я не лениво, усердно и бдительно исполнял» (№ 805а3. Л. 5 об.[86]), но полагал, что Александр Иванович сделал еще недостаточно, а потому должен вернуться в Россию и там хлопотать на месте. Все это он подробно объяснял Александру Тургеневу в письме от августа 1830 года:

Доколе братец ваш здесь <в Чельтенгаме> был, я не мог совершенно с искренностию писать к вам, ибо как-то совестился не показывать ему моих писем. Я в душе моей уверен, что он в уме своем так же убежден, как я, что для него и для вас полезно бы было, чтобы вы поехали пожить в России, но единственная деликатность могла заставить его писать противное. Это такая вещь, которая бросается в глаза каждому, и быть не может, чтобы он был в сем ослеплен. Заочно никто и никогда ничего не выпрашивал, а обязанность до последнего издыхания стремиться к благой цели не имеет никаких границ. На месте вы можете найти средства к достижению царского милосердия, каковых себе и представить невозможно. Я ей-богу не понимаю, что вас останавливает. <…> В чужих краях без дела вы ничто, а в России, хотя бы и ничего не делали, вы исполин и для других, и для себя. Подумайте о сем хорошенько и не называйте наслаждениями перемещения бесполезные. Они точно так же приятны, как переваливаться с одного бока на другой. Государь терпеть не может, чтобы люди жили в чужих краях, а от Государя все зависит; все, говорю я, ибо и женитьба иначе <бы> пошла, когда бы не было всех этих проклятых запятых. – Я пишу к вам о сем в последний раз: после моего точного ултимата не скажу ни слова. – Я писал к отцу Ловелю чрез Висконти, который туда поехал; описывал ему ваше великодушное не пожертвование, но приношение брату; говорил, что я об вас обоих думаю; представлял, что вместо 600 будет 1000 фунтов дохода, а может, и более (№ 805а1. Л. 5, 6 об.).

Однако, несмотря на все старания брата и друга, на английской невесте Николай Иванович не женился, и год спустя, 19 июля 1831 года, Козловский, в присущей ему парадоксальной манере резко переменив свое мнение, писал из Эмса неудавшемуся жениху:

Пожалоста, не жалейте о Генриетте. <…> Висконтша вас любит, и очень любит, но и про нее сказать нельзя, как про Карамзина, что она пречувствительной породы. Писатель, а та дура, в письмах хоть бы слово о прошедшем! В Висконтше много преблагородных качеств, наприм<ер> ко мне неизменная дружба и радость быть со мною, все так же, как в Чельтенгаме, показывает порою ту твердость в привязанности, но и она целыми месяцами ко мне не писала, а писавши, наполняла бумагу пустяками. Во всей этой семье какое-то подобострастие, достигающее до бесчувственности. Что ни говори, а живши вместе, основать на таком песке все свое счастье есть вещь совершенно невозможная. Право, я бы лучше на Висконти самом женился! У него выскакивают иногда черты чувствительности италианской, которой во всей Ловельской семье не найдешь и, признайтесь, вообще в агличанах (№ 805а1. Л. 1–1 об.).

Учитывая то, что известно о сердечной привязанности Козловского к «Висконтше», в этих строках можно прочесть скорее обиду после какой-то размолвки, которая долго не продлилась. Во всяком случае, после того как в июле 1832 года г-жа Висконти пережила страшную трагедию: карета, в которой она ехала, опрокинулась, и погибла ее горячо любимая шестилетняя дочь Франсуаза-Элен[87], Козловский переживал это едва ли не тяжелее, чем сама мать девочки. Что же касается дальнейших отношений «Висконтши» с Николаем Тургеневым, то из разрозненных упоминаний понятно, что графиня не прекращала попыток женить русского знакомца.

В сентябре 1831 года Тургенев перебрался из Англии во Францию; в преддверии этого события г-жа Висконти через свою тетку уведомила его, что она очень желает, чтобы он «приехал в Париж или в Versailles (где они живут)» и что у нее есть какие-то планы, с ним связанные. Тургенев, сообщая об этом брату в письме из Лондона от 6 июля 1831 года, оценивал инициативу г-жи Висконти скептически, хотя и был благодарен за доброе мнение о себе:

Вздор! Я удивился этому участию со стороны Mme Visc<onti>, тем более, что вижу по письму ее, что она думает, что я не очень ее жалую. В сем последнем она ошибается, я не не люблю ее, но противное (№ 231. Л. 26–26 об.).

Во Франции Тургенев постоянно общался с семейством Висконти, бывал в их доме в Версале; более того, в тот злополучный день, когда г-жа Висконти потеряла дочь, он ехал с ней в одном экипаже, был потрясен случившимся[88], а потом пытался помочь ей пережить страшный шок. В эту пору он оценивал ее душевные качества очень высоко. 14 июля 1832 года он писал из Версаля брату:

Mme В<исконти> любила дочь свою более всего на свете. <…> Потеряв ее, она, можно сказать, осиротела. <…> Муж добрый и честный человек, но не пара для нее ни по уму, ни по характеру. Маленький сын ее[89] никогда не заменит ей дочери. Она очень умная и необыкновенно добрая женщина. Она не может никогда, ни за что, ни на кого сердиться (№ 231. Л. 126–126 об.)[90].

Еще прежде этой трагедии в разговорах с Николаем Ивановичем Тургеневым г-жа Висконти не раз возвращалась к теме его брака. 1 февраля 1832 года Николай Иванович писал брату из Парижа:

Когда я хотел жениться в Чельтенгаме, я открыто и без всякой утайки объявил отцу, что я был осужден в России на смерть за политические преступления, в коих, однако же, я не почитал себя виновным. <…> Отец, как вы знаете, отказал по причине, что я иностранец. Но недавно, разговаривая с Mme Visconti (сестрою невесты), я мог заметить по словам ее, что на отказ отца содействовало <sic!> и мое положение в отношении к России. Я и тогда это подозревал. Но теперь в этом убедился [Архив 1921: 407].

13 февраля 1832 года Николай Иванович продолжает ту же тему:

Mme Visconti весьма желала, dans le temps[91], моей женитьбы с сестрою. И теперь она, конечно, готова была бы оной содействовать, хотя я и замечаю, что мое политическое положение, здесь более затруднительное, нежели в Англии, где о сих делах менее заботятся, и ей не нравится. Но, кроме доброй воли, она ни в чем содействовать не может: все препятствия в отце, на коего его дети действовать не могут и против воли коего и они ничего не сделают, и я никогда не хотел ничего делать [Архив 1921: 410–411].

Александр Иванович отреагировал на возрождение матримониальной темы очень горячо и сообщил, что желал бы знать:

Нет ли у тебя нового предложения и надежды, при частых свиданиях с Висконти подкрепляемой? И не хотят ли с ее стороны, чтобы ты оправдался или в их глазах или в глазах публики? (№ 350. Л. 108; письмо от 16 февраля 1832 года).

Параллельно уже в начале 1832 года в письмах Александра Ивановича начинает мелькать имя мадемуазель Виарис как потенциальной невесты. 11 января 1832 года он пишет брату из Москвы:

Уж я опять думал, не слишком ли ты уединяешься и не слишком ли мало пользуешься рассеянностями Парижа? <…> Твои частые поездки в Версаль опять дают мне какую-то надежду, но ты сам ни слова об этом не пишешь. – Если нет – то я поеду отыскивать M-lle Viaris (№ 350. Л. 98).

В начале февраля 1832 года продолжает тему: «Мне нужно быть и в Швейц<арии>. И узнать, где и в каком положении та, о которой думал, думая о тебе?» (№ 350. Л. 104), а 29 февраля 1832 года уточняет все еще из Москвы:

M-lle Viaris <…> очень хороша и почти красавица; она только очень худа была, когда я знавал ее, от росту и от слабого здоровья в то время. Не знаю, как можно ее найти было не красавицею. Но мать была очень непригожа, хотя очень умна и добродетельна. Авось отыщу ее в Женеве (№ 350. Л. 111)[92].

Александр Тургенев оказался гораздо более удачливым сватом, чем князь Козловский. С английской невестой у Николая Тургенева дело не сладилось. 20 июня 1832 года Николай Иванович сообщил брату о полученном известии, что сестра Висконти выходит замуж (см.: № 231. Л. 120 об.), а 15 августа 1832 года Гарриет Лоуэлл в самом деле вышла замуж за генерала Уильяма Лавлейса Уолтона (1788–1865).

Что же касается Николая Тургенева, он 12 октября 1833 года женился на «отысканной» Александром Тургеневым в Женеве Кларе Виарис (1814–1891), дочери уроженца Пьемонта Гаэтана (иногда его называют Гастоном, а Клару, на русский манер, Кларой Гастоновной) Виариса, капитана наполеоновской армии, барона Империи. С Кларой, которая родила ему четверых детей, Николай Иванович прожил в счастливом браке четыре десятка лет до самой своей смерти[93], а Александр Иванович, как и обещал в 1830 году, остался холостяком, доставлял брату средства к существованию и считал его семью своей.

В 1834 году Александр Иванович был «высочайше назначен для производства в иностранных государствах ученых изысканий, до российской истории относящихся» (официальный предлог, счастливо совпавший с собственными научными пристрастиями старшего Тургенева; см.: [Хохлова 2022: 6]) и благодаря этому получил право по несколько лет жить во Франции рядом с братом и его семьей; этому его пребыванию в Париже мы обязаны уникальными очерками французской культурной и литературной жизни, которые он при жизни публиковал в русских журналах и которые стараниями М. И. Гиллельсона были изданы в 1964 году в серии «Литературные памятники» под названием «Хроника русского», впервые присвоенным тургеневским эпистолярным отчетам в пушкинском «Современнике».

А если бы Николай Иванович женился на Гарриет Лоуэлл и остался жить в Англии?!

ДНЕВНИК АЛЕКСАНДРА ТУРГЕНЕВА И «ФИЛОСОФИЧЕСКОЕ ПИСЬМО» ЧААДАЕВА

ХРОНИКА МОСКОВСКОГО БЫТА (ПО АРХИВНЫМ МАТЕРИАЛАМ)[94]

Наши представления о многолетних контактах Александра Тургенева и Петра Чаадаева (весьма своеобразной «дружбе-вражде») до сих пор страдают неполнотой. Между тем дневники и эпистолярий Тургенева, обнародованные лишь выборочно, содержат важные сведения о циркуляции первого «Философического письма» (далее ФП-1)[95].

I. Из допечатной истории

Чаадаев начал распространять фрагменты «Философических писем» летом 1831 года, и Тургенев, тогда же прибывший в Россию после пятилетнего отсутствия, ознакомился с рукописью одним из первых. Католический прозелитизм автора был, конечно, чужд протестанту «по рассудку», как аттестовал себя Тургенев [1989: 11], но тем не менее он оценил риторический потенциал чаадаевских текстов, который до некоторой степени искупал их вторичность по отношению к европейской интеллектуальной традиции. 2 июля 1831 года, констатируя в письме младшему брату Николаю в Лондон: «система» Чаадаева «точь-в-точь гр[афа] Мейстера (Ж. де Местра. – В. М., А. О.), модифированная [sic!] чтением немецких писателей»[96], – Тургенев не преминул добавить: «…я нашел много хорошего и для других нового, хотя, впрочем, я и не разделяю мнений его» [Истрин 1913: 21]. Через десять дней, адресуясь к Жуковскому, он облек свой вердикт в форму парадокса: Чаадаев «пишет à la Lamennais, и все чушь, но очень умно» (Русский архив. 1900. № 3. С. 362).

То обстоятельство, что в первой половине 1830‐х годов все попытки хотя бы частично опубликовать переводы «Философических писем» на страницах русских изданий не возымели успеха (см.: [Чаадаев 2010: 652–653]), лишь усиливало стремление автора ввести пролегомены к своей концепции в европейское печатное поле. Тургенев, к тому времени прочно укоренившийся в литературных кругах Парижа, наилучшим образом подходил на роль посредника. Поэтому в начале 1835 года, в очередной раз уезжая из России, он получил от Чаадаева копию французского оригинала ФП-1. Однако Тургенев, часто и с охотой хлопотавший по чужим делам, в данном случае не испытывал энтузиазма. Во-первых, он отдавал себе отчет, что непосредственным участникам и наблюдателям «умственных буйств нашего века»[97] бросилась бы в глаза компилятивная природа чаадаевского опуса. Во-вторых, содействуя публикации текста, который несомненно подпадал под определение «русофобского», брат политического изгнанника, заочно осужденного по делу 14 декабря, принимал на себя определенные риски. Наконец (но не в последнюю очередь), Тургенева отнюдь не прельщала перспектива обслуживать непомерные амбиции «басманного философа»[98].

Новое путешествие Тургенева началось в Австро-Венгрии. В Вене рукопись ФП-1 прочла графиня Розалия Ржевуская, сделавшая «острые» замечания, которые 3–4 марта 1835 года Тургенев переслал Чаадаеву [Азадовский 2008]; в ответном письме от 1/13 мая Чаадаев дезавуировал врученный им самим текст, сообщив, что «в скором времени» пришлет «другой экземпляр» [Чаадаев 2010: 396–397; ориг. по-фр.]. Но еще до того, как новый вариант дошел до адресата (см. письмо от 3 сентября 1835 года), Тургенев в Париже показал старый вариант ФП-1 Пьеру-Симону Балланшу. Имя этого философа было хорошо знакомо Чаадаеву – в его библиотеке сохранились две книги Балланша 1820‐х – начала 1830‐х годов, причем одну из них («Человек без имени» = «L’homme sans nom»), которая посвящена раскаянию члена Конвента, голосовавшего за смерть Людовика XVI, подарил именно Тургенев, начертавший на обложке: «Любезному другу Московскому Ламене П. Я. Чаадаеву. С. П.бург, 1832» [Каталог 2000: 55, № 111][99]. 2 июля Балланш вернул рукопись с короткой запиской, содержавшей этикетные комплименты: «…она доставила мне истинное удовольствие, и я вполне сочувствую ее форме и содержанию» [Заборов 1978: 266; ориг. по-фр.; пер. публикатора].

Сделанную на этой записке надпись Тургенева: «Прошу доставить П. Я. Чаадаеву: он отгадает, о какой рукописи идет речь» [Там же: 267] – разъясняет помета в его дневнике от 13 июля: «Пакет [Дмитрию] Свербееву <…> с письмом Баланша для Чадаева о его рукописи» (№ 305. Л. 91). Удовлетворившись ролью передатчика, Тургенев не счел нужным комментировать данный эпизод, вероятно полагая, что сам факт возвращения манускрипта (о чем было упомянуто в записке) засвидетельствовал отсутствие интереса Балланша к дальнейшей судьбе этого текста.

В письме Чаадаеву, отправленном из Лондона 31 июля 1835 года, Тургенев удостоверил получение сильно запоздавшей эпистолы от 1 мая, а далее среди многого прочего кратко уведомил адресата: «Я послал вам из Парижа записку Балланша» (№ 2681. Л. 3 об.; ориг. по-фр.). И в этой корреспонденции, и в последующих – заметим, что одна из них, от 30 сентября из Парижа, открывалась обращением: «Cher Ballanche-Tchadaeff!» (Там же. Л. 9), – отсутствовали даже намеки на ожидаемое адресатом развитие событий.

Чаадаев, однако, проигнорировал тургеневские недомолвки. В середине или конце ноября 1835 года, откликаясь на лондонское письмо, он призвал приятеля к неуклонному исполнению возложенной на него миссии, значение которой в его глазах теперь чрезвычайно возросло:

Меж тем вы ничего не пишете мне о Балланше. А я, признаться, уже построил на его одобрении целую философию! Не стану, однако, скрывать, что суждение его о моем сочинении чрезвычайно меня удивило: я не имел никаких оснований рассчитывать на его сочувствие, ибо в его руки попал очень скверный экземпляр. Как бы там ни было, в интересах философии вы не должны позволить оборваться узам, которые сами же и помогли завязать [Чаадаев 2010: 408; ориг. по-фр.].

В письме Чаадаеву от 2 мая 1836 года Тургенев закрывает тему:

Вы упрекаете меня за то, что я ничего не пишу вам о Балланше, но что же сказать о нем? Он не делает ничего или почти ничего, ибо статьи в «Le Polonais»[100] не в счет; он стал лентяй и зевака; я видаюсь с ним два-три раза в неделю; он исполнен некоей милой беспечности, которая не внушает никаких надежд насчет его будущности. Он не создаст более ничего значительного. Ему нравится проводить жизнь в обществе Рекамье, Шатобр[иана] и всех прочих, кому приятно его видеть, приятно вместе с ним мыслить вслух обо всех тех явлениях, которые походя задевают душу и ум парижан, не оставляя, однако же, там никаких следов. <…> После Балланша останется лишь несовершенная теория, основанная на столь же несовершенной науке[101]. <…> Напишите ему, он с радостью Вам ответит. Я берусь быть посредником между вами, но когда? (№ 2681. Л. 20; ориг. по-фр.).

Вопрос о том, не является ли одобрительный отзыв Балланша первым шагом к продвижению ФП-1 в печать, как бы снимается с обсуждения: Тургенев утверждает, что от никчемного «лентяя и зеваки» вообще нельзя добиться толку и тем самым никаких «уз», связующих Балланша и Чаадаева, не существует. Нарочитая дискредитация личности и сочинений французского философа[102] позволяет Тургеневу освободить себя от какой-либо ответственности за данное ему поручение, и даже предложение о передаче послания Чаадаева Балланшу – если таковое будет написано – несет печать демонстративной неопределенности: «…но когда?»

Параллельно разворачивалась и другая история. Поздней весной – летом 1835 года, отправляя Тургеневу переработанный вариант ФП-1, Чаадаев заводит речь о конкретном органе парижской печати:

Вот, любезный друг, рукопись, которую я обещал вам послать. Это не что иное, как новый экземпляр того сочинения, которое у вас имеется, но такой, какой можно без стыда представить на суд цивилизованной публики. Прошу вас немедля уведомить меня о его получении. Не стоит объяснять, что я не слишком уверен в его благополучном прибытии, хотя доставить его взялся Мейендорф. Он много раз толковал мне о какой-то «Литературной Франции», где непременно желает меня напечатать. В добрый час. Но что такое эта «Литературная Франция»? <…> Говорят, что это предприятие партийное [Чаадаев 2010: 402; ориг. по-фр.].

В ту пору газета «Литературная Франция» (France littéraire) имела, напротив, репутацию центристской. Авторы проспекта определяли характер публикаций как «ученый, но без абстракций и педантства, литературный, но без приверженности какой-либо школе или доктрине»; газета адресовалась «трудолюбивым ученым, государственным служащим и завсегдатаям большого света», причем подчеркивалось, что среди подписчиков фигурируют жители России, Англии и Америки. Известно, что как раз в 1835 году возникла идея использовать эту газету для прорусской пропаганды[103], и скорее всего, намереваясь приобщить Чаадаева к сотрудничеству с «Литературной Францией», барон Александр Мейендорф[104] подразумевал либо те фрагменты «Философических писем», которые были выдержаны в более умеренном тоне, нежели ФП-1, либо сочинения еще не написанные.

Другое дело, что, имея на руках ФП-1 (новый вариант, который, впрочем, принципиально не отличался от старого), Тургенев рассудил иначе. Ответ на письмо Чаадаева последовал 3 сентября 1835 года:

Пишу вам для того только, чтобы сообщить, что получил ваше письмо с новым экземпляром вашего письма. Еще не знаю покамест, что с ним сделаю, ибо не хочу брать на себя ответственность за его публикацию, притом и «Литературная Франция» не в моем вкусе! Поговорим о сем после (№ 2442. Л. 1–2 об.; ориг. по-фр.).

На этот раз Тургенев прямо отказывается от роли посредника[105], мотивируя свое решение неприязнью к направлению газеты. Впрочем, эта заключительная формулировка опять-таки обусловлена контекстом послания: уже через месяц (в письме от 3 октября 1835 года) Тургенев подробнейшим образом пересказал Чаадаеву статью из свежего номера «Литературной Франции», присовокупив, что этот номер, на его взгляд, «вообще содержит много хорошего» (№ 2681. Л. 11; ориг. по-фр.).

Таким образом, желание Чаадаева предать тиснению оригинальный текст ФП-1 во Франции не осуществилось. Данными относительно письменного или устного объяснения приятелей на эту тему мы не располагаем.

Летом 1836 года Тургенев надолго приехал в Россию. Его записи в московском дневнике фиксируют постоянные контакты с Чаадаевым и его знакомцами:

4 июля. С Норов[ым] к Чадаеву. <…> Разговор о России и пр. (№ 316. Л. 37).

8 июля. У Чадаева: письмо его к Якуш[кину][106] (Там же. Л. 37 об.).

14 июля. У [Ивана] Дмитриева <…>. У него видел Левашова, который через час явился и ко мне: с ним о Чадаеве (Там же. Л. 39 об.).

22 июля. Был в [Английском] клобе <…> за обедом Чад[аев] (Там же. Л. 40 об.).

25 июля. У меня Чадаев (Там же. Л. 41).

До появления публикации перевода ФП-1 в журнале «Телескоп» оставалось менее трех месяцев, но Тургенев мог известиться об этом предприятии как от самого автора, так и по крайней мере от двух лиц, поименованных в его дневнике. Поэту Александру Норову, соседу Чаадаева по имению в Дмитровском уезде, с большой вероятностью приписывают начальный набросок перевода ФП-1 (см.: [Эльзон 1982]), а у Николая и Екатерины Левашовых Чаадаев проводил «почти все вечера», поселившись (в сентябре 1833 года) во флигеле их дома на Басманной [Дельвиг 1930: 216]. Здесь к месту напомнить рассказ Михаила Дмитриева о том, как Екатерина Левашова просила Михаила Дмитриева «уговорить» Чаадаева не издавать ФП-1, потому что опасалась за его судьбу [Дмитриев 1998: 367].

Нашим предположениям противоречит позднейшее свидетельство Тургенева о том, что он узнал о печатании ФП-1 только по приезде из Симбирска, куда поехал в конце июля и где пробыл до начала октября (см. письма Вяземскому от 30 октября и 1 ноября 1836 года [ОА: 3, 345–346]), однако, учитывая тот налет осторожности, которым окрашены его дневник и корреспонденция осенью этого года, мы не склонны доверять этому показанию.

Что касается других коротких знакомых Чаадаева, то известия (или слухи) о предстоящей публикации их, по-видимому, не тревожили. Косвенным тому свидетельством служит переписка Вяземского. В августе – сентябре 1836 года он побывал в Москве, где «видел <…> почти всех, которых видеть хотел», – Чаадаева, Ивана Дмитриева, Михаила Орлова, Александра Раевского [Осповат 1992: 226]; 12 октября, вернувшись в столицу, он не без удовлетворения сообщал Тургеневу в Москву: «…готовлюсь сегодня увидеть его [Чаадаева] в „Телескопе“» [Пушкин 1952: 130].

В этот момент скандал вокруг русского перевода ФП‐1, увидевшего свет 3 октября 1836 года в № 15 журнала «Телескоп»[107], уже наращивал обороты, и Тургенев оказался его активным фигурантом и усердным хроникером.

II. Первые московские толки о публикации в «Телескопе»

Добравшись из Симбирска в Москву 5 октября, Тургенев сразу, по обыкновению, возобновляет дружеские и светские контакты. 7 октября он обедает у Ивана Дмитриева, доживающего свой век в ранге «парнасского судии»: «Прежнее по-прежнему, но оригинальность его всегда интересна» (№ 316. Л. 54 об.). Из 25 оттисков ФП-1, заказанных автором, первый был назначен именно Дмитриеву [Чаадаев 2010: 637], но когда он попал в его распоряжение – мы не знаем. В тот же день Тургенев навещает князя Ивана Гагарина (см.: № 316. Л. 54 об.), у которого мог видеть оттиск ФП-1, назначенный для передачи Пушкину: молодой адепт Чаадаева[108] отъезжал в Петербург 8–9 октября (ср.: [Чаадаев 2010: 637; Летопись 1999: 4, 507]). 7 октября Тургенев «кончил вечер» у Свербеевых (№ 316. Л. 54 об.), ближайших друзей обоих наших героев[109], и, даже если оттиск, приготовленный для Екатерины Свербеевой [Чаадаев 2010: 637], еще был не доставлен, в этом доме несомненно обсуждалась журнальная новинка.

9 октября, снова посетив Свербеевых (в гостях были также славист Юрий Венелин и литератор Николай Павлов), Тургенев оставляет в дневнике короткую запись: «о Чадаеве» (№ 316. Л. 54 об.). Можно предположить, что хозяин дома уже тогда высказал соображение, которое через 20 лет получило законченное оформление в его некрологической статье о Чаадаеве:

Наши переводные статьи, особливо с французского языка, часто оскорбляют читателя излишней яркостью и дисгармонией красок и всегда почти выражают спорные вопросы сильнее и резче, нежели какими кажутся в подлиннике [Свербеев 2014: 523][110].

Оттуда Тургенев направился в хорошо знакомый ему дом генерал-майора Александра Пашкова и его жены Елизаветы, где застал ее свойственника Михаила Орлова[111]. Бывший боевой генерал, один из руководителей «Союза благоденствия», освобожденный от серьезного наказания по делу 14 декабря благодаря заступничеству родного брата[112], он с 1831 года проживал в Москве, где тесно общался с Чаадаевым, впрочем часто расходясь с ним во мнениях (см.: [Боровой 1963: 310]). С Тургеневым он тоже приятельствовал, однако на сей раз их встречу омрачило разногласие:

Выговор Орлову за равнодушие, которое едва ли не хуже. О причинах его; едва не сорвалось с языка и о брате (№ 316. Л. 54 об.).

Лаконичная дневниковая запись допускает несколько истолкований. Упрек Тургенева мог быть вызван «равнодушием» Орлова к публикации ФП-1, которая, бросая вызов государственной и церковной доктринам, тем самым с очевидностью ставила под удар автора. В этой связи напрашивалась аналогия с равнодушием собеседника, защищенного именем Алексея Орлова, к судьбе младшего Тургенева – политического эмигранта Николая. Наконец, не исключено, что Орлов высказал мнение о непродуктивности любой попытки умствования об историческом пути России, и в таком случае ключевое слово этой записи непосредственно перекликается с апофегмой Вяземского, завершающей его развернутый отзыв о ФП-1 в письме Тургеневу от 19 октября:

Нет ни одной решительной истины <…>. Все эти возглашения истин непреложных: заблуждения молодости или счастливой суетности. Зрелость духовная, то есть ума и души есть терпимость, или, иначе, равнодушие (цит. по: [Осповат 1992: 228]).

Тургенев смотрел на вещи иначе и не скрыл от Вяземского (в письме от 26 октября) свою «досаду»:

Увидел я после святой терпимости – равнодушие. Ты все этим изгадил, ибо терпимость есть фенелоновская добродетель, а равнодушие – ад эгоиста [ОА: 3, 337].

11 октября – впервые за несколько месяцев – Тургенев встречается с автором ФП-1 и, может статься, именно тогда получает причитавшиеся ему два оттиска [Чаадаев 2010: 637].

Заезжал <…> к [Михаилу] Орлову, спорил с Чад[аевым] за его статью – он эгоист и мелкий славолюбец (№ 316. Л. 55).

Таким образом, ситуация развернулась в другую сторону. Если, как мы предполагаем, два дня назад Тургенев отстаивал самое право публично огласить свободное суждение (см. еще запись от 19 октября), то теперь его критика адресуется «эгоисту» Чаадаеву – тому, кто опубликовал ФП-1, не считаясь с последствиями для издателя «Телескопа» Николая Надеждина и цензора Алексея Болдырева (ректора Московского университета)[113].

12 октября Тургенев изложил свой взгляд на вещи в письме Жуковскому:

Читал ли ты письмо его [Чаадаева]? Быть беде. Я жестоко пенял ему вчера за мелочное славолюбие, коему принес он в жертву, может быть, цензора или редактора. Он увертывается тем, что к нему пришли за его откровением, и он не навязывал его [Turgenev, Žukovskij 2019: 281–282].

В тот же день, 12 октября, Надеждин посылает Белинскому, гостившему в Прямухине, письмо, полное неподдельного отчаяния:

Я нахожусь в большом страхе. Письмо Ч[аадаева] <…> возбудило большой гвалт в Москве. <…> Ужас, что говорят. [Василий] Андросов бился об заклад, что к 20 октября «Телескоп» будет запрещен, я посажен в крепость, а цензор отставлен… [Корнилов 1911: 42] (об Андросове см. записи от 15–16 октября).

Тургенев и Надеждин оказались провидцами. Утром 12 октября попечитель Московского учебного округа граф Сергей Строганов составляет черновик первого письма министру народного просвещению Сергею Уварову. Взгляды адресанта и адресата решительно расходятся: первый предпочитает не «раздувать шума вокруг» ФП-1 [Велижев 2007: 309], второй будет квалифицировать эту публикацию как происки «партии 14 декабря» [Чаадаев 2010: 519; ориг. по-фр.], и в ближайшие дни вопрос о прекращении «Телескопа», степени вины Надеждина и Болдырева выносится на обсуждение высших правительственных чинов (см.: [Там же: 506–522]). Важно напомнить, что, хотя обвинения в адрес автора ФП-1 уже носят нарочито аффектированный характер («безумный Чаадаев, удушенный доктриной Ламенне» и пр.) [Там же: 507 и след.; ориг. по-фр.], они не имеют под собой юридической основы: согласно цензурному уставу, утвержденному Николаем I 22 апреля 1828 года, «когда статья прошла Цензуру, ее автор не может нести за нее ответственность» [Там же: 508; ориг. по-фр.] (ср.: [Гиллельсон 1978]).

Тревожные предчувствия Тургенева не мешают ему распространять ФП-1. 13 октября, отправляя в Симбирск своему кузену Ивану Аржевитинову книжные новинки, вывезенные им из Франции, – Шатобрианов перевод «Потерянного рая» Дж. Мильтона (1836), роман Жюля Жанена «Проселочная дорога» (1836), уже ставшее знаменитым сочинение Алексиса де Токвиля «Демократия в Америке» и ряд других, – Тургенев добавляет в посылку «письмо Чаадаева» (№ 316. Л. 55).

В то же время публикация ФП-1 стимулирует интерес москвичей к обещанному издателем продолжению (см.: [Чаадаев 1836: 275, примеч. изд.]). 13 октября московский цензор Иван Снегирев, не ведавший, разумеется, о начавшейся начальственной переписке, «говорил с преосвященным Аароном (бывшим епископом Архангельским. – В. М., А. О.) о философ[ических] письмах [sic!] Ч[аадаева]» [Снегирев 1904: 236].

14 октября Тургенев заезжает к Екатерине Муравьевой, вдове Михаила Муравьева, попечителя Московского учебного округа в ту пору, когда Иван Тургенев (отец Александра и Николая) был директором университета. Ее сын, Никита, осужденный по I разряду по делу 14 декабря, с июля 1836 года находился на поселении в иркутском селе Урик:

Видел отправление вещей и книг, прибавил к оным обещ[анное][114] и послал письмо Чадаева (№ 316. Л. 55).

О чтении ФП-1 в кругу ссыльных декабристов до сих пор не было сведений. Между тем соседом Никиты Муравьева по Урику был Михаил Лунин, и эта дневниковая запись Тургенева косвенно подтверждает гипотезу о его знакомстве с чаадаевским текстом (см.: [Эйдельман 1987: 242]).

На следующий день, 15 октября, когда Тургенев снова обедает у Муравьевой и спорит «с Чертковым[115] о Чад[аева] пиэсе» (№ 316. Л. 55), Чаадаев посылает оттиск ФП-1 княгине Софье Мещерской:

Гласность схватила меня за ворот в то самое время, когда я наименее этого ожидал. <…> Говорят, что шум идет большой; я этому нисколько не удивляюсь [Чаадаев 2010: 427–428; ориг. по-фр.].

Перед обедом Тургенев заезжает к Василию Андросову, редактору журнала «Московский наблюдатель», где в 1835 году печатались его европейские корреспонденции (см.: [Тургенев 1964: 27–66]). Андросов намеревался поделиться важным сообщением, но обстановка к этому не вполне располагала («…кабинет его в беспорядке. Ценсура, мои письма и книги» – № 316. Л. 55), и откровенная беседа была перенесена на следующий день.

Запись от 16 октября:

У меня был Андросов и обещал сказать об авторе статьи против Ч[аадаева]. Павлов хвалил ее, а она, по моему мнению, затейливой галиматьею оправдывает Чад[аева] (№ 316. Л. 55 об.).

В этот день (или все-таки накануне?) Андросов познакомил Тургенева с анонимной статьей «Несколько слов о „Философическом письме“…», приготовленной к напечатанию в августовской книжке журнала, сильно запаздывавшей с выходом. Несомненно Тургенев узнал, что статья принадлежит перу Александра Вельтмана (см.: [Gebhard 1970; Чаадаев 2010: 597–604, 922–925])[116], но в видах осторожности он не упоминает имя автора ни в дневнике, ни в переписке с друзьями[117].

Запись от 17 октября:

Проехал к Чадаеву: он начинает беспокоиться. Взял свои письма[118]. После обеда он у меня: все о том же (№ 316. Л. 55 об.).

Тургенев не доверил дневнику конкретных деталей – кроме одной. Летом 1836 года из ямы был извлечен так называемый Царь-колокол, рухнувший еще в 1737 году[119]; очевидцы передавали, что «народ рад видеть сие чудо» [Снегирев 1904: 229], а «дамы спрашивали „где же большой язык?…“» [Булгаков 2000: 32]. По этому поводу Чаадаев отпустил острую реплику:

Колокол в Кремле: véritable symbole de notre église: brisée, par terre et silencieuse (настоящий символ нашей церкви: разбит, повержен, безгласен. – фр.; № 316. Л. 55 об.), —

которой, по воспоминаниям автора «Былого и дум» (часть IV, глава XXX), позднее фраппировал славянофилов:

Может, этот большой колокол без языка – гиероглиф, выражающий эту огромную немую страну… [Герцен 1956: 147].

18 октября Тургенев пишет Вяземскому:

Здесь большие толки о статье Чаадаева; ожидают грозы от вас (из Петербурга. – В. М., А. О), но авось ответы патриотов спасут цензора [ОА: 3, 333].

До второй половины октября еще оставалась надежда, что цензора Болдырева могут спасти печатные опровержения ФП-1 (см. пояснения к записям от 24 и 29 октября). Под «патриотами» Тургенев разумеет Хомякова (ср.: [Жихарев 1989: 104]) и Баратынского (см. письмо к Вяземскому от 24 октября и записи от 10 и 11 ноября). О неудовлетворенности Тургенева статьей Вельтмана см. запись от 16 октября; об авторстве статьи см. примеч. 2 на с. 113–114.

19 октября Тургенев начинает вечер с визита в дом Александры Киреевой (урожденной Алябьевой), одной из первых московских красавиц, «блеск» которой – наряду с «прелестью» Натальи Гончаровой – увековечен в пушкинском послании «К вельможе»[120]. Среди гостей находился князь Владимир Голицын, оставивший след в дневнике Тургенева обрывком фразы: «…а законы нам дал Николай [I]». Далее следует запись:

Мать (Екатерина Алябьева. – В. М., А. О.) защищала Чадаева; я сказал, что его оправдание в словах К[нязя] Гол[ицына], ибо до 1832 года мы были без законов! (№ 316. Л. 55 об.).

Речь идет о «Своде законов Российский империи» в 16 томах (1832) – первом систематическом своде законодательных актов[121], который включал отдельный том (XV), кодифицировавший уголовные наказания. По мысли Тургенева, существовавшее до того времени хаотическое состояние русской юридической практики служит аргументом для оправдания одного из тезисов ФП-1:

Как может процветать общество, которое даже в отношении к предметам ежедневности колеблется еще без убеждений, без правил… [Чаадаев 1836: 286].

От Киреевой Тургенев направляется в салон Александры Киндяковой – вдовы генерал-майора Петра Киндякова и матери Елизаветы Пашковой и Екатерины Раевской (см. примеч. 2 на с. 109):

Там дамы и девы бостонщицы[122] восстали на Чад[аева][123]. Ожесточение распространялось и на сенатора К[нязя] Гагар[ина][124]. Спорил не за него, но за свободу писать свободно и о России[125]. Весь вечер с Рахма[но]вой[126] о Чадаеве; а этот вечер был, как и сами спорщицы, – новым подтверждением Чадаеву (№ 316. Л. 56).

Заключительное резюме выводит к одному из ключевых тезисов ФП-1:

Бедные! Неужели к прочим нашим несчастиям мы должны прибавить еще новое: несчастие ложного о себе понятия! [Чаадаев 1836: 282].

20 октября министр Уваров информирует графа Строганова о запрещении публикации каких-либо откликов на ФП-1 [Чаадаев 2010: 511], а Тургенев, подводя предварительный итог своему «салонному рысканью», записывает в дневник:

Гости заняты ландскнехтом

Иль Чадаева войной! (№ 316. Л. 56).

Вечером 21 октября Тургенев занемог, и два следующих дня он не выходит из дому. 22 октября его навещают Павлов, Свербеев и Александр Норов (Там же), но записывать в дневник подробности состоявшихся прений у хозяина не стало сил.

Между тем 22 октября в Петербурге завершилась интрига, в которой участвовали высшие чины, отвечавшие за надзор над печатью. Как недавно установлено (см.: [Велижев 2022: 162–177]), результатом утренней аудиенции, данной императором графу Бенкендорфу, явился высочайший вердикт: 1) «Телескоп» – запретить; 2) Надеждина и цензора Болдырева – отрешить от должностей и вытребовать в столицу; 3) содержание ФП-1 квалифицировать как «смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного» [Лемке 1908: 413]. В тот же день первые два распоряжения Уваров сообщил графу Строганову [Чаадаев 2010: 523–524], а о резолюции относительно Чаадаева министра еще не уведомили. По-видимому, в канцелярии Бенкендорфа шлифовали слог отношения, отправленного московскому военному генерал-губернатору князю Дмитрию Голицыну 23 октября: разделяя «искреннее сожаление» соотечественников о постигшем Чаадаева «расстройстве ума», государь поручает адресату принять «надлежащие меры к оказанию г. Чеодаеву всевозможных попечений и медицинских пособий» [Там же: 524–525].

23 октября Тургенев принимает большую компанию:

Спор Чад[аева] с Сверб[еевым] и Орл[овым]. Шум за церковь! (№ 316. Л. 56).

Предметом спора служит прокламируемое в ФП-1 отпадение православия от «всемирного» христианского «братства» – грех, унаследованный от «растленной, презираемой всеми народами Византии»:

Несмотря на название христиан, мы не тронулись с места, тогда как западное христианство величественно шло по пути, начертанному его божественным основателем [Чаадаев 1836: 295, 298].

На следующий день, 24 октября, сетуя в письме Вяземскому на повышенный градус происходившей накануне полемики:

Ввечеру Свербеев, Орлов, Чадаев спорили у меня так, что голова моя, и без того опустевшая, сильнее разболелась, —

Тургенев существенно расширил ее контекст:

Баратынский пишет опровержение <…>[127]. Здесь остервенение продолжается, и паче молва бывает. Чаадаев сам против себя пишет и отвечает себе языком и мнениями Орлова [ОА: 3, 336].

Возможно, Орлов, оказавшись одним из героев «молвы», сам инициировал составление письма от своего имени, которое должно было засвидетельствовать его отречение от взглядов, изложенных в ФП-1:

Вы помните, я часто говорил вам, что ваши взгляды не найдут сочувствия в соотечественниках. <…> Мой национальный инстинкт меня не обманул. <…> Абстракции, среди которых вы обитаете, скрыли от вас истинное положение вещей. <…> И коль скоро вам никого не удалось убедить, какова же может быть польза от этой публикации? [Чаадаев 2010: 429–430; ориг. по-фр.].

Чаадаев сочинял этот документ несколько дней, но в итоге цель не была достигнута – незаконченное и неподписанное письмо осталось в бумагах, изъятых при обыске 29 октября, причем на черновике сохранилась жандармская помета: «Почерк Чаадаева» [Чаадаев 2010: 825; ориг. по-фр.].

24 октября – почтовый день. Одно из писем, отправленное брату Николаю, можно разделить на три части. Сначала дается краткий обзор московских толков:

Я бываю на кое-каких пустых вечерах, которые, впрочем, с недавних пор оживляются пылкими выходками против напечатанного письма Чадаева. Особенно дамы ополчаются против него; они ярятся; в гостиных речь только и идет что о Чадаеве, и скоро двери многих для него закроются.

Далее – как, по-видимому, и в споре, произошедшем накануне, – Тургенев стремится истолковать чаадаевскую апологию католицизма как производное от его культа той исторической эпохи, которая навсегда определила главенствующую роль Римской церкви в Западной Европе:

Я тоже был зол на него за то, что он согласился на печатание вещей столь неясных, но могущих показаться сильными и личными выходками против отечества всякому, кто не знаком с главной мыслью автора, каковая заключается в безграничном восхищении средневековьем и тем, что составляло источник его существования, а именно тогдашнею церковью. И ничего более! Он сожалеет, что не было и у нас чего-то подобного: это идея, взгляд на вещи не лучше и не хуже других. Впрочем, я давно не перечитывал это письмо, а нынче, хотя и не так сильно занят, никак не могу отыскать времени, чтобы его перечесть[128].

А под конец Тургенев передает брату слухи о первых распоряжениях императора по делу «Телескопа»:

Говорят, что цензора (Болдырева) уволили, а журнал закрыли (№ 950. Л. 46; ориг. по-фр.).

Понятно, что отношение Уварова к Строганову (см. пояснение к записи от 22 октября) никоим образом не могло дойти до Москвы за два дня, и нам остается – с крайней осторожностью – заподозрить наличие приватных прогнозов на этот счет, циркулировавших в канцелярии попечителя Московского учебного округа.

Второе письмо – Жуковскому:

Я и сам не на шутку напал на Ч[аадаева], как скоро узнал, что письмо его напечатано, да и он за мое нападение тогда не на шутку рассердился; но с тех пор, как вся Москва, от мала до велика, от глупца до умника, [два знака нрзб.] опрокинулась на него и он сам пришел в какую-то робость, мне уж его жаль было. <…> Написано не для печати, и у него выпрошено. (Между нами: это не оправдание совершенное, и он сам раскаивается, что отдал его в печать.) [Гиллельсон 1974: 285; Turgenev, Žukovskij 2019: 283–284].

Это письмо Тургенев переправил через московского почт-директора Александра Булгакова:

Вот письмо Жук[овскому]. <…> Слышу, что ценсор отставлен? Не слыхал ли чего и о журналисте [Надеждине]? [Тургенев 1939: 194].

Оставалась лишь одна надежда:

Автора прикрывает цензурный устав [Там же] (см. пояснение к записи от 12 октября).

24 октября после обеда к Тургеневу пришли Свербеев, Чаадаев, Павлов и некий неназванный англичанин: «опять споры о церквах» (№ 316. Л. 56 об.). Чаадаев принес (для отправки в Петербург) письмо Марии Бравуре, известной в столичных светских кругах католичке итальянского происхождения:

До вас наверняка дойдет молва о некоей прозе, хорошо вам известной; скажите мне, прошу вас, об этом два слова. Хула и хвала так странно здесь перемешались, что я уже ничего не понимаю. В ваших краях, может быть, все совсем иначе; в любом случае, что бы вы мне ни сообщили, я услышу голос дружеский (Там же; ориг. по-фр.)[129].

В эту посылку Тургенев вложил собственное письмо Бравуре:

Кстати о прошлом, его великий ниспровергатель в том, что касается России, начинает терять философическое хладнокровие и просит вас описать ему действие, произведенное его первой филиппикой в ваших гостиных; в здешних царит прежняя ярость: все православные против него восстали, и будь я на его месте, я бы уже по одной этой причине место сие проклял. <…> Поверьте, милейшая римлянка, истинно православным является один лишь Господь, а мы сделаемся таковыми лишь в Господе. Посему, как говорил наш друг Фенелон, мы обречены терпеть все, что претерпел Господь[130] . <…> Не сумею лучше передать вам вопль московского большинства против Ч[аадаева], как приведя одну фразу великого крикуна из Коллеж де Франс, которою в курсе сравнительного законоведения характеризовал он Нерона после пожара римского: «Сей изверг поднял отцеубийственную руку на прошлое своего отечества»[131] (Там же. Л. 57–57 об.; ориг. по-фр.).

Уже передав Тургеневу свое письмо Бравуре, Чаадаев потребовал его назад и приписал к нему несколько строк:

По зрелом размышлении я бы предпочел, чтобы статья моя не была напечатана; я куда лучше ощущаю себя в уединении и безвестности, нежели на этом форуме пошлостей, коими меня осыпают; гласность явилась ко мне и учинила надо мною насилие[132]; я лишь произнес в ответ: Аминь (Там же. Л. 57; ориг. по-фр.).

Вечером 25 октября Тургенев «опять» ведет «сильные споры» с Орловым, Свербеевым и Павловым (Там же. Л. 57 об.). Употребленное здесь прилагательное не оставляет сомнений в начальном предмете спора: это – ФП-1. Однако тема неожиданно сменилась:

Орлов кольнул меня наружною благотворительностию[133], отвечал с чувством и сердцем, особливо за Цынского, кот[орый] в англ[ийском] клобе сказал о ком-то из пытаемых им: «на 80‐х розгах признался»[134]. Потерял голос от спора: сестрица слышала слова мои: «Я презираю ваше общество» (Там же).

Впрочем, ссора не имела продолжения. 27 октября у Тургенева «болтал Норов о Муравьеве-авторе и – Сверб[еев] о Чад[аеве]» (Там же).

Одним из гостей, скорее всего, был упоминавшийся Александр Норов, брат которого Авраам (тоже знакомец Тургенева) в 1834–1835 годах предпринял поездку на Восток и в Иерусалим, отчасти следуя маршруту Андрея Муравьева. В таком случае речь могла зайти о книге Муравьева «Путешествие по Святым местам» (СПб., 1830. Ч. 1–2), в 1835 году вышедшей третьим изданием. Не менее вероятна «болтовня» о другой книге Муравьева, в самом широком контексте соотносившейся с проблематикой ФП-1, – «Письма о богослужении восточной церкви» (СПб., 1836)[135].

Разговор же со Свербеевым рискнем поставить в связь с новостью, ставшей известной утром 27 октября: в Московском цензурном комитете было «получено высочайшее повеление о запрещении Телескопа и вызове в С[анкт]-П[етер]б[ург] цензора Болдырева» [Снегирев 1904: 236].

28 октября – день отдохновения от политических споров. Днем Тургенев читал газету La France, откуда выписал пассаж, сопоставляющий христианские интенции Шатобриана и Фенелона (см.: № 316. Л. 57 об.); вечером «любезничал у красавицы Киреевой» [ОА: 3, 343] (см. пояснение к записи от 19 октября).

29 октября с самого утра Тургенев поехал в университет, где встретил профессора Степана Шевырева, с которым говорил о Чаадаеве и Надеждине (см.: № 316. Л. 58).

Оттуда к Сверб[еево]й, сидел с ней с час, болтал о многом. Дал Клименке для Болдырева два письмеца: Жук[овско]му в Ц[арское] Село и К[нязю] Вяз[емскому] в П[етер]бург. <…> Читал письмо Архимандрита о Чад[аеве]. Безграмотный монах умничает (Там же).

Степан Клименков – субинспектор Московского университета в 1836 году. В переданном через него и Болдырева[136] письме Жуковскому Тургенев описывает свои хозяйственные обстоятельства (см.: [Turgenev, Žukovskij 2019: 285–287]). В письме же Вяземскому от 29 октября 1836 года есть краткое сообщение: «Ректор-цензор едет явиться к государю. Все возражения [на ФП-1] запрещены» [ОА: 3, 343] (ср. запись от 20 октября). Как раз 29 октября статья, приготовленная для «Московского наблюдателя» (см. запись от 16 октября), была запрещена цензором Д. М. Перевощиковым (см.: [Сапов, Сапова 1995: 90]). Что же касается некоего архимандрита, которого столь нелестно характеризует Тургенев, то его личность установить мы не смогли.

В тот же день, 29 октября, исполняя предписание графа Бенкендорфа от 23 октября, начальник Московского округа жандармов генерал Степан Перфильев командировал жандармского подполковника Бегичева и старшего московского полицмейстера Никиты Брянчанинова произвести обыск в доме Чаадаева и «самым негласным образом» изъять находившиеся там бумаги [Лемке 1908: 414; Чаадаев 2010: 826].

Очевидно, одним из первых узнал об этом Михаил Орлов и, предполагая, что Чаадаев не успел дописать письмо от его имени (см. выше сообщение Тургенева Вяземскому от 24 октября), пошел ва-банк. Мы располагаем черновиком послания опального генерала графу Бенкендорфу, которое приводим, воспроизводя зачеркнутые фрагменты в квадратных скобках:

Милостивый Государь,

Граф Александр Христофорович!

Дошли до меня слухи, что в Петербурге некоторые лица, или по незнанию обстоятельств, или по личному неблагоприятному ко мне расположению, приписывают мне перевод Философического письма, помещенного в Телескопе, [далее зачеркнуто: и даже уверяют, что это письмо в оригинале адресовано на имя жены моей]. Сие побуждает меня торжественно объявить пред Вашим Сиятельством:

1) Что я никогда не брал ни малейшего участия в переводе вышесказанного письма.

2) Что в том письме нет ни одного основания, ни одного вывода, ни в религиозном, ни в философическом, ни в историческом смысле, с коим я был бы согласен.

3) Что не только не разделяю образа мыслей сочинителя, но был и есмь противник оного всегда и везде и во всяком случае.

[Далее зачеркнуто: 4) Что письмо сие было уже многим известно в течение 1829‐го года, вскоре после сочинения оного, а мы с женою познакомились с сочинителем только в конце 1831‐го или в начале 1832‐го года. 5) Что до тех пор я никогда не встречал автора ни в обществе, ни по службе, и 6) Что следственно письмо не могло быть адресовано на имя жены моей.]

Сим простым отрицанием, которое за долг почитаю довести до сведения Вашего Сиятельства, заключаю мое письмо, прося вас покорнейше дать ему всю гласность, необходимую для защиты меня от несправедливых обвинений.

С чувством глубочайшего почтения имею честь пребыть <…>

Михаил Орлов.

Сего 29‐го октября 1836‐го года.

Москва (ПД. Ф. 255. № 9. № 1. Л. 1–1 об.).

30 октября попечитель Московского учебного округа граф Строганов уведомил своего помощника Дмитрия Голохвастова:

Сегодня утром у меня был Чаадаев: любопытно, но прежде всего – полу-отвратительно [Чаадаев 2010: 896; ориг. по-фр.; пер. М. Б. Велижева].

Ср. письмо графа Строганова своему отцу от 3 ноября:

…но, что самое занимательное, автор статьи [нрзб.] сам жалуется, что Цензура пропустила статью; он утверждает, что она есть порождение ума больного, что он был безумен в 1829 году, когда написал это письмо [Там же: 536; ориг. по-фр.; пер. М. Б. Велижева].

23 ноября Денис Давыдов писал Пушкину:

Мне Строганов рассказал весь разговор его с ним [Чаадаевым]; весь – с доски до доски. Как он, видя беду неминуемую, признался ему, что писал этот пасквиль на русскую нацию <…> во время сумасшествия <…>; как он старался свалить всю беду на журналиста и на ценсора… [Пушкин 1937–1949: 16, 194].

Впрочем, по рассказу Михаила Жихарева, родственника и душеприказчика «басманного философа», граф вел себя надменно «и вдобавок пересказывал <…>, что у него был Чаадаев, расстроенный, взволнованный и униженный» [Жихарев 1989: 102]. См. ниже запись в дневнике Тургенева от 5 ноября.

В записи же от 30 октября Тургенев отметил обыск в доме Чаадаева.

Он (Шевырев. – В. М., А. О.) и Павл[ов] уведомили меня об отобрании бумаг у Чад[аева] и о слухе о Вологде[137]. Я поехал к нему с Павл[овым], нашел его хотя в душевном страдании, но довольно спокойным; он уже писал ко мне и просил книг и предлагал писать к гр[афу] Бенк[ендорфу]!! И мой портрет взяли у него! И верно донесено будет о сем визите! <…>. К [Ивану] Дмитриеву: с ним о Чад[аеве], он хотел вчера ехать к нему со мною. <…> Дома нашел письмо от брата № 8 от 23 окт[ября] из Парижа. Ему чужды наши хлопоты за приятелей и наши опасения за судьбу их![138] (№ 316. Л. 58).

В упоминаемом здесь письме [Чаадаев 2010: 432] ощутимы если не испуг, то чрезвычайная обеспокоенность по поводу того, что власти обратят внимание на отсутствие в изъятых у Чаадаева бумагах писем Тургенева, которые тот заблаговременно забрал[139]. Сколько известно, Тургенев проигнорировал предложение предоставить эти письма Бенкендорфу; он был гораздо более встревожен конфискацией своего портрета работы Карла Брюллова, написанного в Риме в 1832 году. См. в письме Вяземскому от 30 октября:

Он [Чаадаев] сказал, что с бумагами взяли портрет мой, Брюллова, с известной надписью: «Без боязни обличаху», <…> слова летописца о Плещееве и предке моем Петре Тургеневе, кои «без боязни обличаху» Гришку Отрепьева в самозванстве[140] [ОА: 3, 343–344].

Около 31 октября осведомитель III Отделения Николай Кашинцов доносит по инстанции[141]: «идет рассказ», что «Телескоп» запрещен; «идет слух, будто повелено, что как статья его [Чаадаева] заставляет сомневаться в его добром здоровье, то чтоб к нему ездил наведываться по два раза доктор» [Чаадаев 1991: 533]. Вероятно, этот слух отразился в дневниковой записи Тургенева от 31 октября:

После обеда <…> у Сверб[еевых], там узнал об участи Чад[аева].

Следующая за этим запись:

Гости у нас: спор с [фамилия нрзб.]. «Кто за нас мыслит?» – какая гнусная интерпретация!

По всей видимости, цитируя пассаж из ФП-1:

…где наши мудрецы, где наши мыслители? Когда и кто думал за нас, кто думает в настоящее время? [Чаадаев 1836: 294], —

этот гость истолковал характерные для Чаадаева риторические вопросы как выпад против конкретных лиц, отвечавших за государственную идеологическую программу (прежде всего министра Уварова).

Последний октябрьский вечер Тургенев закончил у Свербеевых вместе с Павловым: «О Ч[адаеве], о себе» (№ 316. Л. 58).

Оставим на догадку осведомленность Тургенева о «секретном» рассказе, который 31 октября изложил Кашинцов в очередном донесении: к написанию «Философических писем» автора «особенно» побуждал именно Тургенев, который уже «струсил» и «ускакал» в Петербург; ему принадлежал то ли его собственный портрет, то ли «постыдного» брата его и «с дерзкой надписью: без боязни обличаху» [Чаадаев 1991: 533] (см. запись от 30 октября и примеч. 3 на с. 127).

1 ноября обер-полицмейстер Лев Цынский, получив указание князя Дмитрия Голицына [Чаадаев 2010: 530], вызвал к себе автора ФП-1 для «объявления меры правительства, последовавшей по Высочайшему повелению». Чаадаев, «собравшись с силами, сказал: „Справедливо, совершенно справедливо“…» [Лемке 1908: 418][142].

Визит получил огласку, но запись от 1 ноября предельно лаконична:

Встретил Барат[ынского], дал ему письмо К[нязя] Вяз[емского][143]. <…> Был у [Ивана] Киреевского; толковали о Ч[адаеве], о церкви и пр. <…> К Сверб[еевым]. О Чад[аеве] (№ 316. Л. 58).

Намек, проскользнувший в записи от 2 ноября:

Вечер у Сверб[еевых] с Кн[ягиней] [Натальей] Шах[овской] и с сестрою ее К[няжной] [Елизаветой] Щербатовой. О Чадаева положении (Там же. Л. 58 об.), —

раскрыт в письме Вяземскому от того же дня:

Сказывают, что Чаадаев сильно потрясен постигшим его наказанием: <…> сидит дома. Похудел вдруг страшно и какие-то пятна на лице [ОА: 3, 349].

Далее в дневнике Тургенева реферируется содержание устных или эпистолярных бесед о ФП-1 и судьбе Чаадаева. Запись от 4 ноября:

Писал к Вяз[емскому] о причине моей благодарности Чад[аеву][144]. <…> После обеда опять у Сверб[еевых], разговоры все о Ч[адаеве] с Павл[овым]. Он ссылается и на книгу Ястр[ебцо]ва[145]. <…> Разговор с гр[афом] Строг[ановым] о Ч[адаеве]. Он признал себя сумасшедшим. <…> О[рлов] пасмурен – писал к Б[енкендорфу][146] (№ 316. Л. 58 об.).

Запись от 5 ноября:

У меня был Норов, вчера бывший у Чад[аева]. Я у гр[афа] Строг[анова]. Говорили о Чад[аеве]. Все свалил на свое сумасшествие: вот как проникнут он – пришествием Царствия Божия! Adv[eniat] Regn[um] Tuum! (Да приидет Царствие Твое! (лат.). – В. М., А. О.) Бедный, собрав несколько идей, основал их на грезах своих, защищал их против нас сильно, иногда красноречиво: его объявили сумасшедшим и он – согласен только не с собою. <…> Фикельмон велел сказать его одобрение Ч[адаеву][147] (Там же).

6 ноября Тургенев пишет брату:

Бедный Чад[аев] за безумный поступок, который сам, как слышно, признает таковым, «признан сумасшедшим» и ему, как таковому, нельзя пока ни выходить, ни выезжать[148]. Журналист Погодин[149] и ценсор Болдырев потребованы в П[етер]бург и последний уже отставлен от ценсорства. Чад[аев] est très résigné (полон смирения (фр.). – В. М., А. О.), признает свою ошибку и себя заслуживающим наказание, ему назначенное, говоря, как слышно, что он увлечен был авторским самолюбием, что думал так в 1827 году, что с тех пор переменил мысли и даже начал уже писать на самого себя опровержение. Я прочел это письмо в печати по возвращении из Синбирска, когда уже нельзя было советовать ему не печатать своих старых бредней! Я сердит был на него за его непростительную необдуманность, и мы повздорили за публикацию с ним, но теперь я только – жалею о нем. Я был у него раз после несчастия. Он старается быть мужественным, но сил не всегда, кажется, достает у него (№ 950. Л. 46).

Мнение о том, что объявление Чаадаева сумасшедшим обратило его в «предмет общей заботливости и общего внимания» [Жихарев 1989: 104], нуждается в серьезной корректировке. Приведем здесь отрывок из письма княгини Ольги Долгоруковой отцу (Александру Булгакову) от 27 ноября 1836 года из Баден-Бадена, где собралось светское общество обеих столиц. Сообщая о «справедливом возмущении» Софьи Карамзиной (дочери историографа) по поводу ФП-1, княгиня продолжает:

Наказание, ему назначенное, на мой взгляд, превосходно. Оно не в пример унизительнее, чем ежели бы посадили автора под замок, а вдобавок сделает его посмешищем до конца жизни <…> Вчера за обедом речь только об этом и шла, мы разом и смеялись, и возмущались: смеялись над наказанием, Чадаеву избранным, а возмущались самим его сочинением (РГБ. Ф. 41. Картон 79. № 19. Л. 7 об.; ориг. по-фр.)[150].

В последние две недели своего пребывания в Москве Тургенев по-прежнему держится двух линий поведения: оппонируя Чаадаеву в узком кругу, он перед широкой аудиторией, «ожесточившейся» против автора ФП-1, «спорит за свободу писать свободно и о России».

Запись от 7 ноября:

Нов[осильцев][151] хвалил меня, что заступаюсь за несчастного приятеля; я объяснил, что не защищаю его, а объясняю его и стремился иногда вразумить тех, кои клепают на него – небылицу! <…> К Сверб[еевой] и к Львовой, оттуда опять к Сверб[еевой]. Там огорчился словами: «Лежачего не бьют» и уехал оскорбленный. И я неправ, обвиняя строго Чад[аева], но я мыслил вслух при тех, кои сами обвиняли его. При других говорю иначе: см. похвалу Новос[ильцева] (№ 316. Л. 59).

Запись от 8 ноября:

У Чадаева просидел с час, объяснился с ним, за что был сердит и теперь сердит на него[152]. Он потерял голову: вот и все, когда был у гр[афа] Стр[оганова]. Но и Стр[оганов]у охота пересказывать слова пораженного приговором сумасшествия! (Там же).

9 ноября Тургенев пишет Вяземскому:

Вчера <…> был я у Чаадаева и нашел его довольно твердым, хотя образ наказания и сильно поразил и возмутил душу его. <…> Он уже давно своих мнений сам не имеет и изменил их существенно, и я это заметил во многом и удивился появлению письма, столь обильного бреднями. Но чего же опасаться, если все, особливо приятели его, так сильно восстали на него? [ОА: 3, 354].

Запись от 10 ноября:

Писал <…> к Барат[ынскому] об ответе на Ч[адаева] для Вяз[емского] (№ 316. Л. 59 об.).

О том, что Баратынский пишет возражение на ФП-1, см. пояснение к записи от 24 октября. Тогда еще не было известно о запрете любых печатных откликов на публикацию в «Телескопе» (см. пояснения к записям от 27 и 29 октября), однако теперь возобновление этой темы выглядит необъяснимым. Между тем в письме от 11 ноября Тургенев входит в подробности:

Вот что пишет ко мне Баратынский, коему напоминал твое поручение: «Возражение мое далеко не приведено в порядок, а теперь, посреди разных положительных забот, вы можете себе представить, как мне трудно за него приняться. При первом досуге приложу к нему последнюю руку и попрошу нас доставить его князю Вяземскому» [ОА: 3, 356–357][153].

«Возражение» Баратынского закончено не было; черновики начатого сочинения не сохранились.

Накануне отъезда Тургенева из Москвы его визиты к опальному приятелю учащаются.

Запись от 12 ноября:

К Чад[аеву]. Нашел его пишущим письмо ко мне, которое взял от него; начал с усмешкой говорить о моей филантропии. Дал ему почувствовать, что я не трусил за себя, а боялся за других, хотя опасения мои и основательны[154]. От него к Г[рафу] Строг[анову] – не застал (№ 316. Л. 60).

Запись от 15 ноября:

К Чад[аеву]. Сегодня я очень был им доволен и прощаю ему – второе напоминание о таланте[155] (Там же).

Запись от 17 ноября:

Был у Чадаева и встретил на улице выезжавшего от него обер-полиц[мейстера]. Подумал минуту: ехать ли к нему, но устыдился самого себя и, чувствуя гордо совершенную чистоту мою и моего поведения, – поехал к Чад[аеву]. Догадался, что и обо мне должно быть дело или что имя мое замешано. Advienne que pourra! (Будь что будет! (фр.). – В. М., А. О.) (Там же).

Запись от 19 ноября:

Обед у К[нязя] Голиц[ына]. О Чад[аеве] и обо мне (Там же. Л. 61).

Московский военный генерал-губернатор, давний знакомец Тургенева, был известен как своим благодушием, так и умелой защитой вверенного ему города от излишней опеки столичных властей. По всей вероятности, Тургенев выразил надежду, что князь Голицын использует свое влияние для того, чтобы предписанная «забота» о здоровье Чаадаева не отягощала его состояние. Из этой передряги Чаадаев вышел довольно скоро: следствием регулярных сообщений князя Голицына графу Бенкендорфу явилось решение Николая I от 28 июня 1837 года прекратить лечение автора ФП-1. Впрочем, административная волокита тянулась до 11 ноября [Чаадаев 2010: 891–892], когда, по выражению Вяземского, «пульс Чаадаева» был «уволен от щупания» (№ 4715. Л. 80).

Выехав из Москвы 21 ноября, Тургенев прибыл в Петербург 25 ноября (см.: № 316. Л. 61). Записи из его дневника, фиксирующие столичные пререкания о Чаадаеве, см. в: [Щеголев 1999: 253–278].

В дальнейшем отношения Александра Тургенева и Петра Чаадаева отнюдь не потеряли своего напряжения. Схождения и размолвки двух старинных друзей в 1837–1845 годах выводят к важным, но остающимся до сих пор в тени страницам русской интеллектуальной истории.

ОПЯТЬ О ПРАВОСУДИИ И МИЛОСТИ

ЕЩЕ ОДИН ВОЗМОЖНЫЙ ИСТОЧНИК ФИНАЛА «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»

В библиотеке Пушкина под № 880 по каталогу Модзалевского хранится книга под витиеватым заглавием:

Исторический словарь анекдотов о любви, содержащий множество любопытных и трогательных происшествий, приключившихся от силы, причуд, ярости и порывов этой страсти, подробное описание тех переворотов, которые произвела она в семьях и государствах, преступлений, которых сделалась она причиною, сцен трагических, смешных и пагубных, которые разыгрались из‐за нее во всех странах от сотворения мира до наших дней. Издание второе, пересмотренное, исправленное и дополненное автором. Париж: у всех книгопродавцев, 1832[156] [Модзалевский 1910: 224].

Впервые этот словарь вышел в двух томах в 1788 году под названием «Карманный словарь, содержащий исторические анекдоты о любви от сотворения мира»[157]; второе издание, уже в пяти томах, появилось в 1811 году под тем же заглавием (только с исключением слова «карманный»), но с указанием на то, что это «издание второе, пересмотренное, исправленное и дополненное автором» (вице-председателем суда первой инстанции в городе Труа по фамилии Муше). Что же касается издания 1832 года, то оно просто воспроизводит издание 1811-го, но с чуть измененной формулировкой заглавия: не «Словарь, содержащий исторические анекдоты о любви», а «Исторический словарь анекдотов о любви». В обоих изданиях – и 1811, и 1832 года – в третьем томе на страницах 448–449 напечатан следующий исторический анекдот (отсутствующий в первом издании 1788 года):

МАРГАРИТА ЛАМБРЕН, шотландка, заслужила место в этом словаре отвагой, с какой решилась отомстить за смерть своего супруга[158]. Сей супруг, всецело достойный ее любви, верно служил злополучной Марии Стюарт, королеве Шотландии, осыпавшей его своими благодеяниями. Трагическая гибель этой государыни сделала на него впечатление столь сильное, что он умер от горя. Маргарита Ламбрен, его вдова, сочла, что одними слезами не докажет своей безмерной скорби, и решилась посвятить жизнь, ставшую ей в тягость, отмщению за потерю разом и супруга, и королевы. Надев мужское платье, вооружилась она двумя пистолетами; из одного располагала убить Елизавету, королеву Англии, отправившую на эшафот Марию Стюарт, а из второго – покончить с собственной жизнью, дабы не попасть в руки правосудия. Однажды, пробираясь сквозь толпу, чтобы приблизиться к Елизавете, когда та прогуливалась в своем саду, выронила она один из пистолетов. Стражники, заметившие это, схватили ее и собрались отвести в тюрьму. Однако королева пожелала самолично допросить виновную, которую почитала мужчиной. Маргарита открыла ей без утайки свой пол и намерение. Признание это не могло не взволновать Елизавету, однако ж она выслушала его, не дрогнув, а затем спросила с превеликим спокойствием: «Итак, вы почитали своим долгом сделать то, чего требовала от вас любовь к вашей повелительнице и вашему мужу. Но чего же, по-вашему, требует от меня мой долг перед вами?» Маргарита отвечала не колеблясь: «Открою Вашему Величеству мою мысль без утайки, но поначалу благоволите сказать, спрашиваете ли вы меня как судья или как королева?» Елизавета отвечала, что как королева. «Тогда Ваше Величество должны меня помиловать», – сказала эта женщина. «Какое же ручательство можете вы мне дать, – спросила королева, – что не употребите мою милость во зло и в другой раз не возьметесь за прежнее?» На что Ламбрен: «Государыня, милость, которую даруют со столькими предосторожностями, перестает быть милостью; итак, Ваше Величество может обойтись со мной как судья». Тогда Елизавета, обратясь к членам своего Совета, при сем присутствовавшим, сказала: «Вот уже тридцать лет, как я королева, но не припомню, чтобы кто-нибудь преподал мне такой урок». И невзирая на возражения своих приближенных, помиловала Ламбрен безо всяких условий. Та попросила проводить ее до французского берега, что и было исполнено; в просьбе этой женщины увидели доказательство ее предусмотрительности.

Всякий, кто читал «Капитанскую дочку», не замедлит, познакомившись с анекдотом о Маргарите Ламбрен, вспомнить диалог Маши Мироновой и императрицы Екатерины в финале пушкинской повести. Страницы, на которых напечатан анекдот, находятся на стыке двух тетрадей, так что их разрезáть не пришлось, но как раз начиная с этого места разрезана вся следующая тетрадь до с. 466, хотя вообще страницы в этом томе разрезаны только частично[159], таким образом у нас есть основания предполагать, что Пушкин был с этим анекдотом знаком.

Насколько я знаю, анекдот о Маргарите Ламбрен никогда не попадал в поле зрения пушкинистов и вообще в наши дни мало кому известен. Между тем в XVIII и XIX веках популярность его была так велика, что, если бы не боязнь анахронизма, его можно было бы назвать тогдашним европейским бестселлером[160].

Началось все в 1693 году, когда итальянский историк Грегорио Лети (1630–1701) выпустил книгу «Подлинная история жизни Елизаветы, королевы Англии, прозванной политической комедианткой», которая в следующем году была переведена на французский, в 1707‐м вышла на немецком и голландском языках, а в 1795 году появилась в русском переводе [Лети 1795] (в переводах упоминание «политической комедиантки» опущено). Как пример справедливого поступка Елизаветы под заголовком «Решительный и отважный ответ» в книге напечатана история Маргариты Ламбрен и ее несостоявшейся мести королеве [Leti 1693: 228–231]. Из Лети со ссылкой на французский перевод его книги [Leti 1694: 174–177] анекдот перепечатали последователи Луи Морери (1643–1680), переиздававшие с дополнениями его «Большой исторический словарь» (1‐е изд. 1674); в составе этого словаря анекдот о Маргарите Ламбрен присутствует начиная с 1725 года [Moreri 1725: 25] (повторен в изданиях 1740 и 1759 годов). Вариант Морери практически дословно воспроизводит историю, рассказанную Лети, в нем отсутствуют лишь две детали: что Маргарита вышла замуж за пять лет до казни Марии Стюарт и что, когда она открыла королеве, кто она такая, одна из придворных дам подтвердила ее слова, поскольку вспомнила, что видела ее прежде. Зато прибавлено в начале лестное сравнение Маргариты с прославленными римлянками: «Благодаря своей отваге достойна она занять в истории XVI столетия такое же место, какое иные римские дамы заняли в истории начальных времен».

Во второй половине XVIII века самое раннее издание, где фигурирует история Маргариты, – это, по-видимому, «Энциклопедия» Дидро и д’Аламбера [Encyclopédie 1765: 514]. За ней последовали «Новый исторический карманный словарь, или Краткая история всех людей, которые составили себе имя талантами, добродетелями, преступлениями, заблуждениями и проч. от сотворения мира до наших дней» [Nouveau dictionnaire 1766: 625–626][161] и «Опыт всеобщей истории судов у народов древних и новых, или Словарь исторический и юридический» [Des Essarts 1778: 37–38][162]. Далее история Маргариты до 1836 года (год публикации «Капитанской дочки») неоднократно повторялась в сборниках биографий знаменитых женщин [Riballier 1779: 324–325; Ternisien d’Haudricourt 1788: 36–38; Notices 1819: 9–12; Paban 1820: 33–35 и др.] и сборниках занимательных исторических анекдотов [Nouvelle bibliothèque de société 1782: 39–42; Encyclopediana 1791: 402–403; Conteur de société 1829: 186–189; Journal des anecdotes 1833: 331–332].

Не менее многочисленны и английские издания, в которых рассказывается история Маргариты Ламбрен, или, по-английски, Маргарет Ламбрун. Среди них биографические словари: «Новый биографический словарь» [Stephen 1794] и «Шотландский биографический словарь» [Stark 1805], сборники исторических анекдотов [Edinburgh Medley 1800: 113–116; Edinburgh Budget 1808: 20–22; Colman 1826: 89–90], многократно (1821, 1822, 1826) переиздававшиеся «Анекдоты о красноречии» [Percy Anecdotes 1821: 30–31], а также подборки анекдотов о знаменитых женщинах в женских журналах [Belle Assemblée 1814: 51–52; Ladies’ Museum 1830: 39–40].

Хотя к интересующей меня в первую очередь пушкинской теме это прямого отношения не имеет, уместно будет сказать несколько слов о бытовании истории Маргариты Ламбрен в литературе XIX века и после 1836 года. Здесь библиография не менее обширная.

Анекдот о Маргарите представлен в энциклопедиях и биографических словарях, таких как «Древняя и новая всеобщая биография» Мишо (1855, т. 12), «Большой всеобщий словарь XIX века» Ларусса (1870, т. 6), книги о знаменитых королевах [Drohojowska 1858: 226–227] и знаменитых женщинах [Hale 1853: 381–382]. О Маргарите не забыли даже в конце XX века [Partnow 1993: 55]. Присутствует история Маргариты в учебниках перевода с английского на немецкий (1883) и французский (1872), а также в книгах для чтения [Short stories 1876: 28; Sévrette 1878: 167–169]. Наконец, история Маргариты Ламбрен отразилась и в художественной литературе – в новелле француза Фредерика Сулье «Маргарита Ламбрен» (1836), в пьесе итальянца Паоло Джакометти «Елизавета, королева английская» (1853) и в новелле «Маргарита Ламбрен», которую выпустил в 1872 году австриец Леопольд фон Захер-Мазох. Некоторые авторы повторяют первоначальный анекдот практически дословно, другие (в частности, Сулье и Захер-Мазох) украшают его подробностями собственного изобретения, но вопрос «Вы спрашиваете как судья или как королева?» и последовавший за этим обмен репликами присутствует в абсолютном большинстве вариантов. На этом фоне забавным исключением выглядит опубликованный в 1852 году рассказ, где Маргарита объясняет, что не желает прощения и милости от королевы, а готова принять прощение только от судьи [Spence 1852: 313–314]; по всей вероятности, к середине XIX века идея, что милость – отличительная черта и прерогатива королей, начала забываться. Кроме того, среди английских авторов находятся такие, которые рассказывают и о попытке покушения, и о королевском прощении, но не упоминают ни об оппозиции милость/правосудие, ни об «уроке», преподанном королеве; в этих вариантах Елизавета просто прощает Маргариту, поскольку та действовала из любви. Именно так, например, подана история Маргариты в многократно переиздававшейся книге английского моралиста Чарлза Калеба Колтона «Лакон, или Многое в немногих словах для людей мыслящих» [Colton 1820: 106]. Такая же трактовка встречается в английских источниках и позже; оппозиции милость/правосудие нет, например, в посвященном царствованию Елизаветы седьмом томе многотомного издания, посвященного биографиям английских королев [Strickland 1848: 100]. Но, повторяю, все это не более чем исключения. В большинстве же своем авторы, обращавшиеся к истории отважной Маргариты, твердо помнили, в чем состоит урок, который она преподала Елизавете: прерогатива королевы не столько суд, сколько милосердие.

Этот пространный (хотя отнюдь не исчерпывающий) экскурс в историю публикаций анекдота о Маргарите Ламбрен и ее «уроке королеве» был нужен, чтобы показать: если в наши дни эта героиня прочно забыта, в пушкинское время и даже много позже ее история была распространена очень широко. Теперь можно вернуться к Пушкину, в чьей библиотеке, как уже было сказано, имелась книга с изложением анекдота о Маргарите Ламбрен. Следует, кстати, добавить, что эта история могла оказаться в поле зрения Пушкина и раньше, поскольку в 1816 году она была напечатана в июньском номере «Вестника Европы» (ч. 87. № 11. С. 233–234; ц/р 19 мая 1816 года) под названием «Великодушие Королевы Елизаветы» и с пометой в конце [Из Morgenblatt У.]. Пушкин весной 1816 года послал главному редактору «Вестника Европы» Каченовскому три стихотворения; ни одно из них опубликовано не было, но 10 июля, судя по письму А. М. Горчакова к А. Н. Пещурову, Пушкин все еще ждал их напечатания [Летопись 1999: 1, 86] – и, значит, в июне журнал почти наверняка проглядывал. Однако даже если допустить, что Пушкин обратил внимание на историю Маргариты Ламбрен в 1816 году, гораздо более вероятно, что во время работы над «Капитанской дочкой» он держал в памяти анекдот из французской книги 1832 года.

Обычно главным беллетристическим источником сцены в царскосельском саду называют эпизод из романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (1818), где героиня Джини Динс просит королеву помиловать ее сестру[163]. В самом деле, сходных черт очень много: встреча происходит в саду, просительница лишь подозревает, что говорит с королевой, но не уверена в этом; в конце она падает на колени перед своей царственной благодетельницей, так же как Марья Ивановна к ногам Екатерины (и, замечу кстати, как Маргарита Ламбрен в варианте «Вестника Европы»[164]). Однако на фоне истории Маргариты гораздо яснее проступает отличие аргументов Джини Динс от тех, какие предъявляет монархине пушкинская Марья Ивановна. Она, как известно, просит «милости, а не правосудия». Так вот, этого противопоставления вовсе нет в пламенной речи Джини; она лишь настаивает, что вина сестры не доказана и что ее собеседнице будет сладостно вспоминать о спасенной ею человеческой жизни; о том, что подобное милосердие – королевская прерогатива, просительница не упоминает. Она, конечно, тоже в определенном смысле преподает урок королеве, но в отличие от Маргариты – и Марьи Ивановны – апеллирует при этом к человеческим чувствам, а не к королевскому статусу[165].

Хронологически и лингвистически ближе к пушкинской повести оппозиция милость/правосудие была развернута в «восточной повести» Ф. В. Булгарина, которая так и называется – «Милость и правосудие» (1822) [Осповат 1998]. Однако милость здесь окрашена в слишком негативные тона; ее удостаивается человек подлый, и тем самым царский милостивый жест отчасти компрометируется. Вдобавок мораль булгаринской повести не в «уроке королеве», а в уроке подданным, которым предлагают смириться и не искать счастья, поскольку «в жизни есть много прекрасного и без счастия».

В обширной литературе о «Капитанской дочке» можно, на мой взгляд, выделить четыре наиболее влиятельные трактовки оппозиции милость/правосудие в финале «Капитанской дочки».

Первая трактовка принадлежит Ю. М. Лотману, считавшему, что здесь Пушкин продемонстрировал чаемое «возведение человечности в государственный принцип»; в милости монарха проявляется его «подлинно человеческое отношение» к подданным [Лотман 1995 б: 223].

Вторая была выдвинута В. Э. Вацуро; с его точки зрения, в просветительских теориях, которым наследует Пушкин,

«милость» и «правосудие» не противопоставлены, но сопоставлены. они интегрированы в понятии «правота» – атрибуте идеального монарха [Вацуро 1986: 318].

Третья, предложенная А. А. Долининым, связывает

тему милости у позднего Пушкина не столько с просветительскими концепциями правосудия, где обычно ищут ее истоки, сколько с христианской каритативной этикой [Долинин 2007: 250].

И наконец, четвертая трактовка вытекает из статьи М. С. Неклюдовой, напомнившей о возникшей еще задолго до эпохи Просвещения теории, согласно которой милость – королевская прерогатива, исключительное право и способность короля [Неклюдова 2000] (см. также: [Долинин 2009: 43; Муравьева 2012: 462–463]). Монтескье, утверждающий, что право помилования – прекраснейший атрибут королевской власти и, следовательно, в монархии государь не может быть судьей, поскольку в этом случае он будет входить в противоречие с самим собой, лишь рационализирует эти древние представления, о которых хорошо помнили и те, кто публиковали анекдот о Маргарите Ламбрен, и те, кто его читали. Речь, разумеется, не идет о том, что Маша Миронова была знакома с одной из этих многочисленных публикаций. Однако, руководствуясь своей, по выражению А. Л. Осповата, «стратегической интуицией», она действовала в точном соответствии с логикой Маргариты Ламбрен и тоже просила у императрицы «милости, а не правосудия».

Между прочим, реальная Екатерина тоже превосходно знала о том, что милость не прихоть, а, так сказать, почетная обязанность монархов, подтверждающая их царственную природу. Делая выписки для «Наказа», она процитировала из «Духа законов» (VI, V): «Наиболее прекрасным атрибутом монарха является милость [celui de faire grâce]». Однако в окончательную редакцию императрица этот тезис не включила [Наказ 2018: 128]; сходным образом в повести Пушкина она тоже в конечном счете выбирает не милость, а правосудие.

Не вникая в суть дела (недолгий промежуток, разделявший встречу в саду и аудиенцию во дворце, не давал для этого никакой возможности), императрица не только помиловала Гринева, но и облекла свою милость в ту форму, которой удовлетворялась или обманывалась дворянская честь: «Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха» [Осповат 1998: 594].

Это позволяет скорректировать вывод о том, что

Екатерина у Пушкина оказывается тем самым идеальным монархом, который может даровать милость при всех формальных отступлениях от «закона» и «правосудия» [Проскурина 2020: 149].

На самом деле «испытание милостью» Екатерина проходит не вполне; как бы не решаясь миловать безусловно, она прикрывает милость квазиюридическими соображениями.

Между тем, в отличие от императрицы, настоящее «испытание милостью» выдерживает в «Капитанской дочке» Пугачев: в ответ на отказ Гринева от предоставления гарантий (ср. вопрос, который задала Маргарите Ламбрен Елизавета: кто поручится, что вы не возьметесь за старое?) Пугачев милует его без гарантий и отпускает на волю, причем происходит это после разговора о том, верит ли Гринев, что Пугачев – настоящий государь Петр Федорович:

Пугачев задумался. «А коли отпущу, – сказал он, – так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?» – «Как могу тебе в этом обещаться? – отвечал я. – Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя – пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня – спасибо; казнишь – бог тебя судья; а я сказал тебе правду». Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, – сказал он, ударя меня по плечу. – Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь» [Пушкин 1937–1949: 8/1, 332–333].

Сходство двух дарований милости: екатерининского и пугачевского – отмечалось в научной литературе [Муравьева 2012: 457], однако не был сделан вывод, становящийся очевидным именно на фоне анекдота о Маргарите Ламбрен: способность миловать выступает в данном случае в роли «царского знака», пушкинский Пугачев тем самым – также проявляя «стратегическую интуицию»? – удостоверяет свое царское происхождение.

Разумеется, «Исторический словарь анекдотов о любви» не был единственным источником, откуда Пушкин мог почерпнуть знание о милости как монаршей прерогативе. Но он безусловно заслуживает право считаться одним из таких источников, тем более что сюжет о Маргарите Ламбрен переносит это знание из ученых трактатов в область общеизвестного исторического анекдота – то есть на ту почву, которая была близка Пушкину.

***

Вывод о том, что Пушкин финальной сценой между Екатериной и Машей Мироновой желал преподать императору Николаю I примерно такой же урок поведения с подданными-просителями, какой некогда преподала королеве Елизавете Маргарита Ламбрен, был бы, безусловно, чересчур сильным чтением. Однако вообще использование анекдота о Маргарите в актуальных прагматических целях нельзя назвать невозможным. Если в сборниках биографических анекдотов история Маргариты Ламбрен воспроизводилась без комментариев, то известен по крайней мере один случай, когда анекдот сопровождался контекстуализирующим обрамлением. Тот факт, что текст, о котором идет речь, напечатан в конце августа 1836 года (время, когда Пушкин уже кончил черновую редакцию «Капитанской дочки» и скоро начнет писать беловую), следует, конечно, отнести к чистым совпадениям, но сам этот текст весьма характерен.

Я имею в виду уже упоминавшуюся среди беллетрических обработок сюжета о Маргарите Ламбрен новеллу Фредерика Сулье. Она неоднократно (1843, 1870, 1872, 1898, 1900, 1901) перепечатывалась на протяжении XIX века как в сборниках прозы писателя, так и в периодических изданиях. Однако далеко не во всех этих переизданиях полностью воспроизводилась преамбула, предварявшая новеллу в первой публикации на страницах газеты «Пресса» (La Presse) 30 августа 1836 года (здесь новелла напечатана в нижней части газетной страницы, называвшейся во Франции фельетоном). Между тем преамбула эта очень четко показывает, что Сулье обратился к сюжету о Маргарите по жгуче злободневной причине. Дело в том, что с начала 1836 года во французских ежедневных политических газетах, и в том числе в «Прессе», активно обсуждался вопрос об амнистии для политических преступников любых убеждений, как республиканцев (в том числе для тех, кто был осужден после Июньского восстания 1832 года в Париже, а также участников Лионского восстания 1834 года, осужденных в результате «гигантского процесса» 1835 года), так и роялистов (министров Карла Х, осужденных в декабре 1830 года за причастность к попытке государственного переворота в июле того же года). Соответствующие петиции подавались с начала 1836 года. Оппозиционные депутаты произносили в палате речи, призывавшие правительство к «политике великодушия и примирения», а значит, к амнистии всех, кроме осужденных за убийство. Однако кабинет под руководством Тьера не торопился удовлетворить требования общества и тем более исполнить их безоговорочно. Сам Сулье в фельетоне под названием «Водевиль» («Пресса» от 12 июля 1836 года), рассуждая о том, что во Франции многие слова стали значить не то, что кажется, язвительно замечал:

Если бы какой-нибудь толковый словарь известил читателей, что свобода – это пассивная покорность, что права – это обязанности, оппозиция – бунт, а под амнистией следует понимать помилование, даруемое властью на определенных условиях, если бы все эти действительные значения слов были установлены раз и навсегда, люди наконец пришли бы к согласию и иные тревожные умы позабыли о тысяче вещей, каких они добиваются сейчас.

Ожидали, что амнистия будет объявлена в конце июля, по случаю очередной годовщины Июльской революции, но король и правительство дважды разочаровали французов: не только не объявили амнистию, но и не устроили смотр национальной гвардии по случаю открытия Триумфальной арки на площади Звезды (см. подробнее: [Сулье 2020]), и «Пресса» в политической передовице 2 августа 1836 года увязывала вместе обе эти ошибки правительства:

Ни смотра, ни амнистии! Неужели эту отрицательную политику следует считать системой? <…> отсутствие амнистии обмануло надежды, отсутствие смотра обнажило чувство роковой беспомощности.

Вопрос об амнистии был решен вскоре после публикации фельетона Сулье. 6 сентября 1836 года на смену кабинету Тьера пришел кабинет под руководством графа Моле, который месяц спустя хотя бы частично осуществил чаяния общества. Восьмого октября в правительственной газете «Монитёр» был опубликован указ об амнистии для 62 осужденных – но не всех без разбора, а исключительно тех, кто признал свои заблуждения и подал просьбу о помиловании; министры Карла Х в этот список включены не были (вероятно, потому, что о помиловании просить не стали), однако амнистия коснулась и их.

Все это обсуждалось в верхней, политической части газетных полос, фельетон же Сулье напечатан в части нижней, под горизонтальной линейкой, отделяющей одну часть от другой. Обычно темы верхней части никак не пересекались с темами нижней, отведенной литературным и театральным рецензиям, светской хронике, естественно-научным новостям. Лишь изредка фельетон с помощью намеков или прямых указаний перебрасывал разговор через линейку, открыто показывая, что авторы верхней и нижней части существуют в одном времени и пространстве; это то самое взаимное «заражение» (тематическое, идеологическое и даже поэтическое) верхней и нижней частей газеты, о котором пишет Мария-Ева Теранти [Thérenty, Vaillant 2001: 231]. Так вот, в случае «Маргариты Ламбрен» такое заражение безусловно имеет место, о чем свидетельствует вышеупомянутая преамбула:

Что бы кто ни утверждал, человечество бесконечно крутится в колесе одних и тех нравственных, промышленных и политических идей. Мы не тщимся показать в этой статье, что некие установления, которые мы считаем изобретениями вчерашнего дня, на самом деле восходят к самым давним эпохам общественной жизни и что некие свободы, которые современные народы объявляют великими завоеваниями, а современные монархи – огромными уступками, прежде принадлежали к области естественного права. Мы от всего сердца надеемся, что через несколько столетий законодатели, торжественно провозгласившие свободу печати, покажутся столь же смешными, что и члены Конвента, признающие существование Верховного Существа. Оскорблять Господа и мысль, неразлучную с Господом, удостоверением их права на существование есть одно из тех заблуждений, в какие ум человеческий впадает лишь тогда, когда под вопросом оказываются все люди и все принципы без исключения.

Эти размышления, навеянные нам политическим вопросом, который, возможно, скоро встанет вновь благодаря смене министерства, могут показаться неуместными на этой странице.

Под линейкой, которая отделяет наш фельетон от политических столбцов газеты, читатель не ожидает увидеть полемику по злободневным вопросам. Да мы и не собираемся заводить таковую, хотя опубликовать нижеследующий рассказ решились под влиянием недавних газетных споров об амнистии.

Если читатель благоволит вспомнить все, что было сказано за и против этой меры, а особенно если он не забыл, с каким горделивым презрением правительственные газеты отзывались о возможности помилования без всяких условий; если он примет во внимание, что идея эта показалась им одной из тех безумных и ужасных выдумок, какую могут распространять только умы невежественные или анархические, тогда, быть может, он согласится, что этот анекдот придется сегодня очень кстати и что два с половиной столетия назад сходные обстоятельства породили сходные мысли, а то и сходные результаты.

После этих слов Сулье переходит непосредственно к изложению истории Маргариты Ламбрен.

Следует заметить, что фельетон Сулье включается в обсуждение политических сюжетов из верхней части газеты не только простым упоминанием амнистии, но еще и обсуждением вопроса, нужно ли миловать осужденных безусловно или на определенных условиях. Маргарита Ламбрен дает на это ответ совершенно однозначный: милость, обставленная условиями, недостойна королевской власти, и Сулье, по примеру своей героини, напоминает об этом правительству собственной страны, хотя ею правит монарх не абсолютный, а конституционный. Фельетонист Сулье проявляет даже больший радикализм, чем его коллеги-публицисты, пишущие для верхней части страницы: они, комментируя в номере от 8 октября 1836 года известие о частичной амнистии и «распределительном правосудии», заявляли, что, хотя сами выступали за меры более широкие и более великодушные, не станут проявлять излишней требовательности и критиковать правительственный указ; министерство 6 сентября, пишет «Пресса», сделало первый и самый трудный шаг по тому пути, на который газета призывала его вступить, и надо надеяться, что оно продолжит двигаться в том же направлении[166]. Сулье был менее склонен к компромиссам, о чем свидетельствует последний абзац его фельетона (также не всегда воспроизводившийся в переизданиях):

Если кто-то сочтет, приняв во внимание сказанное в начале нашего очерка, что история эта выдумана нарочно, если кто-то предположит, что ответы Маргариты Ламбрен были сочинены намеренно, ради того чтобы послужить важным уроком в нынешних обстоятельствах, если кто-то усомнится в этом отказе от помилования на определенных условиях, <…> наконец, если кто-то удивится выражению «помиловать полностью и без всяких условий», мы можем доказать всякому, кто пожелает, что мы поведали чистую правду, что мы точно воспроизвели поступки и речи наших героев и что уже много веков назад великие характеры и возвышенные умы относились к праву помилования и великодушию не так, как относятся во Франции, если, конечно, во Франции вообще помнят, что это такое.

Говоря, что он не придумал ответы Маргариты Ламбрен нарочно для соответствия актуальной повестке, Сулье ничуть не преувеличивает: он слегка беллетризировал начало своей новеллы, где описана смерть мужа Маргариты, но, дойдя до ее встречи с королевой, практически дословно воспроизвел их диалог таким, каким он повторяется в многочисленных сборниках и энциклопедиях, начиная с Грегорио Лети. Но старый анекдот пришелся ему очень кстати в новых условиях, как пришелся он кстати и Пушкину в его размышлениях об обязанностях истинного монарха.

«В НАШИ ДНИ БОЛЬШИНСТВО УТОК ВЫВОЗИТСЯ ИЗ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ»

ОБ ОДНОЙ ГАЗЕТНОЙ НОВОСТИ 1844 ГОДА

Слова в заглавии моей статьи заимствованы из иронического трактата Бальзака «Монография о парижской прессе» (1843):

Происшествия во всех газетах одни и те же. Выкиньте из газет передовицы, и под разными названиями перед вами предстанет одна и та же газета, Газета в истинном смысле слова. Отсюда – необходимость ежедневно делать противоположные выводы из одних и тех же фактов и так или иначе доходить до абсурда – без этого газеты существовать не могут. Именно в разделе «Происшествий» выводятся Утки. Вспомним происхождение этого газетного термина. Некогда человек, который громким голосом сообщал парижанам об аресте преступника, приговоренного к смертной казни, или о том, как этот преступник взошел на эшафот, или о военной победе, или об ужасном преступлении, продавал за одно су печатный листок, где рассказывалось обо всех этих событиях; этот-то листок на типографском языке и назывался уткой. <…> Так вот, сообщения о происшествиях из ряда вон выходящих, чудовищных, невозможных, но подлинных или о случаях возможных, но вымышленных, – тех самых, о которых прежде рассказывали в утках, – именуются утками и в газетах, с тем большим основанием, что к их сотворению всегда бывают причастны перья. <…> В наши дни большинство уток ввозится из Российской империи. Император Николай так часто становится героем пуфов[167], как если бы он был прославленным французом (пуф – слово, которым несколько лет назад стали заменять слово утка) [Бальзак 2000: 350–351][168].

Бальзаковский пассаж нуждается в некоторых уточнениях. В самом деле, с конца XV века во Франции выходили печатные листки большого формата, первоначально посвященные не происшествиям, а важным историческим событиям (в частности, военным действиям). Однако назывались они поначалу не «утками» (canards), а «листками по случаю» (occasionnels). В XVI веке к реальным новостям прибавились новости вымышленные, фантастические (такие, как регулярно возрождающееся известие о чудовищном морском змее), но все-таки главное содержательное отличие «листков по случаю» от песен или памфлетов заключалось в том, что они были посвящены актуальной информации: политическим событиям или природным феноменам (истолковываемым как предвестия и знаки). Появление в 1631 году первого французского периодического издания – «Газеты» Ренодо – не уничтожило «листки по случаю», хотя она отчасти заняла ту же нишу: к ее регулярным номерам время от времени прибавлялись «экстраординарные» непериодические выпуски большим тиражом, посвященные полуреальным, полуфантастическим сенсациям. Мелкие ремесленники и лавочники продолжали читать «листки по случаю», а те заимствовали у газет формат ин-кварто, но в остальном остались прежними, с такой же нечеткой печатью и такими же небрежными текстами, полными орфографических ошибок, опечаток и колоритных деталей.

«Утками» «листки по случаю» стали называть только в начале XIX века [Séguin 1959: 21], по-видимому, потому, что с середины XVIII века так же начали именовать выдуманные газетные известия, ассоциация же утки с ложными известиями возникла, как считают современные лексикографы, из старинного выражения «продать или отдать половину утки» (vendre ou bailler un canard à moitié), что означает «не продать вовсе», т. е. надуть, обмануть[169]. Утки-листки печатались и распространялись огромными тиражами в течение всего XIX века, а по некоторым сведениям, дожили даже до начала века ХХ [Heintzen 2013], однако в поле зрения историков они попали только благодаря пионерским работам Жана-Пьера Сегена [Séguin 1959; Séguin 1969], которого его коллега 20 лет спустя назвала «изобретателем жанра» [Perrot 1983: 911]. Зато все отлично помнили о существовании таких «уток», которые мы сейчас назвали бы фейками, а именно ложных известий, появляющихся на страницах крупных и мелких газет. В дальнейшем я буду говорить именно об этих «утках», уже не уточняя, что речь идет о фейке, а не о листке.

Понятно, что ни одна газета не состоит полностью из «уток»; вымышленные новости соседствуют на газетных страницах с настоящими и зачастую на первый взгляд мало от них отличаются, особенно если этот «первый взгляд» принадлежит человеку, родившемуся спустя сто с лишним лет после выхода газеты. Летиция Гонон, автор самой на сегодняшний день подробной работы о газетной рубрике «Происшествия» [Gonon 2013], называет несколько способов, помогающих отделить в газете XIX века подлинную новость от «фейковой». Самый простой – найти у самих создателей «утки» или у их коллег-журналистов опровержение предыдущего сообщения. Однако такие опровержения появляются далеко не всегда. Другой путь – обращать внимание на «фикционализацию», т. е. обилие подробностей, которых журналист заведомо не мог знать (например, рассказ о чувствах убитой и о том, как произошло убийство, хотя при нем никто не присутствовал). Но в случае новостей политических действенным оказывается и еще один способ: изучение политического контекста, который может обнажить явное неправдоподобие газетного сообщения. Именно этот способ и актуален применительно к заметке и статье, о которых пойдет речь ниже. Обе были опубликованы в ежедневных парижских газетах в июне 1844 года, и обе доказывают, что если Бальзак и был не совсем точен, когда излагал историю термина «утка», то, указывая на связь многих «уток» с Россией, он не ошибался.

***

Едва ли не самым громким международным событием этого периода стал визит российского императора Николая I в Лондон. Предыстория этого визита такова: с начала 1844 года в очередной раз стало намечаться дипломатическое сближение России и Англии. В предыдущем году Англию посетил великий князь Михаил Павлович, на придворном балу 11/23 января 1844 года император поблагодарил английского поверенного в делах за радушный прием, оказанный в Лондоне его брату, и прибавил, что сам тоже с удовольствием вновь побывал бы в стране, «о которой сохранил самые лучшие воспоминания» (Николай Павлович посетил Лондон в 1816–1817 годах, еще в бытность свою великим князем; см.: [Татищев 1889: 7–8]). Почти одновременно британский премьер-министр Роберт Пиль сообщил русскому послу в Лондоне барону Бруннову, что надеется увидеть российского императора в Англии. 19 февраля / 2 марта 1844 года на ежегодном торжественном обеде Русской торговой компании Пиль произнес речь, в которой выразил надежду на установление «задушевной и постоянной дружбы между Великобританией и империею Российской», и поднял тост за эту «вечную дружбу» [Татищев 1889: 10], а затем в беседе с послом Брунновым министр иностранных дел Абердин подтвердил стремление Великобритании к «сердечному согласию» с Россией. Королева Виктория, вначале опасавшаяся встречи с Николаем I, в конце концов отнеслась к предполагаемому визиту российского императора благосклонно. Дипломаты сошлись на том, что наилучшее время для визита – конец мая (позже королева должна была разрешиться от бремени). Император принял приглашение английского двора; точная дата не была установлена, но о принципиальной возможности такой поездки знали уже не только в Лондоне и Петербурге, но и в других европейских столицах, прежде всего в Париже. Меж тем для французского кабинета эта весть была весьма неприятной.

Одним из главных вопросов европейской политики 1830–1840‐х годов был вопрос Восточный, а именно судьба Турции[170]. 15 июля 1840 года[171] Англия, Россия, Австрия, Пруссия приняли сторону Турции в ее конфликте с египетским пашой, самым могущественным турецким вассалом, пользовавшимся покровительством Франции, и подписали конвенцию, согласно которой Турция и черноморские проливы поступали под коллективную охрану четверного союза европейских держав. Франция, от подписания конвенции отлученная, оказалась в дипломатической изоляции, которую очень стремилась прервать. Правительство Луи-Филиппа и в конце 1830‐х, и в начале 1840‐х годов охотно наладило бы дипломатическое сотрудничество с Россией, однако этому препятствовала «глубокая антипатия российского самодержца к режиму Луи-Филиппа» (История 1995: 329), которого Николай I считал узурпатором. Поэтому изоляцию Франции и униженное положение короля французов российский император только приветствовал. Франция охотно сблизилась бы и с Англией, с которой уже договаривалась о «сердечном согласии» вскоре после Июльской революции, когда две страны вместе решали судьбу послереволюционной Бельгии[172], но Россия ставила своей целью «расстройство и нейтрализацию англо-французского тандема» [История 1995: 340].

Между тем в сентябре 1843 года королева Виктория посетила короля французов Луи-Филиппа в его нормандском замке Э (Eu), и это, казалось, склонило чашу весов в пользу англо-французского сближения. Приезд Николая в Лондон призван был изменить положение: Луи-Филипп еще только намеревался отдать королеве визит в 1844 году (в конце концов это произошло в октябре), а Николай уже был готов его опередить[173]. Понятно, что французское правительство следило за подготовкой визита российского императора с горечью и тревогой. Французскому послу в Лондоне графу де Сент-Олеру министр иностранных дел Гизо, ярый сторонник англо-французского союза, с досадой писал по поводу возможной поездки Николая:

Будьте сдержанны, с оттенком холодности. Люди недоброжелательные или просто насмешливые очень хотели бы, чтобы это путешествие вызвало у нас тревогу или, по крайней мере, досаду. Этого не будет [Guizot 1864: 208].

Николай, как он вообще любил делать, прибыл в Лондон неожиданно. 14/26 мая он приехал в Берлин и, пробыв там несколько дней, направился в Гаагу, а оттуда отплыл в Англию, куда прибыл поздно вечером 19/31 мая, причем в Лондоне извещение о его скором приезде получили только накануне. В Англии император пробыл до 9 июня, а затем отбыл в Гаагу и оттуда в Петербург[174].

Подробности его визита дотошнейшим образом освещались во французских газетах, черпавших материал из газет английских. Из французской прессы читатель мог узнать о том, что Николай посетил роскошные ювелирные магазины Стора и Мортимера на Нью-Бонд-Стрит, где закупил большой запас «брильянтов, перстней, булавок, браслетов и цепочек» (Presse, 6 июня 1844 года), что «император весьма почтительно приветствовал нескольких прохожих, которые на его пути через Уайтхолл-Гарденс обнажили головы» (Presse, 7 июня 1844 года), что он узнал пажа, прислуживавшего ему в Лондоне в 1817 году (Presse, 8 июня 1844 года), что он побывал на скачках в Аскоте, обязался ежегодно до самой своей смерти выплачивать 500 фунтов стерлингов победителям скачек и погладил кобылу Malice, первой пришедшую к финишу (Presse, 8 июня 1844 года; в газете Journal des Débats кобыла именуется Miss Alice), что зрители оказали ему восторженный прием и еще множество подобных деталей. Детали во всех газетах сообщаются одни и те же, интонация же, с которой они подаются, зависит от позиции издания: если для «Прессы», главный редактор которой, Эмиль де Жирарден, в этот момент заигрывал с Россией, все, что ни сделал император, – прекрасно, то более левая газета «Век» (Siècle) злорадно подчеркивает все оплошности императора, например, 8 июня сообщает, что визит в целом получился неудачный, что император начал с неуместного жеста – дал для поцелуя руку начальнику арсенала лорду Блумфельду и вообще на российского визитера обращают меньше внимания, чем на приехавшего в Лондон в те же дни короля Саксонии. 10 июня 1844 года «Век» продолжает развивать ту же тему:

Российский император, который, сойдя на берег в Вулидже, самодержавно подавал руку для лобызания и для которого нравы свободной страны – пустой звук, теперь ударился в другую крайность: пожимает руки направо и налево, а обращаясь к солдатам, участвовавшим в Виндзорском смотре, выразился следующим образом: «Мои товарищи английские солдаты, присутствующие здесь в полном вооружении».

Параллельно с описанием визита газеты публикуют «геополитические» рассуждения о его цели и возможных последствиях, причем, как и в рассказе о бытовых подробностях, интонации и оценки зависят от позиции пишущего органа. Но как бы ни относились французские журналисты к политике российского императора вообще и к его приезду в Лондон в частности, для их статей всегда характерны два свойства: все рассуждения носят по преимуществу гипотетический, гадательный характер (включая заметки о том, что станет делать Николай после отъезда из Лондона)[175]; все оценивается с точки зрения выгод или невыгод для Франции.

Гадания начались задолго до приезда императора, возобновились во время его пребывания в Лондоне и продолжились после его отъезда. Так, «Пресса» еще 13 марта 1844 года сообщала, со ссылкой на «многие немецкие газеты», что «император Николай совершит нынешним летом довольно длительное путешествие по Германии и посетит Вену, Теплиц, Берлин и рейнские провинции» и что «при сей оказии император весьма возможно встретится либо в Берлине, либо в каком-либо прирейнском городе с королевой Викторией».

8 июня, когда император уже находится в Лондоне, «Век» гадает о том, зачем в Лондон к Николаю послан французский художник Орас Верне, лично знакомый с императором (он дважды, в 1836 и в 1842/43 годах, подолгу жил в Петербурге, где был обласкан императором и неоднократно награжден; см.: [Верне 2008]). Со ссылкой на английскую Times, которая, в свою очередь, ссылается на своего парижского корреспондента, французская газета утверждает, что Верне послан в Лондон с конфиденциальной дипломатической целью – постараться установить добрые отношения между Николаем и Луи-Филиппом, чего якобы желает и королева Виктория. «Век» же со своей стороны возражает: союз Франции и России безусловно противоречит интересам Англии, а сближение Николая с Луи-Филиппом, если оно произойдет, докажет лишь одно: не сумев запугать французское правительство, его решили обольстить, играя на его тщеславии.

9 июня 1844 года свой вклад в гадания вносит и «Пресса», выдвигающая свои гипотетические объяснения приезда российского государя в английскую столицу:

Император Николай простится с Лондоном в понедельник утром. Нынче очень многие уверены, что его приезд в Англию был вызван «Запиской» принца Жуанвильского[176]. Мнение это не слишком хорошо согласуется с датами. Записка принца Жуанвильского стала известна в Париже 15 мая; в Санкт-Петербург она не могла попасть раньше 23-го; так вот, даже если бы император выехал из своей столицы немедленно после ее прочтения, он мог бы приехать в Берлин только 28 мая или в крайнем случае 27‐го вечером, поскольку на дорогу из Санкт-Петербурга он потратил 108 часов. Санкт-Петербург отделяют от Парижа 2700 километров. Самый стремительный курьер смог бы преодолеть их не меньше чем за восемь дней. Между тем император покинул Санкт-Петербург 22 мая[177].

А после окончания лондонского визита продолжаются обсуждения дальнейших маршрутов императора: 3 августа 1844 года «Пресса» со ссылкой на «Ганноверскую газету» сообщает, что император Николай явится при дворе императора австрийского (известие, не имевшее в себе ничего невозможного, но на поверку оказавшееся ложным: Вену Николай посетил в конце 1845 – начале 1846 года на обратном пути из Рима).

В обсуждении же визита все, как уже было сказано, оценивается с точки зрения пользы или вреда для Франции. «Век» 6 июня восклицает: «Да сумеет присутствие императора Николая в Англии, да сумеет уверенность, что он явился туда лишь ради плетения макиавеллических интриг против Франции, пробудить наконец тот национальный дух, который в один миг может разрушить систему, служащую источником нашего позора и ведущую нас к гибели!» (имеется в виду миролюбивая политика Луи-Филиппа, избегавшего военных вмешательств в международные дела).

«Конституционная» (Constitutionnel) 7 июня 1844 года обвиняет во всем неуклюжую политику французского министра иностранных дел Гизо: при виде ее и у английского премьера лорда Пиля, и у российского императора возникла одна и та же мысль – почему бы не попробовать сблизиться и завоевать взаимные симпатии? И все это полностью разрушает те надежды, которые появились у французского правительства после визита королевы в замок Э:

Говорят, что французский король скоро посетит английскую королеву на острове Уайт. Легко понять, что король не может не ответить на визит, нанесенный ему английской королевой несколько месяцев назад. Этого требуют правила приличия и учтивости по отношению к молодой женщине и вдобавок королеве. Жаль только, что король французов посетит королеву следом за российским императором; почти одновременные визиты имеют вид соперничества, который может польстить Англии, но обоим августейшим путешественникам чести не делает.

Если «Век» и «Конституционная» в своих гаданиях о причинах приезда Николая и оценке его последствий используют «геополитические» рассуждения ради того, чтобы обличить лицемерие императора, то «Пресса» использует тот же регистр для другой цели – ради того, чтобы доказать: Россия Франции не враг, и потому, как видно из уже приведенных цитат, отзывается о российском императоре крайне комплиментарно.

Фрагменты газетных публикаций (которых, впрочем, могло бы быть много больше) обрисовывают фон, на котором 7 июня в «Прессе», в разделе «Новости и происшествия», между сообщениями об ордене Южного креста, которым бразильский император наградил принцев, сыновей короля Луи-Филиппа, и о выставке промышленных и художественных изделий, открывшейся в Турине, появилась следующая маленькая заметка, также носящая гадательный характер и также напрямую связывающая передвижения российского императора с интересами Франции:

«Гаврский курьер»[178] сообщает следующее известие, за которое несет полную ответственность: «Тем временем Париж вскоре примет Его Величество императора Николая; он должен прибыть с сохранением совершенного инкогнито, под именем графа Сварова; российский посол в Лондоне уже запросил для него паспорт во французском посольстве. Нам нет необходимости сообщать, что паспорт был выдан без промедления. Бесспорно, из всех поездок императора Николая эта оказалась бы одной из самых полезных. Он увидел бы своими глазами страну, которую пристрастные речи врагов правительства, основывающих свои самые пылкие надежды на чужеземной поддержке, начиная с 1830 года неизменно изображали как источник всех зол».

Перед нами блестящее подтверждение уже процитированной фразы Бальзака: «Император Николай так часто становится героем пуфов, как если бы он был прославленным французом». К числу таких пуфов явно относится и эта «сенсационная новость». Впрочем, человеку, не слишком искушенному в политике и незнакомому со всеми ее механизмами, известие это, на фоне многочисленных сообщений, гаданий и умозаключений о планах российского императора, которые появлялись в начале июня на страницах парижской прессы, могло показаться не таким уж неправдоподобным.

Ведь и в Лондон император, как уже было сказано, нагрянул сравнительно неожиданно; французские газеты постоянно подчеркивали эту внезапность передвижений Николая и по Европе, и даже внутри Лондона. 7 июня в том же номере «Прессы» сообщалось, например:

В понедельник утром, после завтрака, Его Императорское Величество Николай отправился осмотреть зоологический музей. Никто не был предупрежден о его внезапном приезде, и в музее находились лишь обычные служители.

А из недавно вышедшей в свет и пользовавшейся чрезвычайной популярностью книги Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» (о которой подробнее см. ниже) французские читатели узнали о большой и даже чрезмерной любви российского императора к путешествиям (см.: [Кюстин 2020: 202, 864–865]). Указание на «фикциональность», которая, как говорилось выше, может служить отличительным признаком «утки», – это упоминание графа Сварова (Swaroff), под именем которого император якобы посетит Париж; фамилия эта сугубо литературного происхождения – в таком варианте в некоторых французских и английских изданиях фигурировала фамилия генералиссимуса Суворова (см., например: [Jones 1830:17, 32–33]). Впрочем, у таких поездок царственных особ или членов царственных фамилий под вымышленным именем были прецеденты: в 1782 году великий князь Павел Петрович с супругой путешествовали по Франции под именами графа и графини Северных, а сам Николай плыл на пакетботе в Англию под именем графа Орлова (хотя настоящий граф Алексей Федорович, друг и доверенное лицо императора, сопровождал его в поездке) [см.: Lincoln 1989: 222]. Однако в Англии император выступал уже под собственным именем (хотя исследователи зачастую утверждают обратное; см.: [Таньшина 2018: 157]).

Но главное указание на то, что новость о визите Николая I в Париж выдумана, дает политический и биографический контекст. Как уже говорилось выше, российский император не любил «июльскую» Францию, а главное, не любил правившего там короля Луи-Филиппа. Нелюбовь эта была, напомню, так сильна, что даже своему брату великому князю Михаилу Павловичу и сыну великому князю Александру Николаевичу, которые во второй половине 1830‐х годов путешествовали по Европе, император въехать во Францию не позволил. Николай не скрывал своего отношения к «июльской» Франции и во время общения с английскими государственными деятелями в Лондоне. Барон Стокмар (неофициальный управляющий английского двора в первые годы совместной жизни королевы Виктории и принца Альберта) в своих мемуарах приводит со слов английских министров реплику императора: «…я крайне дорожу мнением англичан; но я не забочусь о том, что говорят обо мне французы, мне плевать на их слова» (цит. по: [Татищев 1889: 37]), причем Татищев прибавляет, что «своеобразные обороты, свойственные государю, не оставляют сомнения в подлинности означенных речей его» [Татищев 1889: 35]. Хотя лорд Абердин и убеждал французского посла в Лондоне графа де Сент-Олера, что Николай не питает никакой личной неприязни к французскому королю и осуждает лишь революционные истоки его правления, реальность не подтверждала это мнение. Характерно, что ни в разговорах с Сент-Олером, ни в беседах с королевой Викторией император ни разу не упомянул Луи-Филиппа, а когда разговор зашел о французском короле, запнулся и переменил тему [Guizot 1864: 210–211]. Общеизвестно, что в переписке он никогда не называл его братом, как других европейских монархов.

Однако все это – знания, доступные позднейшим историкам, ординарному же потребителю газетных новостей 1844 года, не осведомленному о всех тонкостях отношений между монархами, известие о грядущем приезде Николая в Париж могло показаться хотя и удивительным, но не совсем невероятным, т. е. не «уткой», а потрясающей сенсацией. Ведь, как уже было сказано, все геополитические рассуждения в связи с визитом Николая сводились к вопросу о том, кого будет связывать с Россией «сердечное согласие»: Англию или Францию? И визит Николая во Францию мог бы дать на этот вопрос совершенно новые ответы.

Визит этот, как мы знаем, не состоялся и не мог состояться. Зачем же «Прессе» потребовалось выпускать на свою страницу подобную «утку»? По всей вероятности, все дело тут в позиции «Прессы» по отношению к России в этот период. Эмиль де Жирарден, создатель и главный редактор этой газеты, был человеком гибким. В 1844 году он еще не перестал поддерживать французский кабинет (охлаждение наступило в следующем году [Sirven 1866: 121–132]), но в то же самое время надеялся получить денежные субсидии от России, которая негласно финансировала некоторые французские газеты; посредником при этом выступал Яков Николаевич Толстой, живший в Париже номинально как агент Министерства народного просвещения, а фактически – как агент III Отделения. Жирарден еще в 1842 году сам «для увеличения своего кредита», по выражению Толстого [Тарле 1937: 600], распространял слухи о том, что Россия ему платит, – с тем, чтобы таким образом вынудить российское правительство оправдать эту версию, раз уж она у всех на слуху[179]. Император, впрочем, на шантаж не поддался. Когда в ноябре 1844 года Толстой прислал в Петербург донесение, где расхваливал «Прессу» и Эмиля де Жирардена за проповедование союза с Россией и нападки на Англию и намекал, что тот нуждается в деньгах, император начертал на полях представленного ему донесения: «За ними [перечисленными Толстым газетами] присматривать, но не давать им важности в собственных глазах» [Тарле 1937: 606–607).

В 1844 году и до приезда Николая I в Лондон, и во время его визита на страницах «Прессы» появляются материалы, крайне почтительные по отношению к России. 16 мая 1844 года газета восхваляет «графа Бенкендорфа – одного из генерал-адъютантов императора, председателя Попечительного о тюрьмах общества» и провозглашает, что «человеколюбие, забота, милосердные намерения людей, которые в России возглавляют управление тюрьмами, составляют удивительный контраст с безжалостными доктринами тех, кто во Франции поддерживают догмат о врожденной порочности», а самого императора 9 июня 1844 года описывает, по материалам английской прессы, захлебываясь от восторга:

Император, сколько можно судить, отличается отменным здоровьем. <…> Он был предметом всеобщего восхищения. Природа и фортуна сделали его самодержцем. Его по справедливости называют красивым мужчиной. Он высок ростом, упитан и хорошо сложен. Черты лица правильные, хотя и суровые; усы густые, а взгляд живой.

Да и все остальные материалы о визите императора, частично приведенные выше, выдержаны в исключительно благожелательном тоне[180].

Таким образом, заметка о якобы близящемся приезде Николая I в Париж объяснялась, как можно предположить, стремлением Жирардена сделаться своего рода посредником между теми французскими кругами, которые выступали за мирное франко-русское сотрудничество, и Россией; именно с этой целью он намекает, что никакой непроходимой грани между николаевской Россией и «июльской» Францией нет, что Франция оклеветана «врагами правительства»[181] и что стоит российскому императору ступить на французскую землю, как он сразу проникнется к Франции искренней симпатией. Намекает, впрочем, очень робко: заметка затеряна среди других «Новостей и происшествий» на предпоследней странице, да еще заботливо подстрахована ссылкой на «Гаврский курьер».

***

Но заметкой из «Прессы» история с мнимым приездом Николая I в Париж в 1844 году не исчерпывается. Ту же тему, хотя и с совсем другой интонацией и другим размахом, подхватила другая парижская газета – «Век».

24 июня / 6 июля 1844 года чиновник Министерства иностранных дел Владимир Александрович Муханов (1805–1876) зафиксировал в дневнике еще один французский «пуф», касающийся России:

Французы думают, что Государь посетил инкогнито Париж. В журнале Siècle фельетонист рассказывает, где он был: называет улицы и театры и даже утверждает, что на Итальянском бульваре Его Величество встретился с Кюстином. Наглый клеветник перепугался и, возвратившись домой, поспешил известить о случившемся префекта полиции. Легковерные парижане верят басне и принимают пуфы журналистов за истину! [Муханов 1897: 87].

Статья, которую имеет в виду Муханов, в самом деле помещена в «Веке»; вышла она 20 июня и подписана Пьером Дюраном (псевдоним журналиста Эжена Гино, 1805–1861), каждый четверг публиковавшим в «Веке» фельетон в рубрике «Парижское обозрение». Та ее часть, которая касается интересующего нас сюжета, достойна полного перевода:

На прошлой неделе прошел слух, что российский император под охраной самого строжайшего инкогнито находится в Париже. Если есть государь, имеющий возможность действовать под покровом тайны, это бесспорно государь российский. Он может сколько угодно прятаться под густой вуалью; никто из тех, кто его окружает, не дерзнет докучать ему вопросами; одним-единственным жестом, одним-единственным взглядом, одним-единственным словом он принуждает своих слуг и фаворитов сделаться глухими, немыми, слепыми. Известно, как стремительно и сурово карает он малейшую нескромность, поэтому тайну его никто не выдал; дело не пошло дальше смутных слухов, да и те распространялись вяло и с величайшими предосторожностями.

Нынче, когда августейший путешественник уже далеко, новость начинает приобретать чуть большую определенность. Кое-какие подробности прибавились к главному факту и сообщили ему вид исторического анекдота. После своего внезапного отъезда из Лондона царь, как говорят, простился со своей свитой под тем предлогом, что желает ее опередить, и покамест все полагали его едущим по дорогам Германии, стремительная перемена направления и попутный ветер привели его к берегам Франции; затем, предъявив паспорт на имя обычного частного лица, самодержец в сопровождении единственного приближенного направился в Париж и поселился в меблированных комнатах.

Русское посольство не шевельнулось; без сомнения, ему были даны соответствующие приказания. Правительство осталось безучастным. – Поступило ли оно так из почтения к инкогнито? Более вероятно, что оно просто не получило никаких сведений о визитере. Русские, живущие в Париже, выказали себя совершенно послушными: никто не выдал своего государя. Прославленный путешественник переоделся, как мог; однако есть люди, которые утверждают, что его узнали; его видели на промышленной выставке; он присутствовал в бенуаре на представлении с участием мадемуазель Тальони; дважды обедал у Вери; провел вечер в театре «Варьете»; посетил фабрику Гобеленов, церковь Магдалины, Люксембургский сад, Лувр и собор Парижской богоматери; побывал в Версале и Сен-Жермене; одним словом, сделал приблизительно то же, что делают последние два месяца многочисленные чужестранцы, заполонившие наш город. Быть может, и вам несколько дней назад попался на глаза в этой многоликой толпе мужчина сорока восьми лет, роста выше среднего, крепко сбитый и стремящийся скрыть плотную фигуру под чересчур узкой одеждой, шествующий с высоко поднятой головой, имеющий черты правильные, но не слишком выразительные, холодный вид, суровый взгляд и густо нафабренные усы. Так вот, это был он.

Говорят, что визит его оставался в строжайшей тайне, как вдруг все тайное сделалось явным их-за обстоятельства очень простого, но довольно пикантного.

Некий писатель, выдавший в свет довольно дерзкую книгу о России, шел по бульвару Итальянцев[182]. Рассеянный от природы, а быть может, от мыслей о новой книге, он едва не налетел на высокого господина, шедшего ему навстречу. Смущенный собственной неловкостью и желая исправить ее изысканно вежливой фразой, писатель поднимает голову со словами:

– Тысяча извинений, сударь…

Но не успел он договорить, как голос его дрогнул, слова застряли в глотке, он замер, разинув рот; взгляд его помутился; он побледнел, пошатнулся и упал бы без чувств на асфальт, когда бы поблизости очень кстати не случилось дерево, на которое он смог опереться.

Писатель узнал самодержца, с которым так дурно обошелся в своем рассказе о путешествии в Россию.

Придя в себя, он с ужасом огляделся. Высокий господин исчез. Тогда, собрав остаток сил, потрясенный писатель подзывает фиакр, едет домой, запирается на все замки и пишет письмо префекту полиции, где сообщает о неожиданной встрече и просит прислать для его охраны пикет пехотинцев и отряд муниципальной гвардии.

Еще во времена г-на де Сартина[183] и очень часто после того случалось, что полиция, всегда превосходно осведомленная о мелких происшествиях, узнавала о крупных слишком поздно. Писатель мог ошибиться: люди, наделенные воображением живым и пылким, подвержены галлюцинациям такого рода; тем не менее дело заслуживало исследования. Полицейские взялись за работу.

В тот же день один министр оборвал шнурок звонка: слишком сильное нетерпение, волнение и гнев охватили Его Сиятельство. Мгновение спустя наемная коляска, запряженная двумя гнедыми лошадьми, имеющими честь перевозить одного из умнейших государственных мужей Франции, выехала со двора министерского особняка, рысью понеслась в сторону церкви Магдалины и остановилась неподалеку от площади Согласия. Кучер и кони знали эту дорогу, имевшую для них прелесть привычки; этим путем они следовали многократно, однако на сей раз в министерской коляске на коричневых подушках восседал воплощенный ураган.

Государственный муж, человек весьма проворный, сам открыл дверцу экипажа, соскочил на землю, не прибегая к подножке, взбежал по лестнице и без доклада вошел в гостиную княгини де***, которая не ждала в этот час его визита. Женщину, искушенную в высокой политике, можно поразить, но нельзя поработить. Впрочем, очень вероятно, что в подобном визите не было ничего необычного. Мы уже видели, что приезд царя в Лондон поссорил министра и знатную чужестранку; они объяснились и примирились совсем недавно[184]; но второе предательство подряд нанесло бы министру оскорбление поистине смертельное; итак, если, как следует из весьма вероятных предположений, княгиня была осведомлена о намерениях своего государя и тайне его пребывания в Париже, мы об этом скоро узнаем, потому что в этом случае министр и княгиня поссорятся вновь – и уже навсегда.

До сих пор приезд императора огласки не получил; все свершилось под покровом тайны, и вестовщики вынуждены ограничиваться простыми предположениями; одни утверждают, что основывают свои выводы на поведении дипломатов и сдержанности иных русских, которые плохо скрывают свое удивление и выдают себя тем больше, чем больше стараются казаться бесстрастными. Другие, более уверенные в себе, настаивают, что прекрасно узнали августейшего путешественника. Ошибка это или мистификация? Или, напротив, чистая правда? Будущее безусловно не замедлит дать нам ответ, но покамест мы сочли своим долгом воспроизвести эти слухи, находящие отзвук в некоторых салонах и пересказываемые некоторыми людьми искренними и убежденными.

Вообще это таинственное путешествие совершенно в духе императора Николая; нет ни одного русского, который бы этого не признал. Испокон веков цари обожали приключения и шли на все, лишь бы удовлетворить свое неуемное любопытство. Петр Великий, одевшись плотником, обучался в Голландии искусству строительства кораблей; почему же царю Николаю не переодеться частным лицом, чтобы, не удостаивая нас официальным визитом, побывать в Париже? В Лондоне он был скован приличиями; здесь ему наверняка было приятно воспользоваться инкогнито, удобным по нескольким легко угадываемым причинам. Среди прочего инкогнито могло уберечь его от тех тревог, для успокоения которых был ненадолго лишен свободы граф Островский, – тот юный поляк-изгнанник, что посвящает жизнь поэзии и прослыл заговорщиком, так как дерзнул примерить панталоны, сшитые лондонским портным для царя. Если это оскорбление величества, хочется воскликнуть: «И вот где, черт возьми, величество укрылось!»[185] Граф Островский утешится от пережитых огорчений, возвратившись в Париж, в те гостеприимные салоны, где прошлой зимой рукоплескали его стихотворному переложению мольеровского «Скупого» и его трагедии «Ягеллоны», которую принял к постановке и представит нынешней осенью «Одеон»[186].

Инкогнито должно было также уберечь самолюбие коронованного путешественника от болезненных уколов, какие он, привыкший к угодничеству русских царедворцев, испытал в Англии: к великому изумлению царя, при английском дворе его встретили на редкость холодно. Преуспел царь только среди актеров. Вид его, манеры, язык неприятно поразили лордов, а главное, леди. В Букингемском дворце и в особняках английской аристократии одержал он мало побед; утешения ради он отправился за кулисы и там очутился в своей стихии. Все были очарованы его вкусом, короткостью его обращения, а главное, обширными познаниями в области театра[187]. Наполеон знал историю всех солдат своей гвардии; он говорил гренадерам: «Ты воевал при Пирамидах; – тебя я видел в Монтенотте; – ты был ранен в Эйлау; – ты получил крест за Фридланд». Царь Николай говорит актерам и актрисам: «Ты дебютировал во Французском театре в 1829 году; – ты пела в Милане пять лет назад; – ты сражался бок о бок с Тальма; – ты впервые удостоилась успеха в Вене в „Сороке-воровке“; – тебе положили десять тысяч дукатов жалованья в Неаполе после третьего дебюта в „Лючии“». Разве не изумителен этот великий гений, которому внятны столь мелкие подробности, этот могучий императорский ум, который заключает в себе целую драматическую энциклопедию? А главное, как не восхититься его прекрасным ответом Лаблашу!

Желая воспользоваться своим пребыванием в Лондоне, царь предложил Лаблашу великолепный ангажемент на следующий сезон в санкт-петербургском Итальянском театре[188]; он посулил ему немалое количество рублей, несколько табакерок, усыпанных брильянтами, три креста и звание майора. Лаблаш отверг все эти заманчивые предложения, ссылаясь на то, что он уже приглашен в Париж и если разорвет заключенный договор, ему придется выплатить неустойку в сто тысяч франков. На что царь ответствовал:

«Г-н Нестор Рокплан, директор „Варьете“, отдал сто тысяч франков, чтобы залучить к себе Буффе[189]; российский император может позволить себе потратить ту же сумму, чтобы залучить к себе Лаблаша!»

При английском дворе не разделяли энтузиазм, вызванный царем за кулисами; желая исправить свои оплошности, августейший визитер, однако, совершил оплошность куда более серьезную. Ему сказали, что джентльмены обожают скачки, – он признался в своей пылкой привязанности к спорту. Между тем как раз пришла пора скачек; царь поспешил объявить, что учреждает приз по этому поводу, и попросил королеву сопроводить его на праздник. Ничто не могло меньше понравиться Ее Величеству королеве и юному королевскому супругу.

Принц Альберт получил образование, подобающее его состоянию; он был воспитан как бесприданник, мечтающий о выгодной женитьбе; одним словом, его вырастили в согласии с методой, успешно применяемой ко всем отпрыскам плодовитого рода Кобургов[190]. До восемнадцати лет принц, дабы привыкнуть покоряться женщине, получал уроки не от гувернера, а от гувернантки. Сия наставница научила его кротости и терпению; благодаря ей сделался он гибким, послушным и податливым. К этим главным добродетелям следовало прибавить талант нравиться, который помогает преуспеть в свете и составляет очарование частной жизни: итак, принц научился танцевать, бренчать на фортепиано, вышивать и петь романсы. Совершенствуясь в этих мирных искусствах, он оставался чужд упражнений, требующих большой физической силы, и освоил верховую езду ровно настолько, насколько нужно, чтобы сопровождать жену на прогулке и не упасть с лошади.

В свете случается так, что мужья эмансипируются после свадьбы, особенно если женились совсем молодыми; достигнув вершины благополучия, принц, пожалуй, был не прочь восполнить свое воспитание и привести его в согласие с нравами той страны, куда привели его узы брака, но королева положила предел этим дерзостным поползновениям; ей было угодно, чтобы супруг ее остался верен природному немецкому благодушию, скромным вкусам и добродетельной кротости, каким выучили его в школе Кобургов. Спорт заставил бы его забросить свои обязанности, завязать сомнительные связи, подвергаться испытаниям и тяготам совершенно излишним, – итак, спорт был ему заказан, равно как и все прочие игры. Робко потупив взор, выслушал принц Альберт внушение, сделанное ему королевой на сей счет; он исполнил все с очаровательной покорностью, и ни единого раза имя его не появилось в анналах конских ристалищ. Он не содержит лошадей, не делает ставок, не показывается на скачках; всем джентльменам, состоящим в штате принца и королевы, предписано выказывать столь же полное равнодушие ко всем спортивным упражнениям. Черта эта вызывает в сердцах англичан величайшую досаду; невозможно нанести национальной гордости рану более болезненную. – Правила благопристойности и законы этикета вынудили королеву и принца сопровождать царя на скачки; сделали они это с плохо скрываемым отвращением; в течение всего празднества они выказывали полнейшее безразличие к превратностям соревнований и едва удостаивали своего взгляда лошадей самых прославленных. Они не сказали ни единого доброго слова победителям, тогда как император, напротив, выказывал самый горячий интерес, обсуждал технические подробности с наиболее удачливыми спортсменами и сорил деньгами. Известно, что расточительность – один из талантов царя; талант неудивительный в том, чей цивильный лист равняется тридцати шести миллионам, не считая мелких выгод, какие приносят ежегодно конфискация и прочие императорские промыслы. Итак, поведение императора на скачках снискало ему уважение множества джентльменов, но уронило его в глазах королевы и принца, который по должности всегда разделяет мнение своей августейшей супруги.

Приведенный фельетон – не просто очень разросшаяся и, фигурально выражаясь, разжиревшая «утка»; одновременно он принадлежит к тому весьма популярному в этот период во французской журналистике роду, что определяется труднопереводимым французским словом blague. Если в современном французском языке этим словом нередко обозначают то, что по-русски называется анекдотом, то в XIX веке, говоря о blague, имели в виду прежде всего вранье, бахвальство, шарлатанство, рекламу (см.: [Preiss 2002]).

«Вранье» кажется мне наиболее точным аналогом французского blague (ср.: [Мильчина 2019: 195–197; наст. изд., с. 229]). В приведенном выше очерке фельетонист подхватывает чужую «утку» и превращает ее в целый фейерверк глумливого «вранья». Причем, хотя фельетон формально посвящен русскому царю и его гипотетическому приезду в Париж, «вранье» и глумление в данном случае направлены сразу на несколько объектов.

Первый из них, самый очевидный, – «писатель, выдавший в свет довольно дерзкую книгу о России». Это, как уже было сказано выше, Астольф де Кюстин. Гино и прежде уже случалось упоминать вместе императора Николая I и писателя Кюстина. 5 октября 1843 года в одной из парижских хроник, которые он сочинял для «Века», он сообщал о российском императоре, что тот,

даром что самодержец, очень сильно озабочен мнением цивилизованных народов и в особенности французов о его империи. Случается, что он принимает самые суровые решения, и рука его, например, берется за перо, чтобы подписать указ о высылке кого-нибудь из подданных в Сибирь, но в то же самое время августейшие губы шепчут: «Что скажут об этом в Париже?» Правду сказать, свою подпись он ставит, как если бы Парижа вовсе не существовало. Книга, опубликованная недавно одним из наших литераторов, больно ранила его царское величество. Дело в том, что сочинение это содержит множество анекдотов, которые превосходят все то, что мы до сих пор слышали самого ужасного и самого татарского. Автора же невозможно заподозрить в недоброжелательстве, ибо он принадлежит к числу легитимистов.

Под «одним из наших литераторов» в приведенном пассаже также безусловно подразумевается Кюстин. После выхода его «России в 1839 году» никакой разговор о России уже был немыслим без упоминания этой нашумевшей книги. Поэтому относительно левый «Век» использует слух о появлении императора Николая в Париже для того, чтобы высмеять и вывести трусом писателя-легитимиста, представителя чуждых этой газете политических взглядов. Характерно, что журналисты, писавшие о визите Николая в Лондон, также не могли обойтись без упоминаний Кюстина, хотя, казалось бы, прямого отношения он к этому не имел. «Пресса» свою процитированную выше похвалу внешности императора в номере от 9 июня заканчивает фразой: «Он прекрасно ездит верхом и не выказывает той робости, какую ему приписывает г-н де Кюстин», а «Век» ссылается на Кюстина в большой политической статье 6 июня:

Вот что весьма многозначительно: император внезапно прибыл к сэру Роберту Пилю, который не ожидал этого визита, сердечно пожал ему руку и оставил премьер-министра в явном удовлетворении от тайной беседы, впрочем не слишком продолжительной. Николай, который в разговоре с г-ном де Кюстином высказывался о представительном правлении с самым сильным презрением, счел себя обязанным публично отдать дань уважения английским установлениям, почтив нежданным визитом главу правительства этой страны. Если поступок этот и не искренний, то, безусловно, ловкий[191].

Другая мишень очерка Гино-Дюрана – не названный по имени, но без труда угадываемый министр иностранных дел и фактический глава кабинета министров Франсуа Гизо. В отличие от «Прессы», в описываемый момент в основном поддерживавшей правительство, «Век» стоял на позициях так называемой династической левой, т. е., в принципе выступая за сохранение конституционной монархии, резко критиковал деятельность консервативного кабинета под руководством Гизо и требовал умеренных реформ [Histoire générale 1969: 118]. Гино-Дюран начал глумиться над Гизо и его возлюбленной еще в предыдущем фельетоне от 13 июня, на который он ссылается в процитированном тексте и в котором описана «известная всей Европе нежная и трогательная дружба, связующая одного из наших государственных мужей и чужестранную княгиню, уже много лет как обосновавшуюся в Париже»:

До сей поры ничто не нарушало их добрых отношений, наполовину вскормленных политикой. Эти два сердца и два ума понимали друг друга с полуслова. У них не было секретов друг от друга; они помогали друг другу в выполнении важных миссий – ибо княгиня играет полуофициальную роль в делах государственных: она светило, чьи лучи освещают Север, фея, смягчающая порой горечь отношений дипломатических.

И далее Гино описывает горькое разочарование «государственного мужа», внезапно выяснившего, что княгиня заранее знала о поездке императора в Англию, но ничего ему не сказала, поскольку ей «предписали хранить тайну». «Государственный муж» обиделся, ведь он-то ничего от нее не скрывал… Последовал обмен упреками и гневными речами, потом было разбито немало драгоценной фарфоровой посуды, а под конец княгиня приказала лакею проводить гостя. Впрочем, добавляет фельетонист, говорят, что по прошествии нескольких дней поссорившаяся пара встретилась в английском посольстве, княгиня пустила в ход свое кокетство и государственный муж, «повинуясь привычке, вновь потянулся к ней, как бабочка к свету».

Для современников все эти намеки были совершенно прозрачны; было ясно, что речь идет о княгине Дарье Христофоровне Ливен (урожд. Бенкендорф; 1785–1857), которая с 1835 года поселилась в Париже и стала во второй половине 1830‐х годов возлюбленной и советчицей Франсуа Гизо, в ту пору экс-министра народного просвещения и влиятельного депутата (см.: [Мартен-Фюжье 1998: 214–226; Таньшина 2009]). Жила княгиня в бывшем особняке Талейрана на улице Сен-Флорантена рядом с площадью Согласия (отсюда упоминание этой площади в тексте); Гизо «бывал там дважды в день» [Мартен-Фюжье 1998: 220]. Княгиню Ливен во французской прессе неоднократно обвиняли в том, что она служит тайным агентом российских властей в Париже[192], а Гизо – в том, что он открывает французские государственные тайны любовнице-иностранке; намек на это есть и в процитированном пассаже.

Таким образом, насмешки над российским императором используются французским журналистом для атак на собственного министра. Впрочем, и самому российскому императору, как и английскому принцу Альберту, достается в фельетоне не меньше насмешек, причем в рассказах об обоих правда смешана с «враньем»: Николай не приезжал в Париж (хотя в самом деле проявлял в высшей степени живой интерес к театру), а принц Альберт с четырех лет воспитывался не гувернанткой, а гувернером [Grey 1868: 45–46], был хорошим наездником и не питал отвращения к скачкам[193] (хотя в самом деле формально занимал подчиненное положение при королеве).

Критическое отношение к Российской империи вообще отличало позицию «Века», который «редко упускал возможность возвысить голос против жестокости и тирании российского императора» (Presse, 6–7 мая 1842), что же касается Эжена Гино, то он и вне газеты охотно обличал деспотическое правление российского самодержца: в том же 1844 году, в марте, он опубликовал в сборнике «Иностранцы в Париже» очерк о русском в Париже [Гино 2018], где российская самодержавная монархия выведена в самом неприглядном виде, как империя тотального надзора за подданными. В финале этого очерка из двух русских героев, проживших год в Париже, барин, граф Лиманов, вынужден вернуться на родину по приказу правительства, а его слуга Иван решает остаться в Париже, и решение это вызывает у барина следующую реакцию:

Пребывание в Париже открыло каждому из нас правду о его истинном положении. Ты, Иван, мой крепостной крестьянин, остаешься там, где тебе хорошо, – ты свободный человек. Я, граф Лиманов, уезжаю помимо воли, – я раб [Гино 2018: 229].

И тем не менее в очерке о приезде в Париж российский император для французского автора – не единственный и даже, пожалуй, не главный объект критики и насмешек, а скорее повод для «стрельбы» сразу по нескольким мишеням – и русской, и английской, и, что особенно важно, французской: высмеиваются и французский писатель, и французский министр, остающийся в дураках, и его чаемые союзники – российский и британский.

Мне уже приходилось подробно разбирать две французские газетные «утки» с русским колоритом (обе датируются 1838 годом). Одна – о том, что Николай I якобы запретил светлейшему князю Христофору Андреевичу Ливену, попечителю при особе наследника Александра Николаевича (и мужу княгини Ливен), въезд во Францию в таких словах: «Вы человек слишком хорошего рода, чтобы являться при дворе этого…» (и дальше все газеты, которые обсуждали эту новость, ставили отточие, но было понятно, что слово там было употреблено непарламентское). И вторая, еще более колоритная: о том, что якобы некий русский Иван*** получил 30 000 рублей за составление плана раздела Франции на 18 мелких государств и образование галльской конфедерации под контролем трех северных абсолютных монархий [Мильчина 2017а: 417–472]. В обоих этих случаях французские журналисты, обсуждая известия, якобы связанные с Россией, выясняли отношения с собственным правительством. Сходным образом, как представляется, обстоит дело и в случае с «уткой» о приезде императора Николая I в Париж в 1844 году. Она, в полном соответствии с диагнозом Бальзака, прилетела из Российской империи (точнее, оттуда не прилетел, а приплыл сам российский император), но мотивирована она была в обоих своих вариантах: утопически-оптимистическом и памфлетно-глумливом – обстоятельствами внутрифранцузскими. В обоих случаях российский император – не более чем повод. По-видимому, так и происходило чаще всего, когда французские журналисты обращались к русской тематике, а особенно если сообщения их носили вымышленный характер: «утки» с российской окраской требовались французам для решения собственных французских проблем.

1817 ГОД: ПАРИЖСКАЯ ПОВСЕДНЕВНОСТЬ В ВОДЕВИЛЕ И В РОМАНЕ

Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами.

В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света.

В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «уйди-уйди», написана песенка «Кирпичики» и построены брюки фасона «полпред».

И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок

Писатели далеко не всегда точно датируют события, которые описывают в романах или рассказах[194]. Однако порой они четко обозначают год, когда происходит действие, и претендуют на историческую достоверность своих описаний. Особенный интерес представляют случаи, когда один и тот же год изображен в произведениях разных авторов и разных жанров, что дает исследователю возможность сравнить эти изображения: о чем помнят эти разные авторы, какие детали запечатлевают, что считают достойным внимания, а что опускают. Именно таких разных изображений во французской литературе удостоился 1817 год.

Год этот не занимает в истории Франции особого места. Это не 1812 год – год Бородинского сражения и переправы через Березину; это не 1814 год – год вступления союзных войск в Париж и отречения Наполеона от престола; это не 1815 год – год бегства Наполеона с Эльбы, Ста дней его нового правления и его поражения при Ватерлоо. Нет, этот год можно назвать годом, когда ничего особенного не произошло, годом «несобытия»[195].

Тем не менее «несобытийному» 1817 году посвящена целая глава (ч. 1, кн. 3, гл. 1) в романе Виктора Гюго «Отверженные» (замечу, что эпиграфом к номеру Slavica Occitania поставлено не что иное, как фраза из финала этой главы: «Именно из физиономии отдельных лет и слагается облик столетий»). Гюго в 1817 году было 15 лет, т. е. в принципе он мог описывать эту эпоху как современник и очевидец; однако главу «1817 год» он начал писать в конце 1840‐х годов, а доработал накануне выхода «Отверженных» из печати (1862), т. е. спустя четыре десятка лет. Гюго претендует на запечатление мелких, на первый взгляд незначащих деталей, перечисляемых вперемешку, с бессистемностью, которая должна производить эффект объективности и беспристрастности:

Вот что всплывает на поверхности 1817 года, ныне забытого. История пренебрегает почти всеми этими живописными подробностями, иначе поступить она не может: они затопили бы ее бесконечным своим потоком. А между тем эти подробности, несправедливо называемые мелкими, полезны, ибо для человечества нет мелких фактов, как для растительного мира нет мелких листьев [Гюго 1954: 6, 145][196].

Мелких фактов у Гюго перечислено действительно очень много, но в самом ли деле он беспристрастен? Все ли он перечислил из событий 1817 года – как политических, так и мелких бытовых, несущественных для серьезных историков, но важных для современников? Каким образом это определить?

С политическими событиями проще; можно, например, сравнить картину, нарисованную Гюго, с достаточно полной хронологической таблицей, помещенной в книге «Франция и французы день за днем: Политическая, культурная и религиозная хронология» [Journal 2001: 1395–1400].

Здесь названы серьезные политические события, которых, если присмотреться, в 1817 году произошло все же не так уж мало: в феврале был принят новый, сравнительно либеральный закон о выборах, так называемый закон Лене (по имени тогдашнего министра внутренних дел виконта Жозефа-Анри-Жоашена Лене); в марте останки Мольера и Лафонтена перенесли из Музея французских памятников, где они хранились со времен Революции, на кладбище Пер-Лашез; в апреле из Англии, куда он добровольно уехал на время Белого террора, возвратился герцог Луи-Филипп Орлеанский (будущий король французов, 1830–1848); в июне в Лионе вспыхнули бонапартистские волнения, подавленные с непропорциональной жестокостью; в июле был заключен новый Конкордат с Папским престолом; в сентябре состоялись выборы по февральскому закону, призванные обновить одну пятую палаты депутатов, и в результате было избрано 12 независимых (т. е. оппозиционных) депутатов, после чего их стало в палате 25 (из общего количества 262); в декабре вышла из печати первая часть книги аббата Фелисите-Робера де Ламенне «Опыт о равнодушии в области религии», прославившая имя автора.

Обо всем этом можно прочесть в серьезных историях эпохи Реставрации[197]. И ни одно из этих событий не упомянуто даже мельком у Гюго; точнее, у него упомянут Ламенне, но если верить Гюго, он в 1817 году не был никому известен («В узком кругу семинаристов, в безлюдном тупике Фельянтинок, аббат Карон с похвалой отзывался о неизвестном священнике Фелисите Робере, впоследствии превратившемся в Ламенне»), тогда как на самом деле именно в конце 1817 года «Опыт о равнодушии» прозвучал очень мощно, хотя Ламенне в это время еще был убежденным традиционалистом и не «превратился» в того реформатора христианства и проповедника социальной религии, каким он стал после 1830 года.

Конечно, можно объяснить это несовпадение «списка Гюго» с тем перечнем, который дан в «Политической, культурной и религиозной хронологии», разницей оптики: в хронологии речь идет о событиях политических и религиозных, а у Гюго – о повседневных, бытовых.

Однако оказывается, что Гюго пренебрег по крайней мере двумя бытовыми происшествиями, которым современники придавали немалое значение. События эти не упомянуты ни у Гюго, ни в «Политической хронологии», но зато они фигурируют в пьесе трех авторов (Теолона, Дартуа и Леду) под названием «Живой календарь, или Год за час», которая была впервые сыграна 31 декабря 1817 года в театре Водевиля и затем до 15 января представлена еще пять раз; тогда же, в начале 1818 года, она была издана парижским издателем Барба, специализировавшимся на издании театральных пьес [Théaulon 1818]. Жанр этого представления определяется труднопереводимым термином «revue-folie de l’an 1817 en un acte et en vaudevilles»; по-видимому, наиболее точным переводом было бы: «вздорное обозрение 1817 года в одном действии с песнями». Однако такой перевод не передает многозначности слова folie, которое означает не только «безумие» (первое словарное значение), но и «прихоть»; именно этим словом обозначались загородные имения, которые богатые откупщики в XVIII веке приобретали и оборудовали для себя в окрестностях Парижа, и именно это значение обыгрывается в другой, гораздо более знаменитой пьесе 1817 года – водевиле (folie-vaudeville) Э. Скриба и А. Дюпена «Битва гор», где среди действующих лиц фигурирует Folie, а действие происходит в «бывшей прихоти [folie] Божона», т. е. в саду, который во второй половине XVIII века принадлежал финансисту Никола Божону (об этой пьесе еще пойдет речь ниже). Поэтому revue-folie следует, вероятно, переводить как «прихотливое обозрение», а folie-vaudeville – как «прихотливый водевиль».

Возвращаюсь к пьесе «Живой календарь». Она принадлежит к жанру «обозрений конца года», сохранявшему большую популярность во Франции в течение всего XIX века[198].

Все подобные обозрения представлялись, как правило, 30 или 31 декабря, потом, в случае успеха, повторялись еще несколько раз в январе, а после становились достоянием истории театра. Все они строятся по одному принципу: перед неким аллегорическим существом (зачастую это старый год) проходят чередой другие аллегории, обозначающие то, что авторы обозрения причисляют к самым главным свершениям ушедшего года. Исследователь жанра описывает это так:

Наряду с современными типами, часто восходящими к карикатуре нравов, обозрение вводит целый ряд странных и даже наивных аллегорических персонажей (их, как правило, играют молодые женщины соблазнительного вида), принадлежащих, можно сказать, к сфере актуальной фантастики <…>. В самом деле, не составило бы труда создать протосюрреалистический список персонажей этих представлений, где каждое событие, тип, понятие, изобретение, явление, страна, памятник, газета, роман или пьеса получают право на воплощение и на реплики в форме песни; изобретения и товары (Крепкий клей, Каменное огниво, Железная дорога, Зубочистка, Армориканская устрица, Местный сахар и его кузен, сахар Колониальный) соседствуют здесь с абстрактными понятиями, такими как Война и Мир, Цензура и Свобода, Торговля, Промышленность и Земледелие, Щепетильность и Остроумное Словцо, а также самыми разнообразными представлениями и развлечениями, такими как Женщина-пушка, Панорама на Елисейских полях, Опера и Французская комедия, не говоря уже о парижских улицах и памятниках, мирных договорах и дипломатических победах, модных книгах и модных спектаклях [Piana 2012].

Более коротко и хлестко то же самое сформулировал еще в 1846 году Теофиль Готье: «Все эти сочинения строятся одинаково: некий никчемный гений демонстрирует еще более ничтожному болвану все глупости или чудеса прошедшего года» (La Presse, 14 декабря 1846 года).

В «Живом календаре» все происходит в точном соответствии с этой схемой. Год 1817‐й в облике актрисы мадемуазель Люси (женский пол года мотивирован тем, что по-французски год – une année – женского рода; в ремарке при первом появлении Год 1817‐й определен как «хорошенькая женщина 17–18 лет») в последний день своего правления принимает одного за другим 12 месяцев, чтобы определить лучшего; 1817 году помогают Флюгарка в исполнении актрисы мадемуазель Минетты (une girouette по-французски опять-таки женского рода) и Термометр-привратник. Месяцы по очереди предстают перед уходящим годом и докладывают о своих достижениях. Поскольку для обозрений конца года вообще характерна автометаописательная ориентация на театральные же события, то многие месяцы хвастают не чем иным, как поставленными в разных маленьких парижских театрах спектаклями. Но не ими одними.

«Живой календарь» сейчас совершенно неизвестен не только в России, но и во Франции (его не упоминает даже Эдмон Бире, посвятивший 1817 году одноименную четырехсотстраничную монографию [Biré 1895], к которой я еще вернусь). Поэтому я кратко перечислю основные «приношения» каждого месяца.

Январь объявляет, что он «открыл и закрыл театр на улице Горы Фавор». Имеется в виду вот что: 2 января 1817 года Луи Конт, фокусник и чревовещатель, вновь открыл залу на улице Горы Фавор, пустовавшую с 1809 года, когда ее покинул цирк братьев Франкони. Конт получил от властей разрешение играть короткие пьесы, а точнее ряд живых картин, при условии, что актеры будет отделены от публики тонкой газовой тканью [Dictionnaire 1834: 35; Brazier 1838: 86], что отражено в реплике Флюгарки: «А, это тот самый театр, где директор прикрыл актеров газом, как будто оберегая от мух» [Théaulon 1818: 11][199]. Впрочем, директорствовал Конт в этой зале от силы месяц. Но театр Конта – не единственное и не главное достижение января; в оптике водевиля гораздо важнее, что январь «создал славу несравненному Мунито» – ученому псу, который умел играть в лото и был настоящей «звездой»; ему даже посвящена специальная брошюра «Историческая заметка о жизни и талантах ученого пса Мунито, сочинение друга животных», предваряемая гравюрой, изображающей артиста за работой[200]. Забегая вперед, скажу, что Гюго в своей главе о 1817 годе, аттестованной как повествование о забытых мелочах, ученого пса Мунито не упоминает, очевидно, как слишком мелкого даже среди мелочей.

Февраль экипирован очень богато. Он представляет уходящему году, во-первых, безумные прихоти (folies) Карнавала, а во-вторых, однотомных Вольтера («Философия») и Руссо («Новая Элоиза»), «компактные издания», предназначенные «для всех классов общества». Впрочем, это не знаменитые общедоступные издания полковника Туке, которые упоминает Гюго, хотя в реальности они начали выходить не в 1817‐м, а только в 1820 году. Судя по определению «компактное издание», имеется в виду один из томов двенадцатитомного Полного собрания сочинений Вольтера в издании Дезоэра (Desoër; 1788–1823), где тома ин-октаво были такие толстые, что переплетали их нередко, разделив пополам, так что 12 томов превращались в 24 [Quérard 1842: 104]. Что касается Руссо, то его «компактное издание» в 8 томах выпустил в 1817 году издатель Огюст Белен (1786–1851)[201]. Выйдя на сцену, Вольтер и Руссо сообщают, что они приехали из Версаля на транспорте, который по-французски называется célérifère и для которого французские словари указывают два значения: либо предок велосипеда, но без педалей (человек садился на деревянную доску, поставленную на два колеса и украшенную спереди головой коня или льва, и двигался, отталкиваясь ногами от земли), либо просто экипаж общественного транспорта, ездивший с повышенной скоростью. Из реплик следует, что экипаж, в котором приехали классики, был «набит, как Ноев ковчег», а по дороге обоих путешественников уронили с империала в реку. Каждый из них винит в этом другого (слишком плотно набитого текстом и оттого слишком тяжелого), причем, что особенно занимательно в перспективе сравнения с «Отверженными», классики исполняют куплеты с припевом «И это по вине Вольтера… И это по вине Руссо» – тем самым, который Гюго вложил в уста Гавроша. Разумеется, нет оснований утверждать, что Гюго заимствовал строки про вину Вольтера и Руссо именно из водевиля 1817 года; куплеты с таким припевом сочинил – причем именно в 1817 году – швейцарский песенник Жан-Франсуа Шапоньер (1769–1856) в качестве пародийного ответа на пастырское послание парижских викариев (февраль 1817 года), где в рамках католической «реконкисты» эпохи Реставрации обличалось пагубное воздействие «нечестивых» Вольтера и Руссо на их читателей[202]. Но наибольшую известность до Гюго припев этот приобрел благодаря перенявшему его у Шапоньера Пьеру-Жану де Беранже, который обыграл его в песне «Пастырское послание парижских генеральных викариев», датируемой мартом 1817 года [Roman 1999: 58; Vercruysse 1963; Trousson 1983: 24]. Характерно, однако, что Гюго в своей главе о 1817 годе об этом – для него немаловажном – произведении, созданном именно в 1817 году, не упоминает[203].

Эпизод с появлением Марта очень короткий: в качестве своего достижения Март предъявляет «открытие при входе в партер больших театров помещения для тростей», на что Флюгарка добавляет: «Хорошо бы туда сдавать и свистки» [Théaulon 1818: 20]. Эпизод короткий, но нуждается в пространном комментарии. Зрителям 1817 года не было нужды пояснять, на что намекает Март, сейчас же этот намек совершенно непонятен, между тем за ним скрывается очень важный и скандальный эпизод театральной и политической жизни 1817 года, положивший начало существенной бытовой традиции – необходимости сдавать трости перед входом в театральную залу. Эпизод этот, между прочим, настолько знаменит, что попал даже в вышеупомянутую «Хронологию» (хотя там упоминается лишь сам скандал, а не введение в обиход камер хранения для тростей – это для многовековой истории Франции «от Хлодвига до 2000 года» деталь слишком мелкая).

Скандал разгорелся 22 марта 1817 года, когда в «Комеди Франсез» была представлена трагедия Антуана-Венсана Арно «Германик»[204]. Арно при Империи ревностно служил Наполеону, после его свержения в 1814 году стал активно поддерживать Бурбонов, при Ста днях опять взял сторону Наполеона, за это после окончательного свержения императора был приговорен к высылке из Франции и уехал в Бельгию. Друзья рассчитывали, что постановка трагедии умилостивит короля и он позволит поэту вернуться на родину. Тем не менее, поскольку Арно считался неблагонадежным, «Германик» был поставлен анонимно. Во время представления, как нередко случалось в то время, драматические конфликты произошли не только на сцене, но и в зале. Друзья Арно наняли клакеров – отставных офицеров, которым было поручено рукоплескать пьесе. Со своей стороны роялисты, противники Арно, призвали в театр королевских гвардейцев, которым было поручено пьесу освистать. Об этом стало известно заранее, и король во избежание беспорядков запретил гвардейцам отправиться на представление, но многие ослушались приказания. Поскольку слухи о возможном скандале распространились по всему Парижу, зал был полон, причем на представлении присутствовали такие крупные фигуры, как глава кабинета министров герцог де Ришелье, министры внутренних дел и полиции и даже племянник короля герцог Беррийский. По окончании спектакля сторонники драматурга потребовали огласить имя автора, в ответ на что противники начали кричать и свистеть. Те и другие, не ограничившись словесными оскорблениями, пустили в ход трости со свинцовыми наконечниками (в результате французы, любители каламбуров, впоследствии нарекли это театральное сражение «Каннской битвой», по созвучию французского названия трости – canne – и соответствующего города). Относительный покой воцарился только после вмешательства солдат и объявления о том, что автор сам желает сохранить анонимность; об этом зрителей известил исполнитель заглавной роли, прославленный актер Тальма. На следующий день вместо «Германика» Арно труппа сыграла «Федру» Расина, и в тот же день 23 марта был издан ордонанс, запрещающий вход в партер в больших театрах с оружием и тростями; для них при театрах завели специальные камеры хранения. Именно открытие этих камер хранения (bureau des cannes) и ставит себе в заслугу водевильный Март.

Обо всем этом эпизоде, прогремевшем довольно громко, у Гюго в главе о 1817 годе не сказано ни слова.

Апрель предъявляет в качестве своего «патента на благородство» открытие Салона (ежегодной выставки современных французских художников в квадратном салоне Лувра), где представлены «портреты мертвых людей», т. е. полотна исторической живописи, в том числе картина Франсуа Жерара «Вступление Генриха Четвертого в Париж», в свете недавнего возвращения в Париж из эмиграции короля Людовика XVIII приобретшая особенно актуальный смысл (не случайно король, посетивший Салон, перед лицом прославленного предка назначил Жерара своим первым художником [Landon 1817: 104]).

Забегая вперед, скажу, что в финале именно Апрель получит от Года 1817‐го главный приз – венок из иммортелей – за открытие выставки, которая подарила Франции столько национальных сокровищ. Гюго, впрочем, и о Салоне не упоминает.

Достижения Мая носят внутритеатральный характер и для нас почти невнятны: Кориолан и Ветурия едут в Англию, а Рокселана оттуда возвращается. Можно только осторожно предположить, что речь идет о прославленном английском актере и антрепренере Джоне Филипе Кембле (1757–1823), который 23 июня 1817 года в Лондоне последний раз выступил на сцене – как раз в роли шекспировского Кориолана [Michaud 1817: 505], и о героине пьесы «Три султанши», которая шла в Лондоне в маленьком французском театре (см. заметку в Journal des Débats за 5 мая 1817 года). Но вообще этот эпизод для нас темен.

Напротив, Июнь, приглашающий в Монморанси поесть вишен, предельно ясен и прост, хотя никак не приурочен специально к 1817 году: поедание вишен и катание на ослах в парижском пригороде Монморанси было любимейшим развлечением небогатых парижан, приказчиков и гризеток; оно многократно упоминается в нравоописательных очерках первой половины XIX века.

Июль вновь возвращает нас к событиям театральной жизни 1817 года, однако на сей раз событие, во-первых, в отличие от майских, может быть достаточно полно откомментировано, а во-вторых, его роль не исчерпывается 1817 годом, поскольку оно обогатило французский словарь новым значением старого слова, а французскую литературу новым типом.

В июльском эпизоде на сцене появляется персонаж по имени Croisé, который именует себя Коленкором (Calicot; на мотив «Да, я солдат» он поет: «Да, коленкор я»); о нем сказано, что у него есть шпоры, хотя и нет усов; сопровождает его мадемуазель Перкаль. Все эти имена собственные обыгрывают названия тканей: Коленкор, как и Перкаль, – разновидности плотной хлопчатобумажной ткани, а Croisé – это односторонняя саржа, т. е. тоже ткань определенного плетения, но то же самое слово обозначает и Крестоносца. Саржевому Крестоносцу-Коленкору задают вопрос: «Это вы послужили образцом для знаменитого Коленкора из „Гор“?» Он отвечает: «Я не так глуп; спросите у мадемуазель Перкаль», а та возражает: «Господин Крестоносец никому не служил образцом». На сходный вопрос Года 1817-го: «Г-н Крестоносец наверняка участвовал в битве гор?» – Крестоносец отвечает: «Ни в коем случае, в этот вечер мадемуазель Перкаль завладела моей персоной», но чуть позже признает некоторую свою причастность к этой самой битве: «Мы, кажется, проиграли, так как назавтра все карикатуры были против нас» [Théaulon 1818: 31–32].

Без комментария все это выглядит просто набором слов, однако в Париже 1817 года нашлось бы, вероятно, мало людей, которые ничего не слышали о «Битве гор» и сопряженном с ней скандале.

«Битва гор», которую я уже упомянула выше, была поставлена 27 июля 1817 года на сцене парижского театра «Варьете». По конструкции это такое же обозрение, как и «Живой календарь», только не приуроченное к концу года (по классификации Анри Жиделя [Gidel 1986: 44–45] такой водевиль принадлежит к «анекдотическим», т. е. реагирующим на злободневные новости). В пьесе обыгрывается увлечение, охватившее парижан начиная с 1816 года: в это время в Париже в разных развлекательных садах были воздвигнуты катальные горы; первые из них получили название русских, поскольку развлечение это было заимствовано из России, но затем появились горы самых разных национальностей: швейцарские, египетские и проч. Держатели этих разных гор являются к Безумной прихоти (Folie) и настаивают (вплоть до драки-битвы) каждый на своем превосходстве, а Прихоть решает открыть собственную развлекательную гору – Олимп. Среди прочих посетителей Безумной прихоти фигурирует некто Коленкор. Выйдя на сцену, он рассказывает, как своим кабриолетом задел фаэтон некоего полковника (а собственный кабриолет в Париже был показателем исключительного богатства). Сам Коленкор носит усы и обут в сапоги, и потому Прихоть говорит, что из‐за сапог и усов приняла его за бравого воина. Кроме того, подруга Коленкора, оперная актриса Гортензия, сообщает, что он бывает в самых светских местах: в Английском кафе, на Гентском бульваре, на всех променадах, на Бирже (где он рассуждает о музыке) и в Опере (там он беседует о торговле). Однако при всем этом он не военный и не аристократ, а всего лишь приказчик модного магазина.

Авторы «Битвы гор» высмеяли реально существовавшее явление: во время Второй Реставрации в модных магазинах появились приказчики, которые были людьми сугубо штатскими и вдобавок очень юными, но одевались и держали себя как военные (отсюда такие атрибуты, как шпоры, сапоги и усы, причем зачастую поддельные, так как из‐за молодости настоящие усы у многих еще не росли) – и это вызывало негодование у настоящих участников наполеоновских битв.

Эпизод с Коленкором совсем маленький, но он имел немалые последствия; авторы обидели «социальную группу» приказчиков – и те решили отстоять свою поруганную честь. После «Битвы гор» разгорелась «битва коленкоров». Приказчики толпой повалили в театр, чтобы освистывать представление; их задерживала полиция, а популярность спектакля от этого только возрастала. О «Битве гор» и обиде «коленкоров» говорил весь Париж, приказчики в усах и сапогах стали героями многочисленных карикатур, вышла даже анонимная поэма «Les calicots», начинавшаяся словами «Я коленкоров бедствия пою» [Davis 2013]. Напряжение оказалось так велико, что Скрибу и Дюпену пришлось месяцем позже принести приказчикам нечто вроде извинения. 5 августа 1817 года на сцене того же театра «Варьете» была сыграна пьеса тех же авторов «Кафе театра „Варьете“», доказывающая, что обижаться приказчикам не на что; более того, в пьесе фигурирует парикмахер, который не только не противится своему появлению на сцене, но, наоборот, просит, чтобы его вывели в пьесе – для рекламы! Мир с приказчиками был заключен, но у слова calicot появилось второе значение, которое вошло в словари: отныне коленкором называли не только материю, но и смешного и заносчивого приказчика.

Авторы 1860‐х годов не всегда помнили происхождение этого второго значения: так, Шарль Дюме в брошюре «Долой коленкоров!» (1861) выступает против феминизированных приказчиков, которые называются calicots и выполняют женскую работу, тогда как следовало бы вернуть в торговлю девушек, а «коленкоров» отправить заниматься военным делом и сельским хозяйством. Для Дюме calicot – название случайное; по его мнению, приказчики могли бы с тем же успехом называться boutons, galons, rubans (пуговицы, галуны, ленты); о пьесе Скриба и Дюпена Дюме не помнит, как и возразивший ему в том же 1861 году Эдмон Кангам, в брошюре «По поводу коленкоров!» вставший на защиту приказчиков. Напротив, Поль Авенель в романе 1866 года «Коленкоры» о происхождении термина прекрасно помнит и излагает всю историю с «Битвой гор» и «битвой коленкоров». Как бы там ни было, история с коленкорами, начавшаяся в 1817 году одним водевилем-обозрением и упомянутая в другом («Живом календаре»), надолго сохранилась в памяти французов – но Гюго и о ней не говорит ни слова.

Август, месяц жатвы, представлен в «Живом календаре» землепашцем, бывшим солдатом[205].

Сентябрь появляется с табличкой, на которой написано: «Труды сентября. Прирост: „Нормандские письма“. Итого: ноль» [Théaulon 1818: 36]. Это один из редких случаев, когда авторы водевиля упоминают, хотя и по-водевильному ёрнически, событие, фигурирующее в «Хронологии», т. е. в той или иной степени принадлежащее к «большой истории». «Нормандские письма, или Малая моральная, политическая и литературная картина» – сатирическая либеральная газета, выпуск которой начал 18 сентября журналист и литератор Леон Тьессе (1793–1854).

Гюго «Нормандские письма» опять-таки не упоминает, хотя газета была на протяжении трех лет (1817–1820) активной участницей литературно-публицистической жизни.

Октябрь, ноябрь и декабрь предъявляют Году 1817‐му разные новые спектакли в парижских театрах и Олимпийском цирке братьев Франкони (опускаю их перечисление, поскольку все они поставлены по пьесам третьего и четвертого ряда, хотя одна из них, «Переход через Красное море, акватическая пьеса», сыгранная впервые 15 ноября в театре «Гэте», считается возможным источником «Моисея» Россини [Sala 2011]).

Кончается же спектакль, как я уже сказала, тем, что венок из иммортелей вручается Апрелю за выставку картин, а уходящий год получает визитную карточку от года наступающего, который уже вот-вот явится.

Таким образом, в «Живом календаре» упомянуты, наряду с событиями и спектаклями незначительными и принадлежащими исключительно своему времени, несколько таких событий, отзвуки которых сохранились во французской жизни и литературе довольно долго. Конечно, камера хранения для тростей и новое значение слова calicot – события не вселенского масштаба, однако это те самые мелкие факты повседневной жизни, на изображение которых претендовал в своей главе «1817 год» Виктор Гюго. Главу эту он кончает декларацией, которую я уже цитировала в начале статьи, но для ясности повторю здесь еще раз:

Вот что всплывает на поверхности 1817 года, ныне забытого. История пренебрегает почти всеми этими живописными подробностями, иначе поступить она не может: они затопили бы ее бесконечным своим потоком. А между тем эти подробности, несправедливо называемые мелкими, полезны, ибо для человечества нет мелких фактов, как для растительного мира нет мелких листьев.

Ни одного из событий, какие считали заслуживающими упоминания люди 1817 года, авторы новогоднего обозрения «Живой календарь», в весьма пространной главе «Отверженных» нет (единственное исключение – фигура драматурга Арно, но у Гюго он упомянут не в связи со скандальной премьерой «Германика», а как жертва «бесчестных журналистов, которые оскорбляли в продажных газетах изгнанников 1815 года» и отказывали Арно в уме [Гюго 1954: 6, 142]). А что же там есть?

Приведу некоторые характерные фрагменты из главы «1817 год», чтобы показать, как и из чего Гюго складывает свою картину этого года:

1817 год был годом, который Людовик XVIII с истинно королевским апломбом, не лишенным некоторой надменности, называл двадцать вторым годом своего царствования. То был год славы для г-на Брюгьера де Сорсума. <…>

Делавшая погоду критика отдавала предпочтение Лафону перед Тальма. <…> Развод был упразднен. Лицеи назывались теперь коллежами. Ученики коллежей, с золотой лилией на воротничках, тузили друг друга из‐за римского короля. <…>

Герцогиня де Дюра в своем небесно-голубом будуаре, обставленном табуретами с крестообразными ножками, читала кое-кому из своих друзей еще не изданную Урику. В Лувре соскабливали отовсюду букву «N». <…>

Книгопродавец Пелисье издавал Вольтера под заглавием: «Сочинения Вольтера, члена Французской академии». «Это привлечет покупателей», – говорил наивный издатель [Гюго 1954: 6, 139–143].

Действительно, мелких фактов перечислено очень много. Но складывалась ли именно из них жизнь Парижа в 1817 году? Или это какой-то специальный 1817 год Виктора Гюго?

На второй вопрос можно ответить без колебаний. Да, картина 1817 года у Гюго носит глубоко специфический характер. Особенно поражает зашкаливающее число фактических неточностей.

Неточности эти в большинстве своем были отмечены уже давно: адвокат и литературный критик Эдмон Бире (1829–1907) еще при жизни Гюго, в 1869 году, выпустил книгу «Виктор Гюго и эпоха Реставрации», где не только нарисовал собственную картину 1817 года, но и отметил многочисленные отступления от исторической истины у Гюго; ту же критику он повторил в более поздней (1895) монографии «Год 1817‐й».

Разумеется, современные комментаторы тоже – хотя с весьма специфической интонацией, как бы скрепя сердце – фиксируют эти ошибки, но интерпретируют их весьма своеобразно, предшественника же своего Бире обвиняют в том, что он критиковал либерала Гюго исключительно по причине своих монархических убеждений [Michon 2013]. К мнению современных комментаторов я еще вернусь, что же касается Бире, то, каковы бы ни были его мотивы, его замечания относительно сделанных Гюго ошибок в датах и фактах опровергнуть невозможно. Добавлю, что Бире, хотя и не упоминает о «Живом календаре», прекрасно помнит об основных «свершениях» 1817 года, изображенных в водевиле-обозрении: и об ученом псе Мунито, и о Салоне 1817 года, и о премьере «Германика», и о «Битве гор», и о «коленкорах».

При чтении главы «1817 год» бросаются в глаза две вещи: во-первых, вопиющий характер ошибок (Гюго ошибается в фактах и датах не только полузабытых, но и общеизвестных), а во-вторых, неприязненное отношение к эпохе Реставрации (все факты клонятся к тому, чтобы показать, что все по-настоящему хорошее в это время оставалось недооцененным или еще не родилось, а все, что считалось хорошим и прославленным, на самом деле было ничтожным).

Назову только самые знаменитые факты и даты, в описании которых Гюго допустил, мягко говоря, неточности.

У Гюго г-жа де Сталь умерла «в прошлом году», хотя на самом деле она умерла как раз в 1817‐м.

У Гюго «герцогиня Дюра в своем небесно-голубом будуаре, обставленном табуретами с крестообразными ножками, читала кое-кому из своих друзей еще не изданную Урику» [Гюго 1954: 6, 140–141] – между тем в 1817 году герцогиня де Дюра не только не читала никому свой маленький роман «Урика», но еще и не начинала его писать.

У Гюго в 1817 году «Давид д’Анже делал попытки вдохнуть жизнь в мрамор» [Гюго 1954: 6, 144][206], между тем знаменитый скульптор к этому времени уже пять лет учился в Италии и приобрел немалую известность; в Салоне 1817 года (о котором Гюго, как я уже говорила, не упоминает вовсе) он выставил скульптуру «Людовик, Великий Конде» (об этом можно, в частности, прочесть в книге Бире).

У Гюго «В Лувре соскабливали отовсюду букву „N“. <…> На площадке Нового моста, на пьедестале, ожидавшем статую Генриха IV, вырезали слово Redivivus [воскресший]» [Гюго 1954: 6, 142] – меж тем на самом деле буквы «N» (инициал Наполеона) были стерты задолго до 1817 года, а прилагательное redivivus возникло на пьедестале памятника Генриху IV на Новом мосту еще в 1814 году – когда там срочно, в ожидании въезда Людовика XVIII в Париж, была водружена гипсовая копия памятника, разрушенного во время Революции [Biré 1869: 44–45; Фюрекс 2022: 209–210].

Это все неточности более или менее нейтральные. Но иногда Гюго искажает факты с явным желанием принизить эпоху. Такова уже деталь, с которой он начинает рассказ: «То был год славы для г-на Брюгьера де Сорсума». Объективный современный комментатор четко удостоверяет, что Антуан Брюгьер де Сорсюм (Bruguière de Sorsum; 1773–1823), малоизвестный литератор, филолог и чиновник при дворе вестфальского короля, никогда не был знаменит. Но Гюго нужно назвать его славным, чтобы читатель сделал вывод: какова знаменитость, таков и год; оба равно ничтожны[207].

А нередко искажения продиктованы желанием личной мести.

Например, вышеупомянутый книгопродавец Пелисье выпустил не только «Неизданные письма» Вольтера (1818), но и «Оды» Гюго (1822), однако впоследствии Гюго с ним рассорился, отсюда приписывание ему «наивного» упоминания Академии, на обложке книги отсутствующего [Hugo 1995: 924].

И тут же рядом: «Общее мнение гласило, что Шарль Луазон будет гением века» [Гюго 1954: 6, 143]. Между тем поэта Луазона, который очень скоро, в 1820 году, умер от чахотки в возрасте 29 лет, никто гением не называл, но у Гюго к нему имелся свой счет: в 1817 году на поэтическом конкурсе Академии «Счастье, приносимое учеными занятиями» Луазон занял первое место среди не получивших премии (получил так называемый accessit), а Гюго – лишь девятое, хотя и удостоился почетного отзыва (mention) [Hugo 1995: 924].

Еще один пассаж, в котором Гюго искажает реальность по субъективным причинам: «Франсуа де Нёфшато, достойный почитатель памяти Пармантье, хлопотал о том, чтобы слово „картофель“ произносилось как „пармантофель“, что отнюдь не возымело успеха».

Антуан-Огюстен Пармантье (1737–1813), фармацевт и агроном, в самом деле активно способствовал внедрению картофеля в рацион французов, а член Французской академии Франсуа де Нёфшато в самом деле назвал картофель в его честь parmentière вместо pomme de terre (пармантофель в русском переводе), но слово вовсе не кануло в Лету, а сохранилось в литературе XIX века и в словарях вплоть до наших дней, хотя и с пометой «устар.»[208]. Упомянул же Гюго старого академика Нёфшато в таком комическом контексте по причинам сугубо личного свойства. Юный Гюго в благодарность за почетный отзыв, полученный им на конкурсе Академии в 1817 году, написал всем академикам послания в стихах. Франсуа де Нёфшато в ответном стихотворении назвал его «другом нежным девяти сестер» (муз). Через несколько месяцев Нёфшато позвал Гюго на обед; академик писал предисловие к роману Лесажа «История Жиль Бласа из Сантильяны» и хотел защитить Лесажа от упреков в плагиате; для этого он нуждался в помощнике, знающем испанский, а Гюго знал этот язык, поскольку учился в коллеже в Мадриде. Гюго внес некоторый вклад в труд Нёфшато. Тот прочел свою статью на публичном заседании Академии 7 июля 1818 года, но поблагодарил там только «нескольких ревностных помощников, знающих кастильский», а имени Гюго не назвал; Гюго затаил обиду и отомстил в «Отверженных», причем дважды. В другом месте (ч. 3, кн. 6, гл. 4) от лица Мариуса он прямо обвиняет старого академика в краже своего сочинения: «А она [Козетта], конечно, прониклась бы ко мне уважением и почтением, – думал он [Мариус], – если бы узнала, что не кто иной, как я, подлинный автор рассуждения о Маркосе Обрегоне де ла Ронда, которое Франсуа де Нёфшато выдал за свое и поместил в качестве предисловия к своему изданию Жиль Бласа!» [Гюго 1954: 7, 157; перевод Н. Д. Эфрос] – обвинение, которое Гюго повторил несколько раз в своих монологах, запечатленных мемуаристами, и которое, как неоднократно было показано, не имело под собой никаких оснований [Biré 1883: 106–114; Margairaz 2005: 414].

Своего рода местью можно назвать и пассаж о Шатобриане. Гюго, по его собственному позднейшему признанию, в 14 лет (в 1816 году) записал в дневник, что хочет стать «либо Шатобрианом, либо ничем» [Hovasse 2001: 142]. Однако с тех пор его политические пристрастия изменились, из роялиста, каким он был в 1820‐е годы, Гюго сделался противником монархизма, и бывшего кумира, одного из главных консервативных деятелей эпохи Реставрации, он изображает как самовлюбленного лицемера:

Шатобриан стоял каждое утро у своего окна в доме № 27 по улице Сен-Доминик, в панталонах со штрипками, в домашних туфлях, с шелковым платком на седой голове. Разложив перед собой целый набор инструментов дантиста, он, не отводя глаз от зеркала и заботливо осматривая свои прекрасные зубы, за которыми тщательно ухаживал, одновременно диктовал секретарю Пилоржу различные варианты Монархии согласно хартии [Гюго 1954: 6, 142].

Того, что на улицу Сен-Доминик чета Шатобриан переехала ровно годом позже [Chateaubriand 1982: 23], Гюго, конечно, мог не знать, но вот что брошюра Шатобриана «Монархия согласно Хартии» была напечатана еще в сентябре 1816 года и поэтому в 1817 году автору не было никакой необходимости диктовать секретарю ее варианты, он, напротив, не мог не знать, поскольку об этом рассказано в мемуарной книге Шатобриана «Замогильные записки» (изд. 1848), где этой брошюре посвящена особая глава. Но Гюго не преминул внести эту информацию в свой текст, причем прибавил ее на последнем этапе, в 1860 году, когда перерабатывал главу, начатую еще в 1848 году, – как утверждает исследователь его рабочей тетради, «заботясь о точности и <…> полноте описания» [Barrère 1962: 561]. Точность, впрочем, сомнительная, на что указал еще Бире [Biré 1895: 265–269].

Итак, ошибок и неточностей в картине 1817 года, нарисованной Гюго, слишком много, чтобы на них можно было просто закрыть глаза. Они требуют не только уточнений и исправлений, но и ответа на вопрос: зачем Гюго обошелся с фактами настолько вольно?

Уточнения и исправления комментаторы «Отверженных», разумеется, приводят, но очень неохотно, с явным нежеланием признать, что великий писатель ошибся там и тут. Это же нежелание сквозит и в их ответах на вопрос, почему Гюго поступил так, а не иначе.

Ив Гоэн, автор комментариев к «Отверженным» в издании Folio Gallimard (1995), лаконично отмечает неточности, а потом пытается их объяснить: это личные воспоминания Гюго – ученика коллежа, а также общий взгляд на всю эпоху Реставрации, а 1817 год выбран исключительно потому, что это год участия Гюго в академическом конкурсе, т. е. год, когда началась его литературная карьера. Т. е. все дело в автобиографизме, на который упирают и другие «гюговеды».

Многоопытный исследователь творчества Гюго Ги Роза в свирепой, уничтожающей рецензии на новейшее издание романа в «Библиотеке Плеяды» обрушивается с критикой на комментаторов, дерзнувших сделать следующий, на мой скромный взгляд вполне разумный, вывод:

Эта глава <…> вовсе не является сжатой хроникой одного года, но скорее сближается с составленным по воле фантазии и остраненным альманахом, в котором мелкими мазками и скоплением «деталей» создается «историческая» картина, по поводу которой Гюго – в ироническом пылу не слишком заботящийся о точности дат – высказывается откровенно только в самом конце главы.

Нет, гневно возражает Ги Роза, комментаторы не заметили главного:

Это просто намеренная концентрация в одном годе фактов из разных лет, чтобы получилась картина эпохи, когда верх взяли предатели и дезертиры. <…> В то же самое время это скрытый автопортрет, о чем не подозревают комментаторы: потасовки между лицеистами-бонапартистами и лицеистами-роялистами, вступление в литературную жизнь благодаря конкурсу Академии, встречи с Франсуа де Нёфшато и – в будущем – с Шатобрианом и Ламенне, отмена развода[209], личный и политический конфликт между родителями, имевший тяжелые последствия… Как не различить во всем этом вибрации памяти, воскрешающей – не столько с улыбкой, сколько с досадой – один лишь раздробленный образ собственного я? [Rosa 2018].

Это автобиографизм, так сказать, «ранний», а есть еще и «поздний», проанализированный в статье П. Поповича [Popovic 2017]. По мнению исследователя, Гюго описал таким образом 1817 год, потому что, издеваясь над косностью и недалекостью эпохи Реставрации, он на самом деле метил не столько в эпоху своей юности, сколько в ту эпоху, когда он заканчивал «Отверженных», – ненавистную ему эпоху Второй империи:

Реставрация относится к Революции, как Вторая империя к Первой, – это не более чем «забавная шутка», переходом к которой кончается глава «1817 год» [Popovic 2017: 161].

Попович считает, что Гюго «предлагает читателю нечто вроде голограммы социального образного фонда <imaginaire social> 1817 года, или, точнее, того, что от него осталось». От вопроса же о том, почему социальный образный фонд должен кишеть неточными датами и искаженными фактами, Попович просто отмахивается: не в этом дело; Гюго «так видел».

Кстати, Гюго весьма вольно обращался с фактами и датами, искажая их «в свою пользу», отнюдь не только в главе «1817 год». Он, например, утверждает в другой главе «Отверженных», что некогда первым (в повести 1834 года «Клод Гё») ввел в литературу слово gamin (гамен, парижский мальчишка). Бире одним из первых указал, что это, мягко говоря, неточно, поскольку слово gamin встречается в нескольких словарях 1820‐х годов [Biré 1869: 233–235]. Это чистая правда, более того, после Бире исследователи нашли еще десяток употреблений этого слова в литературе 1820‐х – начала 1830‐х годов[210]. Но Попович обливает Бире презрением за подобные мелочные придирки, заодно вослед своему герою искажая даты, приведенные Бире: подумаешь, Гюго пишет, что первым употребил слово gamin в 1834 году, а «Бире нашел слово gamin „где-то в 1832 году“» [Popovic 2017: 12, note 19].

Конечно, победителей не судят и задним числом ловить Гюго на ошибках – дело неблагодарное, но полностью закрывать на них глаза и не пытаться понять их причину тоже было бы неверно. Ведь и лирическая картина собственной юности, и памфлет против эпохи собственной зрелости совершенно не обязательно должны сопровождаться ошибками в датах. И лирическая картина, и памфлет были бы ничуть не менее выразительны, если бы госпожа де Сталь умерла тогда, когда умерла в реальности (на год позже, чем пишет Гюго), а герцогиня де Дюра сочинила «Урику» тогда, когда сочинила в реальности (на пять лет позже, чем пишет Гюго).

Напрашивающееся объяснение состоит в том, что Гюго своими искажениями дат и фактов (которые, пожалуй, слишком многочисленны, чтобы быть бессознательными) дает читателю понять: он рисует не исторический 1817 год, а свой собственный, субъективный. Но подает-то Гюго свое описание как картину именно 1817 года, а не как пристрастный и недоброжелательный набросок быта второй половины 1810‐х годов в целом (каковым она по сути является).

А сопоставление его обширной и богатой деталями картины 1817 года с забытыми водевилями, сочиненными в этом самом году, показывает: Гюго вставил в свою картину события, которые происходили в другие годы, но не упомянул по меньшей мере два мелких, но важных для современников бытовых происшествия, о которых напоминают старые водевили.

Отсюда вывод: если мы хотим узнать, каково было субъективное видение эпохи Реставрации в целом Виктором Гюго в начале 1860‐х годов, глава «1817 год», будет нам служить верой и правдой. Но если мы хотим узнать, какие из событий 1817 года сочли важными те, кто описывал 1817 год по свежим следам, нам лучше обратиться не к великим «Отверженным», а к посредственным водевилям: «Живому календарю» и «Битве гор».

Понятно, что исследователи Гюго, исходящие из того, что их кумир прав всегда, даже когда допускает ошибки, негодуют на старого монархиста Бире, которые дерзнул написать о куплетах в начале водевиля «Битва гор», рисующих картину парижских развлечений (в том числе и упомянутых в «Живом календаре»), что «эти непритязательные стишки Скриба, быть может, сообщают нам о театрах и развлечениях парижской столицы в 1817 году больше, чем проза г-на Гюго» [Biré 1869: 337; Biré 1895: 358–359]. Бире, конечно, замшелый монархист и архаический позитивист, не знающий термина imaginaire (образный фонд) и пребывающий во власти своих политических пристрастий, но в том, что из водевилей-обозрений можно почерпнуть некоторые более достоверные сведения о главных событиях парижской повседневности 1817 года, чем из одноименной главы «Отверженных», с ним, пожалуй, можно согласиться.

ВОЙНА КАРАНДАША С ПЕРОМ

(СЛОВО И ИЗОБРАЖЕНИЕ В КНИГЕ ГРАНВИЛЯ «ИНОЙ МИР»)

В январе 1844 года в Париже появилась в продаже книга с длинным, витиеватым и откровенно игровым названием: «Иной мир. Трансформации, визитации, инкарнации, транспортации, трансляции, эксплорации, перегринации, прокреации, стации[211]. Космогонии, кошмарии, фантасмагории, вздории, разговории, гистории. Метаморфозы, зооморфозы, литоморфозы, метемпсихозы, апофеозы и проч., и проч.». Большое количество черно-белых и цветных иллюстраций сопровождалось в книге довольно пространным текстом, однако на титульном листе стояли только две фамилии – автора иллюстраций, прославленного рисовальщика Гранвиля (настоящее имя и фамилия Жан-Иньяс-Изидор Жерар, 1803–1847), и издателя Анри Фурнье (1800–1888). Имя человека, который сочинял текст (о нем чуть позже), на титульном листе отсутствовало; в книге этот автор упомянут всего два раза, причем оба раза так, что непосвященный читатель ни за что не догадается о его роли: в первом случае его фамилия стоит под одним из эпиграфов к последней, 34-й главе книги, состоящим из короткого вздоха облегчения «Уф!» [Grandville 1844: 265; далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием в скобках номера страницы], во втором нарисована мелкими буквами в правом нижнем углу как тень от огромной буквы G, с которой начинается по-французски фамилия Гранвиля (ил. 1)[212].

Ил. 1. Финальная буква G с фамилией Делора внизу справа (р. 292)

Прежде чем появиться в виде толстой книги, «Иной мир» в течение 1843 года, с 18 февраля по 11 ноября, еженедельно выходил из печати в виде отдельных выпусков, которых появилось всего 36 (34 главы плюс пролог и эпилог). Каждый восьмистраничный выпуск, стоивший 50 сантимов, включал в себя четыре черно-белые гравюры и одну цветную вклейку. Именно это предварительное появление книги на свет в виде выпусков обыгрывалось в проспекте «Иного мира», где авторы утверждали: наш мир слишком узок, нужен другой мир, – и Гранвиль его создал в 36 выпусках.

Первоначальная публикация в виде отдельных выпусков диктовалась условиями книжного производства: печатание иллюстрированных книг требовало от издателя больших затрат на оплату не только рисовальщика, но и граверов, и эти суммы легче было находить постепенно. Содержание книги вполне соответствует этому ее постепенному и фрагментарному появлению на свет. 34 главы представляют собой 34 отдельные фантастические сцены, объединенные не менее фантастической рамкой. Роль Шехерезады, каждую ночь рассказывающей свои истории, играют здесь три жулика-авантюриста, чьи плутоватые профили изображены на титульном листе между фамилиями Гранвиля и Фурнье. Жуликов зовут Пуф, Кракк и Абль. Если этимология двух последних имен не вполне очевидна[213], то происхождение первого сомнений не вызывает. Французское puff происходит от англ. Puff – выдумка. Во Франции в 1830–1840‐е годы слово «пуф» получило очень широкое распространение для обозначения чересчур навязчивой и бесцеремонной рекламы[214]. Так вот, Пуф в «Ином мире» носит свое имя по праву. Выдумщик и обманщик, он является перед читателем в первой главе «Апофеоз доктора Пуфа» и сразу недвусмысленно указывает на родство со «своим дядюшкой Макером» – артистическим жуликом и бандитом[215]. Пуф поиздержался и ищет способ поправить свое положение. «Пуф не умирает, он преображается. В кого же мне преобразиться?» (р. 10). Он решает основать новую религию[216], а для этого – сделаться богом. Это, считает он, «самоубийство ничем не хуже других» (р. 11).

Основать религию очень легко, рассуждает Пуф: к чему угодно приставьте «нео» – вот теогония и готова. Свою религию Пуф нарекает неоязычеством, а сам намерен быть одновременно и Юпитером, и брахмой. У последнего он собирается заимствовать «поэтическую способность воплощения»: «Господа и дамы, позвольте мне пройти за ширму, переодеться и воплотиться, после этого вы сможете обрадовать мир известием о том, что неоязычество основано» (р. 12). Но на этом Пуф, «главный бог», не останавливается и создает двух необогов по своему подобию, а именно нарекает необогами двух жуликов-неудачников, подобных ему самому: Кракка («в миру» учителя плавания) и Абля (бывшего капельмейстера, художника, математика, неудачливого композитора, сочинителя оперы «Дух и материя» и до-мажорной симфонии «Я и Не-я»). У обоих «одежда была в таком состоянии, что остро чувствовалась нужда в немедленном и полном перевоплощении» (ibid.).

Эти три «необога»-плута и становятся коллективной Шехерезадой. Пуф предлагает им разделить по жребию три стихии и отправиться в странствие по земле, по морю и по воздуху. Каждый опишет увиденное, а общий рассказ можно будет продать «эксцентрическому издателю». Кракку достается морская стихия, Аблю выпадает стихия воздушная, а Пуф остается на земле, дабы исполнить впоследствии роль издателя[217]. Каждая из последующих глав – фантазия на определенную тему («Лувр марионеток», «Юный Китай», «Страна под названием Античность» и т. д.); скреплены они чисто формально лишь фигурами «необогов». Современный исследователь обоснованно пишет о царящей в «Ином мире» «эстетике беспорядка» [Grojnovski 2010: XV] и «энциклопедическом базаре», где, по свидетельству самого Гранвиля в письме к издателю Эдуарду Шартону, смешаны самые разнородные элементы: «ожившие растения, сны, уменьшенные изображения, высший свет и простой народ, наивные рисунки… чудовищные порождения природы, допотопные животные, кристаллы, минералы, гротески и проч.» [Ibid.: XXII]. Пересказывать содержание глав «Иного мира» в данной статье нет ни возможности, ни необходимости. Возможности нет потому, что содержание это слишком причудливо (на рисунках в этой книге «все может быть всем и превратиться во что угодно» [Renonciat 1985: 252]), а необходимости – потому, что главная интрига «Иного мира» связана вовсе не с похождениями необогов, а с соперничеством слова и изображения, которому посвящен пролог книги, озаглавленный «На волю!»[218].

В прологе изображен спор Карандаша, или Бонавантюра Отточенного (Bonaventure Point Aigu), и Пера, или Анастази Востроносой (Anastasie Souplebec). Хотя Гранвиль и замечает, что «пол Перьев еще только предстоит выяснить», по-французски перо (la plume) женского рода, и потому изящная словесность у Гранвиля представлена дамой. Арбитром же, способным быстро усмирить обоих, служит Перочинный нож, которому придано некоторое портретное сходство с издателем Фурнье [Kaenel 2005: 360].

Карандаш говорит, что тирания Пера его утомила и он хочет сам выбирать себе дорогу. Самое большее, на что он согласен, – это заключить с Пером «новую ассоциацию на определенных условиях»:

Ты позволишь мне свободно парить в пространстве; ты не станешь сдерживать мое стремление в новые сферы, которые мне хочется исследовать. По ту сторону бесконечности есть мир, который ожидает своего Христофора Колумба; для покорения этого фантастического континента я преодолею тысячу опасностей и не желаю, чтобы мои подвиги прославили чужое имя (p. 5).

А роль Пера более скромная:

Ты будешь ждать моего возвращения, чтобы описать под мою диктовку великие вещи, которых ты не видела. Ты будешь составлять путевые заметки о путешествии, которого ты не совершала. <…> Ты будешь приводить в порядок материалы, которые я привезу из своих странствий; будешь распутывать хаос, в который погрузится мой ум; будешь описывать день за днем, выпуск за выпуском, Сотворение мира, который я выдумаю (p. 6).

Иначе говоря, Карандаш отводит Перу роль своего секретаря, и не более. В отличие, например, от Анри Монье, который еще в 1830 году в предисловии к своим «Народным сценам, нарисованным пером» предлагал художнику и писателю действовать в тесном союзе [наст. изд., с. 316–317], Гранвиль отвергает «мирное сотрудничество» и ставит Перо в подчиненную позицию по отношению к Карандашу. Этому аллегорическому противостоянию соответствовало реальное положение дел.

Гранвиль в книге действительно главный, а для придания замыслу словесной формы он нанял «негра». В договоре издатель Фурнье указывал: «Текст будет написан по вашим заметкам литератором, оплату труда которого я беру на себя» [Renonciat 1985: 145]. По сохранившимся страницам рукописи известно, что Гранвиль готовил одновременно наброски не только изобразительные, но и словесные, с тем чтобы нанятый литератор впоследствии превратил их в окончательный текст [Grandville 2010: 297–313]. Понятно, что на эту роль следовало подыскать человека малоизвестного. Анонимность автора текста особо оговорена в проспекте книги:

…писатель, которому Гранвиль доверил плоды своего вдохновения, понял, что самое умное с его стороны – сохранить анонимность и видеть свой славный долг в написании текста, достойного рисунков (р. 3).

Впрочем, тайна скоро раскрылась: на роль сочинителя был нанят Таксиль Делор (1815–1877). В 1843 году, когда его назначают «пером» Гранвиля, он всего лишь автор мелких газетных заметок, небольшой книжечки «Физиология парижанки» (1841) и семи очерков для многотомного сборника «Французы, нарисованные ими самими» (1839–1842)[219], а также с 1842 года главный редактор сатирической газеты «Шаривари». В дальнейшем его сотрудничество с Гранвилем продолжилось еще в двух книгах: в 1845 году Делор (также без упоминания имени) стал одним из авторов текста к альбому Гранвиля «Сто пословиц», а в 1847‐м, уже с упоминанием на титульном листе, – автором текста к альбому того же рисовальщика «ожившие цветы». После смерти Гранвиля Делор вместе с другими семью литераторами сочинил тексты к переизданию в одном томе гранвилевской серии «Метаморфозы нашего времени» (1‐е изд. – 1829); он продолжал сочинять нравоописательные тексты и литературно-критические статьи и даже выпустил шеститомную «Историю Второй империи» (1869–1875), но все это – в будущем. В момент же сочинения «Иного мира» Делор по сравнению с Гранвилем – фигура совершенно незначительная.

Выведение на передний план борьбы Карандаша за эмансипацию от Пера – не просто каприз Гранвиля. Эта борьба была порождена как частным биографическим, так и общим историко-культурным контекстом. Начнем с биографических обстоятельств. Гранвилю, выступившему иллюстратором множества классических книг («Басни» Лафонтена, «Путешествия Гулливера» Свифта, «Робинзон Крузо» Дефо, «Дон Кихот» Сервантеса и проч.), надоело быть на вторых ролях при великих писателях. Даже рисунки к «Сценам частной и общественной жизни животных» (1842)[220] – его истинный шедевр – тоже служат сопровождением для прозы Бальзака, Мюссе и других литераторов, хотя сам художник предпочел бы обойтись без текстов и ограничиться собственными подписями под рисунками (см.: [Kaenel 2005: 282]). Гранвиля, по его собственным словам, унижало «положение, при котором рисовальщик, художник-творец, будучи главным залогом успеха книги, сам получает от этого успеха доход столь малый, что его едва-едва хватает на пропитание» [Renonciat 1985: 149]. В реальности, правда, Гранвилю платили довольно щедро (за 320 иллюстраций к «Сценам» он получил 18 500 франков, в то время как Бальзак за 20 томов «Человеческой комедии» – 30 000 [Kaenel 2005: 154]). Но его чувства ущемленности это не уменьшало. Подобное вознаграждение казалось ему недостаточным для художника, который, в соответствии со старинным значением глагола illustrer – «делать знаменитым», придает книге lustre, то есть блеск и подлинную славу[221]. Вдобавок, как тонко подметил Бодлер в статье «О некоторых французских карикатуристах»[222], ум у Гранвиля был «литературный до болезненности», и он давно мечтал не только рисовать, но и писать, объясняться с публикой словесно. Сохранился альбом его рисунков к басням Лафонтена с его же рукописным предисловием, где он объясняет технику своей работы, а перед этим признаётся:

Рисовальщику очень редко выпадает возможность, обращаясь к той самой публике, с которой он обычно говорит только посредством карандаша и кисти, комментировать, истолковывать, оправдывать свои действия с помощью пера, и я не устану повторять, что мне доставляет огромное удовлетворение эта единственная в своем роде возможность сделаться автором (цит. по: [Kaenel 1984: 55]).

Что же касается историко-культурного контекста, то 1830‐е – начало 1840‐х годов – время активного внедрения на книжный рынок иллюстрированных книг и периодических изданий (чему способствовало появление новых технических средств, облегчавших печатание иллюстраций вместе с текстом) и не менее активного обсуждения того пагубного и/или благотворного влияния, какое иллюстрации могут оказать на литературу [Diaz 2020]. Среди литераторов и журналистов господствовало мнение, что иллюстрация – «легкое» искусство для невзыскательной толпы, что публика, привыкнув бездумно разглядывать картинки, утратит привычку вдумываться в прочитанное и что, следовательно, иллюстрации грозят литературе серьезными опасностями. Авторы, заступавшиеся за иллюстрации и утверждавшие, что те способны обогатить понимание текстов, были редки. На этом фоне жест Гранвиля выглядел особенно вызывающе. Гранвиль не просто убеждал читателей, что рисунки не хуже текстов, он утверждал, что они – в его исполнении – лучше, ярче и богаче. Создавая нарочито усложненные литографии, рассчитанные на тонкую понимающую публику, он стремился отделить свои произведения от массовой продукции и тем самым умножить свой символический капитал [Kaenel 1984: 60].

Наконец, помимо этих общих обстоятельств имелось еще одно локальное, дополнительно уязвившее Гранвиля и заставившее его отстаивать свои права еще более ревностно. После «Сцен» Гранвиль заключил с выпустившим эту книгу издателем Пьером-Жюлем Этцелем договор на иллюстрации к книге о некоем воображаемом путешествии, но в конце 1842 года Этцель выпустил сочиненную им самим (под псевдонимом П.-Ж. Сталь) совместно с Альфредом де Мюссе и проиллюстрированную Тони Жоанно книгу «Путешествие куда глаза глядят», которую писатель и художник, согласно проспекту, писали и рисовали попеременно, в зависимости от того, что может лучше передать их мысли – текст или рисунок [Ibid.: 53]. Гранвиль заподозрил Этцеля – по всей вероятности, безосновательно – в попытке украсть у него идею, расторг договор с ним и едва не вызвал его на дуэль. Подчеркивая идею главенства Карандаша над Пером, Гранвиль среди прочего спорит с конкурентами и их «попеременностью».

Ил. 2. Вид сверху из воздушного шара (р. 28)

Всеми этими общими и частными обстоятельствами объясняется «бунт» Карандаша. Но в самом ли деле ему удалось принудить Перо покорно следовать за ним и ограничивать свою роль точным изложением его изобразительных фантазий? Исследователи «Иного мира» энергично возражают против утверждения, что Карандаш в «Ином мире» полностью перевернул привычные соотношения с Пером, то есть с текстом [Kaenel 1984: 46; Preiss 2012: 51]. Тем не менее о том, какое место в книге занимает слово и каково качество этого слова, сказано, как мне представляется, еще недостаточно.

На некоторых страницах рисунок в самом деле полностью восторжествовал.

Ил. 3. Вид сверху на Вандомскую колонну (р. 31)

Например, визуальные образы на всех рисунках, якобы сделанных Аблем при его вознесении на «карманном воздушном шаре», самодостаточны и независимы от словесных описаний (ил. 2, 3)[223].

Таково же замечательное изображение «эластической ракеты», а на самом деле длиннейшей пружины, посредством которой депеша Кракка поступает к Пуфу прямо со дна моря (ил. 4).

Ил. 4. Эластическая ракета (р. 133)

В подобных случаях перо Делора в самом деле пассивно следует за графическими фантазиями гранвилевского карандаша.

Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что многие изображениия в книге зависимы от слов. Сеголена Ле Мен на основании гранвилевских черновых набросков констатирует (впрочем, не подтверждая эту констатацию примерами), что у него «мысль выражается то в образах, то в словах и часто переходит от одного к другому. Гранвиль думает то словами, то образами и находит свои образы, отталкиваясь от слов» [Le Men 2011]. По мнению автора недавней монографии о Гранвиле, в то время как другие карикатуристы полагались для обозначения смысла своих рисунков на подписи, Гранвиль ограничивал использование текста в своих карикатурах и стремился к полной визуализации вещей и людей, мыслей и языка [Yousif 2016: 162]. Между тем, как ни стремился Гранвиль ограничить роль слова, он все-таки сопроводил свои новаторские рисунки к «Иному миру» довольно пространным текстом. А в тексте этом полным-полно вкраплений в виде жанров сугубо словесных.

В самом деле, в «Ином мире» присутствуют:

– афиша «Механико-метрономического парового концерта, инструментального, вокального и феноменального», исполняемого чугунными музыкантами под управлением Пуфа, с перечислением всех номеров программы (p. 18);

– страница «мелодико-гармонико-симфонико-музыкологической газеты» «Литературная и музыкальная дудка», а в ней хвалебная рецензия на этот концерт, сочиненная самим Пуфом, поскольку «on n’est jamais mieux servi que par soi-même» (p. 22–24)[224];

– еще одна афиша, в которой обозначены состав и маршрут карнавального кортежа, следующего за традиционным жирным быком, причем маршрут этот проходит по вымышленным улицам, названным в честь различных съедобных деликатесов: Перигорский проспект (из юго-западного региона Перигор доставлялись в Париж трюфели), Остендская площадь (из бельгийского города Остенде прибывали лучшие устрицы), Шампанская улица и сквер Пуддинга, и это лишь часть словесных игр, которыми «нафарширована» афиша (p. 36);

– аннотированный каталог картин, выставленных в Салоне Королевства марионеток (p. 83–85), а за этой пародией на каталог следует пародийная рецензия на выставку (p. 85–87);

Ил. 5. Чертополох и корнишоны (р. 63)

– фрагмент печатной памятки, которую вручают посетителям Ботанического сада, с описанием такого экспоната, как «Сирены. Дар г-на Улисса с Итаки, капитана дальнего плавания» (p. 108–109);

– проект закона против дуэлей между военными, составленный Пуфом (p. 166)[225];

– снова афиша, на сей раз театрального представления в «юном Китае», где показывают тени – но не китайские, а французские (p. 175);

– программа Олимпийского цирка в стране под названием Античность, причем все описание этой страны представляет собой пародию на реальные сочинения филологов-классиков и на философские сочинения (p. 181).

Но этим «базаром жанров» активное присутствие словесной стихии в «Ином мире» не ограничивается.

Многие рисунки Гранвиля вырастают непосредственно из игры слов, и для понимания такого рисунка требуется не просто прочесть подпись под ним, но и вникнуть в ее двойной смысл. Вот несколько примеров.

1. В главе «Растительная революция» революционер-чертополох обращается с пламенной речью к пассивным корнишонам: «Корнишоны, человек не только навеки заключает вас в банки, но и клевещет на вашу сообразительность» (p. 62–63). На рисунке взъерошенный чертополох в самом деле ораторствует перед «очеловеченными» огурцами (ил. 5), однако для того, чтобы в полной мере ощутить иронию картинки, нужно знать, что французское cornichon имело во времена Гранвиля (и сохранило по сей день) разговорное значение «простофиля, дурачок» (по-русски этих «корнишонов», по-видимому, следовало бы назвать «лопухами»).

2. В той же главе описывается «дискуссия, перемежающаяся оплеухами, между сахарным тростником и свеклой» (p. 64); под гравюрой, изображающей эту дискуссию-битву, стоит подпись: «Битва двух рафинированных» (ил. 6).

Упоминание этой дискуссии – один из многочисленных примеров присутствия в книге злободневных образов и тем, взятых из вчерашней газеты [Preiss 2012: 52–53][226]. Имеется в виде соперничество колониального тростникового сахара с местным свекловичным, который не облагался налогом и потому грозил полностью вытеснить привозной тростниковый. В апреле, когда был напечатан выпуск с главой «Растительная революция», спор еще не разрешился окончательно (это произошло 2 июля 1843 года, когда был принят закон о равном налоге на оба вида сахара), но проблема регулярно обсуждалась на страницах политических газет и в палате депутатов. Однако подпись обыгрывает не только этот историко-финансовый контекст, но еще и двойное значение слова «рафинированный» – прямое, применяемое к сахару, и переносное, применяемое к человеческому уму и поведению. Следует заметить, что изобрели эту игру слов не Гранвиль и не Делор; Дельфина де Жирарден еще 27 июля 1839 года писала в газете «Пресса» о темах, занимающих парижан:

После Восточного вопроса следует вопрос о сахаре и сахарной свекле. Парижане рассказывают друг другу шепотом, а мы, возможно, в один прекрасный день расскажем вслух о скандальных похождениях искателей сахарных приключений, которым один остроумный человек присвоил звание рафинированных. – Эта игра слов достойна войти в историю [Жирарден 2009: 265].

Ил. 6. Битва двух рафинированных (после р. 64)

Ил. 7. Женщина без головы (p. 208)

3. В главе «Брачные скачки» среди потенциальных невест фигурирует висящая на крючке-вешалке женщина без головы (p. 208). Подпись характеризует ее как bonne femme, то есть женщину добрую и простодушную (ил. 7). Фраза из текста разъясняет, отчего она добрая – оттого, что не имеет головы. Все дело в том, что французская идиома avoir de la tête, то есть дословно «иметь голову», означает «быть упрямым и капризным». Следовательно, отсутствие головы гарантирует покладистость[227].

4. Реализация метафоры особенно очевидна в гравюре, изображающей выставленную в Салоне Королевства марионеток гигантскую скульптуру под названием «Перст Божий» (p. 87), – это в самом деле палец, только очень большой (ил. 8).

Ил. 8. Перст Божий (p. 87)

5. Еще одна реализованная метафора – «длинный хвост учеников и последователей» великого художника (p. 78); на гравюре за главным художником в самом деле тянется хвост, на котором сидят копии мэтра, одна другой меньше (ил. 9); художники в большинстве своем имеют обезьяньи морды, так что, подражая один другому, они «реализуют» французский глагол singer – «обезьянничать, копировать» (в самом конце, впрочем, они вырождаются в мышей). Сам же мэтр (тоже, впрочем, занятый копированием) сидит на деревянной лошадке с лицом Рафаэля, которая в тексте именуется dada raphaélique (рафаэлическая лошадка); тем самым обыгрывается двойное значение французского слова dada: во-первых, детская лошадка, а во-вторых, излюбленная мысль, заветное желание, иначе говоря – конек[228].

Наконец, некоторые гравюры обыгрывают недавние литературные новинки. На рисунке Луна с неба смотрит на свое отражение в воде, а под изображением подпись «Луна, нарисованная ею самой» (между p. 144 и 145) – намек на уже упоминавшееся многотомное издание «Французы, нарисованные ими самими» (1839–1842).

Ил. 9. Длинный хвост учеников и последователей (p. 78)

В финале книги словесная стихия торжествует. Авторы женят главного «бога» Пуфа на Рекламе (в то время почти исключительно текстовой, а не визуальной, что и выражается в костюме невесты: юбка ее составлена из газетных страниц[229]). Свидетелями на свадьбе выступают две газетные рубрики: Передовица и Фельетон, а в приданое невесты входят 25 тысяч строк на четвертых страницах 15 газет (на четвертой странице помещались рекламные объявления), а также исключительное право превозносить и рекомендовать определенные сорта вина и мыла, романы такого-то и макароны такого-то (p. 239).

Ил. 10. На волю! (p. 8)

Более того, за Рекламой остается последнее слово. После того как три необога покончили с собой, задушив друг друга в чересчур крепких объятиях, Реклама начертала на их могиле: «Здесь покоятся бессмертные останки трех необогов Кракка, Пуффа и Абля… Реклама, безутешная вдова одного из них, пользуется случаем дать объявление…» (p. 287).

Однако книга кончается не этим похоронно-рекламным объявлением, а эпилогом, где Карандаш и Перо продолжают выяснять отношения. Устами Пера авторы довольно откровенно перечисляют недостатки книги. Перо пеняет Карандашу:

Вы отодвинули меня на второй план, вы посягнули на основополагающие законы литературы и промахнулись. Вы сочли, что довольно иметь воображение, чтобы нравиться, быть изобретательным, чтобы забавлять: вы жестоко просчитались. Публика жаждет романа; разве вы ей его дали? Вы безжалостно обкорнали мои описания, вы выбросили всех моих персонажей; вы отказались от происшествий, эпизодов, перипетий; всем правил рисунок – что ж, результат не заставил себя ждать. <…> Все парижские Перья… упрекают вас в том, что вы темны, монотонны, понятны не больше иероглифа. <…> они прибавляют, что вы не более чем сатирик, хотя желали быть философом, что вы отпускаете неудачные шутки, хотя желали быть остроумным, что вы ничего не уважаете, что большая часть ваших рисунков – просто-напросто логогрифы (p. 289).

Впрочем, это скорее то, что в риторике называлось captatio benevolentiae. Пожалуй, гораздо адекватнее авторскую точку зрения выражает вступающий в разговор в самом конце арбитр – Перочинный нож, который говорит: зачем же ругать самим себя?! – и заставляет Карандаша и Перо произнести хором: «Клянусь, что „Иной мир“» – шедевр!» (p. 292).

«Иной мир» в самом деле шедевр – но не благодаря своему тексту. Перо, как это и было предсказано на гравюре в конце пролога (ил. 10), отомстило дерзкому Карандашу, причем дважды: во-первых, тем, что у большей части рисунков словесная природа, а во-вторых, резким несоответствием словесного текста книги ее изобразительному ряду.

Рисунки Гранвиля в самом деле революционные, фантастические и сильно опередившие свое время (не случайно ими восхищались сюрреалисты и вообще представители авангарда [Garcin 1948; 1970; Le Men 2011]). Но текст, их сопровождающий, совершенно не соответствует подобному новаторству. Это вполне традиционное сатирически-юмористическое письмо, каким к этому времени уже была написана как минимум сотня книжечек в жанре «физиологий», не говоря уже о многочисленной газетной очерковой продукции. По точному определению современного биографа Гранвиля, текст Делора передает мысль художника «порой весело и ярко, но порой заурядно и вульгарно. <…> Дерзости пластических изобретений противостоит морализм консервативных речей, осуждающих современные новшества» [Renonciat 1985: 230, 253], причем, судя по сохранившимся черновикам, ответственность за это лежит не только на Делоре, но и на самом Гранвиле. Это сознавали даже самые большие поклонники гранвилевского таланта. Издатель Ж.‐Ж. Дюбоше 24 января 1841 года писал своему кузену, швейцарскому художнику Тёпферу:

Наделенный замечательным природным умом, воображением, проницательностью и даже глубиной, Гранвиль проигрывает, когда берется за перо. Всегда четкий и ясный в разговоре, на письме он становится смутен, темен и зауряден (цит. по: [Kaenel 2005: 282]).

Ил. 11. Паровой концерт (p. 20)

Рисунки опередили время, текст же остался ему верен.

Приведу несколько примеров, свидетельствующих о том, что текст «Иного мира» теснейшим образом связан с сатирической нравоописательной литературой своего времени и ничуть не оригинален. Революция растений против человека под водительством Чертополоха, призывающего: «Настал момент вырвать заступ, топор и серп из рук наших вечных угнетателей» (p. 61), – не более чем перенос в царство растений того бунта животных против господства человека, который сделан «рамкой» в книге «Сцены частной и общественной жизни животных» (1842), хорошо известной Гранвилю, потому что именно ему принадлежат все иллюстрации к ней. А фантастический бал, на котором «юная овечка вальсирует с пожившей пантерой», а лис нежно глядит на курицу (p. 38), – повтор пародии на фурьеристские утопические теории (создание всеобщей гармонии на основе удовлетворенных влечений) в одном из рассказов «Сцен», носящем название «Жизнь и философические мнения Пингвина». Там путешественникам предстает следующая картина: «…самые лучшие кормилицы выходят из превосходных Лисиц и сострадательных Куниц, а порой и из поживших Ужей, чья тяга к яйцам, хоть разбитым, хоть еще целым, не подлежит сомнению», а «Ягнята ради того, чтобы бедные Волки не умерли с голоду, с радостью запрыгивают им в пасть» [Сцены 2015: 570]. Сказанное относится и к уже упоминавшемуся «паровому концерту». Графическая «реализация» словесного образа фантастична и оригинальна (ил. 11), но сам этот образ – плоть от плоти литературы своего времени, когда паровые двигатели еще оставались новинкой и в самых разных текстах возникало метафорическое обозначение некоей интеллектуальной деятельности как производящейся «на парý»[230].

А женитьба Пуфа на Рекламе – не более чем «творческая переработка» обозрения Варена, Кармуша и Юара «Пуф» (1838), где у буржуа Пуфа есть две дочери на выданье: Blague[231] и Réclame, и он их готов выдать за автора лучшего пуфа, то есть рекламной выдумки (замечу, что Реклама в пьесе, точно так же, как на рисунке Гранвиля, является в платье с названиями газет вместо цветов). Да и сам Пуф, как уже было сказано выше, не кто иной, как ближайший родственник Робера-Макера, мастера пускать пыль в глаза эффектной рекламой; эти его свойства к 1844 году были уже запечатлены в словесной и графической форме в книге «Сто и один Робер-Макер» (1839) с рисунками Домье и текстами Ш. Филипона, М. Алуа и Л. Юара[232].

Ил. 12. Большие и малые (p. 162)

Графические фантазии Гранвиля эффектны и неожиданны; но словесное их оформление зачастую предсказуемо и банально; так, все гравюры главы «Большие и малые» обыгрывают разницу между большими (вытянутыми) и малыми (сплющенными) людьми очень изящно и тонко (ил. 12), текст же этой главы – описание общества, где большие (аристократы) презирают и угнетают малых (простой народ), – ни тонкостью, ни оригинальностью не блещет, что признаёт и сам автор, отказывающийся «соперничать с 872 философами, сочинившими фолианты о равенстве и неравенстве» (p. 162).

А пояснением к эффектнейшей гравюре-синекдохе, где по городским улицам в качестве живой рекламы «прогуливаются сапоги в шляпах, а трости с высоко поднятой головой ведут под руку капоты» (p. 70; ил. 13; русский читатель при этом не может не вспомнить гоголевский «Невский проспект»), служит вполне традиционное обличение рекламных ухищрений «портных, шляпников, сапожников, модисток, которые отыскали способ обойтись без человека, служившего им живой вывеской» (ibid.).

Ил. 13. Сапоги и трости на прогулке (p. 71)

Автор новейшей статьи обосновывает очень любопытную идею о том, что описания наркотических видений под влиянием гашиша в фельетоне Теофиля Готье в газете «Пресса» 10 июля 1843 года были сделаны под влиянием рисунков Гранвиля из вышедших незадолго до этого 14‐го и 15‐го выпусков «Иного мира», где Аблю сходные видения являются вследствие выпитого им «любовного напитка»; характерно, однако, что в этом случае Готье поддался влиянию не текста, сочиненного под руководством Гранвиля, а созданных им изображений [Baridon 2019].

Гранвиль хотел изобразить небывалый, «иной» мир, подчиняющийся только фантазии Карандаша; однако описанный традиционными приемами сатирической нравоописательной прозы, этот мир утратил большую часть своей «инаковости».

В результате получился, согласно характерной описке, допущенной Бодлером в статье «о некоторых французских карикатуристах», не «Иной мир», а «Мир наизнанку»: в обычном мире Лувр, а в ином мире Лувр марионеток; в обычном мире Юная Франция[233], а в ином мире Юный Китай; в обычном мире оркестр, а в ином мире оркестр паровой; в обычном мире парижские Елисейские Поля с их ярмарочными забавами, а в ином мире те же Елисейские Поля с теми же забавами, только забавляются великие люди, давно отошедшие в мир иной.

Гранвиль доказал, что графический рассказ Карандаша о путешествиях в царство воображения может быть эффектным и оригинальным; но словесный рассказ об этих путешествиях, который Карандаш «продиктовал» Перу, оригинальностью не отличается. Гранвилевский «Иной мир» нарисован новаторским Карандашом, но описан он Пером в высшей степени традиционным. Карандаш воспарил в возвышенную сферу ни на что не похожих фантазий, но Перо возвратило его на грешную землю.

«ЛОРЕТКИ» ГАВАРНИ: НОВЫЙ ЖАНР?

Карикатуры вообще, а во Франции XIX века в частности, – жанр, в котором изобразительный элемент почти всегда сочетается со словесным[234]. Карикатуры выходят с подписями, которые порой ограничиваются названием (например, под страшной литографией Гранвиля, которая изображает подавление российской армией польского восстания в сентябре 1831 года, стоит «чужое слово» – цитата из речи министра иностранных дел Себастиани в палате депутатов «В Варшаве воцарился порядок»), а порой превращаются в целый диалог. Более того, иногда карикатуры даже порождают новые повествовательные тексты; так, например, произошло с серией карикатур Домье, героем которых стал персонаж двух нашумевших театральных пьес 1823 и 1834 годов, жулик, вор и убийца Робер-Макер: с августа 1836 по ноябрь 1838 года сатирическая газета «Шаривари» (Le Charivari) из номера в номер печатает под общим названием «Карикатурана» сотню рисунков Домье, сопровождаемых подписями главного редактора газеты Шарля Филипона. На страницах «Шаривари» литографии Домье сопровождались только подписями Филипона, занимавшими один абзац; соединенные под одной обложкой, они в 1839 году превратились в альбом «Сто и один Робер-Макер», где к подписям Филипона прибавились двухстраничные тексты двух профессиональных литераторов Луи Юара и Мориса Алуа.

Карикатуристы публиковали свои творения в сопровождении вербальных комментариев, однако комментарии эти, как правило, были выполнены не рисовальщиками, а их соавторами, профессиональными литераторами. Даже Гранвиль, страстно желавший утвердить свое первенство в обеих сферах, визуальной и словесной, и проповедовавший главенство карандаша над пером, при создании книги «Иной мир» все-таки нанял для сочинения текста специально обученного автора – Таксиля Делора[235]. Но правило разделения труда между художниками и литераторами знает одно, и притом выдающееся, исключение. Это художник Гаварни (наст. имя и фам. Ипполит-Гийом-Сюльпис Шевалье; 1804–1866), которого часто упоминают в одном ряду с Гранвилем, Домье и проч. Меж тем Гаварни представляет собой особый случай. Соотношение изобразительной и словесной сферы носило у него глубоко индивидуальный характер. Но прежде чем перейти к анализу этого соотношения, следует сказать о другой важной особенности творчества Гаварни.

Собственно сатирическая направленность, отличающая жанр карикатуры, у него очень ослаблена; большая часть его литографий – это не сатира на нравы, а просто их изображение[236]. Бальзак еще в октябре 1830 года писал в газете «Мода» (La Mode) о Гаварни, что его рисунки представят через много лет «живописную историю хорошего общества нашей эпохи», причем подчеркивал преимущества художника перед литератором при решении этой задачи:

«Мода» могла без труда создать литературу, подсматривающую за переменчивой парижской жизнью, но парижские физиономии, выражения лиц, позы женщин, повадки элегантных мужчин, тайны будуаров – все это мог запечатлеть только художник [Balzac 1996: 779].

В 1863 году Шарль Бодлер завершил знаменитую статью «Le peintre de la vie moderne» (название которой принято переводить как «Поэт современной жизни», хотя по-французски в нем упомянут именно художник) такой характеристикой ее главного героя, художника Константина Гиса: «Он повсюду искал мимолетную, зыбкую красоту сегодняшней животрепещущей жизни, особые характерные черты того, что читатель разрешил нам называть духом современности» [Бодлер 1986: 315]. Среди предшественников Гиса, художников, которых тоже можно считать «по-своему серьезными историографами», Бодлер называет и Гаварни, но считает, что этот художник и его современники «слишком многим пожертвовали в угоду красивости».

Между тем другие ценители творчества Гаварни, братья Гонкур и Теофиль Готье, видели в нем совершенно такого же «певца современной жизни», какого Бодлер видел в Гисе (см.: [Le Men 1991: 85]. Готье в предисловии к «Избранным творениям» Гаварни (1864) рассуждает о Гаварни как бытописателе современного Парижа:

Сегодня иной художник, знающий точное число жемчужин в ожерелье Фрины, даже не подозревает о прическах и шляпах нынешней парижанки. <…> Напротив, Гаварни обладает редким и драгоценным даром замечать то, что происходит перед его глазами, то, что мы видим в обыденной жизни, в театре, на прогулках, повсюду. <…>

Религия, привычки, нравы, обычаи не могли не изменить человеческие типы за время, протекшее от Античности до наших дней. Черепа и груди, руки и ноги у нас не такие, как у греков, которые соблюдали гигиену не так, как мы, и заботились о физической красоте человека с такой тщательностью, с какой мы заботимся только о лошадях. Прискорбно, но это так. Стало быть, нужно покориться, и коль скоро человечество, судя по всему, рассталось навсегда с хламидой и котурнами, следует смириться с пальто и сапогами. <…> Гаварни, послав к черту академические шаблоны, отважно нарисовал парижанина таким, как он есть; наши панталоны он надел на наши ноги, а не на ноги Германика. Скрытый под модным жилетом хилый торс, который он очертил несколькими штрихами карандаша, – тот самый, какой вы видели в школе плаванья посиневшим от холодной воды; это торс ваш или вашего приятеля. У Гаварни вы не найдете ни поз, принимаемых моделями, ни облика, подобающего статуям, ни отсылок к полотнам художников, ни воспоминаний об уроках живописи. Он всегда верен своему времени и своей стране. Парижане кланяются, окликают друг друга, обмениваются рукопожатиями, зажигают сигару, подносят к глазам бинокль и объясняются в любви именно так, как это изображает Гаварни. Афиняне, должно быть, действовали иначе; Гаварни не производил разысканий, чтобы прояснить этот вопрос, если же он его и прояснил, то постарался навсегда забыть ответ. <…> Наши диваны, наши кресла, наши шляпы именно таковы, какими их нарисовал Гаварни; он ни за что не поставит на каминную доску лоретки часы буржуа [Gavarni 1864: s. p.].

Более того, Гаварни не только запечатлевал для потомков зримый облик своих современников, но, по свидетельству этих же современников, еще и формировал его.

Среди серий, нарисованных Гаварни, особенно популярна была та, что посвящена парижскому карнавалу. Один из самых известных костюмов, в который наряжались парижане и парижанки во время карнавала, носил труднопереводимое название débardeur; словом этим называли грузчиков, и Фаддей Булгарин предлагал для него перевод «костюм выгрузчиков леса или дров из барок» (Северная пчела. 1855. 2 апреля. № 707). Поскольку карнавал был единственным периодом, когда женщины могли, не вызывая скандала, носить панталоны, débardeur пользовался у них особой популярностью; состоял этот костюм из широких бархатных штанов, красного пояса и белой или черной блузки, причем женщины облачались в него, не надевая корсета. Так вот, Гаварни как бы «легализовал» этот костюм: он создал целый ряд литографий, посвященных парижскому карнавалу, где женщины изображены в этом костюме грузчика, а с конца 1841 года начал публиковать специальную серию «Les Débardeurs» (см. ил. 1). В 1848 году в предисловии к ней издатель Этцель, публиковавший собственные тексты под псевдонимом П.‐Ж. Сталь, писал:

У грузчика в самом деле был второй отец; это Гаварни, чьими стараниями карнавал, в действительности зачастую грубый, резкий и непристойный, превратился в очаровательную прихоть, в комедию, полную соли, а порой и смысла, в изящную иллюзию, одним словом, в образ и портрет, чей единственный недостаток состоит в том, что он во всем превосходит свой оригинал, который тщетно стал бы пробовать с ним сравняться [Gavarni 1848: 3].

Ил. 1

Ту же мысль находим и у Сент-Бёва в одном из очерков 1863 года:

Что касается карнавала, Гаварни воистину возродил его и омолодил. До него карнавал состоял почти исключительно из типов старинной итальянской комедии, Пьеро, Арлекина и проч. Гаварни сделал его более современным, не сделав вульгарным; он изобрел грузчика, это полу-дезабилье свободного покроя, элегантное, приманчивое, подчеркивающее все природные преимущества и прелести; он создал совсем нового Пьеро, оригинального, в кокетливом головном уборе. <…> Вскоре после 1830 года на балах-маскарадах стали заметны плоды работы Гаварни; прежде других это обнаружилось во время бала в театре «Варьете», где явились во всей своей новизне и произвели настоящий фурор стройные, ловкие, проворные и бесстыжие грузчики в пышных шемизетках из белого атласа. <…> Одним словом, Гаварни ввел в развлечения фантазию и тем их обновил [Sainte-Beuve 1866: 146–147].

Еще одно ценное свидетельство о том, как Гаварни изобретал моду, в частности «кокетливые модели» для знаменитого портного Юманна (Humann), находим в книге братьев Гонкур (1873); причем свидетельство это, по словам известной исследовательницы французской визуальной культуры XIX века Сеголены Ле Мен, «бесценно» [Le Men 1991: 72; см. также: Le Men 2020: 191–199], потому что Гонкуры принадлежали к числу немногих людей, которые тесно общались с нелюдимым Гаварни и даже отвели в своем дневнике для его рассказов особую рубрику «Гаварниана». Так вот, Гонкуры пишут:

Гаварни обожал говорить о модном платье, которое изобрел и сам же носил. С гордостью изобретателя он расписывал нам туалеты с облегающими формами, являлся перед нами в большом черном галстуке, в узком рединготе, застегнутом на все пуговицы, с тесным воротником, тесными манжетами и кончиком жабо, едва видным на груди, и в панталонах таких узких, что надеть штрипки можно было, только поставив ногу на стул. Он много рассказывал нам о Юманне, великом Юманне, для которого его карандаш изобрел такое множество кокетливых моделей[237], и описывал, как этот знаменитый портной шил панталоны: он не снимал с вас мерку; следовало приехать к нему в назначенный час. Помощник мастера выносил уже готовые панталоны и помогал вам их надеть; затем Юманн опускался на колени и крупными мазками мела намечал места зажимов, засосов, после чего панталоны отправлялись в другую мастерскую, а когда они возвращались к вам, то сидели как влитые, но были повсюду ушиты. Но рединготы свои Гаварни заказывал не Юманну; для этого он нанял полкового портного, который мастерски изготовлял плотно облегающие рединготы. Под конец этих рассказов Гаварни, ставший к тому времени человеком в высшей степени серьезным, принимался издеваться над самим собой прежним и со смехом признавался, что раньше предпочитал все утонченное, претенциозное, ослепительное, и современники справедливо называли его мерзким бахвалом. А в ответ на возражения он говорил: «Просто вы не видели меня в ту пору: я тогда носил перстни поверх перчаток»[238]. <…> Он умел говорить тонко, изысканно, остроумно и даже рассудительно о вещах, связанных с модой и нарядами; он относился ко всему этому очень серьезно. Однажды в Лондоне, во время Всемирной выставки <…> английские художники и литераторы вознамерились совершить революцию в костюме и воспользоваться случаем избавить Европу от ее уродливых нарядов. Один расхваливал изобретенную им шляпу и отстаивал ее достоинства и изящество, другой предлагал новое платье, отличающееся неслыханной красотой и удобством. Все были охвачены революционным энтузиазмом, но тут взял слово Гаварни и сказал, что в обществе равенства отличительные черты костюма должны заключаться не в самом костюме, а в способе его носить, не в дороговизне ткани, а в некоем неизъяснимом вкусе, который позволяет человеку незаурядному выделяться среди окружающих его рединготов. И после этого спича Гаварни Европа продолжала носить черные фраки и шляпы в виде печной трубы [Goncourt 1873: 227–229].

О том же говорит и Готье в уже цитировавшемся предисловии 1864 года:

Гаварни превосходно знает моды: он сам их создает; персонажей своих он всегда изображает в том наряде, какой им подобает. Дело не только в платье, но и в манере его носить – вещи, о которой постоянно забывают те, кто просто работают на портних и рисуют для них костюмы.

Умение запечатлевать современную моду и современную жизнь, а порой даже изменять ее, придавать ей новую форму – первая черта, отличающая Гаварни от многих рисовальщиков его времени. Первая, но не единственная. Дело в том, что Гаварни был бытописателем не только визуальным, но и, так сказать, слуховым. Если для других карикатуристов тексты-подписи сочиняли, как уже было сказано, профессиональные литераторы, а любимец Бодлера Константин Гис вообще обходился только названиями своих зарисовок, то Гаварни сочинял тексты для своих рисунков сам, причем сочинение это, как мы знаем из воспоминаний Гонкуров, носило весьма специфический характер. В книге о Гаварни Гонкуры посвятили этому феномену отдельную главу, некоторые абзацы которой были впервые напечатаны в их очерке, составившем четвертый раздел сборника Гаварни «С натуры» («D’après nature», 1858):

Художник помещает под своими рисунками все фразы, все шутки, все выдумки девятнадцатого века. Для потомков станет немалым сюрпризом тот факт, что все эти картины – говорящие, что все эти фигуры имеют язык и голос и что под литографиями заново совершается чудо, описанное медонским кюре: замерзшие слова тают в воздухе[239]. Ибо Гаварни, как никто другой, владел искусством писать так, как говорят. Ни один автор не умел так схватывать на лету человеческую речь. Кажется, будто его подписи под литографиями – не фразы, которые мы читаем глазами, а те речи, которые долетают до наших ушей в салонах или на улице [Goncourt 1873: 270–271].

Гаварни, пишут Гонкуры, всю жизнь записывал яркие слова и выражения, услышанные от знакомых и незнакомых, всю жизнь был внимателен к словесной игре, к словам, производящим комический эффект, и каламбурам. Гонкуры даже сравнивают его подписи под рисунками со стенографией:

Случалось ли вам мечтать порой о стенографии, способной запечатлеть повседневную, неприкрашенную речь, которую народ и эпоха уносят с собой? стенографии разговоров и болтовни? стенографии этого языка в языке, неакадемического, но истинно национального? <…> Подписи Гаварни суть подобная стенография[240]. Вдобавок у Гаварни оклики, вздорные россказни, реплики в диалоге – это не готовые фразы, а живая речь. Они полны обрывов, умолчаний, построены против всяких правил, они текут безостановочно, беспорядочно, покоряясь влиянию внезапно явившегося чувства или неожиданно родившейся мысли. В них ощущается даже прерывистое дыхание говорящего [Goncourt 1873: 271–272].

Сеголена Ле Мен отмечает: в подписях Гаварни, как и в «Гаварниане» Гонкуров, пунктуация изобилует отточиями, тире, вопросительными и восклицательными знаками, вводящими в письменный текст паузы, как при говорении, так что читать их можно и про себя, и вслух [Le Men 1991: 76–77].

Гонкуры уточняют, что «стенография» у Гаварни была своеобразная; он не просто вкладывал в уста своим персонажам реплики, подслушанные в жизни, он сочинял эти реплики на основе услышанного:

Тут важно подчеркнуть, что все подписи сочинены Гаварни, только им одним от первого до последнего слова. Изобретать, придумывать их самостоятельно было для него делом чести, предметом некоей кокетливой гордости. Те фразы, которые долетали до его слуха, – а среди них частенько случались прелестные, – он охотно пересказывал, но не использовал. Понятно, что соавторов в сочинении подписей у него не было. Прочтя однажды в некоей газетке, что подписи для него сочиняли Теофиль Готье, Альфонс Карр и прочие, он сказал нам: «Правда заключается вот в чем: из всех подписей к моим литографиям только две сочинены не мной. Одна принадлежит Карру. На картинке изображены два студента, совершающие свой туалет; внизу Карр приписал: „Орест и Пилад охотно отдали бы жизнь один за другого; но, имей они на двоих только один таз и один кувшин с водой, дело бы наверняка кончилось ссорой“[241]. Другую сочинил Форг[242]. <…> И еще Филипон приложил руку к нескольким подписям в моей серии „За кулисами“. Вот и все».

Однажды вечером мы обсуждали с Гаварни его подписи и спросили, откуда они берутся. «Приходят сами собой, – ответил он. – Я рисую на камне, не думая о подписи, а мои персонажи мне ее подсказывают… Порой на это требуется время… Вот эти, например, пока молчат». И он указал нам на молчунов – литографские камни, прислоненные к стене.

Эти слова Гаварни, которые мы уже приводили в книге «С натуры», процитировал г-н Сент-Бёв в статье о Гаварни в «Новых понедельниках»[243]; г-н Ириарт, обнаружив, что у Гаварни имелись подписи неизданные, то есть приготовленные заранее, вступил в спор с г-ном Сент-Бёвом; г-н Ириарт утверждает, что г-н Сент-Бёв принял исключение за правило и что на самом деле подпись у Гаварни предшествовала рисунку[244]. Нашему милейшему оппоненту, с которым мы никак не можем согласиться, мы напомним другое признание Гаварни, которые приведем слово в слово: «Я стараюсь изображать в своих литографиях человечков, которые мне что-то говорят. Они подсказывают мне подпись под изображением. Именно поэтому зрители находят, что их действия и жесты показаны очень точно. Они со мной разговаривают, мне диктуют. Случается, что я расспрашиваю их очень долго, так в конце концов рождаются мои самые лучшие, самые забавные подписи. Если мне приходится изготовлять рисунок, когда подписи уже готова, дело идет очень тяжело, я устаю, и результат всегда выходит хуже: обычно подписи вырастают под моим карандашом помимо моей воли и без всякой подготовки» [Goncourt 1873: 270–275].

О том, какую ценность придавали и современники Гаварни, и он сам подписям под его рисунками, свидетельствует издание, вышедшее еще при жизни художника [Gavarni 1857], где визуальный и словесный ряд поменялись местами: подписи напечатаны крупным шрифтом, а рисунки, которые они сопровождают, помещены рядом в виде миниатюр.

Принцип взаимодействия слова и рисунка можно продемонстрировать практически на любой из серий литографий, созданных Гаварни (например, под нашей ил. 1 из серии «Les Débardeurs» помещен следующий обмен репликами: «Уже три часа, Титина, пора! Мне завтра рано вставать… – Так мало спать! по мне, уж лучше вовсе не ложиться…»). Но особенно убедительно, как мне кажется, это можно показать на примере «Лореток» – серии из 79 литографий, публиковавшихся с 30 июня 1841 до 30 декабря 1843 года в газете «Шаривари», а затем вошедших (не полностью) в издание 1845 года [Gavarni 1845]. Позже, в 1852–1853 годах, Гаварни вернулся к этой теме и создал серию из 30 литографий «Лоретки в старости» (в газете «Париж» напечатана часть из них, а целиком они опубликованы только в отдельном издании). Выбор «Лореток» оправдан тем, что Гаварни хотя и не был изобретателем этого неологизма, но, по свидетельствам современников, «создал» лоретку, то есть ввел в сознание публики ее облик и повадки.

Прежде чем перейти собственно к подписям, то есть разговорам лореток, следует рассказать о самой этой фигуре, а сделать это помогает предисловие, которым Теофиль Готье снабдил упомянутое выше издание «Лореток» 1845 года.

Готье начинает свой очерк с «вопроса лингвистического и этимологического»: слова лоретки, пишет он, вы не найдете ни в одном словаре, это, должно быть, самое молодое слово французского языка; ему ровно пять лет – столько же, сколько домам позади церкви Лоретской Богоматери (открыта в 1836 году). В этом квартале, располагавшемся между улицей Сен-Лазар и площадью Бредá (ныне площадь Гюстава Тудуза), квартиры в только что выстроенных домах с еще сырыми стенами сдавались очень дешево, и этим охотно пользовались девушки не слишком строгого поведения (замечу, что сейчас в центре этого квартала, на площади Сен-Жорж, стоит памятник Гаварни).

Готье продолжает:

Многажды услыхав в ответ на вопрос: «где вы живете, куда пойдем?», столь естественный по окончании публичного бала или по выходе из маленького театра, слова «на улице церкви Лоретской Богоматери», некий великий философ, должно быть, решил, ни на что не претендуя, с помощью смелой гипаллаги[245] перенести название квартала на его обитательниц; так родилось слово «лоретка». Доподлинно известно вот что: первым литографировал его не кто иной, как Гаварни в подписях к своим прелестным зарисовкам, а первым напечатал Нестор Рокплан в своей «Скандальной хронике» [Gavarni 1845: s. p.][246].

После этого этимологического пассажа Готье переходит к определению самой лоретки, «ибо предмет этот так же нов, как и слово»:

Лоретка – не гризетка и не содержанка. Гризетку нынче, пожалуй, не сыскать нигде, кроме романов г-на де Кока, где она продолжает печь блины, есть каштаны и пить сидр на радость чужеземным герцогиням, изучающим французские нравы. – Разница между гризеткой и лореткой огромна. Гризетка владеет каким-то ремеслом: она швея, позументщица, вышивальщица и проч., и проч. Всю неделю она трудится, а развлекается только в воскресенье: благодаря скромному достатку, добытому собственной иглой, она сохраняет свободу суждения и независимость. От возлюбленного она может принять только платье, ужин или другую безделицу в этом роде, не больше; но кормит она себя сама: чаще всего редиской, молоком и яблоками, а к подаркам звонкой монетой относится с благородным отвращением[247]. Лоретка же, подобно евангельским лилиям, не трудится, не прядет <…> Ее характеру, неровному и взбалмошному, не менее, чем труд, отвратительно рабство содержанки: она предпочитает рисковать, ввязываясь в сложные авантюры и затевая многочисленные любовные интриги. Как правило, лоретка рождается в семье привратника и поначалу мечтает о карьере певицы, танцовщицы или актрисы; в детстве ей случается кое-как колотить по клавишам фортепиано, разобрать несколько первых страниц сольфеджио, выполнить несколько упражнений в танцевальном классе и продекламировать сцену из трагедии с помощью собственной мамаши, которая подыгрывает ей, вздев очки на нос.

Некоторые лоретки с грехом пополам дослуживаются до места хористки или фигурантки в Опере; но первых ролей им так и не достается. Сами они утверждают, что все дело в кознях отвергнутого любовника и что они презирают эти препоны. Чтобы петь, лоретке следовало бы отказаться от сигар и шампанского в неестественно огромных стаканах; если бы она днем проделала две тысячи батманов, обязательных для танцовщицы, она не смогла бы вечером отплясывать польку, мазурку или фротеску[248] в бальной зале Мабия. У лоретки часто есть собственный экипаж или по крайней мере экипаж, нанятый на месяц. Но так же часто она щеголяет в сомнительных ботинках с ажурными подошвами, которые с неуместной радостью улыбаются асфальту. Бывают дни, когда лоретка угощает свою собачку бланманже, бывают другие, когда ей не на что купить хлеба; тогда она покупает миндальное пирожное. Она может обойтись без необходимого, но не проживет без излишнего. Более способная на капризы, чем содержанка, менее способная на любовь, чем гризетка, лоретка постигла свою эпоху и забавляет ее так, как та желает; ум лоретки – мешанина из словечек, употребляемых в театре, в жокей-клубе и в мастерской художника. Гаварни подарил ей много слов, но некоторые из них принадлежат ей самой. Сколько-нибудь строгие моралисты сочтут ее распутной, а между тем, странная вещь! порок в ней, если можно так выразиться, невинен. Ее поведение кажется ей естественнейшей вещью в мире; она не видит ничего дурного в том, чтобы составлять коллекцию Артуров и обманывать покровителей со сливочным черепом и в белых жилетах. Она считает их разновидностью рода человеческого, созданной нарочно для того, чтобы подписывать выдуманные счета и фантастические векселя: так она и живет, беззаботная, полная веры в собственную красоту, мечтающая о нашествии бояр с тысячами рублей и высадке лордов с мешками гиней. – Кое-кто из лореток время от времени посылает кухарку снести 20 франков в сберегательную кассу; но вообще это считается проявлением мелочности и оскорбительного неверия в Провидение.

Лоретка не может быть ни моложе пятнадцати лет (в противном случае она попадает в категорию балетной крысы[249]), ни старше двадцати девяти. – Что же происходит потом? Вопрос серьезный и до сих пор не получивший удовлетворительного решения. Что происходит с ракетой после того, как фейерверк гаснет? Что происходит со вчерашними букетами и бальными туалетами после того, как праздник кончается? Что происходит со всем, что блистает, расцветает и исчезает? – Возможно, впрочем, что те лоретки, которые не выходят за чужеземных князей, возвращаются к своим истокам, а именно в каморку привратника, и кончают жизнь помощницами по хозяйству[250] [Gavarni 1845: s. p.].

Мысль о том, что именно Гаварни «узаконил» существование лоретки, следом за Готье повторяли многие из тех, кто писал об этом рисовальщике. Бодлер в статье «О некоторых французских карикатуристах» (1857) признает:

Гаварни <…> увлекаемый воображением литератора, сочиняет по крайней мере столько же, сколько видит, и по этой причине сам оказывает немалое влияние на нравы. В свое время Поль де Кок создал Гризетку – Гаварни создал Лоретку; и подобно тому, как многие стараются походить на картинки из журналов мод, иные из девушек такого пошиба, подражая Лоретке, усвоили более изящные манеры, а молодежь Латинского квартала невольно стала подделываться под студиозусов, изображенных Гаварни [Бодлер 1986: 169].

Жюль Жанен в послесловии к первому десятку литографий Гаварни в сборнике «С натуры» пишет: «Гаварни – изобретатель лоретки и ее поручитель; он ее изобрел, окрестил, умыл и украсил так, что любо-дорого смотреть» [Gavarni 1858: Dizain 1, 4].

Наконец, Шанфлери в «Истории современной карикатуры» утверждает, что Гаварни оказывал «формообразующее» влияние не только на лореток, но и на всех современных ему модников и модниц: «Светские дамы и денди подражали позам героев Гаварни. Его острый ум плодил учеников, и не одна актриса изучала французский язык по его подписям» [Champfleury 1865: 302].

Заметим, что Шанфлери говорит о влиянии не только визуального, но и вербального ряда, не только литографий, но и подписей под ними. Своеобразие этих подписей именно под литографиями Гаварни замечали не все. Например, такой в общем чуткий и осведомленный наблюдатель парижской жизни, как П. В. Анненков, писал в 1843 году:

…во всех театрах заметно декоративное направление. Вы уже знаете, что есть целые огромные увражи, где текст написан только для пояснения картинок Гранвиля, Жоанно, Гаварни. Итак, эта мода перешла на театры, и есть пьесы, написанные для связи великолепных декораций; но в первом случае можно вырвать текст, а тут уж пьесы никак не сорвешь с подмосток [Анненков 1983: 83].

Очевидно, что Анненков не делает разницы между Гаварни и другими рисовальщиками. Меж тем более внимательные наблюдатели эту разницу ощущали, хотя и не всегда ставили ее в плюс Гаварни. Приведу мнение Бодлера из уже цитировавшейся статьи 1857 года «О некоторых французских карикатуристах»:

Снимите подписи у литографий Домье, и они останутся столь же ясными и полноценными. Совсем не то у Гаварни: у него равно важны и то, и другое, и рисунок, и подпись. <…> Приведу хотя бы один пример из целой тысячи: стройная красотка с презрительной миной смотрит на юношу, с мольбой протягивающего к ней руки. «Подарите мне поцелуй, сударыня, ну хоть один, из милосердия!» – «Приходите вечером, сегодняшнее утро уже обещано Вашему отцу» <…> Заметьте, кстати, что самое интересное – подпись, рисунок сам по себе не мог бы передать все, что задумал художник [Бодлер 1986: 168–169].

Бодлер отмечает важность подписей Гаварни, но не вполне ее одобряет, поскольку, по его мнению, слово здесь занимает непропорциально большое место. Иначе оценивал ситуацию Готье, настаивавший на том, что у Гаварни изображение и текст неотделимы одно от другого:

Чтобы смысл его рисунков не пропал, Гаварни не преминул поместить под каждым из них несколько коротких фраз. Подписи эти он сочинял сам; каждая – водевиль, комедия, роман нравов в самом лучшем смысле слова. В них обнаруживается невероятное знание человеческого сердца; Мольер не выразился бы лучше; моралист может на целый день погрузиться в размышления над любой из этих подписей, отличающейся ужасающей глубиной; чаще всего невозможно сказать, фраза ли иллюстрирует рисунок или рисунок – фразу; они неразделимы; этот удивительный феномен – художник, которому жест, физиономия, облик персонажей кажутся недостаточными и который вкладывает фразу в их уста, – дает себя знать в эпохи очень простодушные либо чрезвычайно сложные. Не думайте, однако, что Гаварни был моралистом вроде Хогарта и что с помощью серии эстампов он убеждает в пагубности семи смертных грехов; он не проповедует, он рассказывает; у него вы не найдете ни возмущения, ни напыщенной декламации; он принимает мир таким как есть и не считает, что спасение человечества окажется под угрозой оттого, что во время карнавала грузчик дразнит муниципального гвардейца, а лоретка меняет Артуров, как перчатки. Он знает, что Пепельная среда непременно наступит, что Артуры растолстеют, а лоретки закутаются в шали из шотландки[251] [Gavarni 1864: s. p.].

Особенно важна констатация Готье: Гаварни «не проповедует, он рассказывает». В самом деле, если, например, у Домье подписи (вдобавок сочиненные не им), как правило, носят сатирический характер и, даже если это реплики, вложенные в уста персонажей, косвенно служат к обличению этих персонажей, то у Гаварни, напротив, персонажи просто разговаривают.

Наиболее характерные литографии из цикла «Лоретки» см. ниже, с. 251–257.

***

Современный исследователь иллюстраций пишет о Гаварни пренебрежительно: «его подписи, очень болтливые, превращаются порой в настоящие скетчи» [Melot 1985: 336]. Это претензии эстетические; на шесть десятков лет раньше другой исследователь, немец Эдуард Фукс, выдвигал против Гаварни обвинения этические, практически предвещающие современную фемповестку:

Все картинки Гаварни и все подписи под ними нападают на женщину, направлены всегда против женщины и никогда против мужчины. <…> Метод Гаварни следующий: делая вид, что возвышает женщину, он принижает ее до простого объекта желания, ибо возвышает он исключительно ее эротическую сторону. Оценки его зависят исключительно от того, способна ли женщина пробуждать мужское вожделение или еще не способна, а может быть, уже не способна по причине возраста. Именно эта форма принижения женщины, открыто или тайно одобряемая очень многими мужчинами и глубоко укорененная в человеческой душе, и способствовала славе Гаварни [Fuchs 1925: 18][252].

И те, и другие претензии, на мой взгляд, совершенно необоснованны. Во-первых, и по содержанию подписей, и по облику лореток, изображенных на картинках, видно, что автор если и посмеивается над ними, то очень мягко, не столько с осуждением, сколько с сочувствием, по выражению Бодлера, «чаще льстит, чем язвит, поощряет, а не осуждает» [Бодлер 1986: 167]. Но некоторые рисунки вообще лишены не только сатирической, но даже и юмористической направленности (например, ил. 4, где лоретка примеряет «шикарную» каскетку[253]). Даже игра слов (как, например, в случае с enceinte continue[254] на ил. 7) здесь такая, какая была бы вполне возможна в живой разговорной речи (поскольку укрепления в то время обсуждались всеми и повсюду). Это в самом деле скетчи, сценки, но сценки специфические – почти бессюжетные фрагменты повседневного быта, и тот факт, что слова аккомпанируют изображению, делает литографии «звучащими» и превращает их последовательность в род звукового кино до изобретения не только звукового, но и вообще любого кино или в предвестие комиксов с «пузырями»[255].

Ил. 2:

– Миленький, скажи мне свое имечко.

Ил. 3:

– Погубить лучшие годы, растерять все иллюзии, простодушие, юность, будущность… все на свете!..

– Из-за такой мерзкой жабы!..

Ил. 4:

– Черт возьми! Луиза, у тебя каскетка…

– Шикарная, скажи?

Ил. 5:

– Напрасно ты, дочь моя, позволяешь малышке так с собой разговаривать.

– Скажи: бабушка, отстань.

Ил. 6:

– А ведь у того юнца был такой сентиментальный вид.

– Ага, как же… Сентитиментальный, как у болванчика… И эта дрянь еще руки распускает.

– Да, тут веселого мало.

Ил. 7:

– Ты будешь крестной матерью…

– Как! Опять? Снова из осадного положения – в интересное.

Ил. 8:

– Прикинь, малыш Эмиль зовет меня обедать, а я должна ужинать с г-ном Таким-то… знаешь, толстый, как бочка.

– Дура! С толстым надо обедать, а ужинать – с малышом.

Ил. 9:

– Ты, значит, здорово втюрилась?

– Не говори! Вот уже три недели… Встретила его в день Святого Медарда, во вторник… Он мне сразу понравился.

– Ах, так это все тот же Анри… если понравился в день Святого Медарда, это на сорок дней, не меньше.

(День Святого Медарда празднуется 8 июня; согласно народной примете, «если на Медарда дождик с неба льет, сорок дней подряд он не перестает». – В. М.)

Ил. 10:

– А я вам говорю, что это не вашего генерала сапоги, у него ноги как у слона, а его кабриолет я сейчас видела перед Биржей! Это шпоры Альфреда, а вы, мисс Анна, просто двуличная дрянь.

Ил. 11:

– Как подумаешь, что такое наши чувства, милая моя, смех и грех, вот что я тебе скажу!

– Да что говорить, бандитское гнездо, и ничего больше!

Ил. 12:

«Париж, 26 октября 1841 года. Первого января следующего года обязуюсь заплатить мадемуазель Бопертюи триста два франка семьдесят пять сантимов…»

– Чем? привязанностью? нежной предупредительностью? преданностью?

– Пожалуйста без глупостей!

– Товарами.

Ослабленность сатирического тона и синтез изображения и звука обуславливают принципиальное отличие серии «Лоретки» от двух изданий на ту же тему, связанных с тем же рисовальщиком. Первое – книга 1841 года «Физиология лоретки», где текст Мориса Алуа сопровождается рисунками Гаварни, но не теми, какие вошли в интересующую нас серию, а другими. В «Физиологии лоретки» (переизданной в 1850 году под названием «Лоретка») Гаварни просто иллюстрирует комико-сатирический текст, представляющий собой подробнейшую классификацию разных видов лореток.

Ил. 13:

– Увести у меня любовника! Ты! У меня! Скажи спасибо, что это всего лишь Анатоль! Будь это Эмиль, я бы тебе, цыпочка, показала, где раки зимуют!

О том, насколько иным, нежели у Гаварни, был подход к слову в соотношении с картинками у Мориса Алуа, свидетельствует его рассуждение из другой книги с рисунками Гаварни, «Физиология грузчика», вышедшей впервые в 1842 году, а в 1850‐м переизданной под названием «Грузчик» («Le Débardeur»); она посвящена вышеупомянутому débardeur – костюму грузчика и одновременно людям, которые в нем являются на карнавал. Начав с утверждения, что вообще-то débardeurs – это могучие широкоплечие мужчины, которые разгружают товары с кораблей, стоя в воде, Алуа продолжает:

В наше время, когда философический дух предписывает всем нарядам иметь один фасон и один размер, грузчик (débardeur) – одна из тех социальных категорий, представители которой отважнее всего защищают свой наряд от узурпаторов в лице редингота и панталон; грузчик дорожит своим красным поясом, как солдат из Олимпийского цирка – своим знаменем, а наряд его – едва ли не единственный, который аристократия, копирующая народ, может использовать для своих метаморфоз.

Лоретка, которая обошла весь мир, одеваясь и раздеваясь, примеряла берет швейцарской молочницы, юбку эльзасской торговки вениками, красный колпак рыбака с Лидо, куртку кормчего из Архипелага, короткие штаны ямщика из Лонжюмо.

Сегодня все свои чувства она обратила на грузчика – его наряд составил бы основу ее приданого, если бы Лоретка выходила замуж; однако чистокровный грузчик возмущается и упрекает подражателей в святотатственном уродовании исходного костюма. Лоретка украшает его вышивкой, лентами и кружевами, умащает благовониями, осыпает блестками; свято верна она лишь трубке.

Но оставим грузчиков из Берси и последуем за грузчиками Гаварни, за теми, чьи радости и горести, превращения и любовные похождения запечатлел карандаш остроумного художника. Физиология, которая лежит перед читателем, не наше творение, это творение рисовальщика. Мы не претендуем ни на что, кроме роли чичероне, чье дело – объяснять с большим или меньшим талантом то, что сотворено художником. Нам могут возразить, что нарисованная им Лоретка не нуждается в комментарии, что она разговаривает и танцует, пьет и курит точь-в-точь как Лоретка настоящая. Честно говоря, мы и сами так считаем, но в свое оправдание сошлемся на то, что нынче, в пору карнавала, позволительно назвать секретом Полишинеля. Гравюры Гаварни заняли бы всего пять-шесть страниц; меж тем читателю в проспекте было обещано в три раза больше… пришлось взяться за прозу… Да простят нас читатели и Гаварни! Незваный гость на пиру соавторства постарается заговорить публике зубы и заставить позабыть о своем узурпаторстве. Да поможет нам Бог паразитов! [Alhoy 1842: 8–11].

Алуа совершенно не стремится предоставить слово персонажам своей книги и честно признается, что делает это исключительно из корыстных соображений. Что же касается его отношения к лореткам, то оно в самом деле (в отличие от того, которое отличает подписи Гаварни в его собственном цикле «Лоретки») весьма пренебрежительное.

Так же пренебрежительно, как о существе исключительно корыстном, отзываются о лоретке и Гонкуры в книге 1853 года «Лоретка», которая хоть и начинается с посвящения Гаварни, но сопровождается одним-единственным его рисунком. Замечу кстати, что обличительный характер книги Гонкуров дал одной французской исследовательнице повод упрекнуть его предшественников, в частности Бодлера, в идеализации лоретки. Бодлер в уже цитировавшейся статье писал:

Лоретка, как уже говорилось, вовсе не является покорной содержанкой, <…> женщиной, которая обречена жить в мрачном уединении со своим покровителем – золотым истуканом, генералом или банкиром. Лоретка свободна, она приходит и уходит, когда ей вздумается. У нее открытый дом. Она никому не дает над собой власти, она своя в кругу художников и журналистов [Бодлер 1986: 168].

Так вот, современная исследовательница опровергает это утверждение Бодлера и Готье, на которого тот, по всей вероятности, ссылается («как уже говорилось»), и разоблачает «миф» о лоретке, ссылаясь на Гонкуров, заклеймивших лоретку как корыстолюбивую куртизанку [Czyba 1994: 110][256]. Парижская классификация типов, в частности женщин нестрогого поведения, была достаточно разветвленной, чтобы предусмотреть постепенную градацию от богатой содержанки, «рабы» одного-единственного господина, до вконец опустившейся «женщины без имени»[257]. Смешно предполагать, что Готье или Бодлер знали жизнь парижского полусвета хуже, чем Гонкуры. Если же вернуться к позиции самого Гаварни, то надо признать, что у него эта серия – одна из самых мягких и снисходительных по отношению к женщинам; в других, например в серии «Женские проделки» («Fourberies de femmes»), насмешки над героинями более ехидны.

Ослабленность сюжетности и сатирической направленности, а также пристрастие к зарисовкам с натуры отличают Гаварни и от другого создателя «нового, визуально-вербального способа изображения» [Le Men 1991: 83] – швейцарца Родольфа Тёпфера (1799–1846), который примерно в то же самое время изобретает синтетический жанр, где картинки и подписи слиты воедино. Однако и картинки, и подписи у Тёпфера совершенно не такие, как у Гаварни. Тёпфер недаром признан основоположником комикса: его картинки – элементы сюжета (он рассказывает историю), подписи под ними – фрагменты связного повествования, персонажи его схематичны, а рисунки отличаются ярко выраженной комичностью (см. о нем: [Kaenel 2005; Fillot 2013]).

Гаварни действовал иначе: он запечатлевал нравы и быт своего времени, причем запечатлевал одновременно и внешний облик своих персонажей, и их речи – синтез по тем временам новаторский и чрезвычайно ценный[258].

2. История перевода

ГОВЯДИНА ИЛИ СУПРУГА БЫКА, ЦВЕТ НОВОРОЖДЕННОГО МЛАДЕНЦА ИЛИ ЦВЕТ НОВОПРИБЫВШИХ ОСОБ?

О НЕКОТОРЫХ НЕТОЧНОСТЯХ В КАНОНИЧЕСКИХ ПЕРЕВОДАХ ФРАНЦУЗСКИХ РОМАНОВ XVIII–XIX ВЕКОВ

В моей заметке речь пойдет о переводах французской классики, которые многократно перепечатываются, легко читаются и производят впечатление абсолютно доброкачественной переводческой продукции. Однако в этих переводах, в самом деле выполненных на очень высоком уровне, встречаются досадные неточности, нелогичности и просто ошибки, которые остаются незамеченными, потому что никто и не пытается их заметить. Между тем некоторые из них можно обнаружить просто по нарушению логики в русской фразе и исправить, даже не обращаясь к оригиналу. Другие заметны при чтении русского текста, но для того, чтобы понять, в чем именно ошибка, необходимо заглянуть в оригинал. Наконец, третьи ошибки самые опасные, потому что русский текст выглядит абсолютно гладким и не вызывающим никаких сомнений, и только обращение к оригиналу и историко-литературный комментарий помогают исправить ошибку переводчика. Три раздела предлагаемой заметки иллюстрируют три этих случая.

1

Начну с ошибки или неточности, бросающейся в глаза просто при чтении русского текста. В переводе романа Дени Дидро «Нескромные сокровища» (1748) читаем:

Я не буду останавливаться на первых годах жизни Мангогула. Детство у принцев такое же, как и у других людей, вплоть до того, что принцам дано изрекать множество прекрасных вещей, прежде чем они научатся говорить [Дидро 1992: 37; здесь и далее выделение полужирным мое].

Вторая фраза нелогична: из нее следует, что не к одним лишь принцам, а ко всем людям без исключения относится ироническая гипербола о возможности изрекать прекрасные вещи, прежде чем они научатся говорить. Меж тем автор явно хотел, указывая на эту возможность, противопоставить принцев «другим людям». Обратившись к оригиналу, нетрудно увидеть, что там никакой нелогичности нет:

Je passerai légèrement sur les premières années de Mangogul. L’enfance des Princes est la même que celle des autres hommes, à cela près qu’il est donné aux Princes de dire une infinité de jolies choses, avant de savoir parler [Diderot 1748: 10].

Словарное значение выражения «à cela près» – это вовсе не «вплоть до того», а «excepté cela, excepté telle chose», то есть «за исключением».

Поэтому рассматриваемый фрагмент следовало бы перевести так:

Я не буду останавливаться на первых годах жизни Мангогула. Детство у принцев такое же, как и у других людей, с той разницей, что принцам дано изрекать множество прекрасных вещей, прежде чем они научатся говорить.

Перевод «Нескромных сокровищ» был впервые опубликован в 1937 году [Дидро 1937]; в этом издании он подписан криптонимом Е. Б.[259] В 1992 году А. Д. Михайлов переиздал этот перевод в серии «Литературные памятники», «поправляя его ошибки и восполняя пропуски» [Дидро 1992: 360]. Однако «вплоть до того» осталось незамеченным и неисправленным.

2

Во втором случае нелогичность тоже бросается в глаза просто при чтении русского текста, однако я сама, хотя и писала однажды предисловие к роману Бальзака «Утраченные иллюзии» [Бальзак 2017б] и посвятила ошибкам и неточностям в классических переводах «Человеческой комедии» целую статью [Мильчина 2021а: 142–165], на этот фрагмент внимания не обратила. Пользуюсь случаем исправить это упущение.

В «Утраченных иллюзиях» Бальзак описывает блюда, подаваемые в дешевом заведении Фликото:

Бараньи котлеты, говяжья вырезка занимают в меню этого заведения такое же место, какое у Вери отведено глухарям, осетрине, яствам необычным, которые необходимо заказывать с утра. Там господствует говядина; телятина там подается под всеми соусами [Бальзак 1951–1955: 6, 188; пер. Н. Г. Яковлевой].

Налицо противоречие: сначала сказано, что говяжья вырезка у Фликото – деликатес, а затем, что говядина там – повседневное блюдо.

Обращение к оригиналу показывает, что у Бальзака никакого противоречия нет:

Les côtelettes de mouton, le filet de bœuf sont à la carte de cet établissement ce que les coqs de bruyère, les filets d’esturgeon sont à celle de Véry, des mets extraordinaires qui exigent la commande dès le matin. La femelle du bœuf y domine, et son fils y foisonne sous les aspects les plus ingénieux [Balzac 1976–1981: 5, 295].

Бальзак в обоих случаях употребляет слово bœuf (говядина), но употребляет в качестве приложения к разным существительным. Le filet du bœuf (говяжья вырезка или говяжье филе) – это не femelle du bœuf, т. е. в дословном переводе самка быка, или, проще говоря, корова. Говяжье филе – мясо высокого качества, а вот относительно мяса коровы и теленка это верно не вполне. Автор трактата о пищевых продуктах, выпущенного в середине XIX века, объясняет, что само по себе коровье мясо ничем не хуже бычьего, но, поскольку коровы рожают телят и дают молоко, забивают их лишь в очень преклонном возрасте, когда мясо их становится жестким и невкусным [Squillier 1865: 157–158]. Что же касается телят, то они вкусны – но не прежде определенного возраста. Они, сообщает такой превосходный знаток вопроса, как автор «Альманаха Гурманов» Гримо де Ла Реньер, хороши в тех местах, где

…придерживаются правила, запрещающего забивать телят моложе шести недель. У теленка, который еще не достиг этого возраста, мясо водянистое и безвкусное; только после шести недель оно приобретает ту белизну и сочность, какие являются залогом совершенства [Гримо 2011: 81].

И по-русски, и по-французски для «самки быка» есть специальное обозначение – корова, la vache. Однако Бальзак предпочел употребить не его, а перифрастическую femelle du bœuf, которая, во-первых, позволяет повторить слово bœuf и установить некую рифму между filet du bœuf и femelle du bœuf, а во-вторых, вносит в текст оттенок иронии, который совершенно пропадает, если употребить здесь нейтральное «говядина»; сходным образом и слова «теленок» или «телятина» Бальзак здесь избегает, а говорит о son fils, то есть сыне быка. Поэтому более точным был бы, как мне кажется, следующий перевод:

Бараньи котлеты, бычья вырезка занимают в меню этого заведения такое же место, какое у Вери отведено глухарям, осетрине, яствам необычным, которые необходимо заказывать с утра. Там царит супруга быка; сын его подается там под самыми хитроумными соусами.

3

В этом разделе несколько примеров почерпнуты из перевода романа В. Гюго «Отверженные».

В главе «1817 год» (т. 1, ч. 3, гл. 1)[260] читаем:

Дворцовая тайная полиция доносила ее королевскому высочеству герцогине Шартрской о том, что на выставленном повсюду портрете герцог Орлеанский в мундире гусарского генерала имел более молодцеватый вид, нежели герцог Беррийский в мундире драгунского полковника, – крупная неприятность [Гюго 1954: 6, 143; пер. Д. Г. Лившиц].

Казалось бы, все в порядке. Однако обращение к оригиналу показывает, что это не так. И дело даже не в том, что в оригинале оба герцога имеют одинаковое воинское звание «colonel général», то есть генерал, командующий в одном случае всеми гусарами, а в другом – всеми драгунами. Дело в том, что в оригинале мы не обнаружим никакой герцогини Шартрской.

La contre-police du château dénonçait à son altesse royale Madame le portrait, partout exposé, de M. le duc d’Orléans, lequel avait meilleure mine en uniforme de colonel général des hussards que M. le duc de Berry en uniforme de colonel général des dragons; grave inconvénient [Hugo 1904–1924: 3, 123–124].

В оригинале, как видим, вместо герцогини Шартрской упомянута son altesse royale Madame. Прежде чем понять, кто именно имеется в виду, разберемся с герцогиней Шартрской. Титул герцога Шартрского начиная со второй половины XVII века носили старшие сыновья герцогов Орлеанских (младшая ветвь династии Бурбонов, восходившая к брату Людовика XIV Филиппу I Орлеанскому). В 1817 году, о котором пишет Гюго, герцогом Орлеанским был Луи-Филипп, впоследствии, с 1830 года, король французов, а титул герцога Шартрского носил его старший сын Фердинанд-Филипп, которому в это время было семь лет. По этой уважительной причине герцогиней Шартрской он обзавестись не успел; женился он ровно через 20 лет, в 1837 году, но к этому времени уже перенял от отца, взошедшего на престол, титул герцога Орлеанского, и жена его сделалась герцогиней не Шартрской, а Орлеанской.

Кто же такая Madame, упомянутая в оригинале? Этот титул традиционно присваивали старшей дочери короля. В 1817 году его носила Мария-Тереза Французская (1778–1851), дочь казненных во время Революции Людовика XVI и Марии-Антуанетты, племянница царствующего короля Людовика XVIII. В 1799 году она вышла замуж за своего кузена герцога Ангулемского и стала герцогиней Ангулемской, но официального титула Madame Royale, полученного при рождении, при этом не утратила. Именно ее, убежденную противницу революционных преобразований и защитницу консервативных идеалов, в первую очередь должно было раздражать какое бы то ни было превосходство герцога Орлеанского, имевшего репутацию либерала, над герцогом Беррийским, младшим братом ее мужа, который год назад женился на сицилийской принцессе Марии-Каролине: от их брака ожидали рождения наследника престола, что было очень существенно ввиду того, что и тогдашний король Людовик XVIII, и Ангулемская чета были бездетны.

Итак, son altesse royale Madame в данном случае – это бесспорно герцогиня Ангулемская. И на мой взгляд, ради того чтобы избегнуть прямой передачи в самом деле труднопереводимого титула Madame, мы вправе так ее и назвать в русском переводе. Другой возможный вариант – оставить Madame во французском написании. Именно так поступил анонимный переводчик первого тома «Отверженных», опубликовавший свой перевод в журнале «Библиотека для чтения» (1862. Т. 170. Март. С. 179); в нем читаем: «Тайная полиция доносила ее королевскому высочеству Madame…». Третий вариант – кириллическая транскрипция «Мадам», но она, по моему убеждению, звучала бы здесь бесконечно вульгарно и максимально удаляла читателей от придворного этикета.

В переводе А. К. Виноградова (1931) возникает еще одна претендентка на роль Madame – упомянутая выше герцогиня Беррийская. Логика переводчика понятна: герцогиня обиделась за мужа, который выглядит на портрете недостаточно авантажно. Однако герцогиня Беррийская удостоилась титула Madame только в 1824 году, когда ее свекор, граф д’Артуа, взошел на французский престол под именем Карла Х. В 1817 году она этого титула еще не имела.

Заодно отмечу в той же главе «1817 год» еще одну неточность, не такую серьезную, но все-таки бросающуюся в глаза. В переводе место парижской статуи Генриха IV обозначено как «на береговом откосе у Нового моста» [Гюго 1954: 6, 142]. Меж тем в оригинале речь, разумеется, идет о «terre-plein du Pont-Neuf» [Hugo 1904–1924: 3, 123] – оконечности острова Сите, на которую опирается серединная часть Нового моста. Мост там расширяется за счет некоей боковой пристройки, и именно там, а не на берегу Сены стоит памятник, место же это называют по-русски «площадкой Нового моста».

Неточности, которые можно заметить лишь при сравнении с оригиналом, встречаются и в других главах русских «Отверженных».

О парижском мальчишке (гамене) Гюго пишет, что он «поет на один лад все существующие мелодии, от „упокой Господи“ до озорных куплетов включительно» [Гюго 1954: 7, 10; ч. 3, кн. 1, гл. 3; пер. Н. Д. Эфрос]; это лишь чуть-чуть переиначенный перевод А. К. Виноградова «распевает все, начиная с молитвы за усопших и кончая куплетами». Текст выглядит вполне естественно. Однако при взгляде в оригинал выясняется, что никаких куплетов в нем нет. У Гюго гамен «psalmodie tous les rythmes depuis le De Profundis jusqu’à la Chienlit» [Hugo 1904–1924: 4, 290]. Во время парижского карнавала был в ходу обычай, обозначавшийся старинным выражением donner les rats – в дословном переводе «раздавать крыс». Мальчишки бегали по улицам со специальными колотушками (la batte), на конце которых была нарисована мелом крыса, и со всей силой ударяли этой «крысой» по спинам прохожих, особенно охотно выбирая «приличных» людей в чистой одежде, и при этом кричали: «À la chienlit!.. lit!.. lit!..» В слове chienlit (так назывались самые бедные и неопрятные карнавальные костюмы) отчетливо различается простонародный глагол chier – испражняться, и потому переводить это восклицание правильнее всего выражением достаточно грубым и связанным с «материально-телесным низом». Чтобы при этом сохранить и близость звучания (так называемую паронимическую аналогию), мы с участниками переводческой мастерской Creative Writing School 2021 года, работая над переводом очерка Бальзака «Благодарность парижского мальчишки», выбрали в качестве русского аналога крик «Задом влип!.. влип!.. Влип!..» [Gorky-media. 19 февраля 2022; https://gorky.media/fragments/zadom-vlip-vlip-vlip/). Но в длинный период Гюго этот крик не вставить; поэтому, чтобы хотя бы отчасти приблизиться к оригиналу, я бы предложила перевести эту часть фразы так: «гундосит на один тон все на свете, от погребальной молитвы до карнавальных криков».

Наконец, последний фрагмент перевода «Отверженных», в котором, хотя бы в силу его экзотического звучания, трудно без сравнения с оригиналом заподозрить неточность.

Дедушка Мариуса господин Жильнорман вспоминает молодость:

Ах, как она была мила, эта Гимар-Гимардини-Гимардинетта, когда я ее видел в последний раз в Лоншане, в локонах «неувядаемые чувства», в бирюзовых побрякушках, в платье цвета новорожденного младенца и с муфточкой «волнение»! [Гюго 1954: 7, 34; ч. 3, кн. 2, гл. 3].

В данном случае Н. Д. Эфрос тоже почти без изменений воспроизвела перевод Виноградова:

Ах, как была мила Гимар-Гимардини-Гимардинетта, – восклицал он, – когда я видел ее в последний раз в Лоншане! Она была в локонах «неувядаемые чувства», с бирюзовыми побрякушками, в платье цвета новорожденного младенца и с муфтой «волнение»!

Интуитивно понятно, что речь идет о вычурных названиях предметов туалета, причем наибольшее любопытство вызывает, пожалуй, цвет новорожденного младенца. Между тем именно его мы вовсе не обнаружим во французском оригинале:

Qu’elle était jolie, cette Guimard-Guimardini-Guimardinette, la dernière fois que je l’ai vue à Longchamps, frisée en sentiments soutenus, avec ses venez-y-voir en turquoises, sa robe couleur de gens nouvellement arrivés, et son manchon d’agitation! [Hugo 1904–1924: 4, 314].

Вместо цвета новорожденного младенца здесь фигурирует цвет новоприбывших особ, что, пожалуй, еще более загадочно. Разгадать загадку помогает обращение к источнику этой фразы Гюго. Этот источник, впервые, по-видимому, опубликованный 7 июня 1776 года в газете «Афиши Дофине» (Affiches du Dauphiné) под названием «Копия письма из Парижа», посвящен описанию новейшей женской моды; в дальнейшем он многократно перепечатывался во французской периодике и сборниках анекдотов как подлинное письмо герцога де Граммона к некоей англичанке, хотя уже в перепечатке 1 августа 1776 года в «Энциклопедической газете» (Journal encyclopédique. Т. 5, pt. 3, 1 août 1776, p. 525–527) он озаглавлен «Копия письма, якобы написанного из Парижа», что должно указывать на его пародийный характер[261]. Пародируются в нем экстравагантные метафорические обозначения предметов туалета и цветов, которые в самом деле были в ходу в XVIII–XIX веках, такие как цвет «паука, замышляющего преступление», цвет «бедра испуганной нимфы» и проч. [Кирсанова 1995: 205–206, 35–36]. Н. Д. Эфрос, вслед за Виноградовым, не стала воспроизводить «цвет новоприбывших особ» дословно, а попыталась домыслить статус этих особ и согласилась с предположением, что это младенцы, только что «прибывшие» на этот свет. Однако пародийный характер текста предполагает, что чем абсурднее он звучит, тем лучше. Поэтому новоприбывшие особы заслуживают, как мне кажется, возвращения в текст перевода[262].

***

В заключение подчеркну, что своими мелкими замечаниями я ничуть не хочу дискредитировать работу своих предшественников. Перевод и «Утраченных иллюзий», и «Отверженных» – настоящий подвиг, заслуживающий величайшего уважения. Но не бывает переводов без погрешностей, и исправление их – вовсе не глумление над памятью старых переводчиков, а нормальный «рабочий момент». Вопрос о том, можно ли инкорпорировать эти исправления в текст переводов при их переиздании и не погрешаем ли мы при этом против авторского права и человеческой этики, до конца не решен, но мне кажется, что в бесспорных случаях делать это нужно – в интересах читателя. В издании другого бальзаковского романа в переводе той же Н. Г. Яковлевой [Бальзак 2018: 463] я позволила себе исправить одну смешную оплошность, вследствие которой мужчина-каторжник именовался Паучихой, а его сожительница – Пауком, хотя у Бальзака подобной инверсии нет (см. подробнее: [Мильчина 2021а: 160–162]). Надеюсь, что память переводчицы от моей правки не пострадала, читатель же выиграл, поскольку получил текст более адекватный оригиналу и более ясный для понимания.

«ИНТЕРЕСНАЯ ЭМИЛИЯ ЛЕЖАЛА НА СВОЕЙ ПОСТЕЛЕ…»

ЗАМЕТКИ ПЕРЕВОДЧИКА О ТЕМПОРАЛЬНОЙ СТИЛИЗАЦИИ, ГАЛЛИЦИЗМАХ И СЛОВЕ «ИНТЕРЕСНЫЙ»

Для начала приведу два противоположных мнения о соблюдении темпоральной стилизации в переводе. Первое высказал французский писатель Шанфлери в книге «История современной карикатуры»:

Один человек выдающегося ума заметил, что из переводов лучшие те, которые сделаны при жизни авторов. «Клариссу Гарлоу» следовало переводить в восемнадцатом веке, ибо есть такие нюансы тогдашних чувств, которые не даются самым точным переводчикам более поздних эпох. Иные слова, иные обороты, которые позже выйдут из моды, должны быть запечатлены по свежим следам, подобно тому как сонаты Гайдна звучат гораздо лучше, если исполнены на клавесине [Champfleury 1865: 40].

Второе было опубликовано 3 сентября 2020 года на сайте Gorky.media:

В издательстве MacMillan Publishers вышел новый перевод англосаксонской эпической поэмы «Беовульф», радикально отличающийся от всех существующих как своим языком, так и феминистской оптикой. Автором перевода стала писательница и переводчица из Бруклина Мэрайя Дахвана Хэдли.

Мэрайя Хэдли проводит параллель между сюжетами эпической поэзии и городскими легендами, которые пересказывают в барах подвыпившие посетители. Следовательно, их речь должна быть полна хвастовства, дерзости, агрессии, непристойностей и городского жаргона, в том числе заимствованного из языка соцсетей (так, Грендель – одно из чудовищ, с которыми борется Беовульф, – в переводе Хэдли носит устойчивое обозначение «затр*ханный судьбой», fucked by fate; при появлении супруги конунга упоминается «хештег: благословенная», hashtag: blessed). По мнению одного из рецензентов, новый перевод пытается воспроизвести то впечатление, которое оригинал, возможно, производил на древних англосаксов, – «кино от Marvell своего времени».

Сама Хэдли в предисловии пишет об этом так: «Язык – вещь живая. Когда же он умирает, остаются кости. Я собрала вместе окаменелости и новообразования. Современные идиомы и сленг интересуют меня не меньше, чем архаика. Если вам нужен куртуазный роман с рыцарями, вы можете обратиться к другим переводам».

Первое архаическое слово поэмы Hwät, не имеющее точных соответствий в современном английском, переведено как Bro (Братан!) (https://gorky.media/news/anglosaksonskuyu-poemu-beovulf-pereveli-yazykom-bruklinskoj-ulitsy/).

Два высказывания – две крайности. Мне, конечно, ближе первая, хотя я прекрасно сознаю, что, если согласиться с точкой зрения Шанфлери полностью, от занятий переводом надо отказаться навсегда: мы не живем ни в XVIII, ни в XIX веке, и никакая машина времени нас туда не перенесет. Но можно тем не менее соблюдать некоторые «антианахронистические» правила. Я перевожу преимущественно французские тексты первой половины XIX века и стараюсь, чтобы в мой перевод, например, Бальзака не попадали слова, впервые вошедшие в русский язык в конце XIX или тем более в XX веке. Разумеется, с появлением Национального корпуса делать это стало гораздо легче, чем раньше, когда у нас не было такого замечательного вспомогательного инструмента.

Между прочим, иногда Корпус подтверждает интуитивные ощущения уместности или неуместности того или иного слова, но иногда и преподносит сюрпризы – порой неприятные (как грустно, например, было узнать, что совершенно необходимое порой слово «зануда» впервые появляется в русском языке у Михаила Зощенко и его современников, а в XIX веке употреблялось только как фамилия денщика «кавалерист-девицы» Надежды Дуровой), но порой и приятные. Например, в переводе подписи к литографии Гаварни, где болтают две лоретки, мне очень кстати пришлось бы слово «прикинь». Текст подписи такой:

– Прикинь, малыш Эмиль зовет меня обедать, а я должна ужинать с г-ном Таким-то… знаешь, толстый, как бочка.

– Дура! С толстым надо обедать, а ужинать – с малышом [см. в наст. изд., с. 254, ил. 8].

Мне очень хотелось написать «Прикинь», но я себе такой вольности не позволила, будучи твердо уверена, что это слово не только разговорное, но и сугубо современное. Я написала «Представь» (что, конечно, звучало гораздо более бледно и невыразительно), а потом все-таки – хотя и без всякой надежды – посмотрела в Корпус. А там обнаружилась цитата из Салтыкова-Щедрина («В среде умеренности и аккуратности», 1874–1877): «А ну-ка братец, прикинь, как оно будет, ежели вместо действительных-то статских кокодесов поставить нигилистов» [Салтыков-Щедрин 1971: 95; кокодес – галлицизм, обозначающий парижского денди второй половины XIX века].

«Прикинь» оказалось реабилитировано и вернулось в уста одной из лореток.

Однако ситуация с «прикинь» имеет отношение к темпоральной стилизации, но не имеет отношения к галлицизмам. А я в этой статье хочу поразмышлять именно о галлицизмах (или отказе от них) как средстве этой самой стилизации. Принципы обращения переводчиков с галлицизмами менялись, и история этих изменений изучена (см., например: [Габдреева 2015]). В самом общем виде можно констатировать, что переводчики начала XIX века предпочитали передавать французские слова не галлицизмами, а русскими соответствиями; напротив, в конце XIX века, когда многие галлицизмы адаптировались в русском языке, переводчики, работая над текстами начала века, стали гораздо чаще прибегать к лексическим галлицизмам – французским словам, которые в течение XIX века вошли в русский язык в виде кириллических транскрипций, снабженных русскими окончаниями, и ассимилировались в нем. По всей вероятности, проблема темпоральной стилизации не слишком заботила переводчиков конца XIX века, и потому о статусе таких слов в русском языке столетней давности они не задумывались. Между тем сегодня, по прошествии еще сотни лет, переводчику французских текстов первой половины XIX века, остающемуся наедине с переводимым текстом, приходится всякий раз заново отвечать на вопрос: должны ли мы употреблять лексические галлицизмы для передачи тех французских слов, которые в наше время русский язык уже включил в свой состав, но которые два столетия назад еще не адаптировались полностью или вовсе не существовали по-русски? Или нужно предпочесть русские слова? Что выбрать: интеллектуальный или умственный? Анализ или разбор? Претензии или притязания? Гарантию или залог? Объект или предмет? (А. С. Шишков порицал «предмет» как смысловой галлицизм [Виноградов 1999], но от объекта он бы отшатнулся еще сильнее.)

Проанализировав свою собственную переводческую практику, я поняла, что, переводя, например, Бальзака, чаще выбираю не галлицизмы (если, конечно, это не «термины» своей эпохи – такие, как элегантный или фешенебельный), а соответствующие русские слова. Конечно, я не дохожу до таких экстравагантных решений, до каких дошел анонимный переводчик 1835 года, который перевел слово levrette как зайцеловка (что, кстати, этимологически абсолютно оправданно; об этом переводе см.: [Мильчина 2020]). Но я всегда, по примеру Карамзина, который в позднейших редакциях «Писем русского путешественника» заменял вояж путешествием, визит – посещением, а момент – мгновением [Карамзин 1984: 522], предпочту претензиям притязания, а интеллектуальному умственный.

Хотя и в этих случаях лучше сверяться с Корпусом, который, как уже было сказано, всегда может преподнести сюрпризы и опровергнуть субъективные догадки. Например, французский цветок immortel имеет два варианта перевода: иммортель и бессмертник. Я привычно потянулась к бессмертнику, но оказалось, что он вошел в русский язык только в самом конце XIX века, а иммортели встречаются у Гончарова во «Фрегате „Паллада“» и у Тургенева в «Дворянском гнезде».

Почему я против злоупотребления лексическими галлицизмами?

Первая причина: переводчик при этом превращается в механического транскриптора, который, как было сказано еще в далеком 1768 году, «русскими буквами изображает французские слова» (реплика М. Д. Чулкова из «Предуведомления» к книге «Пересмешник, или Славянские сказки»; цит. по: [Лотман, Успенский 1994: 535]).

Вот перечень галлицизмов из писем Фонвизина:

Фавер, негоциация, визитация, резолюция, афишировать, пароксизм, ридикюль, импозировать, интеральный, дубль, инвитация, артифициальный, репродукция, индижестия, репрезентация, эстимают, кредитив, дефиниция, апелляция, коллация, конверсация, претект, постскрыпт, градус, аргемент, аттенция, вояжер, оберж, ресурс, авантажный [цит. по: Проскурин 2000: 38].

Конечно, фонвизинские галлицизмы можно объяснить тем, что Фонвизин писал из Франции и именно поэтому, недолго думая, несмотря на всю свою галлофобию, в самом прямом смысле «изображал французские слова русскими буквами»; но исследователи отмечают обилие «заимствованных и калькированных форм» в других русских текстах второй половины XVIII века, причем именно в переводах с французского [Лотман, Успенский 1994: 366, 368]. Поэтому если я захочу, в качестве очень тонкой игры, «стилизовать» свой перевод под перевод XVIII века, я тоже буду вправе прибегнуть к аттенциям, коллациям и им подобным галлицизмам, но в переводе автора первой половины XIX века это будет выглядеть по меньшей мере странно.

Но это еще не все. Вторая причина моего скепсиса по отношению к обилию галлицизмов заключается в том, что у многих французских слов, которые просто воспроизводятся кириллицей, в XIX веке была репутация лакейских. Более или менее правильный французский язык в русской литературе этого столетия обозначается латиницей. А дурной французский полуобразованных лакеев, купцов и вообще героев, неприятных автору, – кириллицей. И именно в этой функции галлицизмы употребляются в прозе середины века; таковы, например, «о-плезир, мон-шер, шармант персонь» развеселого офицера в повести И. И. Панаева «Актеон» (1842) или «вуй, месье, же-ле-парль-эн-пе» несчастного старого Гаврилы, которого принудительно обучал французскому Фома Фомич Опискин в повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» (1859). Поэтому когда в переводе дневника Дарьи Федоровны Фикельмон мы встречаем слово «ориентальцы» [Мрочковская-Балашова 2000: 38] вместо «восточные народы» (правильный перевод французского существительного les Orientaux), то такой «перевод» неверен еще и в социальном смысле: он превращает графиню Фикельмон, урожденную Тизенгаузен, в замоскворецкую купчиху или провинциальную барыню. Над всеми этими французскими словами, записанными русскими буквами, веет тень мятлевской мадам Курдюковой. Кстати о слове «мадам». По-французски оно звучит совершенно нейтрально, но, превратившись в русский галлицизм, уже в XIX веке приобрело вульгарный и/или комический оттенок, чему свидетельством как раз поэма Мятлева. А уж в XXI веке эти «мадамы»[263] неизбежно вызывают в памяти рыночную торговку мадам Стороженко из повести Катаева «Белеет парус одинокий» и несостоявшуюся подругу жизни Остапа Бендера мадам Грицацуеву, так что, именуя светскую даму XIX века «мадам», мы незаслуженно понижаем ее социальный статус. Из двух вариантов: мадам де Сталь и госпожа де Сталь – я без колебаний выбираю госпожу.

Конечно, сказанное относится не ко всем галлицизмам. Например, scandaliser можно в тексте середины XIX века спокойно перевести как скандализировать, коль скоро его употребляли Герцен и Достоевский. Или вот пример из моего перевода фрагмента из книги Астольфа де Кюстина «Испания при Фердинанде VII» (1838); Кюстин пишет о севильских женщинах, носящих страшно неудобные башмаки: «elles aimeraient mieux souffrir toute leur vie, que de ne point paraître à leur avantage dans la promenade publique» [Custine 1838: 250]. Конечно, эпитет «авантажный» русские авторы первой половины XIX вкладывают в уста персонажей отнюдь не аристократических и изображенных иронически, чтобы не сказать сатирически; но и Кюстин иронизирует в этом месте над севильянками и выделяет à leur avantage курсивом, как чужое слово; поэтому, сознавая все риски такого решения, я все-таки написала в переводе: «они готовы скорее страдать всю жизнь, чем не иметь на публичном гулянье авантажного вида» [наст. изд., с. 397].

Но такой галлицизм – очень сильное средство и употреблять его можно и нужно как яркую и редкую краску.

И наконец, третья, наименее очевидная причина осторожности в обращении с галлицизмами – забота о ясности текста.

Историки русского языка нередко цитируют замечательное высказывание литератора и издателя Александра Петровича Беницкого (1780–1809):

Дело совсем не в том, чтобы как-нибудь, лишь бы перевести иностранное слово: нет, надобно, чтобы перевод сей был не дик, ясен, вразумителен и критичен; надобно, чтобы переведенное слово было и равносильно подлинному и не противно не только одному рассудку, но вкусу и слуху [цит. по: Виноградов 1982: 177].

Между тем бывает, что, переводя французское слово лексическим галлицизмом – причем давно адаптировавшимся в русском языке и вовсе не смотрящимся «яркой заплатой», – мы упускаем важные смысловые оттенки.

Попытаюсь показать это на примере простейшего, на первый взгляд, слова intéressant.

С ним любой переводчик сталкивается постоянно и, как правило, не задумываясь переводит его как «интересный». Но всегда ли это справедливо применительно к текстам конца XVIII – первой половины XIX века?

Современные толковые словари русского языка приводят два значения прилагательного «интересный»: 1) возбуждающий интерес, занимательный, любопытный; 2) красивый. «Исторический словарь галлицизмов» Н. И. Епишкина ставит на первое место с пометой «устар.» значение «связанный с получением прибыли, дохода», на второе – «привлекательный, красивый, миловидный» (причем отдельно выделено, также с пометой «устар.» – «болезненно бледный»), на третье – «привлекающий внимание, любопытство; занимательный» и на четвертое – «с клубничкой, эротически занимательный» [http://rus-yaz.niv.ru/doc/gallism-dictionary/articles/66/interesnyj.htm]; к «болезненно бледному» мы еще вернемся.

Однако тот же Национальный корпус русского языка содержит не меньше десятка фрагментов со словом «интересный», которые, как мне представляется, не соответствуют ни одному из перечисленных значений. Наиболее выразительны в этом случае два примера. Первый – та фраза из повести Николая Бестужева «Русский в Париже в 1814 году», написанной в 1831–1840 годах, которую я использовала в названии статьи. Героиня понапрасну приревновала возлюбленного и прогнала его от себя, а потом стала раскаиваться. И вот что произошло:

Интересная Эмилия лежала на своей постеле и плакала. В первые минуты она судила только Глинского; но, когда слезы облегчили грудь ее, она судила уже и самую себя [Бестужев 1983: 288].

В каком смысле Эмилия интересная? В смысле привлекающая внимание? Или красивая, эффектная? Пожалуй, ни то, ни другое не подходит. Никак не связана «интересность» Эмилии и с получением прибыли. Маловероятно и то, что за этим эпитетом скрывается непременное указание на «болезненную бледность».

Точно так же не подходят эти варианты к характеристике Элен из третьего тома «Войны и мира»:

По Петербургу мгновенно распространился слух не о том, что Элен хочет развестись с своим мужем (ежели бы распространился этот слух, очень многие восстали бы против такого незаконного намерения), но прямо распространился слух о том, что несчастная, интересная Элен находится в недоуменье о том, за кого из двух ей выйти замуж [Толстой 1980: 295].

Вот еще несколько аналогичных, хотя, быть может, чуть менее очевидных контекстов.

Герцен пишет в «Записках одного молодого человека» (1840):

Потом рассказывала она интересные отрывки из истории французской революции: как опять-таки покойный сожитель ее чуть не попал на фонарь, как кровь текла по улицам, какие ужасы делал Робеспьер [Герцен 1955: 52].

Лермонтов в «Герое нашего времени» (1839–1841) вкладывает в уста Печорина следующую реплику:

– А признайтесь, – сказал я княжне, – что он всегда был очень смешон, но еще недавно он вам казался интересен <…> в серой шинели? [Лермонтов 1981: 273].

У Загоскина в «Москве и москвичах» (1842–1850) некая графиня Прилуцкая рассказывает:

У меня был вчера эмигрант, шевалье д’Естеньвиль, что за прекрасный молодой человек! И какой интересный! Представь, mon ange: в Париже его везли уж на эшафот; вдруг сделалось на улице какое-то возмущение, народ стал драться с войском; шевалье воспользовался этой минутой, выскочил из экипажа, в котором его везли, и спрятался в лавочке у одного хлебника [Загоскин 1988: 452–453].

Интересные отрывки о крови, текшей по улицам; интересный шевалье, которого везли на эшафот; Грушницкий, который был интересен, а потом стал смешон: во всех этих случаях интересный – это, конечно, не красивый и, по-видимому, не только занимательный. Занимательность здесь смешивается с каким-то другим качеством.

Чтобы понять, каким именно, обратимся к французским словарям.

Словарь Французской академии поясняет intéressant как то, что intéresse (https://www.dictionnaire-academie.fr/article/A9I1671). А глагол intéresser в этом словаре, начиная с третьего издания 1740 года, в числе прочих имеет следующее значение: émouvoir, toucher de quelque passion – волновать, трогать какой-нибудь страстью. В третьем издании именно это значение иллюстрируется фразой: «Il n’y a rien dans toute cette pièce qui intéresse les spectateurs». Не зная о том, что intéresser может значить «волновать, трогать», мы бы не задумываясь перевели эту фразу как «В этой пьесе нет ничего, что интересует зрителей», а «интересует» поняли бы как «увлекает, занимает». Но Словарь Французской академии вкладывает в эту фразу совершенно другой смысл: «В этой пьесе нет ничего, что трогает зрителей». В шестом издании 1835 года дается уточнение: intéresser в пользу какого-то человека означает внушить к нему симпатию, доброжелательство, сочувствие. Употребляется этот глагол и в абсолютном значении: «Его лицо или его невзгоды intéressent» – вызывают сочувствие. После 1835 года эта часть словарной статьи сохраняется неизменной во всех изданиях Словаря Французской академии, включая самое последнее, девятое (считающееся на сегодняшний день актуальным), – впрочем, здесь intéresser в значении «вызывать сочувствие» снабжено пометой «устаревшее». Современный толковый словарь французского языка Trésor de la langue française вторым значением слова intéressant, применимым к человеку или к одной особенности человека, называет такое: который возбуждает или заслуживает симпатию, сочувствие, доброжелательное внимание (https://www.cnrtl.fr/definition/intéressant). Среди прочего в этом разделе есть выражение intéressant par, к которому прилагается пример: intéressant par son malheur – в буквальном переводе «интересен своим несчастьем». Причем «интересуются» не садисты-вуайеристы, для которых чужие несчастья занимательны и увлекательны, а доброжелательные сочувствующие. Так что правильнее, конечно, перевести «вызывает сочувствие своим несчастьем» (чтобы текст звучал более архаично, вместо «сочувствие» можно в каких-то случаях писать «участие»).

Очевидно, что и шевалье, и Грушницкий, и Эмилия, и, конечно же, Элен были «интересны» своими несчастьями именно в этом смысле. Толстой, в сущности, подсказывает нам такую трактовку, приводя рядом два синонимических эпитета: «несчастная, интересная Элен». Интересная – это и значит «несчастная»; другое дело, что у Толстого оба эпитета звучат иронически, поскольку это не авторская оценка, а отсылка к мнению «светской толпы».

Наличие этого значения хорошо сознавали русские лексикографы конца XVIII – начала XIX века. Французско-русский словарь Татищева дает варианты перевода intéressant в таком порядке: «Важный, трогающий, трогательный, интересный, пленительный, занимательный, занимающий, привлекательный, приманчивый» [Татищев 1798: 1, 927]. Глагол intéresser у Татищева имеет среди многих других значение «трогать, возбуждать страсти», а s’intéresser – «вступаться, брать участие».

В «Новом словотолкователе» Яновского (1804) «интересный» определяется как «до нас преимущественно касающийся, занимательный, внимание на себя обращающий, любопытный, трогательный, привлекательный, важный, приманчивый», а «интересоваться» – как «вступаться во что, за кого, брать в чем или в ком участие» [Яновский 1803–1806: 1, 833].

Однако даже в XIX веке такое определение можно найти далеко не во всех словарях. Толковые словари русского языка либо вообще не содержат прилагательного «интересный», либо не учитывают занимающего нас смыслового оттенка. В первом издании Словаря Академии Российской слова «интерес» и производных от него вообще нет; во втором имеется только слово «интерес» со значением «польза, прибыль». Если в словаре Даля среди значений слова «интересный» упоминается «возбуждающий участие», хотя и через запятую с «любопытный» [Даль 1865: 667], то в «Словаре церковнославянского и русского языка» слово «интересный» имеет единственное толкование: «то же, что занимательный» [Словарь церковнославянского 1847: 2, 134].

Иначе подходят к делу словари иностранных слов. Правда, в «Карманном словаре иностранных слов, вошедших в состав русского языка, издаваемом Н. Кириловым» (1845) слова «интересный» нет[264]. Зато в словарях иностранных слов второй половины XIX века первым значением слова «интересный» называется «возбуждающий участие» и только вторым – «красивый собою» [Михельсон 1866: 262] или «занимательный, привлекательный» [Гавкин 1894: 158]. В словаре иностранных слов Чудинова последовательность чуть иная: на первом месте «возбуждающий внимание», но на втором – «возбуждающий участие», а уж затем – «привлекательный, занимательный» [Чудинов 1894: 345]. И французско-русский словарь Макарова, правда не на первом месте, но все-таки указывает для intéressant перевод «внушающий сочувствие» [Макаров 1870: 55].

Однако в XX веке русские лексикографы и историки языка об этом оттенке значения забыли. Новейший «Толковый словарь иностранных слов» Л. П. Крысина (2019) вообще не содержит слова «интересный». Ни у Ушакова, ни у Ожегова в толковых словарях у слова «интересный» значения «трогательный, вызывающий сочувствие» нет. Нет его и в «Словаре русского языка XVIII века», где в соответствующей статье упомянуты только два его значения: одно, так сказать, финансово-корыстное, а другое – связанное с возбуждением внимания, любопытства, хотя примеры, приведенные на это второе значение с пометой «преимущественно в произведениях карамзинистов», могут, по-моему, быть истолкованы только с учетом значения «трогательный, несчастный». «Чувствительная, интересная девушка» [Словарь 1984: 104] явно сродни «интересной Эмилии» и «несчастной, интересной Элен».

Не учли интересующего нас значения и составители «Словаря языка Пушкина». Они дают слову «интересный» определение «занимательный, способный привлечь внимание, заинтересовать», а в качестве примера приводят без уточнений фразу про Бурмина «с Георгием в петлице и с интересной бледностью», которая, наряду с перевязанной рукой, «подстрекала любопытство и воображение» Марьи Ивановны. Именно отсюда, по всей вероятности, родилось и упоминавшееся выше толкование слова интересный как «болезненно бледный» в «Историческом словаре галлицизмов». Разумеется, такое толкование чересчур узкое: занимать и привлекать может отнюдь не только бледность. Но важнее другое: на мой взгляд, Марью Ивановну эта бледность вкупе с перевязанной рукой не «занимала», а «трогала». То есть, как мне кажется, Пушкин в «Метели» употребил эпитет «интересный» ровно в том же значении, какое подразумевал Бестужев, когда писал об «интересной Эмилии».

Кстати, и русское выражение «в интересном положении» – калька с французского position intéressante, которое французские словари определяют как «беременная», – тоже объясняется именно этим значением. В классической статье «Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры» Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский, правда, объясняют его иначе; они считают, что оно «связано по своему происхождению со старым значением слова интерес, а именно со значением прибыли», а Пушкин возражал против него потому, что «воспринимал уже слово интересный только как галлицизм – в новом значении, только понимая интересное положение как „пикантное положение“» и именно по этой причине предлагал вместо этого говорить о беременной женщине попросту «она брюхата» [Лотман, Успенский 1994: 536]. Несомненно, что Пушкину эвфемистический перифраз казался фальшивым и лицемерным, но само слово intéressant в соответствующем французском выражении означает не «пикантный», а «достойный участия», и это не мой домысел, а констатация французского толкового словаря Trésor de la langue française, где этот фразеологизм размещен именно в той части словарной статьи, которая относится к уже упоминавшемуся значению «возбуждающий или заслуживающий симпатию, сочувствие, доброжелательное внимание».

Впрочем, переводчик, встретив во французском тексте position intéressante, напишет по-русски «в интересном положении», как бы он ни понимал этимологию этого выражения. А как быть переводчику XXI века с отдельно стоящим эпитетом intéressant? Должны ли мы, например, переводить intéressant par son malheur как «интересный своим несчастьем», пренебрегая всеми теми оттенками смысла (вызывающий сочувствие, достойный сочувствия), которые при этом теряются для нашего читателя, поскольку ему, в сущности, неоткуда об этих оттенках узнать? Авторы XIX века прекрасно знали, в каком значении они употребляют слово «интересный». Но наши современники о нем не подозревают. Если бы я комментировала повесть Бестужева, я бы, наверное, дала к «интересной Эмилии» небольшое лингвистическое пояснение. Но комментировать слова собственного перевода – занятие весьма экстравагантное. Однажды я принуждена была прокомментировать в своем переводе синтаксический галлицизм «под рукой». Выражение это, означающее «тайно, по секрету» и являющееся синтаксической калькой французского выражения «sous main», употребляли русские авторы первой трети XIX века (ср., например, у Пушкина в стихотворении «Всеволожскому» (1819): «Всего минутный наблюдатель, / Ты посмеешься под рукой» [Пушкин 1937–1949: 2/1, 101]), однако, когда выяснилось, что в наши дни его не сразу понимают даже мои образованнейшие коллеги, стало понятно, что нужно или искать ему замену, или пояснять в примечании. Заменять было очень жалко, и я выбрала второй путь [Бальзак 2000: 488], но хорошо сознаю, что такое решение достаточно экстремально.

А вот переводя рецензию Шодерло де Лакло на роман английской писательницы Фрэнсис Берни «Сесилия, или Записки наследницы» [Шодерло де Лакло 2020] и встретив там прилагательное intéressant (два раза) и глагол intéresse (один раз), я выбрала иной путь.

В первом случае французский текст звучит так:

Delville emmène en effet Cécile et son imprudente, mais malheureuse amie. Tous trois arrivent à l’hôtel de Delville où il était convenu que l’intéressante héritière devait demeurer à l’avenir [Choderlos de Laclos 1784: 163–164].

Героиня Сесилия – богатая наследница, и здесь, казалось бы, может подойти значение «связанный с получением прибыли». Однако в этом значении «интересный» употребляется обычно вместе с неодушевленными существительными (интересное предложение и т. д.). Если мы переведем: «В самом деле, Дельвиль увозит Сесилию и ее неосторожную, но несчасную подругу. Все трое приезжают в особняк Дельвилей, где интересной наследнице предстоит поселиться», – «корыстный» аспект будет мало кому понятен, напротив, переводческий буквализм (в плохом смысле слова) бросится в глаза большинству читателей. Вдобавок мне не кажется, что автор, называя наследницу «интересной», имеет в виду ее богатство; подразумеваются скорее ее жизненные неурядицы, которые пробуждают к ней сочувствие. Но «к вызывающей сочувствие наследнице» звучало бы чересчур тяжеловесно. «Трогательная наследница» нехороша, потому что прилагательное «трогательный» в языке карамзинистов начала XIX века хоть и употреблялось очень широко, но – не применительно к людям. Допустив некоторую вольность, я назвала Сесилию «милой наследницей».

Во втором контексте Сесилия опять «интересная» и опять не в привычном для нас смысле:

L’intéressante Cécile, que nous avons trop longtemps perdue de vue, est venue s’établir chez M. Harrel, son tuteur [Choderlos de Laclos 1784: 156].

Здесь богатство Сесилии совсем ни при чем, но зато она продолжает вызывать сочувствие автора романа и автора рецензии, поэтому, вместо того чтобы написать: «Интересная Сесилия, о которой мы совсем забыли, поселилась в Лондоне у г-на Харрела, одного из своих опекунов», – я продолжила уже начатую линию и снова назвала Сесилию «милой».

И наконец, третий фрагмент. Сесилия посещает бедную, но добродетельную девушку:

Sa jeunesse, sa candeur, sa fierté modeste, ce charme de l’honnêteté qui ne manque jamais son effet sur les âmes dignes de le sentir, tout intéresse Cécile [Choderlos de Laclos 1784: 159].

В этом случае, на мой взгляд, сомнений быть уже не может: нравственные достоинства бедной девушки вызывают у Сесилии не интерес как нечто занимательное, а искреннее сочувствие. Так я и перевела:

Ее молодость, ее простодушие, ее гордая скромность, очарование порядочности, которое не может не оказать действия на души, достойные его ощутить, – все вызывает сочувствие у Сесилии.

Собственно, третий пример важен потому, что он подтверждает более убедительно, чем два предыдущих, что для Лакло глагол intéresser может быть связан с сочувствием, состраданием. Во всех трех случаях в переводе можно было бы прибегнуть к галлицизму. Интересная Сесилия встала бы в ряд с интересной Эмилией и интересной Элен. Но то, что позволено русскому автору, не всегда позволено переводчику. Темпоральная стилизация при отказе от слова «интересный», пожалуй, проигрывает: «интересная Сесилия» была бы гораздо более «погруженной в эпоху». Но, повторяю, тогда мне пришлось бы комментировать свое переводческое решение: без этого, употребляя галлицизм, мы грешим против искомой ясности и уходим от содержательного ответа на вопрос, в каком смысле интересна была Сесилия. Потому что современный читатель, насколько я могу судить по собственным расспросам (впрочем, разумеется, вовсе не репрезентативным), воспринимает слово «интересный» только в значении «любопытный, увлекательный» или «красивый, привлекательный», а о трогательности и сочувствии не подозревает; причем это относится не только к тем, кто читает по-русски, но и к французам (хотя в их толковых словарях, в отличие от наших, занимающее нас значение присутствует).

Приключения слова intéressant в русских переводах можно продемонстрировать, разумеется, не только на примере моего перевода рецензии Шодерло де Лакло. Попробую показать, что происходит с этим словом в переводах Бальзака. В электронном ресурсе Le Vocabulaire de Balzac (http://ancilla. unice.fr/~brunet/BALZAC/I.HTM) среди десятков фрагментов с употреблением слова intéressant обнаруживаются несколько таких intéressant, которые, судя по контексту, означают не «увлекательный», а «достойный сочувствия». Посмотрим, что происходит с ними в тех переводах, которые с начала 1950‐х годов традиционно печатаются в собраниях сочинений Бальзака.

Некоторые переводчики никакой проблемы тут не видят, и если по-французски написано intéressant, они так и пишут – «интересный». В частности, в романе «Евгения Гранде» эпитет intéressant дважды употреблен применительно к Шарлю Гранде. Первый контекст такой:

Cette échappée d’un luxe vu à travers la douleur lui rendit Charles encore plus intéressant, par contraste peut-être [Balzac 1976–1981: 3, 1097].

В переводе Ю. Н. Верховского intéressant остался «интересным»:

Этот блеск роскоши в убогой комнате, где лились слезы страдания, сделал для нее Шарля еще интереснее – может быть, по противоположности [Бальзак 1951–1955: 4, 79].

Однако слезы страдания входят в явное противоречие с легкомысленным «еще интереснее», если понимать интересность так, как стали ее понимать в XX веке, – как привлекательность и даже завлекательность. В том интересе, который испытывала Евгения Гранде к кузену Шарлю, было гораздо больше сочувствия, переходящего в любовь, чем любопытства.

Второй фрагмент звучит так:

Ses gestes, sa contenance, ses regards et le son de sa voix eurent une tristesse pleine de grâce. Il ne jouait pas la douleur, il souffrait véritablement, et le voile étendu sur ses traits par la peine lui donnait cet air intéressant qui plaît tant aux femmes [Balzac 1976–1981: 3, 1108].

Верховский и здесь остался верен галлицизму, но счел необходимым взять его в кавычки, которые, на мой взгляд, совершенно не соответствуют контексту, придают характеристике иронический оттенок и опровергают утверждение, что Шарль «не рисовался своей скорбью»:

В его движениях, позах, взглядах и звуках голоса сказывалась печаль, полная привлекательности. Он не рисовался своей скорбью, он страдал искренне, и тень, наброшенная горем на его черты, придавала ему «интересный вид», который так нравится женщинам [Бальзак 1951–1955: 4, 90][265].

Еще один «интересный» в занимающем нас значении возникает в «Шуанах», переведенных Н. И. Немчиновой:

Puis il sonda par un regard l’âme de mademoiselle de Verneuil, et il se passa entre eux une de ces scènes muettes dont le langage ne peut reproduire que très imparfaitement la vivacité dramatique et la fugitive finesse. Le danger rend intéressant. Quand il s’agit de mort, le criminel le plus vil excite toujours un peu de pitié [Balzac 1976–1981: 8, 1023].

Он глубоким взглядом посмотрел на мадемуазель де Верней, испытывая ее сердце, и тогда произошла одна из тех немых сцен, которые почти невозможно передать словами, – столько в них острой драматичности и тонких мгновенных оттенков. Опасность делает человека интересным. Если вопрос идет о смерти, то даже самый низкий преступник всегда вызывает некоторую жалость [Бальзак 1951–1955: 11, 126].

Человек, который вызывает жалость, становится интересным не в современном смысле (увлекательный, занимательный), а как достойный сочувствия. Но для современного читателя этот оттенок совершенно не очевиден.

Н. Г. Яковлева в переводе «Блеска и нищеты куртизанок» ощутила неуместность эпитета «интересный» применительно к каторжнику Вотрену, утратившему свое возлюбленное творение – Люсьена де Рюбампре, который покончил с собой в тюрьме, но от корня «интерес» все-таки не отказалась, хотя страдающий Вотрен явно вызывал не любопытство, а сострадание:

Condamnable, infâme et horrible de tant de côtés, ce dévouement absolu à son idole le rend si véritablement intéressant, que cette étude déjà si considérable, paraîtrait inachevée, écourtée, si le dénouement de cette vie criminelle n’accompagnait pas la fin de Lucien de Rubempré [Balzac 1976–1981: 6, 813].

Достойный осуждения, бесчестный и омерзительный во всех отношениях, он вызывает слепой преданностью своему идолу настолько живой интерес, что наш очерк, без того уже пространный, все же покажется неоконченным, урезанным, если повествование об этой преступной жизни оборвется со смертью Люсьена де Рюбампре [Бальзак 1951–1955: 9, 399].

В том же романе «Блеск и нищета куртизанок» Яковлева, не решаясь упомянуть «интересную девушку», заменяет «интересную» на «удивительную», хотя это перевод более чем вольный:

La supérieure modéra l’enseignement, et prit cette intéressante créature auprès d’elle pour la questionner [Balzac 1976–1981: 6, 469].

Настоятельница сократила часы обучения и вызвала к себе эту удивительную девушку, желая ее расспросить [Бальзак 1951–1955: 9, 46].

Наконец, некоторые переводчики так хорошо ощущают неуместность интересного в определенных контекстах, что вообще опускают его в переводе. В «Кузине Бетте» та же Н. Г. Яковлева переводит «a fait des aveux pour se rendre intéressant, et a fini par s’évader» [Balzac 1976–1981: 7, 343] как «выгораживая себя, сознался во всем и в конце концов бежал» [Бальзак 1951–1955: 10, 322]. То, что персонаж стремился se rendre intéressant, то есть вызвать к себе участие, в перевод не вошло.

Разумеется, примеры можно было бы привести не только из Бальзака, но и из других авторов, но это слишком удлинило бы мою заметку. Приведу лишь один фрагмент из романа Виктора Гюго «Отверженные» (ч. 1, кн. 7, гл. 3), почерпнутый из параллельного русско-французского Национального корпуса:

Un moment il s’était dit qu’il prenait peut-être la chose trop vivement, qu’après tout ce Champmathieu n’était pas intéressant, qu’en somme il avait volé. Il se répondit: «Si cet homme a en effet volé quelques pommes, c’est un mois de prison. Il y a loin de là aux galères. Et qui sait même? a-t-il volé? est-ce prouvé?» [Hugo 1904–1924: 3, 236].

Была минута, когда он сказал себе, что, пожалуй, принимает все происходящее слишком близко к сердцу, что, в сущности говоря, этот Шанматье ничего собой не представляет и что как-никак он совершил кражу. Но он ответил себе: «Если этот человек действительно украл несколько яблок, это грозит месяцем тюрьмы – и только. Отсюда еще далеко до каторги. Да и кто знает, украл ли он? Доказано ли это?» [Гюго 1954: 6, 257].

Переводчица Д. Г. Лившиц явно почувствовала, что здесь нельзя написать «Шанматье неинтересен», но она не написала и «Шанматье не заслуживает сочувствия», хотя весь смысл фрагмента указывает на это совершенно недвусмысленно[266].

Приведенные примеры, надеюсь, убеждают, что порой французское intéressant представляет собой переводческую трудность и проблему. А если кого-то мои примеры не убедили в том, что иногда перевод intéressant как интересный может произвести комический и даже, я бы сказала, трагикомический эффект, вот еще один пример, на сей раз не из художественной литературы и, кажется, бесспорный. Д. И. Шаховской, прекрасно знавший французский язык, публикует в 1914 году письмо А. И. Тургенева от 20 октября 1845 года к своей бабушке, княгине Н. Д. Шаховской, в собственном переводе с французского. Письмо посвящено в основном помощи людям, ссылаемым в Сибирь, объекту неустанных попечений Тургенева. Среди прочего автор письма – в переводе – упоминает «одну чрезвычайно интересную женщину» [Шаховской 1914: 233]. Чем же она так интересна? Оказывается, вот чем: она «более двух лет провела в тюрьме арестанткой вместе с своим грудным младенцем, после того как бежала от своей жестокой помещицы, предпочитая Сибирь пребыванию у нее», потом вышла замуж за тюремного смотрителя и «изнемогает под тяжестью нужды». Куда как интересно! Очевидно, что Тургенев, употребив эпитет intéressante, хотел сказать, что несчастная женщина в высшей степени достойна сочувствия.

Решать проблему c intéressant приходится каждый раз по-разному; общих рецептов тут нет; во всяком случае, с моей стороны было бы слишком самонадеянно их предлагать. Но осознать эту проблему, я думаю, стоит.

Повторю еще раз: «интересная Сесилия» в современном переводе была бы в высшей степени «темпорально стилизована», но читатель этой стилизации бы не понял и ее не оценил. А если темпоральная стилизация идет в ущерб ясности текста, значит, в такой стилизации есть какой-то изъян и мне – несмотря на всю мою нелюбовь к анахронизмам – приходится от нее отказываться.

Позволю себе короткое неакадемическое отступление. Моя прекрасная подруга и сопереводчица Ольга Гринберг, которой, к сожалению, уже больше десяти лет нет с нами, любила говорить о французских словах, для которых не сразу могла найти нужный русский аналог: «Это слово значит не то, что хочется». Вот именно это можно сказать о слове intéressant: иногда оно значит, а точнее, значило не то, что хочется современному сознанию.

Впрочем, следует уточнить, что такие хлопоты intéressant доставляет переводчику далеко не всегда. В том-то и коварство этого слова, что в зависимости от контекста оно может получать разные значения. Разумеется, во многих случаях хвост – это просто хвост, а intéressant – это обыкновенный «интересный» в смысле «занимательный, любопытный» или «привлекательный, потенциально прибыльный». Во многих – но не во всех.

P. S. В 2022 году издательство «Текст» выпустило роман Аллы Хемлин «Интересная Фаина». Он построен как несобственно-прямая речь блаженной заглавной героини, и едва ли не на каждой странице в нем встречается абзац, начинающийся со слов «Интересно, что…». Видимо, поэтому героиня и названа интересной. Но для проблематики моей статьи она совершенно не интересна.

ДЕКАДАНС ИЛИ УПАДОК?

О ПЕРЕВОДЕ ОДНОГО ФРАНЦУЗСКОГО СЛОВА

Одна из словарных статей «Лексикона прописных истин» Гюстава Флобера звучит в русском переводе Т. Ириновой[267] следующим образом: «Эпоха (современная). – Ругать. – Жаловаться на отсутствие в ней поэзии. – Называть ее переходной, эпохой декаданса»[268] [Флобер 1971: 430].

Перевод Ириновой, впервые опубликованный в 1934 году, – единственный существующий[269]. Но данный фрагмент привлек внимание С. Фокина, который в книге о Бодлере предложил свой вариант: «Эпоха: Наша. Громить ее. Жаловаться, что непоэтична. Называть переходной, эпохой декаданса» [Фокин 2011: 163]. Не вдаваясь здесь в сравнение переводов, отмечу лишь одно: в обоих случаях фрагмент заканчивается словами «эпоха декаданса». И может показаться, что это совершенно правильно, ведь по-французски Флобер употребляет то же самое слово: «L’appeler époque de transition, de décadence» (курсив мой. – В. М.). Однако весь вопрос заключается в том, правильно ли в данном контексте вместо перевода прибегать к транскрипции и заменять французское décadence русским «декадансом».

Литература о явлении, определяемом этим словом, безбрежна; ссылки на некоторые из этих работ будут приведены ниже, а пока скажу лишь очевидное: словари и энциклопедии единодушно называют декадансом или декадентством течение европейской культуры двух последних десятилетий XIX века, отмеченное настроениями безнадежности и пессимизма. Это ли имел в виду Флобер?

Над «Лексиконом» он работал в течение многих лет (с 1851 года, когда появляется первое упоминание о замысле, до смерти в 1880 году). Что означало французское слово décadence в середине XIX века? Словарь Эмиля Литтре, начавший выходить именно в это время (первый том появился в 1863 году), дает следующее его определение: состояние того, что начинает разрушаться, падать в прямом (редко) и в переносном (гораздо чаще) смысле. Отдельной строкой поясняется, что иногда слово décadence применяется к литературным, интеллектуальным, научным трудам, опускающимся до очень низкого уровня (причем приведен пример из Вольтера, который жалуется на упадок хорошего вкуса и говорит, что наступила эпоха самого ужасного décadence). Наконец, этим же словом обозначают период латинской литературы в последние века Римской империи; поэтов, живших тогда, называют «Les poètes de la décadence».

Практически тот же самый набор находим и в седьмом издании Словаря Французской академии (1878). Разница, пожалуй, лишь в том, что к примерам décadence литературы и науки прибавился еще один: décadence нравов. Набор определений не изменился ни в 8‐м издании академического словаря (1932), ни в самом последнем, 9‐м издании (выходит в электронном и печатном виде, первый том со словом décadence вышел в 1992 году). Значения те же, а среди примеров даны «знаменитые заглавия»: «Considérations sur les causes de la grandeur des Romains et de leur décadence» (1734) Монтескье и «Histoire de la grandeur et de la décadence de César Birotteau» (1837) Бальзака.

Совершенно очевидно, что во всех перечисленных случаях русским эквивалентом французского décadence будет слово «упадок». Именно о нем, а не об ужасном декадансе писал Вольтер, и никому еще, кажется, не пришло в голову переводить название труда Монтескье как «Размышления о причинах величия и декаданса римлян», а название бальзаковского романа – как «История величия и декаданса Цезаря Бирото».

При Второй империи, а особенно после ее падения мыслители консервативных, монархических взглядов много размышляли о décadence в связи с политическим устройством и судьбой Франции, но и они употребляли это слово как синоним деградации и вырождения, то есть все того же упадка, и не связывали его с отдельным литературным или, шире, художественным направлением [Guiral 1983; El Gammal 1983].

Датой, когда décadence начало осмысляться как название литературного направления, считают 1881 год – год публикации в журнале Nouvelle revue статьи Поля Бурже о Бодлере (в 1883 году она вошла в сборник Бурже «Опыты современной психологии»). Впрочем, и у Бурже это слово еще очень тесно связано с хронологией, возрастом, идеей старения; о Бодлере он пишет как о человеке, который родился слишком поздно и существует внутри стареющей цивилизации – и именно поэтому стал человеком и теоретиком décadence. Бурже определяет décadence как состояние общества, которое разлагается, se décompose; сходным образом, по мнению Бурже, разлагаются на отдельные страницы, фразы и даже слова те произведения, что написаны в стиле décadence. Очевидно, что décadence Бурже, хотя и претендует на название целого направления в культуре, все-таки еще очень тесно связано с традиционным значением этого слова (старение, разложение, упадок), и это почувствовал русский переводчик книги Э. Ватсон[270]: у него даже в 1888 году никакого декаданса нет, а есть только упадок и человек эпохи упадка [Бурже 1888].

Итак, до смерти Флобера (а он, напоминаю, умер в 1880 году) décadence означало во французском языке просто-напросто упадок, состояние чего-то разрушающегося, стареющего, приближающегося к гибели, хотя еще не погибшего. Впрочем, и после 1880 года французы, помнившие о первом, не слишком комплиментарном значении décadence, изобрели для обозначения литературного направления целый ряд других, хотя и однокоренных слов: décadentisme, mouvement décadent, école décadente, décadisme[271].

На мой взгляд, простое обращение к хронологии доказывает, что Флобер не мог подразумевать под décadence ничего, кроме упадка. Но, чтобы подкрепить это утверждение, следует проверить, в каком контексте décadence употребляется в других его сочинениях. Просмотр писем и прозы Флобера убеждает в том, что интересующее меня слово он неизменно употребляет в значении «упадок, деградация», без малейшей связи с эстетикой.

Начну с писем. 29 ноября 1877 года Флобер пишет племяннице Каролине об общей знакомой, которая примкнула к числу «безмозглых», видящих в маршале Мак-Магоне «спасителя» отечества: «Elle est sur la pente de la décadence; c’est triste!..» («Она близка к упадку; как это печально!..»)[272] [Flaubert 1930b: 99]; в июле 1869 года рассказывает принцессе Матильде о местечке Марто, где прежде выращивали репу, но потом выяснилось, что оно пребывает «en pleine décadence» («в полном упадке») [Flaubert 1929: 390]; 3 октября 1875 года жалуется г-же Роже де Женет на то, что думает только о прошлом, и это «signe de vieillesse et de décadence» («признак старости и упадка») [Flaubert 1930a: 267]. В редких случаях décadence у Флобера может обозначать не вообще упадок, а конкретно позднеримскую эпоху[273]. Так, в письме к Леони Бренн он говорит о себе: «Je suis un homme de la „décadence“, ni chrétien, ni stoïque, et nullement fait pour les luttes de l’existence» («Я человек эпохи „упадка“, не христианин и не стоик и совершенно не готовый к борьбе за существование») [Flaubert 1954]; характерны здесь кавычки, подчеркивающие эту отсылку к давней эпохе.

Но, как правило, décadence у Флобера – это именно критическое, на грани гибели состояние людей и вещей. Именно в этом значении слово фигурирует в произведении, с которым тесно связан замысел «Лексикона прописных истин», – романе «Бувар и Пекюше». Так, профессор Дюмушель оплакивает la décadence современного ему театра. В обоих переводах романа, раннем И. Мандельштама (1934) и более позднем М. Вахтеровой (1971), décadence передано словом «упадок»: «…он сокрушался об упадке нашего театра. Причина – презрение к литературе, или, вернее, к стилю» (Мандельштам); «…он горько сокрушался об упадке театрального искусства. Всему виной пренебрежение к литературе или, вернее, к стилю» (Вахтерова). Другой случай употребления этого слова в «Буваре и Пекюше» относится к старинным церквям, чье состояние приводило в ужас заглавных героев именно по причине décadence: «Ils arrivèrent à ne plus tolérer la moindre marque de décadence. Tout était de la décadence – et ils déploraient le vandalisme, tonnaient contre le badigeon». В переводе Мандельштама: «Они дошли до нетерпимого отношения к мельчайшим признакам упадка. Повсюду был упадок, и они скорбели о вандализме, возмущались окраскою стен»; в переводе Вахтеровой: «Приятели не выносили ни малейших признаков упадка. Им всюду мерещился упадок; оштукатуренная заново стена приводила их в негодование, они громко возмущались вандализмом».

Ни Мандельштаму, ни Вахтеровой не пришло в голову вменить профессору Дюмушелю, а также самим заглавным героям ни «декаданс» театра, ни «декаданс» старинных церквей.

Равным образом и А. Федоров, переводя «Воспитание чувств» (1869), не заставил одного из персонажей, Юссоне, который «déplorait bien entendu la décadence moderne», сокрушаться о современном декадансе, а, разумеется, перевел: «сокрушаясь о современном упадке». Точно так же и слова Арну «Que voulez-vous faire dans une époque de décadence comme la nôtre» – в русском переводе Федорова звучат как «Что прикажете делать в дни такого упадка, как сейчас?». А это ведь та же самая эпоха, что и в «Словаре прописных истин». Те буржуа, чьи клише и стереотипы осмеивает Флобер, знать не знали о декадансе как художественном течении (как не знал о нем и сам Флобер, умерший за год до появления упомянутой статьи Бурже). А вот жалобы на «упадок эпохи» были им весьма свойственны, и над этим Флобер как раз и издевается, хотя и сам порой таких жалоб не чуждался.

Ситуация с Флобером, на мой взгляд, достаточно очевидная: в его творчестве décadence – это всегда «упадок», и русские переводчики, как явствует из приведенных примеров, так его и передают; случай с «Лексиконом прописных истин» – недоразумение, объясняющееся, по-видимому, тем, что переводчики, зная о неприятии мещанами-буржуа новаторского искусства (каким в конце XIX века считалось декадентство), ошибочно, вопреки хронологии и французскому языку, приписывают это неприятие «героям» флоберовского «Лексикона», хотя те порицают вовсе не художественное течение (несмотря на упоминание поэзии), а просто течение жизни.

А как переводить то же слово décadence, если речь идет не о Флобере, а о его ровеснике Шарле Бодлере? Бодлер неоднократно употребляет это слово в статьях об изобразительном искусстве, русские переводы которых были изданы в 1986 году. Переводчицы Н. Столярова и Л. Липман всякий раз передают décadence как «упадок»: и когда Бодлер в статье «Философское искусство» рассуждает о низком уровне пейзажной живописи как признаке упадка (signe de décadence); и когда в статье «Искусство и жизнь Эжена Делакруа» осуждает «кого-то из каменотесов или из архитекторов», которые «обронили в связи с последним творением Делакруа слово „упадок“» («ont prononcé le mot décadence»); и когда упоминает рисовальщика Шарле «периода упадка» («Charlet de la décadence»); и когда в статье «Поэт современной жизни» называет дендизм «последним взлетом героики на фоне всеобщего упадка» («le dernier éclat d’héroïsme dans les décadences») [Бодлер 1986: 247, 260, 271, 305]. Ни разу переводчицам не пришло в голову применить к Делакруа или к денди транскрибированный с французского «декаданс».

Сходным образом и переводчик статей Бодлера о литературе Л. Ефимов тоже выбирает для передачи décadence слово «упадок». У Огюста Барбье, пишет Бодлер в одноименной статье, преимущественное внимание к мыслям «достойным или полезным» обусловило легкое пренебрежение к завершенности отделки, которого «одного хватило бы, чтобы привести к упадку» («pour constituer une décadence»); в этой же статье упомянуты сочиненные Барбье «Песни об упадке Италии» («Chants sur la décadence de l’Italie») [Бодлер 2013: 135, 136].

Но эту стройную картину нарушает М. Квятковская. Под ее пером статья «Новые заметки об Эдгаре По» (1857), в оригинале открывающаяся словами «Littérature de décadence», начинается иначе:

Декадентская литература! – как часто слышим мы эти пустые слова, произносимые на высокопарном зевке устами известных сфинксов без загадки, стоящих на страже святых врат классической эстетики. И каждый раз, как прогремит сей непререкаемый оракул, можно с уверенностью утверждать, что дело касается произведения полюбопытней «Илиады». Очевидно, стихов или романа, все в которых призвано изумлять: и стиль отточен на диво, и многообразие языковых средств, и просодии выверены непогрешимой рукой. И когда я слышу очередную анафему – что, к слову, всегда выпадает на долю любимейших наших поэтов, – меня так и подмывает ответить: «Неужели вы принимаете меня за такого же варвара, как вы сами, и полагаете, что я способен столь же бездарно развлекаться, как вы?» <…> думаю, что мне дозволено вопросить сих мудрецов, понимают ли они всю тщету, всю никчемность своей мудрости[274] [Бодлер 2001: 238].

В этом переводе вызывает вопросы не только «декадентская литература»; я не уверена, например, можно ли что-то произносить «на зевке», да еще высокопарном (в оригинале «avec la sonorité d’un bâillement emphatique» – «со звучным и напыщенным зевком»). Но меня интересует сейчас эта самая литература. Декадентская ли она или все-таки, как и во всех других случаях употребления этого слова у Бодлера, литература упадка?

О чем говорит Бодлер? Какие-то люди произносят бессмысленные (vides de sens) слова о том, что некая литература находится в состоянии décadence, а говорят они так о любой литературе, которая в лучшую сторону (бóльшим совершенством и большей увлекательностью) отличается от классической литературы и правил классической эстетики[275]. Очевидно, что эти люди клеймят эту самую новую хорошую литературу за то, что она, по их мнению, находится в состоянии упадка (то же самое, что флоберовские буржуа вменяли в вину всей собственной эпохе).

Чем можно доказать, что речь идет о состоянии упадка, а не о каком-то специальном эстетическом качестве? Прежде всего продолжением приведенного выше текста:

Понятие «декадентская литература» предполагает, что существует целая градация литератур – младенческая, детская, отроческая и т. д. Этот термин, хочу я сказать, заключает в себе нечто роковое, предопределенное, словно некий непреложный декрет; и упрекать нас в том, что мы повинуемся таинственному закону, крайне несправедливо [Бодлер 2001: 238].

По мнению Бодлера, приговор этих неправедных и недалеких судей исходит из того, что у литературы есть возрасты и она может дойти – и непременно доходит – до последней стадии дряхлости, то есть опять-таки упадка. В ряду младенчества, отрочества и проч. упадок звучит естественно. Напротив, совершенно неестественно здесь появление декадентской литературы, о которой упоминаемые Бодлером «судьи» в 1857 году, когда в составе сборника переводов из Эдгара По «Новые необыкновенные истории» была опубликована эта статья, знать не могли, поскольку она еще не родилась на свет.

То же уподобление жизни наций существованию отдельного человека Бодлер двумя годами ранее использовал в статье «Всемирная выставка 1855 года», где говорится:

В младенческую пору своей жизни они <нации> бессмысленно лепечут, постепенно развиваются и растут. В юном и зрелом возрасте – производят на свет высокие и смелые творения. Достигнув старости и накопив богатства, – погружаются в дремоту. Нередко те самые принципы, которые явились источником их силы и взлета, приводят их потом к упадку, в особенности когда принципы эти утрачивают животворивший их некогда победный пыл и становятся для большинства всего лишь рутиной [Бодлер 1986: 141].

Бодлер в этой статье прежде всего стремится доказать «абсурдность и несуразность» идеи прогресса в искусстве; состояние «упадка» он здесь ничуть не восхваляет. Но именует он его, естественно, все тем же многострадальным словом décadence, которое переводчицы Столярова и Липман, естественно, передают словом «упадок», а не пишут, что какие-то принципы приводят нации к декадансу. А ведь это то же самое слово, и за два года его значение кардинально не изменилось.

Конечно, в статье 1857 года отношение Бодлера к décadence стало более сложным, поскольку в ней он утверждает также, что упадок, близость к закату жизни – это не всегда плохо и что в этой агонии есть своя красота, которую не хотят замечать упомянутые выше недалекие судьи. В пассаже о «закате» Бодлер допускает трактовку décadence как чего-то ослепительного и чудесного; но он не объявляет себя основателем нового литературного направления – декаданса. Он говорит только об упадке, утверждая, что он не так плох, как уверяют «сфинксы без загадки»[276].

Мысль вполне естественная для Бодлера, который критиковал философию прогресса и, как убедительно показал в своих работах Антуан Компаньон, был автором в такой же степени «модерным», в какой и «антимодерным» [Compagnon 2016; 2021]. Между прочим, рассуждая в «Новых заметках» о прогрессе и о том, что ему противостоит, Бодлер употребляет слова, синонимичные упадку и также непосредственно связанные с возрастами человеческой жизни. В первом случае он называет прогресс «cette grande hérésie de la décrépitude», во втором пишет о философии прогресса, которую цивилизованный человек изобрел для борьбы со своей «déchéance»; и «décrépitude», и «déchéance» обозначают в сущности тот же упадок, но Квятковская этого слова последовательно избегает; «hérésie de la décrépitude» превращается у нее в «отжившую ересь прогнившей философии», а «déchéance» – в «несостоятельность». И то и другое по меньшей мере неточно, потому что совершенно не содержит в себе идею времени и возраста, а Бодлер ведь называет прогресс ересью дряхлости (или того же упадка), потому что философия прогресса об этой дряхлости помнить не хочет, для нее она – ересь (а «прогнившая философия» тут вовсе ни при чем).

Невнимание к связи décadence у Бодлера с движением цивилизации по шкале времени приводит Квятковскую к тому, что она даже Америке, современной Бодлеру, приписывает «декадентство», о котором там в 1857 году, конечно, тоже не подозревали. В переводе Квятковской Бодлер описывает применительно к Америке парадоксальную ситуацию, «когда некий народ начинает свою литературу прямо с декадентства, то есть с того, чем другие народы обычно заканчивают» («une nation commence par la décadence et débute par où les autres finissent»), – меж тем как Бодлер пишет о плачевном состоянии упадка, с которого, по его мнению, началась американская литература и от которого разительно отличается творчество его кумира Эдгара По.

Тот же «хронологический» подход очевиден и в очерках, которые посвятил Бодлеру Теофиль Готье. В первом очерке, предваряющем подборку стихов Бодлера в антологии Эжена Крепе (1862), поэзия цивилизации юной, а затем зрелой, классической, противопоставляется той поэзии, в которой, по мнению «критиков и риторов», «нет ничего кроме décadence, дурного вкуса, странности», но которую, по мнению самого Готье, следует считать «полной зрелостью» [Gautier 1862: 595]. Во втором очерке, предваряющем первое посмертное собрание сочинений Бодлера, Готье пишет, что стиль de décadence, который так любил Бодлер, – это стиль стареющих цивилизаций (qui vieillissent), выражающий стареющую (vieillissante) страсть; такой стиль он уподобляет стилю одряхлевшей византийской цивилизации [Gautier 1868: 17]. Причем Готье с самого начала предупреждает, что называть этот стиль (который его самого восхищает не меньше, чем Бодлера) стилем de décadence – значит выражаться неточно (а ниже еще раз уточняет, что называет любовь Бодлера ко всему, что чуждо классической традиции, décadence, за неимением лучшего слова [Gautier 1868: 56]). Почему Готье делает оговорку, понятно: если стиль так хорош, то при чем тут упадок? Слово décadence для определения эстетики Бодлера кажется Готье неточным[277]. Между тем в русском переводе Эллиса нас ожидает именно декаданс:

Поэт «Цветов зла» любил то, что ошибочно называется стилем декаданса и есть не что иное, как искусство, достигшее той степени крайней зрелости, которая находит свое выражение в косых лучах заката дряхлеющих цивилизаций: стиль изобретательный, сложный, искусственный, полный изысканных оттенков, раздвигающий границы языка, пользующийся всевозможными техническими терминами, заимствующий краски со всех палитр, звуки со всех клавиатур, усиливающийся передать мысль в самых ее неуловимых оттенках, а формы в самых неуловимых очертаниях; он чутко внимает тончайшим откровениям невроза, признаниям стареющей и извращенной страсти, причудливым галлюцинациям навязчивой идеи, переходящей в безумие. Этот «стиль декаданса» – последнее слово языка, которому дано все выразить и которое доходит до крайности преувеличения. Он напоминает уже тронутый разложением язык Римской империи и сложную утонченность византийской школы, последней формы греческого искусства, впавшего в расплывчатость [Готье 1908].

В данном случае появление слова «декаданс» ничуть не удивительно: перевод Эллиса датируется 1908 годом, когда уже произошла канонизация Бодлера как родоначальника символистов-декадентов. Современные французские исследователи, восстанавливающие историю этой канонизации и апроприации Бодлера следующим поколением поэтов, показывают, насколько она была односторонней и насколько сам Бодлер был многограннее такой трактовки [Coquio 1993]. «Декаденты» были вольны видеть в Бодлере своего родоначальника, но он не основывал их литературного течения. Между тем, именуя явление, завораживающее Бодлера, декадансом, русские переводчики как раз делают поэта основоположником течения, оформившегося только в 1880‐е годы, почти на два десятилетия позже его смерти. Переводческое решение в этом случае перестраивает целый раздел истории литературы.

Такая перестройка происходит не у одной Квятковской. Известно письмо Бодлера к Арману Дю Менилю от 9 февраля 1861 года, где поэт делится намерением написать сочинение «Дендизм в литературе» – о Шатобриане, Жозефе де Местре, Кюстине, Поле де Молене, Барбе д’Оревийи – и уточняет свой план: «Analyse d’une faculté unique, particulière, des décadences» [Baudelaire 1973: 128]. Это то же самое слово décadence во множественном числе, которое, как уже сказано выше, переводчицы статьи «Поэт современной жизни» передали как «всеобщий упадок», а точнее всего было бы здесь говорить об «эпохах упадка». На мой взгляд, переводить процитированную фразу нужно так: «Анализ одного уникального, особенного свойства эпох упадка». Современный исследователь не случайно пишет об отношении Бодлера к одному из предполагаемых героев задуманной, но не написанной статьи, Полю де Молену: «Бодлер видит в Молене одного из тех выдающихся людей, которые живут в эпоху упадка» («qui traversent l’époque des décadences») [Schellino 2012].

Но у Сергея Фокина другое мнение; он здесь, как и в случае с «Лексиконом прописных истин», предпочел упадку декаданс и перевел так: «Анализ одной исключительной, своеобразной способности декаданса» – и опять-таки одним этим переводческим решением сразу превратил Бодлера в теоретика декадентства, которым тот не был. Фокин, кстати, это прекрасно понимает и уточняет, что, если творчество Бодлера оказалось «одним из самых острых сознаний европейского декаданса», произошло это «объективно, задним числом», а субъективно Бодлер «всеми фибрами умственного строя противопоставлял себя декадансу, воспринимая современный упадок духа как своего рода „болезнь века“» [Фокин 2011: 66–67].

В более поздней статье Фокин совершенно справедливо указывает на то, что фигура Бодлера-декадента – не более чем легенда, «единодушно слагавшаяся в разноязычных и разноречивых литературах и философии Франции и России, Германии и Италии в эпоху fin de siècle, или „гибели богов“» [Фокин 2016: 62]. Но при этом он на протяжении всей статьи употребляет слово «декаданс» и даже утверждает, что этот самый декаданс «становился в середине 60‐х годов во Франции литературной модой» [Фокин 2016: 67]. Между тем в этот период слово décadence, напротив, служило ярлыком или клеймом, которым критики консервативных вкусов метили неугодных им авторов, в частности самого Бодлера. Критик Арман де Понмартен, например, писал о нем в том же 1857 году, когда созданы «Новые заметки об Эдгаре По»: «Самое любопытное, что Флоберы и Бодлеры злятся, когда их продукцию именуют упадком (décadence); о да, они правы, это даже не упадок, это оргия»[278] [Guyaux 2007: 174]. Еще в 1877 году слово décadence служит Барбе д’Оревийи для того, чтобы назвать Виктора Гюго – автора романов, погрязших в материализме и мелочных деталях, разом и «чудовищных, и вульгарных», – «императором нашего литературного упадка (décadence)», и современный исследователь комментирует: «Барбе не предвидел, что décadence <…> сделается искусством жизни или по крайней мере модой и будет стремиться к идеалу и даже к идеализму» [Laster 1983: 100]. Таковым «декаданс» сделался только в 1880‐е годы, когда «болезнь конца века», пребывание en décadence стало источником творчества, хотя автор специальной работы на эту тему уточняет, что décadence – не школа с манифестом, не движение с определенным главой, а состояние умов [Palacio 2011].

На мой взгляд, переводя décadence в текстах Бодлера как «декаданс» или «декадентство», мы лишь укрепляем легенду о Бодлере-декаденте. Отношение Бодлера к décadence было сложнее простой констатации того печального факта, что стареющий мир близится к упадку; но от этого упадок не переставал быть упадком и не превращался в его статьях в полноценную эстетическую категорию.

Разумеется, было бы нелепо призывать к исключению слова «декаданс» из переводов. Хотя, по мнению М. Гаспарова, в конце XIX века «слова „декаданс“, „упадочничество“ <…> определенного терминологического значения не получили и ничьим самоназванием не сделались» [Гаспаров 2022: 352], тем не менее слово это в русском языке с конца позапрошлого столетия присутствует. Некоторые литераторы того времени употребляли его без оговорок. Так, свидетель и участник литературного процесса в 1914 году вспоминает:

Тогда, лет 20 тому назад, возникло то литературное движение, которое было встречено так неодобрительно, так недоброжелательно, то, которое получило название «декаданса», «модернизма», быть может, и некоторые другие еще названия [Сологуб 1914].

Однако другие авторы того времени, помня о французском значении «декаданса», считали нужным продублировать его «упадком». Характерно одно из первых употреблений слова «декаданс», указанное в Национальном корпусе русского языка: «Это уже декаданс декаданса, упадок упадка и нельзя не возблагодарить за него Создателя»[279] [Чуковский 1903]. И сходное желание продублировать галлицизм русским словом проявляется в научных трудах современных российских исследователей. Так, диссертация И. Покидченко [Покидченко 2018] называется «Феномен декаданса в европейской культуре второй половины XIX – начала XX века», но внутри своего текста диссертантка регулярно употребляет дублеты: «декаданс (упадок)» или «упадок (декаданс)»[280]. Сходным образом и автор отдельной статьи о «семантике концепта „décadence“», хотя и вкладывает в уста Бодлера и Готье слово «декаданс», постоянно вынуждена употреблять рядом синонимы: «упадок», «распад», «деградация» [Брагина 2016].

Отдельный вопрос – применение слова «декаданс» в русских работах о позднелатинской литературе. Не входя в подробное его рассмотрение, отмечу, что такие знатоки одновременно и этой литературы, и русского языка, как Аверинцев и Гаспаров, предпочитали обходиться без него[281]. Что же касается многочисленных работ по истории русской и зарубежной литературы конца XIX века, в них слово «декаданс» для обозначения определенного состояния европейской культуры употребляется без всяких оговорок, и я, повторяю, вовсе не предлагаю его упразднить. Я предлагаю только не вводить «декаданс» в русские переводы раньше времени и помнить о том, что до определенного момента слово décadence означало для французских авторов не что иное, как упадок, относить ли это к культуре вообще или же конкретно к позднелатинской литературе – периоду упадка классической римской культуры.

Закончу апелляцией к русской поэзии. Поэты с их тонким и точным чувством языка сторонились слова «декаданс»[282]. Характерны варианты русских переводов знаменитой первой строки сонета Верлена «Langueur» (1883): «Je suis l’Empire à la fin de la décadence». Иннокентий Анненский вообще ушел от прямого перевода слова décadence: «Я бледный римлянин эпохи Апостата». Брюсов перевел: «Я – одряхлевший Рим, на рубеже паденья». Пастернак: «Я римский мир периода упадка». Георгий Шенгели: «Я – Рим, империя на рубеже паденья». Эльга Линецкая: «Я – Рим, державный Рим в часы перед развязкой». И наконец, Михаил Яснов: «Я чувствую себя Империей на грани / Упадка в ожиданьи варварской орды».

Декаданс не упомянул никто[283]. Доверимся чутью поэтов?

3. Практика перевода

ПЬЕСА О ЧТЕНИИ РОМАНА В ПОДАРОК ИССЛЕДОВАТЕЛЮ ПЬЕС

(АНРИ МОНЬЕ. «РОМАН В ПРИВРАТНИЦКОЙ»)

Какой публикацией можно поздравить Михаила Леонидовича Андреева, замечательного исследователя европейской и русской драматургии? Конечно же, еще одной пьесой, до сих пор не переводившейся на русский язык, а тем более пьесой смешной.

Автор этой пьесы, Анри-Бонавантюр Монье (1799–1877), был человеком многих дарований. Начал он как рисовальщик – выпустил во второй половине 1820‐х годов несколько альбомов карикатур и зарисовок: «Общий обзор мод и смешных черт Парижа и Лондона» (1825), «Гризетки» (1827), «Парижские нравы» (1827), «Административные нравы» (1828), «Путешествие в Англию» (1829). В 1830 году он активно сотрудничает в сатирической прессе, в частности в газетах «Силуэт» и «Карикатура», где печатает очерки и рисунки. В мае того же 1830 года он выпускает первую книгу юмористических пьес с собственными иллюстрациями – «Народные сцены, нарисованные пером» (именно ее открывает публикуемая в моем переводе пьеса «Роман в привратницкой»). За этим сборником последовали другие: «Новые народные сцены, нарисованные пером» (1839), «Сцены городские и деревенские» (1841), «Физиология буржуа» (1841), «Парижские буржуа, комические сцены» (1854), «Религия болванов» (1861), «На дне общества» (1862) и проч.

Читая пьесы и очерки Монье, следует помнить и о третьем его таланте – актерском; еще до того, как он дебютировал на профессиональной сцене (5 июля 1831 года в театре «Водевиль» в собственной комедии «Импровизированная семья»), он блестяще читал свои пьесы друзьям, вызывая их восторг. Среди тех, кого пленяли его актерские «шаржи», был, в частности, Бальзак, который, описывая в статье «Гаварни» («Мода» 2 октября 1830 года) разных художников своего времени, пропел Монье настоящий панегирик и заметил, в частности, что тот, кто не наблюдал его в мастерской, не способен оценить грандиозности его таланта[284] [Balzac 1996: 778].

Все три таланта Монье в разной степени выразились в его сборнике 1830 года; сама идея его была, по-видимому, подсказана Монье друзьями – благодарными зрителями его «шаржей», которые посоветовали записать их и издать. Сборник носит название «Народные сцены, нарисованные пером». Сцены нарисованы, то есть автор напоминает, что он художник (об этом напоминает и само выражение «народные сцены», применявшееся в 1820‐е годы прежде всего по отношению к литографиям [Meininger 1984: 22]), но нарисованы пером, то есть автор подчеркивает, что теперь он стал литератором. Об этом соотношении в книгах слова и изображения Монье размышлял в открывавшем издание 1830 года авторском предисловии (в изданиях после 1831 года оно уже не воспроизводилось). Размышления эти будут продолжены через полтора десятка лет в предисловии другого замечательного рисовальщика, Гранвиля, к его книге «Иной мир» (1844), где Карандаш, то есть художник, отстаивает свое право не подчиняться диктату Пера, то есть писателя, и сочинять книгу самостоятельно, а Перо использовать на подсобной работе, в качестве простого писца[285]. Монье не так радикален, он выступает за союз слова и изображения, но и он, до того известный в основном как рисовальщик, приводит аргументы в пользу своего права изображать нравы не только в литографиях, но и в текстах:

До сей поры мы видели очень мало литераторов, занимающихся живописью, и очень мало художников, занимающихся литературой; отчего же, коль скоро наблюдения у них сходные, не попробовать себя в обоих этих родах деятельности? Сколько раз великим французским и иностранным писателям случалось призывать на помощь художников, которые превосходно изобразили кистью ту сцену, какую они собирались описать словами, превосходно передали то ощущение, какое они хотели внушить читателю. Разве Вальтер Скотт то и дело не упоминает полотна Уилки, Аллена[286] или Рембрандта? [Monnier 1830: VIII–IX].

Более того, Монье указывает на те преимущества, какие литератор имеет перед художником[287]:

Живописец может изобразить на полотне лишь одну сцену, одно мгновение; ему неподвластны события прошлого, порой он напоминает о них с помощью некоторых второстепенных деталей, но чаще всего эти средства оказываются совершенно беспомощными. Хогарт, первый художник-философ Англии, в своей «Жизни распутника» показал существование своего героя от колыбели до виселицы. Но для этого ему пришлось нарисовать целую серию картин, ибо в одной композиции он все это уместить не смог. <…> Какое тесное родство связует наброски из жизни общества, сделанные господином Скрибом и господином Орасом Верне, какое большое сходство существует между столь простодушными и одновременно столь остроумными литографиями господ Шарле, Эжена Лами, Белланже, Гренье, Декана, Гранвиля, Пигаля и пьесами, идущими в Гимназии и Варьете[288]. Ut pictura poesis[289], никогда еще эта поговорка не оправдывалась так полно.

Автор, сам художник, смеет надеяться, что собратья последуют его примеру, что литераторы отправятся в мастерские художников учиться обращению с палитрой, а художники попросят литераторов помочь им собраться с мыслями. Недаром ведь художники, только что нами перечисленные, выставили внизу своих композиций фразы всегда прелестные, а порой возвышенные. Как жаль, что фразы эти не получили продолжения. Поступать так – все равно что показать любителю драгоценную картину, закрыв две ее трети занавеской [Monnier 1830: IX–Х, XII–XIII].

Впрочем, «паритет» между художником и литератором в «Народных сценах» соблюсти не удалось; художник совершенно стушевался перед литератором и ограничился заставками перед каждой пьесой: гравированные портреты персонажей (в частности, действующих лиц «Романа в привратницкой») появились в книге только в издании 1864 года, причем они существенно уступают в яркости портретам словесным. Ален-Мари Басси высказал даже (вслед за Теофилем Готье, который писал об этом уже в статье 1855 года [Gautier 1855: 1]) мысль, что скетчи Монье – это своего рода цепь подписей к отсутствующим картинкам [Bassy 2005: 120]. Однако тексты Монье, во всяком случае в «Романе в привратницкой», это нечто большее и более интересное, чем просто подписи. И не только потому, что они более пространны, чем обычные подписи, часто появлявшиеся под французскими карикатурами и литографиями 1830–1840‐х годов.

Монье-литератора, сочинявшего, как видно уже из заглавий, «сцены из жизни», соблазнительно счесть нравоописателем (не случайно одна из его первых литографических серий носит название «Административные нравы»). Нравоописательные очерки в его наследии в самом деле присутствуют. Более того, один из них посвящен той же самой героине, которая является главным действующим лицом публикуемой пьески «Роман в привратницкой». Это очерк «Привратница», опубликованный в третьем томе многотомного сборника «Французы, нарисованные ими самими» (1841)[290]. Из него можно узнать очень многие черты домашнего быта привратниц и привратников, к 1841 году, впрочем, уже неоднократно отраженные в литературе[291]: как привратница деспотически командует жильцами вверенного ей дома – балует фаворитов и строго карает ослушников; как собирает дань натурой в виде подарков к Новому году; как утаивает письма от тех жильцов, кто ей не мил, и как обменивается сплетнями со своим «тайным советом», состоящим из старых дев, вдов и служанок. Привратницу из очерка 1841 года тоже зовут госпожа Дежарден, и ее родство с героиней пьески 1830 года, казалось бы, не подлежит сомнению. Героини одинаковые, а вот рассказ о них совсем разный.

На языке советского литературоведения пьеса Монье превращалась в образец сатиры:

Из болтовни кумушек, из описания обстановки, из диалогов с жильцами вырастает отчетливая картина жизни одного из парижских домов – буржуазного быта, мещанских нравов, воспроизведенных с неподражаемой точностью в описании костюма, жеста, психологии, языка. Монье создает здесь типический и колоритный образ мадам Дежарден – парижской привратницы, бойкой, подвижной, остроязыкой, всезнающей, льстивой с жильцами нижних этажей и надменной с обитателями мансард, любительницы сплетен и подношений, носительницы мещанских вкусов, взглядов, морали [Якимович 1963: 75].

Однако если сказанное более или менее подходит к очерку 1841 года, своеобразия пьесы 1830 года эти слова не передают ни в малейшей степени. Очерк 1841 года описывает нравы; пьеса 1830 года изображает не столько нравы, сколько человеческую глупость, доведенную до абсурда.

Все, кто писали о Монье, от Теофиля Готье, упрекавшего его в том, что он «не выбирает, не смягчает, не преувеличивает… Это уже не комедия, а стенография» [Gautier 1855: 1], и Бодлера, приравнявшего его создания к дагеротипам [Бодлер 1986: 166], до Реми де Гурмона и Поля Феваля [Saïdah 2003: 465; Bassy 2005: 109], считали его создания просто копией действительности. Монье и сам пишет об этом в предисловии к сборнику 1830 года: «В сценах, нарисованных с натуры и подслушанных, автор выступает всего-навсего издателем славных деяний своих персонажей» [Monnier 1830: XIII].

Между тем было бы неправильно сводить сцены Монье исключительно к зарисовкам с натуры. Как пишет современный исследователь, уже в первых своих альбомах литографий

Монье создает абсолютную иллюзию реальности, воспроизведенной во всех деталях, своего рода репортаж из чиновничьей конторы, из простонародных кварталов или с другого берега Ла-Манша. Между тем на самом деле он изображает не «настоящую» реальность, а реальность, разыгранную комедиантами [Bassy 2005: 115].

Монье почти любуется той концентрацией бессмыслицы, до которой он доводит своих героев, и теми деформациями, которым они подвергают французский язык. Некоторые его современники предавались традиционным, по-видимому, для всех эпох стенаниям по поводу порчи современного языка; ср., например, восклицание Жюля Жанена:

Грустно и удивительно видеть, как французская нация, прославленная своей утонченностью, забавляется шутками беглых каторжников. Тут вы замечаете, что больше не знаете ни одного слова этого прекрасного французского языка, так замечательно устроенного и так замечательно звучащего. Это уже не язык, это чудовищный жаргон, это арго, рожденное на рынках и перекрестках [Janin 1843: 173].

Подход Монье совсем иной; как справедливо отмечает новейший исследователь его творчества [Saïdah 2003: 463], Монье не философ, не визионер и даже не сатирик, а юморист; он не бичует пороки общества, а насмехается над забавными недостатками посредственных людишек, которые населяют «антигероический» мир и повторяют одни и те же клише. Причем многие из тех абсурдных глупостей, которые изрекают его персонажи, слишком талантливы и остроумны, чтобы быть простыми зарисовками с натуры. Перед нами – своего рода эстетизация глупости, бывшая довольно распространенной во французской литературе 1830‐х годов; см. хотя бы очерки «Парижские беотийцы» и «Мода в Париже», вошедшие в уже упоминавшуюся «Книгу Ста и одного» [Мильчина 2019а: 388–436, 577–592]. Совместное чтение книг и/или газет – тоже устойчивый мотив очерков о привратниках и привратницах, но под язвительным пером Монье и роман Дюкре-Дюминиля, сам по себе богатый высокопарными восклицаниями и велеречивыми описаниями, превращается в образец бессмыслицы (Монье не столько цитирует его, сколько остроумно пародирует манеру романиста)[292].

Именно игра с устойчивыми формами языка и теми изменениями, какие они претерпевают в устах глупцов, привлекла к Монье внимание прославленных писателей последующих поколений.

Одно из самых знаменитых созданий Монье – фигура напыщенного преподавателя каллиграфии Жозефа Прюдома, выведенного впервые именно в «Народных сценах». В этом персонаже насмешка над парижским буржуа смешана с самоиронией: в 1842 году Монье нарисовал пером и акварелью свой «Автопортрет в виде господина Прюдома», в 1870 году позировал в этом образе фотографу Этьенну Каржа, а в 1857 году выпустил собственные воспоминания под названием «Мемуары господина Жозефа Прюдома». Об этом отождествлении автора с персонажем Теофиль Готье писал, что «сам Монье по мере того, как жил со своим созданием, усвоил себе его повадки, его позы, его интонации и его фразеологию, и нередко в самый остроумный монолог он на полном серьезе вставляет витиеватую фразу в духе Жозефа Прюдома, а сочиняя письмо, ставит под ним торжественный росчерк учителя каллиграфии, придуманный некогда для своего героя» [Gautier 1855: 2]. Монье, актер и мистификатор, нередко «с флегматической иронией» сам произносил монологи от лица своего героя; один из них воспроизвел лично знавший его писатель Шанфлери:

С некоторых пор я слегка охладел к монархии, – возвещал Анри Монье тоном господина Прюдома, – всему виной преступная снисходительность Людовика XVI, согласившегося взойти на революционный эшафот; ведь, ступив на первую его ступень, он, можно сказать, освятил своим примером все злоупотребления Террора [Champfleury 1879: 157].

Во французской литературе у Монье немало наследников. Пристальный, почти любовный интерес к глупым высказываниям и исковерканным словам роднит его с Бальзаком. Главное создание Монье – Жозефа Прюдома, «самое полное воплощение глупца» [Balzac 1996: 778], «синтез буржуазной глупости», «великолепного болвана» [Gautier 1855: 1], изрекающего афоризмы, в которых очевидное перерастает в абсурдное, высоко ценил Гюстав Флобер. Он безусловно имел в виду Прюдома и когда работал над фигурой аптекаря Оме, персонажа «Госпожи Бовари», и когда составлял «Словарь прописных истин» [Melcher 1950: 181, 202, 203]. Автор книги, специально посвященной «Словарю прописных истин», упоминает Монье как одного из зачинателей традиции составлять «сборники клише и готовых фраз», а сам Флобер о многих своих «прописных истинах» говорил: «как сказал бы Прюдом» [Herschberg-Pierrot 1988: 22, 21]. Наследником Жозефа Прюдома можно считать и гротескного короля Убю, придуманного Альфредом Жарри [Gendron 1970; Grivel 2007]. А в XX веке уроки Монье очевидны в творчестве Раймона Кено: знаменитая фраза, с которой начинается его роман «Зази в метро» «Doukipudonktan» и которую можно приблизительно перевести как «хтоэтатутваняит?», – это продолжение той традиции искажать слова, которой отдал богатую дань Монье, чьи герои превращают Minuit в ménuit, а mystère в Ministère. Кено свою связь с Монье признавал: он называл этого автора первым из тех, кто фонографически фиксировал разговорный язык [Longre 2005: 37], и рассказывал, что народный язык он узнал среди прочего, когда в юности читал Монье [Queneau 2005: 174]. Другой знаменитый автор XX века, которого можно назвать продолжателем традиций Монье, – это Эжен Ионеско, который тоже признавал связь с предшественником и называл Монье одним из тех, кто повлиял на его драматургию [Kamyabi 1992: 148]. Если упоминание в одной из пьес Монье господина и госпожи Годе – не более чем случайное сходство с названием знаменитой пьесы Сэмюэля Беккета, то о сходстве установок обоих этих авторов на игру с клише, которая делает слово самоцельным и почти лишенным реального смысла, современный исследователь пишет вполне всерьез и с немалыми основаниями [Cabanès 2012: 35][293].

Продолжение традиций Монье (насколько сознательное – вопрос отдельного исследования) можно разглядеть и в русской литературе. Читая рассуждение госпожи Дежарден на лингвистические темы:

А ведь латынь – это язык французской религии; да и вообще это природный язык всякого человека. А женщина тоже человек. Да что там говорить, возьмите двух совсем малых ребят, посадите в одную комнату, они и заговорят по-латыни; были случаи —

невозможно не вспомнить знаменитую реплику одного из персонажей гоголевской «Женитьбы» (д. 1, явл. 16):

Возьмите нарочно простого тамошнего мужика, который перетаскивает на шее всякую дрянь, попробуйте скажите ему: «Дай, братец, хлеба», – не поймет, ей-богу не поймет; а скажи по-французски: «Dateci del pane» или «portate vino!» – поймет, и побежит, и точно принесет.

Но, конечно, главный русский наследник Анри Монье и, в частности, его знаменитого «афориста» Жозефа Прюдома – это Козьма Прутков[294].

Вот несколько наиболее ярких высказываний Жозефа Прюдома:

Да здравствует муниципальная гвардия и ее августейшая фамилия.

Все смертные рождаются равными; я не знаю за ними каких бы то ни было отличий, кроме разницы, которая может между ними существовать.

Лично я не убью и блохи, если, конечно, дело не пойдет о законной самозащите.

Однажды я беседовал с покойным Дозенвилем (это было до того, как он умер) [Monnier 1831: 22, 24, 27].

Клянусь поддерживать наши установления, защищать их и при необходимости с ними бороться.

Государственная колесница плавает на вулкане.

Эта сабля – прекраснейший день моей жизни [Monnier, 1852: 15, 17][295].

Нетрудно заметить, что слова Б. Я. Бухштаба, называющего «неотъемлемым и характерным свойством творчества Козьмы Пруткова» «использование комического алогизма» [Прутков 1965: 49], прекрасно подходят и к мышлению Жозефа Прюдома; роднит его с Прутковым и умение преподносить в качестве великого открытия истины абсолютно избитые и общеизвестные (ср. в «Мыслях и афоризмах» Пруткова: «Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? – ответствуй: месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло; а месяц – ночью»; «Чем скорее проедешь, тем скорее приедешь»; «Не будь цветов, все ходили бы в одноцветных одеяниях!»; «У человека для того поставлена голова вверху, чтобы он не ходил вверх ногами» [Прутков 1965: 126, 129, 139, 150]).

Процитированные афоризмы Прюдома почерпнуты частично из комедии 1831 года «Импровизированное семейство»[296], а частично из поздней, 1852 года, пьесы «Величие и падение г-на Жозефа Прюдома». В «Романе в привратницкой» Жозеф Прюдом возникает ненадолго; во всей красе он предстает перед читателями в следующих скетчах «Народных сцен» – «Суде присяжных», где он с обычной своей велеречивостью выступает свидетелем на процессе по делу, о котором не знает ровно ничего, и «Буржуазном обеде», где он проявляет свою способность произносить высокопарные фразы совершенно не к месту. Однако уже при первом появлении Прюдом демонстрирует свой резонерский талант, радуя публику следующим «оригинальным» умозаключением: «Все в природе угасает!.. Свеча есть символ жизни… Мы все покорны общему закону». Это первое появление Прюдома должно было тем лучше запомниться читателям, что его выделила «крупным планом» перепечатка этой сцены в 14‐м томе Revue de Paris, влиятельного литературного журнала, выходившего у того же издателя Левавассера, который выпустил первое издание «Народных сцен». Публикацию эту заключает следующее замечание:

Теперь вы знаете г-на Прюдома, знаете его так хорошо, что сможете узнать на улице, в толпе, в омнибусе. Между прочим, г-н Анри Монье всей душой привязался к этому персонажу; он поместил в книге росчерк г-на Прюдома, в котором характер его выражен сполна, и его портрет, поражающий нас сходством с оригиналом, которого мы никогда не видели [Revue de Paris. 1830. T. 14. Р. 266].

Поклонники таланта Монье оценили и превознесли фигуру Жозефа Прюдома сразу после ее создания; 15 мая 1830 года Бальзак, предваряя в анонимной заметке в газете «Вор» (Voleur) публикацию одной из «Народных сцен» с участием этого персонажа («Буржуазный обед»), называл его «типом, равным г-ну Журдену, Фигаро и Дон Жуану» [Balzac 1996: 658].

Фразы Прюдома (или связанные с ним) почти мгновенно «входили в пословицы» или, если говорить современным языком, становились мемами, причем среди таких мемов есть и те, которые вне контекста кажутся совершенно не смешными. Такова, например, реплика «Вас интересует Дозенвиль? Поговорим о Дозенвиле»[297], всю абсурдность которой можно понять, лишь если помнить, что Прюдом поминает этого актера многократно и совершенно не к месту.

Прюдом сделался так популярен, что впоследствии ему стали нередко приписывать фразы, которые Монье сочинил вне связи с ним. Вот один из примеров. Бальзак закончил свой трактат «О походке» (1833) упоминанием «изумительного тупицы, в уста которого Анри Монье вложил великую истину: „Человек без общества есть человек одинокий!“» [Бальзак 1995: 284]. Принято считать, что это мысль Жозефа Прюдома («изумительного тупицы»), почерпнутая из «Народных сцен»[298]. Однако на самом деле это подпись к карикатуре Монье «Зеваки» (1830), где эту мудрость изрекает некий господин Куртен, философ того же масштаба, что и Прюдом. Ссылка на Монье, а именно на «утешительные слова, которыми один из остроумнейших наших карикатуристов закончил одну из своих сценок: „Человек несовершенен!“», присутствует и в финале бальзаковской «Физиологии брака» [Бальзак 2017а: 460–461]. Правда, Монье здесь не назван по имени, однако, поскольку словом «сценка» я перевела французское charge, которое в бальзаковском употреблении означало карикатуру не только рисованную (как русский «шарж»), но и словесную, нет сомнений, что имеется в виду именно он; ведь в проспекте новой газеты «Карикатура» Бальзак в качестве примера материалов для рубрики «Charges» привел не что иное, как «шутовскую, но зачастую и глубокую литературу, о которой дают представление „Народные сцены“ Анри Монье» [Balzac 1996: 798]. Так вот, эта самая «мудрость» («Человек несовершенен!») в самом деле была напечатана в тексте Монье – однако через 10 лет после выхода «Физиологии брака», в 1839 году [Monnier 1839: 48]. По-видимому, Бальзак, многократно видевший, как Монье исполняет свои импровизации в обществе друзей, процитировал ее «со слуха»[299].

Отдельные фразы, сочиненные Монье, мгновенно становились популярны. Однако следует подчеркнуть, что, согласно свидетельству двух незаурядных современников, обнародованному с разницей в два с половиной десятка лет, оценить по достоинству юмор Монье были способны только знатоки, тонкие ценители.

Бальзак 31 мая 1832 года поместил в газете «Карикатура» рецензию без подписи на альбом литографий Монье «Отдохновения» («Récréations»), где писал:

Монье обращается ко всем людям, которые достаточно сильны и могущественны, чтобы видеть дальше остальных, чтобы презирать остальных, чтобы никогда не превращаться в буржуа, наконец, всем тем, кто не боится испытать разочарование, ибо Монье внушает именно это чувство. Такие люди редки, и чем больше вырастает Монье, тем менее популярным он делается. Он получает самые лестные оценки от тех, кто влияет на общественное мнение, но само общественное мнение – ребенок, которого предстоит воспитывать еще очень долго и весьма дорогой ценой [Balzac 1996: 851].

А Теофиль Готье в 1855 году утверждал, что Прюдома в исполнении Монье могла оценить только

особая публика, состоящая из художников и знатоков: игра Монье слишком тонкая, слишком достоверная, слишком натуральная, чтобы позабавить толпу. Прюдомы в зале удивляются, видя, что кто-то смеется над Прюдомом на сцене: они сами исповедуют подобные идеи, они сами изъясняются подобным образом и не понимают, как можно счесть все это смешным [Gautier 1855: 2].

В «Романе в привратницкой» Жозеф Прюдом, как уже было сказано, еще не солирует, но общая установка на словесную игру и доведение обычных фраз и ситуаций до абсурда присутствует в этой пьесе и помимо Прюдома. Упомяну хотя бы знаменитый чай, который одна из героинь «взбивает, взбивает», но, не находя в нем ни вкуса, ни запаха, решает его усовершенствовать: «Ну, я прибавила немного вина, немного кофе… огурчик положила, горчицы, телятинки, компоту подлила, потом еще половинку пряника, пару редисок, соли с перцем; взбиваю, взбиваю; еще лук-шалот; взбиваю: получилось пюре». Это комическое нагнетание несуразных ингредиентов – не столько точная копия действительности, сколько бенефис актера-импровизатора, смакующего все более и более абсурдные детали.

Если же вернуться к стенографии, то ее присутствие в пьесах Монье сказывается в используемом в них едва ли не фонетическом письме, которое особенно заметно в «Романе в привратницкой». Герои Дежардена изъясняются примерно так: «On a ben raison d’dire qu’les femmes c’est sus la terre pour souffrir, et pas aut’chose». Все проглоченные в устной речи звуки заменяются апострофами, а некоторые слова искажаются почти до неузнаваемости за счет совершенно фантастической орфографии: например, feigniant вместо fainéant – лентяй или tabelleir вместо tablier – передник. Если на место искаженных слов (которые Монье неизменно выделяет курсивом) я в переводе могла ставить соответствующие русские искаженные слова (например, вместо отлынивать – отленивать, вместо передник – перендик, а вместо починять – подчинять), то передачей проглоченных звуков пришлось пожертвовать, иначе текст стал бы практически недоступным для понимания. Зато я везде, где могла, воспроизводила, а местами даже усиливала просторечные элементы.

Перевод выполнен по изданию: Monnier H. Scènes populaires dessinées à la plume. Paris: H. Dentu, 1864, в которое Монье внес правку, увеличив по сравнению с первым изданием 1830 года долю абсурдных суждений и неверно произнесенных слов (например, в издании 1830 года отсутствовало замечательное упоминание «трех кошек, из которых одна – собака»).

Анри Монье

Роман в привратницкой

Действие происходит в каморке привратницы

Действующие лица:

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, привратница. Лет пятьдесят пять – шестьдесят; выполняет свои обязанности неукоснительно; рабски предана второму этажу; подобострастна с третьим; запанибрата с четвертым; развязна с пятым; надменна и высокомерна со всеми верхними этажами. Носит чепец, обшитый мелким кружевом; накладной пучок; косынку из руанского ситца и ситцевое платье; цветной фартук, а поверх него – фартук белый.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Сорок семь лет; суха душой и телом; любительница сплетен и мастерица их выпытывать; была замужем за г-ном Поше, канцелярским служителем в Министерстве духовных дел, не имевшим ни детей, ни друзей, но уже три года как овдовела. Одета так же, как предыдущая дама.

ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. Сорок – сорок два года; женщина, в сущности, добрая, никогда не говорящая дурного о ближних; 800 ливров годового дохода, заработанные законным образом[300]; чтобы меньше платить за квартиру, подчиняет кружева; хранит в погребе собственное вино, порой устраивает обеды и принимает очень прилично; именует себя вдовой некоего г-на Шаламеля, торговца лошадьми из Арденн, которого ее лучшие подруги объявляют лицом вымышленным; услужлива, не болтлива, хотя и живет на одном из верхних этажей. Носит чепец с лентами, а по воскресеньям и праздникам шелковое платье.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ. Шестьдесят лет, тонкие губы, острый нос; похожа на стрекозу; сварлива, святоша и недотрога, состоит в братстве Богоматери при церкви Святого Евстахия; любит в целом мире только своих трех кошек, из которых одна – собака; оплот прихода и ризницы; часто навещает дам-благотворительниц из своего округа; редко удостаивает доброго слова не только церковного сторожа и церковного служку, но даже подателя святой воды; из церкви направляется прямиком к привратнице, а от привратницы – в церковь и к соседкам; не щадит никого, не пощадила бы и собственного отца, будь он жив. Носит шляпу; тощее тело обтянуто прямым платьем, на плечах черная накидка или шаль; не выпускает из рук молитвенника и никогда не убирает его в ридикюль; из кармана свисают четки.

РЕГИНА (мадемуазель). Тридцать – тридцать шесть лет; весьма недурна; носит имя своей покровительницы[301]; говорит мало, но лишь только открывает рот, из него вылетают сплошные ошибки и оговорки; гувернантка одинокого пожилого господина; чувствует себя превосходно и никакой неловкости не испытывает; однажды вдова Поше сквозь приоткрытую дверь увидела мадемуазель Регину в спальне в ту минуту, когда Господин надевал сорочку.

ЛИОНКА. Пятьдесят семь лет, и более об этом ни слова; радует приятной упитанностью; особа невеликого ума; посмешище привратницкой и всего дома; обожает маленьких птичек, но без взаимности; в сущности, женщина добрая, но не имеет ни опытности, ни воспитания, ни самостоятельности. – Одета в высшей степени скромно, хотя и очень опрятно; ситцевое платье, простенький чепец.

ДЕЖАРДЕН. Шестьдесят семь – шестьдесят восемь лет; большая голова, утром и вечером, днем и ночью увенчанная черным колпаком; любит вкусно поесть; не дает проходу горничным; ленив, как сотрудники газеты «Фигаро»; противник передовых идей; плюется и сморкается, лакомится и обжирается; эгоист до мозга костей; с женщинами груб и самонадеян; одним словом, человек крайне неприятный, которого его супруга всегда считала и считает до сих пор здешним Фениксом (но он не Феникс). Носит синий нагрудный фартук, редко бывающий чистым; не снимает его ни днем ни ночью, так же как и колпак.

ДЕПУТАТ. Сеньор и повелитель мадемуазель Регины; шестьдесят – шестьдесят пять лет; хорошо сохранился; толстогуб; любит вино, и славу, и красоток.

Г-Н ЛАЗЕР. Сильно за шестьдесят. Старейший квартиросъемщик в доме; снимает квартиру один; живет один; сам ведет хозяйство и не принимает ни единой души; бывший чиновник департамента косвенных налогов; отстранен от должности и отставлен с пенсией в 1815 году за насаждение мнений опасных и разрушительных. Мал ростом, с лицом тонким и умным; слаб здоровьем; скверный светлый парик; проводит вечера в кафе, наблюдая за игроками в шахматы и в домино; весьма чистоплотен; ложится спать ровно в девять вечера; не разговаривает ни с кем в целом свете; делает назавтра то же, что и вчера. Старая машина, которая однажды утром вдруг остановится; на подоконнике развел садик.

АДОЛЬФ ПОШЕ, более известный как Додоф. – Восемь-десять лет; шалопай, каких мало; любитель сквернословить; неряха, тысячу раз за день вытирает нос рукавом; не знает не единого словечка ни из грамматики, ни из катехизиса; ввязывается на улице в любую драку; возвращается домой с порванным ухом; водит дружбу с самыми большими негодяями; курит все, вплоть до тростей, которыми выбивают платье; крадет мелочь из карманов матери; дважды выпускал из клетки птичек Лионки, а однажды выбросил из окна одного из котов мадемуазель Верде, по кличке Принц Мистигри.

АЗОР, мопс четырнадцати лет от роду. Раскормленный сверх меры; после обеда распространяет вокруг себя зловоние; начинает седеть; распутник, гуляка и гурман.

Г-Н ПРЮДОМ, учитель чистописания, ученик Брара и Сент-Омера[302], присяжный эксперт при судах и трибуналах. Не из этого дома; пятьдесят пять лет; стыдлив; сохранил все зубы и прекрасные манеры; волосы редкие и зачесанные на лоб; очки в серебряной оправе; речь чистая и элегантная. – Черный фрак и белый жилет по праздникам; белые чулки, черные панталоны, башмаки со шнурками.

ПОЧТАЛЬОН. В мундире почтовой службы; неотесанный.

ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Охотничья куртка; лицо бледное; галстук цветной.

ХРИПЛЫЙ ГОЛОС. Шляпа сдвинута набок; воротник рубашки опущен; галстук à la Колен[303]; волосы завитые; куртка как у слуги из кофейни; казацкие панталоны[304]; стоптанные сапоги.

ДЕЖАРДЕН, ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ну что, может быть, ты все-таки пойдешь спать и прекратишь жариться у камина, как ты это делаешь каждый божеский день? Ты весь вечер сидишь тут и дрыхнешь, а скажи, какой в этом прок?

ДЕЖАРДЕН. Тебе легко говорить, что я дрыхну; хотел бы я посмотреть, как бы ты стала дрыхнуть на моем месте.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Я бы дрыхнула на своем месте, не волнуйся! Я, слава тебе господи, повидала виды! Люди правду говорят, женщины на свет родятся себе на горе и больше ни для чего другого. Мужчинам все сладости достаются, а нам все пакости; но вам нравится, чтобы вас жалели, в этом вся ваша натура; так что ступай сделай, что я тебе сказала, ложись спать и дай нам покой; ты мне надоел, я не в духе, не зли меня. – Еще того не легче! Ты даже ворота не закрыл, вот как ты любишь отленивать от работы!

ДЕЖАРДЕН. Может, закрыл, а может, не закрыл, почем я знаю.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Сейчас сама закрою, сиди на месте, от тебя одние глупости. Вот напасть! Азор-то уж за воротами! В жизни не видела такого разгульного человека, как этот пес. Где же он шляется? Азор! Ты что, издеваешься? Ты мне за это заплатишь, не изволь беспокоиться! Ты идешь или нет? Тогда я иду к тебе, негодник! Ах, вот и вы! Отлично! Подставляйте задницу! Не желаете? Нет? А я вам говорю – подставляйте! (Азор сидит в десяти шагах от хозяйки и молит о прощении, высовывая кончик языка.) Вот, значит, как, натворили глупостей, а теперь заробели. (Она возвращается в привратницкую, снимает с гвоздя хлыст и спешит огреть Азора по спине; тот не успевает увернуться и с жалобным криком прячется под портняжный стол.) Немедленно вылезай, интриган! Теперь вы далеко не уйдете; я хочу посмотреть вам в глаза! – Ах вы не желаете? Говорю еще раз: идите сюда! – Ну вот наконец-то, осчастливили! – Будете еще так делать? Будете убегать? Обещаете, что больше не будете? – Что-что? – Говорите громче, я ничего не слышу. – Нечего ласкаться, мне нужны не ласки, а хорошее поведение. – Будете еще убегать? – Скажите честно. – Не хотите говорить? Считаю до трех. Раз… два… значит, не хотите? (Азор упорно хранит молчание; видя, что хозяйка вновь взялась за хлыст, он немедля бросается в свое укрытие, но успевает получить по той же части тела удар, не уступающий в силе предыдущему.)

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, ГОСПОЖА ПОШЕ, АДОЛЬФ, АЗОР

ГОСПОЖА ПОШЕ. Добрый вечер, сударыня, вам и всей честной компании. На кого это вы так лаетесь, не в обиду вам будь сказано?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. И не говорите; от этого разгульного пса ни минуты покоя нет; хорошо тем, у кого никакой зверь в доме не живет!

ГОСПОЖА ПОШЕ. А как душой-то к ним прикипают; как к птичкам… Только гляньте на Лионку, она им как горничная прислуживает. (Адольфу.) А вы там что себе думаете? Я вас что, в конюшню, что ли, привела? Когда в гости к даме приходят, ей что, ничего не говорят, или, может, ей говорят «Здравствуйте!», язык-то небось не отвалится?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Здравствуй, дружок.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Не тратьте на него слов, он не ответит, если вбил себе в голову не отвечать. – А ты сделай милость, не крутись так, или я тебя живо отправлю спать; вот увидишь, мне это пара пустяков! Вечно у тебя из носа течет, ведь ты эту белую рубашку утром только надел, у меня только муж в таких ходил, а вид-то, словно уж три недели носишь! Маленький негодяй! Ступай глянь на сынка тетки Вайян, разве он такой же пачкун, как ты?

АДОЛЬФ. А мне плевать.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Ты бы помолчал, пакостник; ты кончишь жизнь на эшафоте, не сомневайся! Нет, вы только посмотрите ему в глаза.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Додоф, неужели тебе не стыдно?

АДОЛЬФ. Ни капельки.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Бессердечная скотина!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Вас что-то утром не было видно? Захворали?

ГОСПОЖА ПОШЕ. Да как вам сказать; по правде, хоть бы и захворала. Я ведь стирку затеяла, только-только успела справить воду и уголья. А вы-то как?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Как видите.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Вижу, что вы изрядно пожелтели, вот что я вижу. А я вам вот чего желаю…

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. У вас что на уме, то на языке.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Еще бы. А что новые жилички?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да уж не высший свет, три красотки одние-одинешеньки, ни отца, ни матери!.. Впрочем, мое дело сторона, мне с того ни вреда, ни выгоды не будет. Я вообще до сих пор так и не знаю, с какого они рода.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Домобладельцы только и знают, что с жильцов деньги тянуть.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Что ж тут такого? Они в своем праве.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Им дела нет, пускай вы вор, жулик или убийца, они знают, что воры, убийцы и жулики у себя-то на дому не воруют, и пожалуйста, они глаза отведут.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Я ж говорю: они в своем праве.

ГОСПОЖА ПОШЕ. А у моей кузины вот какой случай вышел. Этот бладелец к ней в комнату заявился, и вот что ей словами говорит: А ведь у вас, дамочка, тут две комнаты! – А она ему на это: Какие же две комнаты, когда это просто антресоли, я их сама пристроила, как въехала, да розовыми обоями оклеила вместе с племянницей, когда та в Париж приезжала. Две комнаты! Я уж не говорю, что я эти обои сдеру и с собой заберу, когда буду съезжать, и вас не спрошу, вот что она ему на это. Я ведь не обязана тут у вас до смерти жить, захочу и уеду, очень мне нужно тут у вас оставаться. – И правильно, а бладельцы эти из грязи в князи.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Наш не такой.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Про нашего молчу, он почтенный. Я не про него говорила.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. И правильно. А тот, что у кузины вашей, так может, если б она к нему с обхождением…

ГОСПОЖА ПОШЕ. Да уж пробовала, и все без толку. – А ведь в комнате у нее даже в камине сырость, даже глаза отсырели, а труба прямо над кроватью проходит, как пойдет на улице дождь, так хоть беги из дома, и это все не задаром! Сто экю[305]! Клянусь вашей честью, сто экю, не больше и не меньше. – Ну так что?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. В смысле?

ГОСПОЖА ПОШЕ. Вы с красотками-то этими говорили?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Я вам вот что скажу…

ГОСПОЖА ПОШЕ. Скажите.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Еще бы я с ними не говорила, а вернее сказать, это они со мной говорили, спрашивали, есть ли в доме водяной насос. Ну уж нет, – это я им токую, – тут живут люди приличные, других тут не было и не будет; тут вам не прачечная, и не вздумайте свои тряпки за окном вывешивать! У нас это не принято. А коли вам вода запонадобилась, так вы ничем не лучше других, тариф один для всех, два су за два ведра[306], мойтесь сколько влезет. Но ведь это такая публика, что хоть брось… Правду говорят, кое-кому что дом, что конюшня, без разницы.

Те же и МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА, со свечой в руке. Добрый вечер, сударыни, привет честной компании (задувает свечу).

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Интересно! С какой это стати вы гасите свою свечу? Хорошенькое дело! Тогда и я погасю свою. Вы же у себя в кухне свою-то зажжигаете? Ну вот и здесь пусть посветит.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Святая правда. – А полено ваше где?

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Да ведь я недавно из подвала целых трое принесла[307].

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Не об том речь. А что ваш господин?

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. В городе обедает, я весь вечер свободна. А где же другие дамы?

ГОСПОЖА ПОШЕ. Не пришли еще.

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Ах да, как же я не сообразила. Может, они пошли знакомиться с новым викарием?

ГОСПОЖА ПОШЕ. Вам виднее.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Говорят, г-н Пуаро уж больше не викарий, так, что ли?

ГОСПОЖА ПОШЕ. Тем хуже, я так думаю.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Они этих викариев теперь меняют как перчатки, не в обиду им будь сказано. Сейчас как других дам дождемся, станем дальше читать давешнюю книгу. А вы-то, красавица?

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Что вы хотите сказать?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Очень жаль, что вы начала не слышали.

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Это не страшно, вы мне только название скажите, а я уж догадаюсь, что и как.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. «Цели́на, или Дитя стаи»[308]. Написано превосходно.

ГОСПОЖА ПОШЕ. А как чувствительно! Я плакала всем телом.

Те же, ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ, ЛИОНКА, МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А вот и наши дамы, вот и наши дамы! Да вы входите, входите, представление скоро начнется… Погодите, я только быстренько ворота запру.

БАКАЛЕЙЩИК. Мой кузен здеся?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Мы у себя таких не держим. (Бакалейщик ретируется.) Эй вы, да-да, вы? Вы куда это собрались, а?.. Вы можете сказать, куда вы собрались?

НЕЗНАКОМЕЦ. Мне нужен г-н Коро.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. У нас такой не живет.

НЕЗНАКОМЕЦ. А где же он живет?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Я вам говорю, что он здесь не живет… Вот новость, взяли моду вот так вечером в чужой дом врываться!

НЕЗНАКОМЕЦ. Вот дура-то! Разве я врываюсь, если я ухожу?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Сам дурак и вдобавок федерат[309].

НЕЗНАКОМЕЦ. А ты мегера горбатая! Горбатой родилась, горбатой и помрешь.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, уткнув руки в боки. Пошел прочь!.. ах ты ворюга! (Незнакомец спасается бегством.)

ГОСПОЖА ПОШЕ. Как вы верно сказали, госпожа Дежарден; он пустился наутюг, как только понял, что вы его раскусили. (Ворота заперты. Госпожа Дежарден возвращается в привратницкую и запирает ее.)

ЛИОНКА. Ну как, мы тут все дамы в сборе?

ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. Не хватает мадемуазель Верде.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ, стучит в окошко. Добрый вечер, сударыни.

ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. Смотри-ка, точь-в-точь по пословице: про волка речь, а волк навстречь; не примите на свой счет, но у нас про вас была речь.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ. Между прочим, госпожа Дежарден, не в обиду вам будь сказано, в доме у нас такая помойка… На лестницу выйти страшно.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Это все толстый пудель портного с шерстого этажа, он там в конце колидора обретается. Я его насквозь вижу, этого портного, такой негодяй, что скорее удавится, чем при встрече поклонится. Ненавижу мерзавца; как таких земля носит! Я к ним, значит, поднялась; в два часа дня и не думали прибраться! Сам со своей наглой рожей делает вид, что работает; супружница сидит сложа руки и девица их тоже. Я им говорю, что я не нанималась за их собакой вытирать. А они мне: «Очень жаль, сударыня…» – и с таким видом… Ну, я им тоже ответила сухо. Они в ужасе; ни слова не сказали, а я ушла вниз по левстнице. Но теперь-то я все про них знаю: муженек доносчик, супружница никто и звать никак, а дочка понесла. Мне все прачка рассказала. А как они давеча дыню ели! Пройти невозможно; и не простую белую, а канталупу, между прочим. Хотят есть дыню – пусть едят; пусть хоть подавятся своей дыней, я не против, мое дело сторона; но если они корки выбрасывают на площадку рядом с моим ковриком, это подло, вот что я скажу.

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Так вы говорите, сударыни, что у нас новый викарий?..

ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. Видели мы его; до г-на Пуаро ему далеко, это точно. Во-первых, вот Лионка говорит, что латынь у него скверная.

ЛИОНКА. О да.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А ведь это язык французской религии; да и вообще это природный язык всякого человека. А женщина тоже человек. Да что там говорить, возьмите двух совсем малых ребят, посадите в одную комнату, они и заговорят по-латыни; были случаи.

ЛИОНКА. О, разумеется.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А я вот всего только женщина; положим, захочу я выучиться говорить по-казацки или по-шотландски; и что? Как захочу, так и выучусь; тут главное дело захотеть, такое дело, а выучиться это плево дело, коли хочется.

ЛИОНКА. О, разумеется. А я вот все про птичек думаю: вот кого мне всех жальче.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Я про шотландский сказала, но где шотландский, там и все остальные.

ЛИОНКА. О, разумеется. Я птичек кормлю у себя на окошке, но весь-то Париж мне не прокормить, а мне их жалко, уж так жалко[310].

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Так! Я ей слово, она мне корову… Вы мне плешь проели со своими птичками, Лионка, дайте мне покой.

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Любезные дамы, неужели вы опять станете грызться? А с вами, госпожа Поше, что приключилось? Ни слова не говорите.

ГОСПОЖА ПОШЕ. У меня живот болит, мочи нет… последние дни кусок в горло не лезет.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Точь-в-точь как у госпожи Барди… Может, вам чаю попить?

ЛИОНКА. Даже не говорите мне про ваш чай! Это та еще гадость!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А что он вам сделал?

ЛИОНКА. Да не мне, благодарение богу! А вот одного из моих мужей он чуть на тот свет не отправил. Который же это был? Превото? Нет, тот был блондин… Броде, что ли?.. Да, скорее всего, Броде… Нет, пожалуй все-таки Пилорель. Ну ладно, не важно. Важно, что однажды вечером он у меня слег. – Ну, я и говорю: да что же это деется? Теперь мне сдается, что это все-таки был Превото. Ну ладно, не важно… Важно, что я пошла к врачу; он тогда еще кабриолета не завел; честный был человек, говорит мне: ваш муж мертвецки пьян. – Мертвецки пьян! – Да, дайте ему чаю. – Какой такой чай? – Огородное растение. – И где оно продается? – Да повсюду. – Ну, я надеваю перендик, иду к аптекарю, тот меня посылает к бакалейщику… А бакалейщика этого я как сейчас вижу; он потом помер, а был хвать куда; говорит мне: на сколько отсыпать? Я говорю: на два лиарда[311]. А он мне: таких цен не бывает. А я ему: какие же цены бывают? Три тысячи франков, что ли? А он мне: не меньше возьми су. Я подставляю перендик. – Нет, дайте руку. Он мне в руку высыпает три жалкие черные крупинки, это за мои-то воземь су. – Чтоб я еще раз стала такое покупать, вот что я ему сказала, как сейчас помню, и пошла домой. Прихожу домой, а муженька моего Броде и след простыл… или Пилореля; не знаю, дело-то давнее. Ну, муж не иголка, заглянула в камин, а он в дымоходе. Что тут скажешь… Значит, растворяю я мой чай в воде, как бакалейщик велел, ставлю на огонь. Взбиваю, взбиваю… пробую, ужас как противно, ни вкуса, ни запаха. Я говорю: муженек мой по утрам молока не выпьет, пока водки туда не плеснет; он эту дрянь в рот не возьмет. Ну, я прибавила немного вина, немного кофе… огурчик положила, горчицы, телятинки, компоту подлила, потом еще половинку пряника, пару редисок, соли с перцем; взбиваю, взбиваю; еще лук-шалот; взбиваю: получилось пюре, еще немножко повзбивала и дала ему; он даже доесть не успел, как у него все назад пошло… во все стороны… Три дня он болел; ему это весь желудок взбутетенило… Вот какая гадость этот ваш чай![312]

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А были люди, которым помогло. Ага, вот и госпожа Дютийуа пришла! Значит, можно начинать; у меня голос самый громкий, я и буду читать. Мы остановились на том, что Роземонду оставили наедине с дочкой… и угрызениями совести. Сейчас найду… «Стремительный отъезд…» Нет, это мы уже читали. «Он оседлал своего аргамака…». Это мы тоже читали, Лионка еще сказала, что аргамак – это табурет. «Каждое утро Надир сорывал цветы, дабы украсить ими чело своего родителя…». И это мы читали. Так! Додоф, ты что там делаешь? Ты опять трогаешь свечку; у тебя опять все руки в сале! Посмотрела бы я, как бы ты стал сорывать цветы, чтобы украсить лицо своего папаши… Вот, наконец! Нашла: «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого…» А дальше я не могу разобрать. «х, е, хе, р…»

ЛИОНКА. Ну, тогда понятно.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Это ни к селу ни к городу, Лионка, что вы несете. «Взрастила в душе…»

ЛИОНКА. Ну, дальше.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, читает по буквам. Р, у, в, и, м, а.

ЛИОНКА. Херувима! Это испанец. Про него раньше не говорилось.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Это такой же испанец, как я канатная плясунья; это просто автор так пишет.

ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. А помните автора, который здесь у нас жил? Мне он ужасно нравился; хотя он, конечно, был господин Оригинал. Интересно, что с ним сталось? (В ворота стучат.)

ХРИПЛЫЙ ГОЛОС. Мадемуазель Полина!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Какая еще Полина?

ХРИПЛЫЙ ГОЛОС. Полина Фреде; она дома?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Это, что ли, из тех, что вчера вечером въехали?

ХРИПЛЫЙ ГОЛОС, раздраженно. Говорят вам, Полина, вы что, оглохли?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да, сударь, она дома. Хорошенькие у них друзья!.. Господи боже ты мой! Что же это за грубиян! (Продолжает читать.) «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого…» (В ворота стучат.)

ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Мадемуазель Полина?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Дома она, дома; пятый этаж, левая дверь. Так, вот и другой; тут у них прям Лоншан какой-то[313].

ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Сам знаю. Пойду и найду.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Он знает. Он пойдет и найдет. А девицы только вчера въехали; что ж, он там спал, что ли?

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Вы думаете?.. Ужас какой!.. Что, если мой Господин узнает, что в доме водятся такие особы… к нему ведь ходит сам г-н кюре!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого…» (В ворота стучат.)

ПОЧТАЛЬОН. Три су.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. За кого?

ПОЧТАЛЬОН. За третий.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Вот интересно, почтальон, вы что же думаете, я прямо разбежалась выкладывать деньги за третий этаж? Да ни за что в жизни. Я за них уже девять су отдала, а в ответ ни гласа, ни воздыхания… С меня хватит.

ПОЧТАЛЬОН. Да ладно вам, вспомните про Новый год; три су.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ваша правда. Тетушка Поше, с вашего позволения, вон там у вас над головой на полке, рядом с рамочкой, кошелок; можете мне передать? А вы, Лионка, чуть подвиньтесь… Вот вам три су, отличные су.

ПОЧТАЛЬОН. Такие су вы мне не суйте; я жду три су.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Опять не слава богу! Ну вот вам другие, со Свободой[314].

ПОЧТАЛЬОН. Это годится.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Окошко за собой закройте… ушел. Они теперь как должность получат, так начинают грубить, как свиньи. То ли дело раньше! Дядюшка моего мужа в Версале, в королевских конюшнях служил встремянным; надо было видеть его в обществе… (Читает.) «Злополучная мать, сказала она, ты погубила…»

ЗВОНКИЙ ГОЛОС, в окошко. Два раза она дома, ваша мадемуазель Полина!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ну, значит, вышла, а может, занята.

ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Чем это она занята?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Но, сударь…

ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Заткнитесь… И ворота мне откройте.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ворота за собой закройте… Что?.. Что вы сказали?.. Деревенщина, грубиян, скотина неотесанная. Я в присутствии ребенка повторить не могу, что он сказал. Завтра все расскажу домобладельцу… Веселенькие три месяца у меня впереди. Ах боже мой, у меня все из рук валится, право. «Злополучная мать, сказала она…» (В ворота стучат.)

Г-Н ПРЮДОМ. Г-н Дюфурнель дома?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да, сударь. Вы знаете, куда идти?

Г-Н ПРЮДОМ. Последние три десятка лет…

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ах да, правда.

Г-Н ПРЮДОМ. Позвольте мне зажечь свечку.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Конечно, сударь.

Г-Н ПРЮДОМ. Тысяча благодарностей. Я закрою окошко; тысяча извинений.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Не за что. (Стук в ворота.)

ДВА ЖЕНСКИХ ГОЛОСА. Это мы.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Гляди-ка, Оперу уже прикончили. Это дама с первого этажа с дочкой возвращаются.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ. Да еще и с кавалером, вот дела! Я этого впервые вижу.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Лично я ничего не видела. Эта дама всегда очень щедрая.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ. А он, пожалуй, с виду получше, чем г-н Боке.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого херувима… херувима… На лугу, усыпанном цветами, повсюду виднелись белоснежные овечки». Не вижу связи. Еще бы: 104 и 297. Дежарден, отвечай немедленно: куда ты дел страницы? Спит как сурок на своих антресолях; ты чем трубку раскуривал?.. Да не про шнур я тебе говорила, болван. (Идет закрыть ворота.) И что теперь прикажете предпримять? Не знаю даже, куда кидаться. А Лионка уже почивает; спокойной ночи, Лионка!

ЛИОНКА. Нет-нет, я все слышу: «усыпанном цветами…».

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Простите, обозналась. Может, в моем кресле под подушкой посмотреть… Нет, и тут нет. «Злополучная мать…».

Г-Н ПРЮДОМ, сквозь окошко. У меня свечка погасла.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Господи! Да вы, сударь, так и будете слоняться туда-сюда по двору целый вечер, если вы эту свечку шляпой не прикроете.

Г-Н ПРЮДОМ. Я боюсь подвергнуть шляпу опасности… Однако я постараюсь принять все необходимые меры для того, что более вас не потревожить; тысяча извинений за доставленные неудобства, тысяча благодарностей.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого херувима… херувима… На лугу, усыпанном цветами…»

Г-Н ПРЮДОМ, в окошко. Это снова я; увы, как быть? Все в природе угасает!.. Свеча есть символ жизни… Мы все покорны общему закону… Я закрою окошко.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Господи Иисусе! Как же глуп этот человек со всем своим умом! Глуп как пробка! (Идет к воротам, которые остались открыты, и, заметив вдали одного из жильцов, поспешно их закрывает и возвращается в привратницкую.) Подумать только, Лазер заявился. Пусть погуляет немножко, это ему спасибо за новогодние подарочки.

ГОСПОЖА ПОШЕ. Неужели он вам ничего не подарил?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Полтора франка, клянусь вашей честью.

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Тридцать су!… Ах он скупердяй!

ГОСПОЖА ПОШЕ. Ужас какой! (Стук в ворота.)

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ишь как колотится!

МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Но деньги-то у него есть?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Еще бы; что ж, даром налоги, что ль, собирал?.. (Стук в ворота.)

ГОСПОЖА ПОШЕ. Да уж… А мебель какая!.. заглядывала я в его комнату.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да-да, мебель у него последовательная… (В ворота стучат три раза подряд.)

ГОСПОЖА ПОШЕ, смеясь. Проснулся!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Вечная его манера. (В ворота колотят все сильнее.) Стучи-стучи, ты у меня еще попрыгаешь. (Привратник внезапно просыпается и с антресолей дергает за шнур.) Кто тебя просил открывать, скотина?

Г-Н ЛАЗЕР и ХОЗЯИН МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНЫ, входят одновременно

Г-Н ЛАЗЕР. Сколько можно вас звать, госпожа Дежарден?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Домобладелец приказал не открывать после подлуночи.

Г-Н ЛАЗЕР, достает из кармана две пары часов, холодным тоном. На моих часах, как и на ваших стенных, без четверти двенадцать, а я уже почти пятнадцать минут жду…

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ничего не знаю, ваши часы надо выбросить на помойку.

ХОЗЯИН МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНЫ. Мои часы тоже показывают без четверти двенадцать, сударыня.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, медоточивым голосом. Ваши – другое дело, ваши точные.

ХОЗЯИН МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНЫ. А что это за новые приказания? Неужели жильцы не могут возвращаться после полуночи?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ах, сударь, это ведь приказы не для всех.

Г-Н ЛАЗЕР. Они, значит, только для меня; благодарю покорно.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Вы мне за это не платили.

ХОЗЯИН МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНЫ. Тише, тише, госпожа Дежарден, не надо так говорить.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, с жаром. Ах боже мой! Вы совершенно правы… (Передает подсвечник мадемуазель Регине.) Вот ваша свеча, сударь; мы вас поджидали, нам это только в радость.

ХОЗЯИН МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНЫ, поднимаясь по лестнице. Госпожа Дежарден, грубить не нужно никому. (Кланяется г-ну Лазеру.)

Г-Н ЛАЗЕР. Сударь, честь имею.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Кстати, господин Лазер, вот вам три карточки и два письма, они тут уже целую неделю валяются.

Г-Н ЛАЗЕР. Как! Целую неделю?!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ну да… а что, нужно было их к вам отнести?

Г-Н ЛАЗЕР. Я этих известий очень ждал… Вы же могли по крайней мере мне сказать, что у вас для меня письмо?

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. С какой это стати?.. Вам нужно, вы бы и спросили, есть для вас что-то или нет. (Закрывает окошко и задувает свечу.)

Г-Н ЛАЗЕР (в полной темноте на лестнице). Как же эта дрянь любит деньги! (Спотыкается.)

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, прислушиваясь. Чтоб тебе шею сломать! (Слышно, как г-н Лазер падает.) Слава богу!

ГОСПОЖА ПОШЕ, проснувшись. Не за что… соседушка. Кстати, передайте-ка мне вашу жаровню, я свою свечку зажгу.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Нет-нет, погодите, пусть-ка этот скряга еще поваляется там в темноте.

ГОЛОС КУЧЕРА, из‐за ворот. Открывайте!

ГОСПОЖА ПОШЕ. А вот и второй этаж возвращается.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, идет открывать ворота. Азор, ко мне.

ГОЛОС КУЧЕРА. Открывайте!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да иду я, иду. (Экипаж уезжает, она закрывает ворота.) Жена вместе с мужем вернулась, вот чудеса-то! А сегодня холодно. (Возвращаясь в привратницкую.) Скоро снег пойдет, помяните мое слово; у меня так кости ломит, просто сил нет!

ГОСПОЖА ПОШЕ. Ах батюшки! А я забыла убрать мои левкои!

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Прости-прощай вашим левкоям, не извольте сомневаться. «На лугу, усыпанном цветами…» (Азор, выбежавший из привратницкой, скребется снаружи.) Так, вот еще один. Поди сюда, бродяжник!

ГОСПОЖА ПОШЕ. Послушайте, не открывайте дверь; втащите его в окошко.

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да, но пролезет ли он?

ГОСПОЖА ПОШЕ. Вы его подтащите.

(Госпожа Дежарден пытается втянуть Азора в окошко, тот испускает ужасный вой.)

ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да пролезай же ты, негодяй!.. И отправляйся немедленно спать. (Слышен бой часов.)

ГОСПОЖА ПОШЕ. А вот и подлуночь! (Остальные дамы спят.) Мадемуазель Верде, Лионка, вы что, уже готовы?.. Пора спать, пора!

ВСЕ ДАМЫ, поднимаются, зевая. Да, пора спать.

ГОСПОЖА ПОШЕ. До завтра, госпожа Дежарден, до завтра, сударыни. Жалко, что мы сегодня не очень много прочли, было так интересно!

ЭТЬЕНН ДЕЛЕКЛЮЗ В ПОИСКАХ РАВНОВЕСИЯ

«СЫНЫ ВЕКА» ГЛАЗАМИ ХЛАДНОКРОВНОГО НАБЛЮДАТЕЛЯ (ОЧЕРК «ОБ УЧТИВОСТИ В 1832 ГОДУ»)

Очерк художественного критика и мемуариста Этьенна-Жана Делеклюза (1781–1863) был напечатан в 13‐м томе 15-томного сборника «Париж, или Книга Ста и одного», вышедшем в свет 14 декабря 1833 года. Я написала об этом сборнике целую книгу: «Парижане о себе и своем городе: Париж, или Книга Ста и одного (1831–1834)», которая вышла в 2019 году в издательстве «Дело» РАНХиГС.

Елена Петровна Шумилова, Лена, служившая связующим звеном между Школой актуальных гуманитарных исследований и этим издательством, еще успела послать туда мои файлы и таким образом как бы благословила выход книги, которую в печатной форме уже не увидела. Мне показалось уместным поместить комментированный перевод очерка Делеклюза в сборнике памяти Лены не только по этой формальной причине, но и потому, что тема человеческих взаимоотношений, умения общаться с людьми имеет к Лене самое непосредственное отношение. Этим умением она владела мастерски; впрочем, «умение» тут слово не точное, это было не умение, а природный дар. Недаром, по свидетельствам очевидцев, налаженная ею связь между ШАГИ и «Делом» заключалась в том, что Лена первым делом там «всех очаровала».

***

В начале несколько слов о «Книге Ста и одного». Сборник этот представляет собой едва ли не единственный случай в истории издательского дела: более полутора сотен авторов (а точнее, 171 человек) добровольно и безвозмездно предоставили тексты для издания, чтобы спасти издателя Пьера-Франсуа Ладвока от банкротства. Ладвока координировал издание и задал для него тему и рамку – рассказать о современном Париже, причем показать его с самых разных точек зрения. В сборник вошло 256 текстов, в самом деле очень разных и по форме (от очерков и новелл до стихов и мемуаров), и по тематике (требованию рассказать о современном Париже отвечают далеко не все). Тексты разнородные, но у сборника, как я постаралась показать в своей книге, есть связующая нить, скрепляющий элемент; это – идеал светской учтивости, которая позволяет противоположным убеждениям мирно сосуществовать в пространстве одного и того же салона, а носителям этих убеждений – спорить, не ссорясь. «Книгу Ста и одного», в которой бонапартистские очерки мирно соседствуют с республиканскими, а статьи легитимистов – с воззваниями пламенных сторонников Июльской монархии, можно, таким образом, представить неким аналогом салона, где соблюдаются нормы светской учтивости. И в этом смысле очерк Делеклюза с его прославлением взаимной уступчивости как высшей формы человеческих взаимоотношений очень характерен для «Книги Ста и одного».

Но интересен он не только этим, а еще и тем, что позволяет взглянуть извне на тот комплекс чувств «разочарованного сына века», который и читатели, и исследователи привыкли видеть таким, каким он преподносится изнутри. Выражение «школа разочарования», которое Поль Бенишу выставил на титульном листе своей монографии, посвященной творчеству Сент-Бёва, Нодье, Мюссе, Нерваля и Готье [Bénichou 1992], принадлежит Бальзаку; он употребил его в одиннадцатом «Письме о Париже», датированном 9 января 1831 года. К «школе разочарования» Бальзак отнес несколько новейших романов: собственную «Физиологию брака», разрушающую иллюзии относительно реальности супружеского счастья; «Исповедь» Жюля Жанена, показывающую, что в обществе, утратившем веру, порядочный человек, случайно совершивший преступление[315], не может найти утешения; «Красное и черное» Стендаля, пытающееся доказать, что «благодарность – такое же пустое слово, как любовь, Бог или монарх»; и наконец, иронический роман Шарля Нодье «История короля Богемии и его семи замков», в котором повествователь «бросает взгляд на наш город, наши законы, наши науки … и восклицает с хохотом: „Наука?.. Вздор! Какой в ней прок? И что МНЕ С ТОГО?“» [Balzac 1996: 939]. Объединяет эти очень разные романы то, что в них, по мнению позднейшего исследователя, выразилось разочарование абсолютное, идущее дальше любого скептицизма или агностицизма [Castex 1981: 11]. Бальзак поставил диагноз очень точно, а пять лет спустя Альфред де Мюссе начал свой роман «Исповедь сына века» с едва ли не самого полного и красноречивого описания чувства, владеющего молодым человеком его времени:

Слышались только рыдания и взрывы смеха: рыдала душа, смеялось тело.

Вот что говорила душа:

«Увы! Увы! Религия исчезает. Тучи, плывущие по небу, проливаются дождем. У нас нет больше ни надежд, ни чаяний, ни даже двух скрещенных кусочков черного дерева, к которым бы можно было протянуть руки». <…>

Вот что говорило тело:

«Человек находится на земле, чтобы удовлетворять свои потребности. У него есть большее или меньшее количество кружочков желтого или белого металла, которые дают ему право на большее или меньшее уважение. Есть, пить и спать – это и значит жить. Между людьми существуют известные узы. Дружба, например, состоит в том, чтобы давать взаймы деньги, но нам редко случается иметь друзей, которых бы мы любили для этого достаточно сильно. Родство служит для получения наследства. Любовь – телесное упражнение. Единственное наслаждение уму доставляет тщеславие».

<…> Когда в прежние времена угнетатель говорил: «Земля принадлежит мне!», угнетаемый отвечал: «Зато мне принадлежит небо». А что он ответит сейчас? [Мюссе 2014: 40–41, 44; пер. Д. Лившиц и К. Ксаниной].

Все это, повторяю, школа разочарования, увиденная изнутри, глазами ее творцов. Для Мюссе подобное отсутствие надежд – трагедия. Делеклюз за три года до Мюссе пишет об этом комплексе чувств примерно теми же словами:

Остаться без надежд в двадцать лет! Презирать то, чего желаешь, и одновременно добиваться того же! Не иметь в качестве предела мечтаний ничего лучше, чем должность префекта, звание депутата или портфель министра; для юного сердца, для расцветающей души, которой земля обычно кажется слишком тесной, а небо недостаточно просторным, – как это печально!

Но для Делеклюза, постороннего наблюдателя, такое состояние не трагедия, а лишь источник «печали», причинами же этого состояния он считает не исторические катаклизмы, не утрату веры в идеалы, а просто личные изъяны конкретных юношей, «тщеславие и скуку». Самого Делеклюза, человека, по словам его биографа, «здравомыслящего, прозорливого, спокойного, не подверженного болезни века» [Delécluze 1948: 17], подобные проблемы не тревожат, они для него чужие.

Конечно, прежде всего надо учитывать, что очерк «Об учтивости» написан человеком немолодым, который рассуждает о людях гораздо моложе себя. Делеклюз родился в 1781 году, значит, в 1832 году ему был пятьдесят один год. Он старше Альфреда де Мюссе на 29 лет, а Бальзака – на 18. Старческое брюзжание особенно заметно на тех страницах очерка, где Делеклюз обличает пороки гамена, парижского мальчишки, которому, по его мнению, дано слишком много воли.

Но дело не только в возрасте, но и в характере – личном, социальном и историческом.

Очерк Делеклюза позволяет взглянуть на выражения «абсолютного разочарования» глазами идеального представителя «золотой середины». При Июльской монархии этот термин получил политический смысл: после того как король Луи-Филипп в одной из речей вскоре после своего прихода к власти объявил, что он стремится вести «политику золотой середины», сторонясь и анархии, и деспотизма, его правление стали – нередко в ироническом смысле – называть правлением золотой середины. Но Делеклюз был представителем золотой середины не благодаря партийной принадлежности, а просто в силу своего темперамента.

Сент-Бёв в рецензии – впрочем весьма язвительной и недоброжелательной – на воспоминания Делеклюза, впервые напечатанной на страницах газеты Constitutionnel в 1862 году, еще при жизни мемуариста, назвал его: «парижский буржуа по преимуществу, сын буржуа[316] и сам оставшийся таковым, не бедный и не разбогатевший» [Sainte-Beuve 1865: 77] – и дал ему следующую кисло-сладкую, но довольно точную характеристику:

Г-на Делеклюза можно назвать человеком, который всегда был прав <…> он постоянно радовался собственному здравомыслию и собственной спокойной вере в себя, а потому считал других бóльшими безумцами или глупцами, чем они были на самом деле; слушая их и видя, какие разнообразные страсти их одолевают, он говорил себе: «Неужели эти люди не могут быть такими же рассудительными и здравомыслящими, как я?» [Sainte-Beuve 1865: 103, 105].

Если в историю живописи Делеклюз вошел как критик, с середины 1820‐х годов печатавший во влиятельной газете Journal des Débats статьи об изобразительном искусстве, и как сочинитель биографии художника Давида («Давид, его школа и его время», 1855), а в историю французской мемуаристики – как автор «Воспоминаний за шестьдесят лет» (1862), а также опубликованного посмертно [Delécluze 1948] дневника за 1824–1828 годы, то для истории французской культуры в целом Делеклюз важен прежде всего как хозяин салона, сыгравшего важную роль в становлении французского романтизма. Так вот, и в этом салоне Делеклюз занимал ту же самую позицию человека здравомыслящего и сторонящегося крайностей. Его биограф пишет об этом так:

Эмпирик, идеолог, энциклопедист, эклектик, Делеклюз в самый разгар романтической эпохи продолжал своей эстетикой, унаследованной от Винкельмана и Лессинга, и своим абстрактным мышлением интеллектуальные традиции предыдущего столетия. Что же удивительного в том, что он, совместно с элитой юношей, также вскормленных рационалистическим духом Энциклопедии, участвовал в выработке «другого» романтизма – не спиритуалистического, лирического, сентиментального и готического, но откровенно либерального, реалистического, прозаического и антиготического [Delécluze 1948: 12–13].

«Спиритуалистический» романтизм – это романтизм Шатобриана и молодого Гюго, Шарля Нодье и Альфреда де Виньи; в середине 1820‐х годов (1823–1824) эти романтики группировались вокруг ежемесячного журнала «Французская муза» и, будучи новаторами в литературе, оставались консерваторами и монархистами в политике. Но тогда же другие молодые люди, в политике убежденные либералы, тоже мечтали о пересмотре классицистических норм литературы; начиная с 1820 года они еженедельно собирались по воскресеньям с 14 до 17 часов в квартире Делеклюза на улице Шабане, которая располагалась на шестом этаже и потому именовалась «чердаком Делеклюза». Хозяин салона вовсе не был убежденным романтиком, хотя и классиком был нетипичным, хотя бы потому, что хорошо знал английский, читал и переводил Шекспира и даже устраивал по средам на своем «чердаке» дополнительные приемы для совместного перевода английских авторов. Тем не менее в собственном салоне он играл по отношению к более радикальным пропагандистам нового, романтического искусства роль «просвещенного возражателя, образованного спорщика» [Glinoer, Laisney 2013: 80].

Историю Делеклюз описывает как постоянные колебания маятника, но мечтает о равновесии между крайностями, о том, чтобы эти колебания остановились в срединной точке.

Он чуждался крайностей в искусстве. Увлечение средневековым искусством и перенесение в современность некоторых средневековых бытовых атрибутов, перечисленных в очерке (прически XIV столетия, бороды и кинжалы), – все это возмущает Делеклюза как нарушение вожделенного равновесия.

Крайности отчаяния Делеклюз, как мы уже видели, отвергает, поскольку не верит в их искренность.

Крайностей Делеклюз, в принципе симпатизировавший либералам, чуждался и в политике. Это объясняется среди прочего и обстоятельствами его биографии. Делеклюз родился в Париже и провел там все годы Великой французской революции; он присутствовал при многих значительных событиях этого времени: празднике Федерации 1790 года, перенесении в Пантеон праха Вольтера и празднестве в честь Верховного существа 8 июня 1794 года под предводительством Робеспьера; хотя его семья не пострадала, страшные месяцы Террора отпечатались у него в памяти, а затем он вместе со всеми парижанами был свидетелем того, как якобинцы, действовавшие, выражаясь словами из его очерка об учтивости, «неполитично», последовали на эшафот вслед за своими жертвами[317].

Неприятие и скептицизм Делеклюза распространяются не только на якобинцев 1793 года, но и на республиканцев года 1832-го. И характерно, что в вину им Делеклюз ставит вовсе не политические убеждения. Собственно, в наличии таковых он им отказывает и рисует картину того, что можно назвать «бытовым республиканизмом». Кто такие республиканцы, по Делеклюзу? Не люди с определенными политическими взглядами, а люди, не умеющие учтиво вести себя в обществе (в очерке Делеклюз приписывает республиканцам «так называемое прямодушие, которое на самом деле есть не что иное, как неучтивость, а порой и просто грубость»).

И здесь тоже вся проблема – в точке зрения не изнутри, а снаружи. Изнутри, то есть изображенный с симпатией, республиканец – человек, ведущий себя не по правилам светского общества и позволяющий себе высказывать свои мнения откровенно, но с самыми благородными целями. Таков, например, в «Утраченных иллюзиях» Бальзака республиканец Мишель Кретьен, держащийся «с ужасающим простодушием» и дающий пощечину своему бывшему другу Люсьену, когда тот совершает предательство [Бальзак 2017б: 344, 475]. Бальзаковский Мишель Кретьен погиб на баррикаде в 1832 году; там же окончил свои дни другой республиканец, выведенный в романе В. Гюго «Отверженные», действие которого происходит в эти же годы, хотя сам роман опубликован на 30 лет позже, – суровый и строгий Анжольрас «из породы спартанцев и пуритан». Оба чуждаются светских приличий и светских забав, но авторы вовсе не ставят им это в вину, ибо их суровость и прямота объясняются их убеждениями. Чуть иной тип республиканца – Жан Ларавиньер из романа Жорж Санд «Орас»; он не такой аскетичный, но тоже выбивающийся из рамок светских приличий гуляка и буян с козлиной бородкой и вечной сигарой во рту, презирающий литературу и изящные искусства и «упорствующий в своем диком и неисправимом героизме» (persistant dans son incorrigible et sauvage héroïsme [Sand 1843: 407][318]) – но и он тоже искупает эти изъяны добротой нрава и приверженностью республиканским идеалам.

Бальзак, Гюго, Жорж Санд верят в искренность убеждений описанных ими республиканцев, а Делеклюз – нет, и в его изображении лишенные убеждений суровые или разгульные республиканцы немедленно превращаются в неучтивых грубиянов[319]. Делеклюз так же отказывается верить в искренность убеждений республиканцев, как и в искренность отчаяния «сынов века»; вдобавок он вполне безосновательно отождествляет первых и вторых, хотя на самом деле представители «золотой молодежи» страдали от безверия в идеалы, видные же члены республиканского лагеря были законченными идеалистами и исходили из того, что «земное не главное, что лучше быть свободным, чем счастливым, что наш род повинуется не одному сладострастию» [Weill 1899: 334].

Противоположность подхода к изображению и пониманию юношества снаружи и изнутри можно продемонстрировать на примере одной детали. В очерке «Об учтивости в 1832 году» Делеклюз упоминает такое свойство своих отрицательных героев, щеголей и повес Старого порядка или грубиянов-республиканцев новой эпохи, как привычка «плевать в колодец, чтобы смотреть на круги, образующиеся на воде». Это – очевидная реминисценция из комедии Мольера «Мизантроп» (д. 5, явл. 4). Здесь «плевать в колодец» – занятие «длинного верзилы виконта», которое в своем язвительном письме осуждает Селимена. И у Мольера, и у Делеклюза плевание в колодец – подлежащее осуждению занятие неприятных персонажей. Между тем чуть позже публикации очерка Делеклюза была опубликована пьеса Альфреда де Мюссе «Лоренцаччо», где (д. 2, сц. 6) это же занятие объявляет своим любимым – назло собеседнику и для отвода глаз – заглавный герой, близкий автору и воплощающий в себе черты разочарованного «сына века» (хотя и не века девятнадцатого). Пьеса Мюссе впервые увидела свет в первом томе его двухтомника «Спектакль в кресле», выпущенном, согласно Bibliographie de la France, 23 августа 1834 года, а тринадцатый том «Книги Ста и одного» появился, как уже было сказано, 14 декабря 1833 года, так что Делеклюз мог ориентироваться только на Мольера. Однако эти два почти синхронных «плевания в колодец» – еще одно свидетельство того, что Делеклюз описывает примерно то же душевное состояние, что и Мюссе, – только не изнутри, а извне, не сочувственно, а равнодушно и насмешливо.

И это неумение или нежелание понять логику чувств другого человека, приравнивание и разочарованного идеалиста, и сурового республиканца к претенциозным смешным «маркизам» показывают, увы, ограниченность того восхваления учтивости и уступчивости, которому Делеклюз вполне искренно предается в своей статье. Если учтивость, по Делеклюзу, – это путь к «совершенству – уважению и любви к ближнему», то сам апологет учтивости от этого совершенства крайне далек.

Разумеется, насмешки над «бытовым республиканизмом» и отказ признавать серьезность убеждений, исповедуемых молодыми республиканцами, встречаются отнюдь не у одного Делеклюза. Вот один из множества примеров: в анонимном (но, как сейчас считается наиболее вероятным, принадлежащем Леону Гозлану) очерке, посвященном типажу «юнофранцуза»[320], который носит бороду и помешан на Средневековье, говорится среди прочего: «Юнофранцуз патриот, порой республиканец. Но это только ради несходства. Он не одевается как народ; он не ест и не говорит как народ. Напротив, он бы покраснел от стыда, если бы уподобился народу. Но он защищает народ, потому что народ порывист, груб, драматичен, крепок, цветист и бородат» [Le Figaro. 30.08.1831; Bénichou 1973: 433–434; ср.: Готье 2022: 2, 638]. Очерк Делеклюза на этом фоне интересен тем, что в нем переплетаются две темы: мысль об учтивости как элементе, который «смазывает все бесчисленные шестеренки социального механизма и позволяет им двигаться», и брюзгливые насмешки над юным поколением, чьи проблемы автор замечает, но оценивает не изнутри, а снаружи, а потому не верит в их серьезность. Темы эти входят в противоречие. Вторая опровергает первую. Теория в очередной раз расходится с практикой. Но это не делает ни ту, ни другую менее любопытной.

Этьенн-Жан Делеклюз

Об учтивости в 1832 году

Около двух тысяч лет назад было признано, что политика зависит от нравственности. Эта истина довольно редко претворяется в жизнь, хотя несомненно, что цель политики состоит в том, чтобы подавлять природный эгоизм человека и объединять разные человеческие интересы ради пользы и удовольствия общества. Итак, очевидно, что политика имеет целью цивилизовать людей. Что же касается учтивости, это промежуточное и практическое средство, с помощью которого нации освобождаются, очищаются от эгоизма и варварства – двух недугов, которые так схожи между собой, что у меня есть большой соблазн смешать их воедино.

Учтивость сопутствует нам в употреблении всех наших способностей. Она принадлежит к числу религиозных обязанностей; она помогает сильным мира сего смягчать действие своей власти, а подданным – отыскивать способы защитить свои права и утвердить истину. Ни политические и литературные споры, ни частные разговоры не могли бы стать глубокими, вполне откровенными и, следовательно, полезными, когда бы не учтивость, которая смазывает все бесчисленные шестеренки социального механизма и позволяет им двигаться; более того, правила хорошего тона, упорядочивающие все, вплоть до наших жестов, защищают даже внешнее благополучие каждого.

Учтивость сердца, ума и манер – вот ступени, по которым поднимается человек цивилизующийся, чтобы отречься от эгоизма и достичь совершенства – уважения и любви к ближнему.

От этого совершенства мы еще очень далеки. Тем не менее – и несмотря на частые перерывы в распространении учтивости, перерывы, об одном из которых, сегодняшнем, я и поведу речь, – французское общество идет вперед.

Вещь разом и примечательная, и вдохновительная: прогресс наблюдается в массах, в так называемых низших сословиях, тогда как перерывы особенно часты в том, что считается избранным обществом. Буржуа, купцы, ремесленники, рабочие, даже чернорабочие усвоили сегодня основные правила учтивости, предупредительность и своего рода изысканность в манерах, неведомые людям этих профессий двадцать или тридцать лет назад. Напротив, нередко можно натолкнуться на немалую резкость в разговорах с деловыми людьми или государственными чиновниками. Резкость эта порою неприятно поражает взор и слух в палате депутатов и доходит до неучтивости в поколении людей от шестнадцати до тридцати лет, чьи будущие успехи зависят от развития их ума и талантов. Их можно сравнить с теми эгоистами, которые, прокладывая себе дорогу в густой толпе, раздвигают ее локтями, не смущаясь тем, что толкают и разъединяют стоящих рядом родственников, и не выказывая ни малейшего почтения к этой толпе, которая из чувства самосохранения ведет себя уважительно и учтиво.

С одной стороны – дух семейственный, с другой – дух холостяцкий, под влиянием которого человек вторгается в общество, подобно тому как гвоздь, забиваемый молотком, вонзается в дерево и раскалывает его. У людей, проникнутых этим вторым духом, манеры неотполированы, а поступки неполитичны.

Глядя на вещи с некоторой высоты, мы убеждаемся, что в наши дни люди трудящиеся сравнительно более учтивы, чем люди зажиточные или занятые деятельностью туманной, якобы умственной. Первые доказали это своим поведением после июльской победы в Париже и вообще во Франции, ведь бойцы и победители неукоснительно обходились с побежденными и изгнанными так учтиво и почтительно, как только можно, чтобы удостоиться восхищения грядущих поколений. Таково положение дел в общем виде, если же требуются детали, достаточно побывать в домах мелкой парижской буржуазии, на фабриках, в магазинах, на рынках и вообще повсюду, где живут люди солидные, занятые трудом и заботящиеся о своем семействе, чтобы обнаружить там учтивость сердца, а порой и ума, а также манеры в высшей степени приятные.

Разумеется, учтивость в этих классах далека от совершенства; однако внимательный наблюдатель не может не удивляться степени ее развития, особенно если учесть, как мало времени остается у людей трудящихся на то, чтобы изощрять свой ум и улучшать манеры, – ведь даже большинство людей, обладающих богатством и досугом, продвигаются по этому пути чрезвычайно медленно.

Но я ведь сочиняю не сатиру и потому обязан объяснить это явление. Между развитием ума у детей, взрастающих в достатке, и у тех, которые с малых лет должны зарабатывать себе на хлеб, есть существенное различие. У последних ум развивается одновременно с характером; очень рано они приобретают точные понятия о том, кто из окружающих выше их в отношении телесном, интеллектуальном и социальном, а кто – ниже; нужда открывает им однажды, что в обществе все связано со всем и человек никогда не сможет жить в нем ни совершенно отдельно от остальных, ни вовсе независимо.

Что же касается детей, воспитанных в достатке или даже в роскоши, с ними дело обстоит совсем иначе. Воспитание искусственное, литературное занимает их слишком сильно для того, чтобы характер их формировался одновременно с умом, а потому им часто недостает опытности практической. Они выучиваются учтивым манерам, они могут обзавестись учтивостью ума, но то уважение к ближнему, ту любовь к нему, какую я называю учтивостью сердца, начинают они испытывать обычно, лишь если на долю их выпадает какое-нибудь несчастье.

Пословица права: крайности сходятся; поэтому учтивость манер, пусть даже она не более чем внешнее выражение учтивости сердца, всегда весьма способствовала сближению тех классов общества, которые по происхождению, титулам и состоянию отстояли один от другого особенно далеко. При Старом порядке часто случалось, что знатный вельможа, высокомерный в общении со своим нотариусом и банкиром, притворялся чрезвычайно любезным, когда имел дело с портным или сапожником. В этих случаях учтивость порой заменяла ходячую монету; все помнят, как Дон Жуан платил долги г-ну Диманшу[321]. Множество комедий и сатир, написанных на эту тему, разумеется, привели к тому, что фальшивые улыбки и красивые слова упали в цене; тем не менее они еще долго не утратят своей силы, по той простой причине, что выражают чувство, в которое приятно поверить и вдохновителем которого лестно себя воображать. Что ни говори, но эгоизм, варварство, неучтивость – свойства столь отвратительные, что, пусть даже ближний не испытывает к нам искренней любви, мы радуемся, если он хотя бы притворился любящим.

Итак, следует во всеуслышание осудить тех, кто, поддавшись опрометчивому стремлению усовершенствовать общество и претендуя на полный разрыв со светской фальшью, гордится манерами резкими, грубыми и полностью противоположными тем, какие приняты от века. Эти колкости доказывают лишь неопытность и слабость суждения. Кроме того, довольно часто у молодых людей прямых и чистосердечных грубости проистекают из некоего разочарования в жизни, омрачающего их юные годы.

Что же до тех, которые неучтивы по расчету, себялюбивы из принципа, которые ведут себя грубо, чтобы добыть с помощью внушаемого ими отвращения или страха то, чего они не могут добиться иным путем из‐за отсутствия достоинств, было бы желательно, чтобы их неучтивость, следствие тщеславия и ревности, преследовалась по закону. Коль скоро эти люди не желают жить в обществе, законодателям следовало бы отвести им место вне его. Те, чьи манеры не отполированы, действуют в высшей степени неполитично. Мы, бывшие свидетелями первой революции, знаем об этом не понаслышке.

Когда преувеличенная учтивость старинной знати начала выходить из употребления, в том огромном множестве граждан, какое прежде именовали буржуазией, воцарилась на первых порах учтивость истинная. Это счастливое действие произвели равенство перед законом и общность интересов. Однако вследствие роковой закономерности, согласно которой власть природная или государственная неизменно накладывает свою печать на общество, ею подавляемое, очень скоро республиканская партия заменила жеманство придворного языка некоей прямотой выражений, которая не замедлила выродиться в оскорбительную грубость. Вплоть до эпохи Директории этот порок был во Франции столь заметен, он порождал столь сильную потребность в возвращении к учтивости хотя бы мнимой, что все те, кто еще помнили о старинных традициях, оказались нарасхват. Сегодня трудно представить, до какой степени это расположение умов помогло чуть позже завсегдатаям старого двора втереться в доверие к Наполеону и сделаться незаменимыми при дворе новом[322].

На сей счет рассказывают такую историю: один из наполеоновских офицеров, свято хранивший традиции версальского этикета, доставив депешу первому консулу, поднес ее, прижимая большим пальцем к пуговице на своей шляпе. Бонапарт, весьма ревниво следивший за тем, чтобы подданные выказывали ему уважение, взял письмо, не выдав ни осуждения, ни удовлетворения. По тому почтительному виду, с которым офицер разыграл свою маленькую комедию, первый консул догадался, что в этой лести содержится нечто поучительное и полезное. Когда же выяснилось совершенно несомнительно, что этот церемониал в самом деле был в употреблении при дворе старинных французских королей, он ввел его в обиход при своем дворе, а дворянина, от которого о нем узнал, повысил в звании. Очень скоро армейские полковники начали брать пример со своего патрона-императора, так что в иных кавалерийских полках гусар не позволил бы себе поднести командиру письмо, да и вообще любой письменный приказ, не прижимая его шомполом к стволу своего карабина[323].

Как видно, колебания духа и характера нашей нации подвержены тем же законам равновесия, какие управляют колебаниями твердых тел. Расшитые золотом кафтаны и жеманная галантность двора Людовика XV породили карманьолы[324]и грубые речи безжалостных санкюлотов 1793 года. Не прошло и нескольких лет, как отвращение, вызванное этим чудовищным бесстыдством, заставило французов, как мы все помним, возвратиться к титулам, орденским лентам, расшитым фракам и толпам камергеров, так что Людовик XVIII по прибытии во Францию в 1814 году нашел монархическую мишуру подновленной и совершенно готовой к употреблению.

Быть может, лучше всего об этих резких перипетиях можно судить по тем пьесам, какие представлялись на театре в этих разные эпохи. В комедиях Дора, Мариво и Пуансине, которые игрались вплоть до 1791 года, персонажи разговаривают по-прежнему на приторном придворном языке. Но не прошло и двух лет, как в том самом Париже, где зрители млели от удовольствия, слушая пошлые речи аббатов и полковников, принятых в узком кругу, театры уже не представляли ничего кроме отвратительных драм вроде «Страшного суда над королями»[325].

После этих двух отклонений в противоположные стороны во время Директории общество вернулось в состояние относительного равновесия. Смешение всех классов общества и их непринужденное поведение в эпоху Консульства отражены очень точно в комедии-водевиле «Фаншон, мастерица играть на виоле». Бонапарт мало-помалу окружал себя настоящим двором, и уже шла речь о замене наградного оружия крестами. Именно в этих обстоятельствах и был представлен водевиль «Фаншон», где жаргон, на котором изъяснялись в будуарах при Людовике XV, был воспроизведен в утрированном виде, но с нескрываемым восхищением. То был урок учтивости и галантности, преподанный нации, и та восприняла его с энтузиазмом. Невозможно даже вообразить, в какой неизъяснимый восторг приводили людей той эпохи, еще не оправившихся от потрясений 1793 года, все галантные пошлости, какими сыплют в этой комедии аббат де Латеньян и некий полковник, притворяющийся обойщиком и в полном соответствии с новейшими идеалами равенства сватающийся к девушке, играющей на виоле[326].

Я не сомневаюсь, что пьеса эта, долгое время пользовавшаяся большим успехом, в немалой степени способствовала возрождению во Франции учтивых манер. То был переход ко временам Империи, когда и при монаршем дворе, и на театральной сцене люди брали за образец придворных Людовика XIV.

Чопорности имперского периода пришла на смену вместе с Реставрацией не знающая меры полу-галантная, полу-моральная утонченность, нашедшая себе очень точное выражение в пьесах, представлявшихся на сцене «Драматической гимназии» до самой революции 1830 года[327].

А затем это великое событие вновь потеснило забавлявших нас слащавых марионеток, и вдруг нашлись люди, которые, забыв о прошлом и пренебрегая будущим, сочли своим долгом ради упрочения победы держаться грубо и неприветливо, отрастить усы и бороду, курить табак едва ли не посередине гостиной[328], презирать женщин и высказывать свои взгляды исключительно в форме апофегм и приказаний.

Совершенно очевидно, что этим мелочным подражанием повадкам санкюлотов 1793 года мы обязаны мариводажу[329] и ханжеству эпохи Реставрации. Но в эту эпоху политический маятник отклонился в сторону не так сильно, как в царствование Людовика XVI, поэтому и санкюлоты нашего времени оказались куда менее грозными и менее отвратительными, чем во времена Робеспьера. Порой можно заметить, что они сами стыдятся собственной грубости, а в костюме и в речах у них заметно нечто кисло-сладкое, смесь суровости и элегантности, грубости и робости, по вине которой они держатся в свете весьма несмело. Французы от природы наделены тактом, и люди эти ощущают, что их деланое республиканское пуританство вовсе не подобает ни нашему времени, ни нашей нации.

Я никогда не забуду манерного, надутого болтуна, который незадолго до событий 5–6 июня 1832 года[330] говорил одной даме и мне: «Конечно, это великая, огромная жертва; но должна пролиться кровь; да, сударыня, должна пролиться кровь!» Сей отважный юноша – сам, впрочем, не способный ни на какую жестокость – был одет в коричневый редингот, сливающийся с его черным галстуком; речи эти он держал, грациозно облокотившись одной рукой на камин и легонько помахивая тонкой коричневой тросточкой, которую держал в другой руке, затянутой в белую перчатку. «Да, Бог свидетель! – повторял он, не меняя ни позы, ни выражения лица, – ради упрочения революции 1830 года нужно отрубить три или четыре сотни голов». «Мне больно об этом говорить, – продолжал он, с улыбкой глядя на собеседницу, смотревшую на него с ужасом, – но такова фатальная необходимость… необходимость в философическом смысле слова». И, упирая на эти слова, он по-прежнему улыбался. Что же до меня, я предчувствовал несчастья, которые произошли в Париже тремя днями позже, и меня приводила в трепет кровожадная учтивость, с какой меня предупреждали об участи, мне, возможно, грозившей. То была одна из форм учтивости 1832 года.

Впрочем, эта изысканная, даже элегантная грубость людей от шестнадцати до тридцати пяти лет порождена не только политическими событиями и политическими страстями. Ее возникновению в очень большой мере способствовали форма и природа тех ученых занятий, каким предавалось юношество в последние несколько лет. Важнейшая из дополнительных причин этого изъяна – почти исключительное пристрастие к изучению Средневековья[331]. В самом деле, во всех исторических и нравоописательных трудах, в литературных и художественных творениях этой эпохи на горстку редких добродетелей и немногочисленных красот приходится обилие пороков, преступлений и странностей, которые могут обладать притягательностью лишь в такие времена, как наше, когда юношество томится от разочарования и скуки.

Да, я твердо убежден, что именно скука побуждает наших юношей оживлять постылые будни с помощью подражаний давней эпохе, когда люди вели жизнь, полную волнений, тревог и опасностей. Именно скука заставляет наших юношей носить прически XIV столетия, отращивать бороды, прятать под жилетом кинжал, увешивать стену над постелью разнообразным оружием и мастерски владеть не только шпагой, но и кинжалом[332]. Именно скука, это не подлежит сомнению, служит причиной того, что в Париже, где все предусмотрено для охраны общественного порядка и свободы, молодые люди рассуждают о тиранах, страшатся рабства, льстят себя надеждой, что сбиры, рейтары или ландскнехты, расставленные вдоль улиц, схватят их и заточат в темницу или зарежут. Все это напоминает мне контрабандиста, который, наскучив однообразными беседами добрых людей, с которыми случай свел его за одним столом, не нашел ничего лучше, как, ради того чтобы взбодрить их и самому избавиться от подступавшей дремоты, выстрелить под столом из двух своих седельных пистолетов, заряженных пулями. Я не сомневаюсь, что среди юных, образованных жителей Парижа, принявших участие в бунте, немало таких, которые ввязались в бой исключительно от скуки.

Сегодня театр, точно так же, как при монархии, Терроре, Директории и Империи, приохочивает зрителей к господствующему вкусу, а господствует сегодня пристрастие к готическим странностям и жестокостям. Каждый вечер там раскрывают тайны общества дерзкого и безжалостного; грубость нравов там изображается привлекательной, порок – забавным, а сочувствие вызывают только преступления. Наши скучающие и разочарованные юноши нуждаются в литературной пище очень легкой и нежной, а между тем театр питает их ум и сердце отвратительными ужасами. Он пьянит их запахом преступлений; он вкладывает в их души силу, не имеющую цели, отвагу, не находящую противника, избыток гнева и энергии, заставляющий жаловаться, стенать и, наконец, обрушиваться на первого встречного; и все это в точности по методу контрабандиста – чтобы развеять скуку.

Во Франции, где страсти сильные и продолжительные чрезвычайно редки, скука и тщеславие порождают невообразимое множество причуд и даже пороков. В результате самые значительные политические потрясения, самые серьезные идеи, самые величественные революции несут на себе отпечаток легкомыслия людей, к ним причастных, и принимают формы самые наивные и самые непрочные. Во время первой революции все памятники возводились из гипса и картона, а те, кто готовились отдать свою жизнь сначала за конституционного монарха, а затем за республику, первым делом спешили обзавестись особым костюмом. После революции 1830 года то же ребячество повторилось вновь, и каждый из наших юных республиканцев, так сильно желающих выделиться на общем фоне странным нарядом, напоминает волка, одетого пастухом, из басни Лафонтена:

Готов был написать на шляпе он своей:

Я здешних стад пастух, овец пасу, ей-ей[333].

Не знаю, не слишком ли далеко я захожу в своих выводах, но в фанфаронах 1791 года, в санкюлотах года 1793-го, в мюскаденах времени Директории, в имперских камергерах, в пуританах эпохи Реставрации и республиканцах 1832 года мне видится один и тот же вечный, хотя и подверженный некоторым изменениям, тип французского маркиза[334]; эти щеголи, остроумцы и модники, эти любезные повесы со времени Фронды до царствования Людовика XV были, в зависимости от своих склонностей, дерзкими бретерами или дамскими угодниками, они могли сыпать остротами или плевать в колодец, чтобы смотреть на круги, образующиеся на воде, но все они сохраняли привычку одеваться, говорить и действовать не так, как все, и нападать на ночную стражу – лишь бы развеять скуку.

Характеристическая черта, общая для всех потомков маркиза, – это неучтивое и грубое обхождение со всеми, кто не принадлежит к их касте. Демократическим аристократиям свойственны спесь и потребность постоянно выказывать свое превосходство, отчего маркизы-республиканцы бесконечно более обидчивы, нежели маркизы-дворяне. Забавно видеть, как эти люди, которые бредят равенством и его проповедуют, приближают к себе или с презрением отталкивают от себя собеседников в зависимости от того, насколько полно те разделяют их убеждения. Во все эпохи народные корифеи, республиканские аристократы держались бесконечно более надменно, более неприступно, нежели знать монархическая. Как правило, в них столько же гордыни, но куда меньше учтивости. Между тем во Франции учтивость есть черта естественная, отчего и было сказано справедливо и остроумно, что у французов убеждения республиканские, но нравы монархические.

Именно из‐за этого смешения противоположных склонностей потерпели неудачу предприятия всех тех, кто до сей поры пытался насадить во Франции республиканизм. Еще и сегодня они образуют секту малочисленную, которая только и делает, что оскорбляет и оскорбляется, потому что нигде не может найти себе места, а ее так называемое прямодушие, которое на самом деле есть не что иное, как неучтивость, а порой и просто грубость, не может ужиться ни с нашими установлениями, ни с тем, что осталось у нас от наших старинных религиозных, моральных и политических обыкновений.

Отсюда проистекают у всех этих сектантов, кто еще сохранил какую-то энергию, смутная тоска и разочарование, смешанное с гордыней и гневом, а под влиянием этих чувств совершают они тысячу нелепых поступков. Они одеваются не так, как все, они курят до одури, а когда представляется случай, примыкают к бунтовщикам.

Развлечения эти, зачастую вовсе не безобидные, в сущности не что иное, как смешное следование моде. Но, быть может, мы вправе сделать этим юношам, которые до революции 1830 года слыли столь благонравными и столь прилежными и которые внезапно сделались безжалостными насмешниками, неблагодарными гонителями всех предшествующих поколений, упрек более серьезный. Грешить неуважением к собственным отцам – больше, чем неучтивость; впрочем, это выходит за рамки моего очерка.

Во Франции сегодня детям и подросткам дают чересчур много воли. Есть один персонаж, за последние несколько лет, как ни странно, сделавшийся значительной особой и благодаря роли, какую он сыграл, и благодаря слишком поэтическим портретам, какие с него написали. Это парижский мальчишка, гамен. Не имеющий ни прошлого, ни будущего, ни занятий, ни потребностей, но жаждущий новизны и движимый ребяческой дерзостью и жестокостью, гамен проникает повсюду, расталкивая всех, кто ему противится. Вечно глумливый, заносчивый, а порой и опасный, он не боится ни пушек, ни законов, ни родителей, ни самого Господа, даже если в него верит. Гамен в семействе маркизов стоит особняком: это демократический Людовик XIV, Наполеон от демократии, который, в упоении от своей непомерной независимости, восклицает: «Свобода, равенство, республика – это я!» Поэтому сегодня гамену кадят, как прежде кадили Людовику XIV и императору, ведь человеку, кажется, на роду написано бояться того, что его восхищает, равно как и восхищаться тем, что его страшит[335].

В ту пору, когда подростки получали религиозное образование, их заботило прежде всего равенство духовное. В ту пору они вверяли себя божественному правосудию и верили, что, поскольку небеса безграничны, а души, которым отпустили грехи, совершенно вольны, всякий при необходимости найдет себе место в вечности. Сегодня же, когда все надежды связываются исключительно с благами земными; сегодня, когда под солнцем так мало места, а желающих погреться в его лучах так много, все толкаются, ссорятся, оскорбляют и даже убивают друг друга, чтобы отвоевать, защитить и сохранить свою собственность. Одна из характеристических черт нашей эпохи заключается в том, что эти приземленные страсти, которые прежде мучили лишь зрелых мужей, ныне завладевают студентами, учениками коллежей, школьниками, даже гаменом, который, всецело посвятив себя борьбе за земные блага и права, отвергает, вослед всем остальным, благодетельные дары воспитания религиозного, морального и поэтического.

В таком случае стоит ли удивляться, что наше бедное юношество столь беспокойно, угрюмо и так быстро теряет иллюзии? Увы, только что я сурово бранил его, а теперь жалею. Остаться без надежд в двадцать лет! Презирать то, чего желаешь, и одновременно добиваться того же! Не иметь в качестве предела мечтаний ничего лучше, чем должность префекта, звание депутата или портфель министра; для юного сердца, для расцветающей души, которой земля обычно кажется слишком тесной, а небо недостаточно просторным, – как это печально!

Именно это сугубо материальное будущее поселяет в душах наших молодых людей раннее отвращение к жизни, которое для них столь мучительно; поэтому тот, кто знает истинную причину их изъянов, остережется их осуждать. С нашим юношеством следует обходиться как с больным, который из‐за расстроенных нервов то проливает слезы, то предается фантазиям, то приходит в ярость.

Скука и тщеславие – вот источники этого недуга. Скука рождается оттого, что в детстве душа и тело не заняты одновременно; тщеславие разгорается оттого, что мы постоянно заблуждаемся относительно наших способностей.

Открытие школ для малолетних детей, суровый надзор за подростками из неимущих классов, пользующимися вне дома чересчур большой независимостью, и восстановление более суровой дисциплины и более серьезного изучения наук в учебных заведениях всех сортов – вот, по нашему мнению, самые неотложные и самые действенные меры, какие следует принять, чтобы остановить в зародыше тот недуг, который поселяет в юных сердцах скуку, уныние, равнодушие, а следственно, эгоизм и неучтивость.

Добавлю, что я не из тех людей, которые критикуют ради удовольствия говорить или писать. Если недуг кажется мне неизлечимым, я о нем не говорю. Что же касается неучтивости, царящей среди молодых людей в 1832 году, я не боюсь изобразить все ее странные проявления и гибельные последствия, потому что она не что иное, как мода, порожденная скукой, в массе же своей французы любого звания и достатка, если они имеют постоянное занятие и обязаны кормить семью, ведут себя учтиво и ежедневно совершенствуют это искусство в себе самих и в людях, их окружающих. Итак, я хотел напомнить только одно: неучтивость порождается эгоизмом, а эгоизм есть порок, гибельный для всякого общества.

Я с тем большей легкостью осмелился высказать эту истину и изобразить смешные черты, изъяны и заблуждения юношества в 1832 году, что сегодня, когда от следующего года прошла всего половина, почти все эти фантастические литературные и политические сумасбродства до такой степени утратили власть над умами, что очень скоро от них, пожалуй, не останется никаких следов, способных подтвердить справедливость моих наблюдений.

О ПОЭТИКЕ ПУТЕШЕСТВИЙ И СЕВИЛЬЕ В 1831 ГОДУ

«ИСПАНИЯ ПРИ ФЕРДИНАНДЕ VII» АСТОЛЬФА ДЕ КЮСТИНА

У предлагаемого материала две цели; первая очевидная – предстать в сборнике, посвященном юбилею Всеволода Евгеньевича Багно, «в чем-то испанском». Вторая чуть менее очевидная, но в общем тоже лежащая на поверхности: напомнить русскоязычным читателям, что французский писатель Астольф де Кюстин (1790–1857), хоть и известен в России, да, пожалуй, и во всем мире прежде всего благодаря своей «России в 1839 году» (1843), оставил и другие любопытные сочинения, в частности, выпустил две книги путевых заметок, из которых первая (1830) была посвящена Швейцарии, Италии и Англии, а вторая (1838) – Испании. В 2007 году я перевела несколько фрагментов из книги об Англии и закончила вступительную заметку к этому переводу словами: «о чем бы ни писал Кюстин: о светской жизни или о природе, о промышленности или о религии – он всегда остается умным, хотя порой и весьма привередливым наблюдателем, к чьим суждениям стоит прислушаться» [Кюстин 2007: 220].

Оценка эта в той же степени подходит и к книге «Испания при Фердинанде VII» – столь же пространной (четыре толстых тома), что и «Россия в 1839 году», и построенной тоже в форме писем. В «Испании» так же ярко, как и в других путевых заметках Кюстина, выразилась его манера: описания «с натуры», полные мелких бытовых, точно подмеченных деталей, он сочетает с историко-религиозно-философскими рассуждениями, которые зачастую противоречат одно другому, причем автор это сознает, подчеркивает и даже причисляет такой способ изложения к своим достоинствам.

Книга Кюстина об Испании вышла в 1838 году (тома 1–2 объявлены в Bibliographie de la France 3 февраля, тома 3–4 – 12 мая), а путешествовал он по этой стране в марте – августе 1831 года (от Байонны через Бургос, Мадрид, Толедо, Кордову, Севилью, Кадис, Гибралтар и Танжер он добрался до Гренады, а оттуда двинулся в обратный путь). В предисловии Кюстин объясняет семилетнюю паузу между поездкой и книгой с поражающей, хотя, пожалуй, не лишенной кокетства откровенностью:

Письма эти были написаны шесть лет назад. Сказать, что именно помешало мне до сего дня выдать их в свет, – значит сделать признание, болезненное для самолюбия; однако мы стыдимся порока лишь до тех пор, пока питаем надежду от него избавиться. Лишь только мы убеждаемся, что неисправимы, как возводим порок в систему, и самолюбие получает наконец возможность гордиться недугом, который разум не смог исцелить. Итак, я имею бесстыдство объявить, что потерял шесть лет из‐за лени [Custine 1838: 1, 3; далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и страницы].

Признание смелое, но не вполне правдивое: на самом деле Кюстин довольно быстро записал свои впечатления, но в 1833 году король Фердинанд VII умер, в Испании началась гражданская война за престол, обстоятельства изменились, и это по видимости лишило книгу актуальности. Поэтому, когда Кюстин все-таки стал готовить ее к изданию, он специально подчеркнул в названии, что описывает мир, ушедший в прошлое: не просто «Испания», но «Испания при Фердинанде VII».

Если верить той «поэтике путевых заметок», которую Кюстин изложил в первом письме своей книги, служащем фактическим предисловием к ней[336], главной задачей писателя-путешественника он считал сохранение на бумаге непосредственных впечатлений и увиденных деталей:

Долг каждого путешественника, который хочет писать, – дать самое яркое, самое живое, а следовательно, самое точное представление о том, что характерно для увиденного им народа и края. Путешественник – прежде всего художник, из всех пишущих он в наименьшей степени автор; примерно такое же потрясение, какое увиденные сцены произвели на него самого, он обязан вызвать в уме читателя с помощью нарисованных им живописных картин. Основа путевых заметок – разнообразие; идеальная цель художника – разнообразие без сумятицы.

Есть много способов составить справедливое понятие о стране, но наиболее верный – проехаться по ней самому. Поездка, даже самая быстрая, всегда больше откроет человеку, у которого есть глаза, чем чтение множества старых и новых книг. Стараться узнать места и людей, не видавши их, – все равно что читать стихи в переводах[337].

Поэтому из путевых заметок лучшими будут те, где в наибольшей степени отразится непосредственное влияние предметов и лиц: но такие книги если и встречаются, то крайне редко. Не всякий человек, даже одаренный великим талантом, способен преуспеть в создании подобных пристрастных описаний. Чем более непосредственными будут впечатления, тем более явственно обнажатся противоречия между ними. В собрании рассказов о неожиданных приключениях и беспричинных ощущениях помочь читателю примириться с неприглаженной правдой способен только от природы тонкий вкус, только гибкий слог.

Недостаточно рассказывать о том, что видишь, нужно еще уметь видеть вещи с интересной стороны. Итак, искренность есть достоинство, необходимое путешественнику, но оно не заменяет ему всех прочих. <…> Прежде искусство писателя состояло в том, чтобы все привести в равновесие, все смягчить, заменить преувеличения восторженного воображения прекрасной книжной гармонией. Этот метод приелся и наскучил; теперь стараются сообщать в рассказах голую правду, но редко в том успевают. Условленные описания были чересчур удобны для художников; теперь нужно казаться безыскусным, а для этого требуется гораздо больше искусности. Читатели столь опытные и столь недружелюбные, каковы нынешние, сочтут самым совершенным писателем того, кто лучше других скроет свое мастерство.

Но, вступив на этот путь, как избежать беспорядка; как, то и дело удивляя читателя новыми картинами, не утомить его постоянной сменой точек зрения и не смутить авторскими сомнениями?

С помощью главной мысли, идеи, которую вы невольно, безотчетно будете применять ко всему! Идея эта станет нитью, которая свяжет меж собою все остальные мысли и проведет вас сквозь хаос противоречивейших ваших впечатлений. Благодаря ей сокровенные переживания и раздумья окажутся тесно переплетены с описаниями и предстанут их естественным следствием. В результате путешествие возродится под пером повествователя, а читатель сможет жить жизнью путешественника. Это – способ помочь делу, но, следует признать, это же может его погубить.

Есть ли что-нибудь более противное простодушию художника, чем навязчивая идея? Она ведет к духу системы, а он есть не что иное, как дух партий в литературе. Ничто так не искажает рассказ простого путешественника, чей ум обязан быть говорящим зеркалом. Ведь зеркало не выбирает.

Итак, путешественник-писатель должен, на мой взгляд, пройти между двух рифов: с одной стороны, ему грозит опасность утонуть в смутности, которая все обесцвечивает, с другой – опасность запутаться во лжи, которая все убивает: нет увлекательности без правды, но нет стиля, а следственно, нет жизни без порядка (1, 83–86).

И далее Кюстин признается, что эта идея, которая его неотступно преследует,

есть не что иное, как равнодушие в сфере политической. Что за дерзость – признаться в этом в век столь нетерпимый, как наш! Но разве я виноват в том, что все прочитанное мною об Испании, все, что я слышал от путешественников, возвратившихся из этой страны, укрепляет меня в мысли, что есть породы людей, которым суждено жить счастливо при тех установлениях, которые привели бы в отчаяние других?

Если поверить людям чистосердечным и осведомленным, испанский народ сегодня, возможно, счастливейший в Европе[338]. Гранды тревожатся; кое-какие представители среднего класса страдают, но преимущественно от мысли, что свет разглядывает их и презирает, хотя это не более чем плод их воображения; зато народ, истинный народ, иными словами, большинство, чувствует себя свободным, гордым и довольным.

Эта прихоть нации, которая находит свое счастье в том, что составило бы наше несчастье, разрушает многие теории и заставляет меня продвинуться очень далеко по пути политического скептицизма. «Это установление хорошо, хорошо и противоположное». Как я ни старайся, именно эта идея будет преследовать меня повсюду. Чувства мои велят мне ее прогнать, потому что она разлучает меня с моим отечеством, где вот уже больше полувека все только и делают, что высказывают непререкаемые суждения насчет искусства управлять, но она покоряет мой разум, и поэтому я разделяю ее совершенно сознательно. <…> Это не значит, что я возвращаюсь из путешествий с желанием насадить у нас установления иностранные; но зато и иностранцам я не желаю навязывать установления, принятые у нас: в отношении пропаганды человеческая точка зрения всегда кажется мне слишком ограниченной; я восхищаюсь только непререкаемой, но молчаливой проповедью Провидения!.. (1, 87–88, 90).

Из приведенного фрагмента видно, что на словах Кюстин всячески отказывается от любых претензий на политическое высказывание. Однако на самом деле его путешествие в Испанию (точно так же, как предыдущее путешествие в Англию и как последующее в Россию) – путешествие идеологическое. Кюстин называл себя «неисправимым путешественником [Tarn 1985: 67], а Бальзак, сообщая ему свои впечатления от книги об Испании, назвал его «путешественником по преимуществу» [Balzac 1960–1969: 3, 426]. Однако в путешествия Кюстина всегда влекла не только жажда новых впечатлений, но и тяга к своего рода политическим экспериментам.

В «Записках и путешествиях» он рисует в качестве идеала «шотландский миф» (построенный прежде всего на литературных источниках: Оссиане и Вальтере Скотте), которому противопоставляет ненавистную Англию – страну материального комфорта, исключительного попечения о физическом благополучии, прагматизма, стандартизации, лицемерия (см.: [Dupont 2005: 307–319; Кюстин 2007]). «Нужно исследовать Италию, чтобы узнать, чем был род человеческий; нужно увидеть Англию, чтобы предсказать, чем он станет», – пишет он. Последнее замечание особенно важно; если младший современник Кюстина Алексис де Токвиль в своей «Демократии в Америке» (1835) описал Америку как общество абсолютной демократии, к которой неотвратимо движется человеческий род, то Кюстин сходным образом описывает Англию как общество «стереотипной» индустриальной цивилизации, которая в будущем станет уделом всего человечества. Обоим авторам нарисованная ими перспектива представляется отнюдь не радостной и не желанной, но, к несчастью, неизбежной.

В Англии Кюстин убедился в справедливости своего скептицизма по отношению к конституционному строю. Несмотря на декларации о нежелании интересоваться политикой, в Испанию он отправился не только и не столько за экзотическими красотами, сколько чтобы найти политическое «противоядие» от июльской Франции, которая его, убежденного легитимиста и противника конституционных режимов, решительно не устраивала. В предисловии он признается, что надеялся найти в Испании «забытую нами историю, потерянную нами религию, презираемую нами феерию» (1, 64). И в этом смысле Испания (в отличие от России десятилетием позже) его не разочаровала. Он увидел там то, что хотел: страну, непохожую на «цивилизованную» Европу, «полуварварскую»[339] и ничуть от этого не страдающую, страну, где, несмотря на произвол королевской власти, люди счастливы и не нуждаются в заемных политических реформах:

Большинство жителей Испании живут в совершенном спокойствии и в самом полном неведении того, что происходит за пределами этой страны. То, что волнует Париж, так же чуждо севильскому буржуа, как и жителю Марокко. Дошло до того, что со времени моего отъезда из Мадрида я не смог узнать, воюет ли Франция с кем-либо или живет со всеми в мире. Мое французское сердце негодует и тревожится; но я понимаю, что степенные и надменные испанцы остаются безразличными к следствиям наших политических страстей (2, 338).

Кюстин, впрочем, не слеп, и нельзя сказать, что он не замечает негативных сторон испанской действительности при Фердинанде VII: казней либералов, политических убийств, доносов. Более того, он весьма проницательно критикует непредусмотрительную политику короля:

По воле рока, который, кажется, преследует все, чему суждено погибнуть, старые правительства вместо того, чтобы принять симптомы мятежа за то, чем они в самом деле являются, а именно за предупреждения, замечают изъяны только у своих противников: в результате вместо того, чтобы бороться с продажностью собственных служителей, вместо того, чтобы, осознав причину опасности, перемениться самим, они полагают, что, отсрочив день битвы, обеспечили свою безопасность. И если бы еще они с толком использовали выигранное время!.. Но они заняты не искоренением поводов к мятежу, а высылкой мятежников; к чему же это приводит? Изгнанники, несмотря на самую бдительную полицию, неизменно находят способы сообщаться с родиной; более того, рано или поздно они либо тайно, либо вследствие какой-либо политической сделки вернутся на родину, изгнание же только укрепит их в прежних убеждениях и доктринах, противных порядку вещей, господствующему в их стране. Пусть даже правительство в своей мстительности дойдет до того, что станет умерщвлять изгнанников в чужих краях, не поможет и это: ведь у казненных останутся дети, которые, когда наконец получат разрешение возвратиться на родину своих отцов, довершат дело ненависти и разрушения (2, 325–326)[340].

Во многих местах книги факты, сообщаемые Кюстином, противоречат его же собственной идее представить Испанию при Фердинанде VII страной идеальной и совершенно счастливой. Однако противоречий своих Кюстин, как уже было сказано, вовсе не стыдился; в публикуемом ниже письме из Севильи он даже утверждает, что адресат, Софи Гэ, должна считать наличие их в тексте свидетельством откровенности, а значит – комплиментом[341]. А желание видеть скорее светлое, чем темное, чаще всего берет верх. Более того, порой Кюстин описывает с восхищением те черты испанской жизни, которые затем, в России, будут вызывать у него ужас и негодование. Например, отсутствие гласности и публичного обсуждения политической ситуации в Испании вызывает у Кюстина одобрение:

В нашей стране восторжествовавшей гласности правда сделалась такой редкостью, что ложь, кажется, превратилась в одну из прерогатив свободы. Скажу честно, не знаю, меньше ли благоприятствует точному исследованию фактов молчание, царящее при правлениях абсолютных, нежели борьба масок, составляющая жизнь правлений конституционных (2, 339–340).

Но то же самое всеобщее молчание в России Кюстин описывает с ужасом и отвращением:

Здесь действуют и дышат лишь с разрешения императора или по его приказу, поэтому все здесь мрачны и скованны; молчание правит жизнью и парализует ее. <…> все, кто родились в России или желают здесь жить, дают себе слово молчать обо всем, что видят; здесь никто ни о чем не говорит, и, однако же, все всё знают: должно быть, тайные беседы здесь бесконечно увлекательны, но кто их себе позволяет? Размышлять, исследовать – значит навлекать на себя подозрения [Кюстин 2020: 152, 177–178].

Сходным образом равенство, царящее в севильских салонах и вообще в испанской повседневности, вызывает у Кюстина одобрение и восхищение: Коррида объединяет, «хотя бы на несколько мгновений», все население Испании; на время представления страна «превращается в республику, во главе которой становится самый проворный из людей»; «испанцы мало интересуются политическими теориями, но на практике они наслаждаются практическим равенством, которое, возможно, существует у них одних. Равенство это распространяется не только на отношения между отдельными членами общества, оно сказывается даже в жизни государственной» (3, 17–18). Однако в «России в 1839 году» равенство в послушании абсолютному владыке описывается с отвращением и негодованием.

Вообще сопоставление книг Кюстина об Испании и России делает яснее некоторые причины того разочарования, которое постигло писателя в России: в Испании, несмотря на весь произвол и всю жестокость властей, французский путешественник нашел народ по-настоящему архаический и экзотический, увидел тот национальный колорит, за который так ценили Испанию его соотечественники и современники; в России он мечтал обрести сходную национальную архаику и экзотику, а обрел – в городских гостиных – читательниц французской литературы, внешне цивилизованных, а по сути лживых и лицемерных (такими, во всяком случае, он их увидел).

В принципе этот идеологизирующий подход к испанскому материалу не был исключительной принадлежностью кюстиновских заметок; но наблюдениям исследователей, французы эпохи Реставрации и Июльской монархии, как правило, никогда не изображали Испанию идеологически нейтрально и, в зависимости от своих убеждений, либо рисовали ее черными красками как царство жестокости и деспотизма (если автор придерживался либеральных убеждений и продолжал традиции просветителей XVIII века), либо описывали с восхищением как страну христианскую и рыцарственную (если автор исповедовал убеждения консервативные) [Liechtenhan 1990: 86–87].

Однако своеобразие кюстиновского подхода состоит в том, что его нельзя исчерпать однотонным определением, и не только потому, что писатель оговаривает свое право на противоречия и широко им пользуется, но и благодаря хронологическому разрыву между самим путешествием и публикацией его описания. За это время выяснилось, что та Испания, которую, несмотря на все издержки и изъяны, можно было принять за страну некоего патриархального идеала, – не более чем мираж, который рассеялся в результате гражданской войны между ультрароялистскими сторонниками дона Карлоса и либералами, поддерживавшими королеву Кристину. Кюстин пишет об этом крушении идеала как в предисловии к книге, так и в некоторых примечаниях. В предисловии он, в частности, перечисляет факты, в которых можно было усмотреть симптомы надвигающейся катастрофы, а потом признается:

Однако, повторяю, я был далек от мысли, что дело пойдет так быстро, что возмездие окажется столь неотвратимым, разрушение столь полным, метаморфоза столь стремительной! Я видел страну, полностью покорную монахам, народ, коленопреклоненный перед священниками, Средневековье, ожившее в большой нации девятнадцатого века: мог ли я подумать, что это столь серьезное зрелище было не более чем маскарадом, исторической шуткой, которая вот-вот окончится, как оканчиваются игры? Кто мог предугадать, что эти явные владыки королевства, эти всемогущие священники были не более чем призраками, сгинувшими от одного дуновения? Кто мог подумать, что даже проявления веры в народе были обманом, а молитвы – пустыми знаками, лишенными смысла? Я не хотел допустить, что эта страна, которая в ту пору казалась мне последним оплотом католицизма, на деле была землей химер, рутины, лжи (1, 72–73).

А в примечании к процитированному выше пассажу о равенстве уточняет:

Мы не устанем повторять, что эти строки описывают старую Испанию, какой она была в последние мгновения своей жизни и какой никто больше ее не увидит; если автор порой предчувствовал нынешний кризис, гораздо чаще он обольщался иллюзиями относительно силы и долговечности порядка вещей, представшего его взору; факты, которые он успел собрать во время стремительного путешествия, были слишком малочисленны, и это не позволило ему понять, как близко падение этого старинного здания (3, 18).

Это расхождение между двумя Испаниями – той, которую автор видел или хотел увидеть, и то, какой она оказалась на деле после смерти Фердинанда VII, – придает книге Кюстина трагизм, свойственный путевым заметкам далеко не всегда (сходным образом особенность книги Кюстина о России – в том, что автор начинает ее, будучи сторонником абсолютной монархии, а заканчивает, став сторонником монархии конституционной, и эта трансформация – в данном случае не страны, а автора – также сообщает книге дополнительную глубину).

Чтобы дать представление о кюстиновской «Испании», я включила в данную публикацию два отрывка из книги. Оба посвящены Севилье. Первый – это переведенное полностью письмо двадцать девятое, адресованное приятельнице Кюстина и его многолетней корреспондентке романистке Софи Гэ (урожд. Нишо де Ла Валетт, 1776–1852)[342]. Оно было впервые опубликовано под рубрикой «Путешествия. Записки космополита» в газете «Пресса» 6 июля 1836 года, а затем практически без изменений, только с переменой номера с 26 на 29, вошло в книгу. Адресат женского пола в данном случае вполне соответствует тематике письма, посвященного преимущественно севильской светской жизни и дамским модам. Второй отрывок – фрагмент письма тридцать пятого, адресованного приятелю Кюстина Эжену де Бреза; он посвящен трагикомическому отъезду Кюстина из Севильи. Именно об этом фрагменте Бальзак, вообще чрезвычайно высоко оценивший в письме к Кюстину от августа 1838 года его книгу, написал: «Вы превосходно умеете передать свои впечатления, из‐за вашего отъезда из Севильи у меня остыл обед, я непременно хотел узнать, чем все кончится» [Balzac 1960–1969: 3, 426]. Здесь столько же деталей испанской жизни и испанского национального характера, сколько и психологических подробностей, рисующих портрет самого автора – в полном соответствии с указанием из письма первого: «Недостаточно изобразить страну такой, какой она предстает глазам всех; рядом с осязаемым миром следует изобразить человека, живого, мыслящего индивида, который описывает характеристические черты вещей через призму впечатлений, ими производимых» (1, 92–93).

Если Софи Гэ и Эжен де Бреза были реальными адресатами писем Кюстина (и не только из Испании), обращение к другим, гораздо более знаменитым адресатам кюстиновских писем об Испании – Виктору Гюго, Альфонсу де Ламартину, Шарлю Нодье, Генриху Гейне – носило скорее фиктивный характер и служило просто знаком уважения к прославленному автору; например, письмо 16‐е из Толедо, датированное 26 апреля 1831 года, адресовано Ламартину, но тот был не в курсе этого обращения, и Кюстин лишь 7 октября 1837 года просил Софи Гэ получить у поэта позволение обозначить его в книге как адресата. Зато содержание писем зачастую соответствует характеру адресата: в письме к художнику Луи Буланже речь идет преимущественно о живописи, Виктору Гюго, стороннику изображения в искусстве не только прекрасного, но и уродливого, адресовано письмо о корриде, а к Гейне обращено письмо с критикой «республиканской мифологии», которое, как надеется Кюстин, станет благодаря имени адресата известно в Германии («Ваше имя заставит немцев прочесть то, что пройдет незамеченным в Париже» – 3, 262).

В специальной статье, посвященной изображению Севильи в литературе французского романтизма [Aymes 2003: 253–284][343], приведена библиография, из которой видно, что до Кюстина во Франции первой половины XIX века о Севилье подробно писал только Эдуард Маньен, автор трехтомных «Поездок по Испании» (1836–1838), где есть много исторических экскурсов, описаний памятников архитектуры и рассказов о корриде, но подробного рассказа о времяпровождении севильцев на променадах и о башмачках севильских женщин там не найдешь. Известно письмо Кюстина к герцогине д’Абрантес, которое публикатор датирует ноябрем 1835 года; в нем Кюстин признается: «Я много и даже чересчур много пользуюсь вашими заметками о Севилье. Город этот, что бы вы ни говорили, для меня в Испании самый лучший, и я с большим удовольствием занимаюсь его описанием» [Jeune 1958: 179]. Между тем к 1835 году герцогиня описала Севилью лишь в новеллах «Эрнандес» (Revue de Paris. 1833. T. 46, 48) и «Севильский бандит» (1835) [Abrantès 1835], однако ни в них, ни в сочинениях, напечатанных позже[344], нет тех деталей севильской жизни и севильского быта, которые запечатлены в «Испании при Фердинанде VII». Впрочем, у Кюстина с герцогиней был как раз в это время своего рода эпистолярный роман, благодаря которому, как я показала в другом месте, герцогиня воспользовалась при сочинении своих мемуаров устными рассказами Кюстина о судьбе его матери во время Революции [Мильчина 2011: 282–283]. Поэтому можно предположить и обратный обмен информацией, а именно, что герцогиня познакомила Кюстина со своими неопубликованными заметками о Севилье[345].

Что же касается следов чтения книги Кюстина авторами, которые писали об Испании после него, в одной из самых знаменитых книг о путешествии в Испанию, вышедшей после Кюстина, «Tra los montes» Теофиля Готье (1843), в главе о Севилье мы находим и подробное описание севильских дамских башмачков, включая сравнение с китайской пыточной обувью, и описание променада под названием Кристина[346]. Еще один автор, на сей раз русский, чье знакомство с книгой Кюстина не подлежит сомнению, – Василий Петрович Боткин. Комментаторы «Писем об Испании» указали только на тот факт, что «один путешественник, видевший Испанию в 1831 году», из которого Боткин приводит пространную цитату о переменах, происшедших в Испании после смерти Фердинанда VII, – не кто иной, как Кюстин [Боткин 1976: 82, 325], но в боткинском описании Севильи есть еще несколько пассажей, прямо восходящих к Кюстину: рассказ об особом характере севильской и вообще испанской учтивости; рассуждение о «породе» андалузок и их маленьких ножках в крохотных башмачках; похвалы необразованности андалузок; в последнем случае у Боткина слова «остроумное невежество» – прямая цитата из Кюстина, который пишет об «ignorance spirituelle»[347].

Астольф де Кюстин

Испания при Фердинанде VII

Письмо двадцать девятое

Госпоже Гэ

Севилья, 11 мая 1831 года

Я немного свыкся с тоном севильских женщин; все, что есть в их манерах неожиданного, я бы даже сказал резкого, кажется мне плодом первобытной прямоты. В их обществе я нахожу ту благожелательность, которая все заменяет и все восполняет, особливо для человека, приехавшего из Парижа; вдобавок дамы эти не лишены ни тонкости, ни природного ума. Есть одно выражение, которые мы употребляем, лишь когда речь идет о животных, меж тем мне всегда хочется применить его к человеческому роду. Об отборном животном говорят: В нем есть порода. Но и среди людей встречаются такие, в которых есть порода, они напоминают дикого зверя, оленя, газель. Эта мысль часто приходит в голову при виде жительниц Андалузии[348]… Андалузия! Это слово хочется повторять бесконечно!.. Точно так же бесконечно хочется странствовать по волшебному краю, который носит это название. Счастлив путешественник, прибывший в Испанию!.. Поэзия сама ищет встречи с ним, хотя он, возможно, искал всего-навсего разнообразия, движения. Если он легкомыслен, Испания сделает его серьезным, задумчивым помимо воли… Да, задумчивым, или, скорее, думающим: не смею сказать «мыслителем», ибо сей путешественник – не кто иной, как я сам. Как бы там ни было, сегодня я предаюсь размышлениям… Двадцать лет назад я бы предавался мечтам… но, пожалуй, мысли мои позабавят вас больше, чем могли бы позабавить мои мечты. Во всем, за исключением любви, юность хороша только для самой себя.

В Севилье нет того, что мы называем обществом, но есть улицы, которые куда занимательнее любого салона. А в домах есть то, что здесь именуют patio. Именно посреди этого элегантного портика, на свежем воздухе, ежедневно собираются небольшие кружки: музыка, цветы, звезды на высоком южном небе, которые здесь красивее, чем в любом другом краю, – вот что сопутствует всем tertulia[349]. Эти семейные собрания, к которым порой присоединяются близкие друзья дома или знатные иностранцы, обладают очарованием, понятным лишь тем, кто видит в салоне место отдохновения, а не арену для борьбы самолюбий.

Хотя иностранцы, а особенно французы, нынче не в чести – не у испанского народа, а у испанского правительства, – английский и французский консулы познакомили нас здесь с несколькими особами, чье общество способно развеять немало предрассудков. Я обрел здесь то, что, как мне всегда казалось, составляет прелесть народов, населяющих юг Европы, – тон превосходный, но не исключающий величайшей простоты в обхождении. Как далеко до этого благородного, достойного, разумного спокойствия гримасам иных жителей Севера, их мукам тщеславия, их жеманным церемониям, которые они принимают за изысканность хорошего тона, тогда как на самом деле все это не что иное, как недостаток здравомыслия, ущемленное самолюбие, неопрятность ума: отсюда титулы, которые они выставляют напоказ, знаки отличия и прерогативы, которыми они похваляются, сколь бы смешными они ни были… Ничего подобного не встретишь у народов Юга, хранителей истинной учтивости.

Турок и всех жителей Востока, а также греков природа не создала особенно учтивыми, а потому преимущество итальянцев и испанцев в этом отношении я объясняю влиянием католической религии. Правда, религии Востока зиждутся, так же как и наша, на покорности и авторитете, тогда как религии Севера и Запада основываются на духе исследования и независимости, который, судя по всему, делает людей очень гордыми, но не слишком общежительными, ибо не объединяет их, а разъединяет. Однако я настаиваю на своей мысли и повторяю, что именно католицизм с его уважением к мощной государственной власти, его покорностью силе, которую он узаконивает своей верой и своей привычкой к сосредоточенным размышлениям, располагает умы к истинной учтивости, которая есть не что иное, как искусство без усилий предоставлять каждому то, что общество обязано ему предоставить. Ни разу в жизни не встречал я монаха или монахиню дурного тона: дурной тон заключается не обязательно в произнесении непристойных слов; гораздо чаще он состоит в способах их избегать… Хорошие или дурные манеры зависят прежде всего от чистоты или нечистоты мыслей. В том, что именуют хорошим тоном, гораздо меньше условности, чем полагают люди, чей вкус дурен. Хороший тон для обыденной жизни – то же, что стиль для литературных сочинений: выражение самое наивное и самое невольное всех главных свойств и обыкновенного расположения души.

В здешних салонах царит учтивость, зиждущаяся на самом абсолютном равенстве. Об этом равенстве не объявляют словами, которые ничего не значат, если рождаются по принуждению: оно ощущается само собой благодаря отсутствию любых оскорбительных мыслей, любых деланых или ребяческих комплиментов; простота общего тона служит для каждого залогом доброжелательного покровительства со стороны всех остальных[350]. Собрание особ, подчиняющихся законам столь либеральным, можно отыскать только здесь; разумеется, вы не найдете его ни во Франции, ни в Германии, не говоря уже об Англии и Америке[351]. Роскошь равенства в установлениях неминуемо влечет за собой исключения в обычаях; ведь нравы всегда и везде исправляют законы либо их заменяют. Нравы, управляемые инстинктом самосохранения народов, восстанавливают в государстве равновесие, слишком часто нарушаемое законодателем[352].

В севильской гостиной вы, иностранец, сразу заметите, что здесь никто никому не задает никаких вопросов об остальных гостях; незнакомец поэтому не привлекает ничьего внимания: столь изысканная учтивость сразу позволяет вам не испытывать никакой неловкости. Вы вошли в комнату, этого довольно для того, чтобы с вами обходились любезно и чтобы каждый почитал своим долгом постараться сделать пребывание в этой комнате приятным для вас. Учтивость, понимаемая и применяемая таким образом, – не собрание избитых формул и пустых словес, это священный устав, это право на защиту, которое получает всякий путник, нуждающийся в убежище, это последний всплеск патриархального гостеприимства. Это память об азиатском шатре, воскрешаемая в европейских гостиных[353].

Как видите, француз и даже парижанин, оказавшись в Севилье, может кое-чему научиться.

Может показаться, что мои суждения об испанских обычаях противоречат общепринятому мнению. Жителей Полуострова, а в особенности кастильцев упрекают в излишней церемонности, в злоупотреблении фразами, лишенными смысла, условленными формулами, которые не столько льстят, сколько докучают особам, становящимся предметом этих вынужденных похвал, своего рода этикетных почестей, которые призваны доказать лишь одно – что те, кто их воздает, хорошо воспитаны. Однако я рассказываю о том, что вижу; вдобавок не следует забывать, что в Испании у каждой провинции имеется свой собственный, резко выраженный характер. То, что справедливо применительно к одной местности, может стать несправедливым, стоит нам отъехать на пятьдесят лье.

Народы, населяющие эту монархию, не сплавлены воедино, как народы Франции; те, кто рассуждает об испанском характере, совершают ошибку; следует говорить о характерах кастильском, каталанском, андалузском. В Андалузии, где я нахожусь теперь, память о борьбе мавров с древними жителями этих краев видна повсюду; христианская кровь, смешиваясь с кровью африканскою, вскипает в сердцах и даже в жилах. Каких только удивительных контрастов, каких ужасных страстей и в то же время какого изящества, какой прелести не могла родить эта вынужденная смесь? Не забывайте, что я описываю породу людей, не похожую ни на одну другую; породу, ставшую плодом сочетания элементов, от природы несовместимых и примирившихся друг с другом благодаря самому изумительному историческому феномену – долгой, семивековой борьбе на одной и той же земле между маврами и христианами; породу хитроумную, деликатную, одним словом, породу андалузскую!.. Здешние жители так же благородны, так же элегантны, так же ни на кого не похожи, как и лошади этого благословенного края.

Я нынче не в Мадриде, не в Бургосе, в кругу напыщенных кастильцев, не в Сантьяго-де-Компостеле, среди непроворных галисийцев, я в Севилье и описываю вам манеры знатных жителей этого города, который почитаю истинной столицей Испании.

Вдобавок если вы можете упрекнуть меня в явных противоречиях, примите это за комплимент; одно дело особа, которая способна понять все без изъятия и в доброжелательности которой вы совершенно уверены, другое – бесчестный журналист. Злоба, ядовитая глупость, предрассудки, особенно со стороны тех, кто утверждает, будто предрассудков не имеет, всегда мешают свободному излиянию моих мыслей… Если когда-либо я и выказывал талант, то лишь обращаясь к тем, чей талант превосходит мой собственный!..

Коль скоро вы приняты в севильском доме, допущены в севильский patio, что случается редко, вас приглашают к обеду, не помышляя об этикете, как завсегдатая. Женщины входят и выходят, занимаются своими делами, не стесняя ни вас, ни себя; на вас никто внимания не обращает. Говоря короче, слова без церемоний здесь не означают, как это слишком часто случается в других местах, еще одну церемонию и притом самую неприятную из всех; они часть салонной хартии… хартии по крайней мере правдивой[354].

Если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы учился он на Севере, но воспитывался на Юге.

Нынче вечером на севильском променаде, именуемом Кристина, я преисполнился почтения к обычаям этого народа! Как слепы те, кто ради того, чтобы цивилизовать Испанию и возвысить ее до нашего уровня, желают заставить ее сжечь все, чему она поклонялась!… Истинная цивилизация исходит из души, а душа – это разом и голова, и сердце!.. Тот, кто желает резко реформировать эту страну, уничтожит ее, но не просветит[355].

Летние дни в здешних широтах очень коротки: в восемь вечера уже темнеет, весь город собирается на невысокой террасе – подобии цирка, вымощенного плитами; открытое это пространство служит украшением променада и было бы похоже на нашу площадь Людовика XV[356], только в уменьшенном виде, если бы, конечно, нашу площадь покрывали прекрасные плиты, подобные мраморным, и окружала не менее прекрасная мраморная балюстрада, а за ней – боскеты; если бы она была предоставлена пешеходам, если бы, наконец, она была завершена!..[357] Севильские женщины, чье единственное развлечение – показаться вечером на этой террасе, явились там во всей красе; глаза их сверкали сквозь пластинки веера, который постоянно находился в движении и, однако же, казался неподвижным по сравнению со взглядом этим легкомысленных красавиц; кожа их сияла сквозь черное кружево мантильи, ноги, руки, головы, плечи, гибкие и сладострастные талии – все шло в ход, все выдавало тягу к наслаждению!.. Наслаждение носилось в воздухе!.. Могло ли даже самое холодное сердце не поддаться этому пьянящему движению, не захотеть принять в нем участие? Внезапно жизнь замирает: мужчины снимают шляпы, женщины склоняют голову, все, кто сидел, встают. Неподвижность мрамора, могильная тишина приходят на смену возбуждению толпы, радостному трепету, шепоту безумных мирских страстей: кажется, будто на ваших глазах сломалась пружина в машине; я осведомляюсь, что произошло, но говорю очень тихо и не осмеливаюсь пошевелиться… «Колокол собора известил о начале вечерней молитвы», – отвечает мне еще тише та особа, к которой я обратился с вопросом.

Молитва «Ангел Господень» для андалузцев священна, она прерывает любые занятия. Я сказал, что этот народ больше, чем наш, свободен от церемоний в повседневной жизни; однако эта внутренняя свобода не означает, что он живет без дисциплины, без почтения к общественному порядку. Я, француз, а следовательно, человек, довольный собой, завидую андалузцам; так сожалеют об ушедшем навсегда детстве, так ревнуют к счастью, утраченному безвозвратно.

Как мало нужно, чтобы внушить интерес к жизни, если жизнь где-то теплится и сердца не пресыщены удовольствиями! Эта прогулка, столь светская, столь мирская, хотя и сурово прерванная вечерней молитвой, есть, повторяю, цель существования севильских женщин. Они думают только о том, как доставить себе способы блеснуть на этом гулянье: в других местах они бы блистали из одного тщеславия, здесь же дело идет о любви, ибо только на гулянье жительница Севильи может повстречать мужчину, которого полюбит… И какой любовью?.. любовью восточной, любовью африканской, но без решеток гарема; впрочем, эту любовь сдерживают преграды, быть может, куда более непреодолимые для душ деликатных – христианские приличия; вот какова любовь в Севилье!.. Здесь женщина скорее откажется от обеда, чем от модного гребня, а мода на гребни меняется каждые три месяца. Гребень – один из самых заметных предметов туалета андалузки и самый дорогой.

У андалузок вообще очень маленькие ножки, которые они терзают, чтобы сделать еще лучше! Они стремятся носить башмаки, в которые не может влезть ни одна ножка, включая их собственную!.. Чтобы этого добиться, они натирают чулки мылом, а затем, из опасения потерять обувь при первом же шаге, ходят самым причудливым образом. Эти удивительные башмаки почти полностью лишены задников, так что взору являются только шелковые чулки и подошва; изгнанный задник заменяют ленты в цвет чулок; ленты эти облегают ту часть ноги, которая должна быть скрыта от посторонних глаз, и непостижимым образом удерживают пятку в башмаке, словно приклеивающемся к ступне. Этот род кокетства представляет собой пытку, достойную Китая; но севильские женщины соглашаются на подобные мучения добровольно; они готовы скорее страдать всю жизнь, чем не иметь на публичном гулянье авантажного вида[358].

Нынче в Севилью приехала из Кадиса жена английского консула; вчера она рассказала мне, что однажды незадолго до начала гулянья ее навестила одна молодая севильская дама; лишь только усевшись, прелестная андалузка, довольно близко знакомая с хозяйкой дома, попросила у нее позволения снять башмаки. Неважно, что в здешних домах нет ковров[359]: женская обувь в большую жару становится настоящим пыточным инструментом. После получасового отдыха жертва решила продолжить свое галантное мученичество, но ноги ее так свыклись со свободой, что никакими силами невозможно было заставить их вернуться назад в тюрьму. Англичанка предложила гостье башмаки своих дочерей, в которых прекрасная андалузка почувствовала бы себя совсем вольготно; принесли британские башмаки, но лишь только испанка завидела эти сапожищи, как вскричала, что ни за что на свете не покажется на Alameda (название места для гуляний в испанских городах) в таком ужасном виде; выйдя на люди в подобной обуви, она погубит свою репутацию. Пришлось продолжить ухищрения, пустить в ход холодную воду, лед, мыло, и после получаса невыразимых мучений бесстрашная кокетка смогла наконец продолжить свой путь.

Меня уверяют, что жительницы Андалузии читают только молитвенники… Так же обстоит дело и во всей остальной Испании. Счастливы мужчины, которых они любят, по крайней мере слова, которые слышат от них возлюбленные, – незаемные!.. Конечно, для выражения своих чувств андалузки прибегают к своего рода женской традиции, которую передают одна другой в разговоре, но это неизбежное образование не черпается из книг, оно не испорчено культурой заемной и тщеславной, по вине которой женщины Севера изъясняются чаще всего безвкусно и напыщенно. Здесь можно наслаждаться вволю очарованием, исчезнувшим у нас: очарованием остроумного невежества[360]. Во Франции или Англии невежественная женщина глупа; в Испании она прелестная плутовка, чей ум, нимало не обработанный, светится в глазах, обнаруживается в точности и оригинальности каждого суждения. Разница между француженкой и испанкой такая же, как между гусыней и дикой уткой; гусыня полностью зависит от того, кто ее раскармливает и служит ей тюремщиком до тех пор, пока не станет палачом; дикая утка выживает благодаря своему инстинкту, который помогает ей пользоваться дарами природы.

Нужно приехать в Севилью, чтобы со сладостным изумлением обрести здесь первобытный тип женщины, искаженный во всех других краях притязаниями и жеманством цивилизации, чувством долга навязанным, но не прочувствованным – всем тем, что делает общественную жизнь во Франции скучной и пресной. В этой стране (я говорю о Франции) дело кончится тем, что к юным девушкам станут приглашать учителей невинности, настолько важно сделалось казаться скромной и простодушной… чтобы удачно выйти замуж.

Не знаю, до какой степени вечерние прогулки представляют опасность для севильских красавиц, но многие мужья уверяли меня, что дамам этим довольно внушаемого ими восхищения. Как бы там ни было, на подобное идеальное поклонение, даже если оно в самом деле так невинно, способны, на мой взгляд, только существа юные.

Итак, для того чтобы понравиться прекрасной даме на севильском гулянье, нужно быть юным мужчиной; допустим, такой мужчина имеется; в этом случае, будьте уверены, что, если он несколько раз пройдет мимо молодой женщины и всякий раз посмотрит в ее сторону, это будет означать, что он вступил с нею в отношения. У этого своеобразного фехтования есть свои правила, как у боя быков, который именуется здесь бегом быков; это бег не за быком, а за женщиной. Женщина сначала бросает на своего вздыхателя взгляд украдкой; если тот продолжает выказывать свое восхищение и не вызывает неприязни у той, кем он восхищается, она кивает в знак благодарности или награждает кавалера залогом признательности: роняет веер или носовой платок и получает их назад из рук юноши, который спешит их поднять; в Севилье нередко случается, что знакомство, завязанное таким образом, длится полгода и полностью подчиняет себе два юных воображения, однако связь эта, зиждущаяся на кокетстве женщины и галантности мужчины, остается совершенно невинной: влюбленные не обмениваются ни единым словом!

Нам подобные нравы сделались так чужды, что мы не способны оценить ни их преимущества, ни их недостатки; этот язык для нас потерян навсегда, и мы не верим даже сделанным с него переводам. Впрочем, завершая свое похвальное слово добродетели андалузок, я не могу не последовать примеру того сельского проповедника, который растрогал свою паству рассказом о мученичестве не помню уж какого святого; видя, что вся деревня рыдает, добрый кюре начал упрекать себя в излишней велеречивости; наконец, не в силах больше сдержать волнение, им же самим и вызванное, и рыдая вместе с остальными, он воскликнул сквозь слезы: «Братья, друзья, дети мои, дражайшие мои дети, не плачьте так горько; ведь во всем, о чем я вам поведал, нет, возможно, ни слова правды».

Боюсь, как бы то же самое не сказали о моем восхвалении платонической любви андалузок; тем более что один молодой человек, способный судить беспристрастно, ибо он еще ни на ком не женат, уверял меня совсем недавно, что жительница Севильи нередко решается осчастливить первого встречного, с которым едва успела обменяться взглядами. Выбирайте сами между двумя вариантами.

Скажу вам и нечто куда более страшное: один англичанин, с которым мы свели знакомство в Мадриде и который приехал в Севилью прежде нас, имел рекомендательное письмо к здешнему священнику. Знаете, куда этот достойный служитель церкви повел юного чужестранца, даже, заметьте, не спросив его мнения?.. он повел его… Вы помните госпожу Сен-Клер в «Клариссе»[361]?.. Так вот, он повел его к севильской Сен-Клер… одним словом, к девицам легкого поведения!.. Причем святой чичероне чувствовал себя в сем почтенном притоне как дома… Вы видите, до какого цинизма можно опуститься, если, подобно мне, иметь злосчастную тягу к искренности. Давно уже я упрекаю себя за маниакальную привычку высказывать все без обиняков: порой это все равно что не сказать вовсе ничего. Ибо, желая показать предмет со всех сторон, мысль совершает круг и возвращается в исходную точку. Из-за моей правдивости у всех моих медалей видна только оборотная сторона, а портреты, которые я набрасываю, рассыпаются в прах, прежде чем я успеваю их закончить… Впрочем, эта манера ничем не хуже других, пустите в ход ваш ум, чтобы исправить суждения моего, и вы получите истинную правду.

В Севилье все друг друга знают; каждый вечер жители города собираются на неизбежную прогулку; все они смотрят друг на друга, но друг с другом почти не разговаривают. Того, что мы во Франции именуем светской жизнью, здесь не существует; но зато здесь отношения между людьми куда более задушевные. На публике люди рассматривают один другого, критикуют то, что им не нравится, но совсем тихо, потому что с завистью соседствует страх. Форму существования создают совокупно гласность и тайна; все жители проводят время на свежем воздухе и как будто на сцене, между тем жизнь каждого – секрет для остальных. Люди с утра до вечера находятся либо на балконе, выходящем на улицу, либо на гулянье, либо во дворе собственного дома, то есть почти всегда на глазах у окружающих; и тем не менее каждый отъединен от остальных. Нравам любовь к одиночеству чужда, но зато она живет в сердцах; испанец, как всякий страстный человек, нелюдим в душе своей…

Я часто твержу себе, что не следует сравнивать эту страну ни с какой другой, но менее всего – с Италией. Эти две страны и два народа, которые их населяют, отличаются друг от друга и в большом, и в малом! В Италии женщины терпеть не могут цветов в комнате; здесь женщины живут в окружении цветов; римлянки лишаются чувств от запаха амбры, андалузки благоухают «испанской кожей», которая не что иное, как чистая амбра; вечерний воздух в Риме и других частях Италии вреден для прогуливающихся, здесь женщины проводят всю вторую половину дня и часть ночи на улице без шляп и без шалей, ничего не опасаясь.

Испанию губят французские моды. Каждый месяц из Парижа в Севилью прибывает под видом политических новостей множество маленьких кукол, раскрашенных, полагаю, нашими модными торговками и нашими портняжками. Эти чужестранные товары призваны отучить народ от национальной роскоши и заставить его неуклюже подражать парижским модам. Быть может, не пройдет и нескольких лет, как улицы главного города Андалузии, такие веселые, такие блестящие, такие богатые живописными картинами, такие непохожие на все, что можно увидеть в других местах, утратят свой оригинальный характер, которым обязаны едва ли не единственно великолепию испанского костюма; при этом они не станут ни менее узкими, ни менее извилистыми; вот что значит подражание: люди лишаются собственных преимуществ, но не приобретают преимуществ избранного ими образца[362]. Пристрастие к фраку и к цветным платьям достигло здесь устрашающих размеров: светская дама в Севилье нынче надевает баскинью (черную юбку), только когда отправляется в церковь или на гулянье; вернувшись домой, она немедленно облачается во французское платье и полагает, что этот наряд гораздо лучше. Пять или шесть лет назад французские наряды были в Севилье совершенно неизвестны, а тот, кто рисковал их надеть, казался смешным. Лишь после последнего завоевания, после этой войны между друзьями[363], местный костюм уступил место нашим жалким, унылым одеждам. Англичане, очутившись в Испании, отнеслись к национальным нарядам с куда большим почтением, чем мы. Если бы не бои быков, в Севилье, пожалуй, никто бы уже не знал, что такое наряд majo[364].

Я с живейшим интересом путешествую по Испании не в последнюю очередь потому, что эта страна сегодня пребывает примерно в том переходном состоянии, в каком находилась Европа триста лет назад[365].

Письмо тридцать пятое

Господину Эжену де Бреза

Писано 2 мая 1831 года

на борту парохода, плывущего

из Севильи в Санлукар

<…> На следующий день после праздника, устроенного нами на испанском постоялом дворе, здесь разыгралась настоящая сцена из романа. Мы собирались очень скоро покинуть Севилью, где я пробыл целых три недели и за это время накупил и заказал множество вещиц драгоценных или любопытных, которые намеревался увезти во Францию; в Севилье мы проводили время, осматривая достопримечательности и наслаждаясь развлечениями, а все дела отложили на последнюю минуту. И вот торговцы со всех концов города потянулись на мой постоялый двор с заказанными вещами. Они несли костюмы, гравюры, съестные припасы, вина, колбасы, старинные предметы, картины. Рабочие, которые накануне помогали устраивать праздник, встречались с давешними танцорами и торговцами в крытой галерее, окружающей двор постоялого двора: рабочие ожидали оплаты своего труда с тревогой, вызванной самой роскошью празднества. Взяв пример с этой шумной толпы, свой счет предъявил мне и хозяин постоялого двора. Портные, сапожники, артисты, танцоры, друзья, кредиторы – все добиваются моего внимания одновременно; я не знаю, кого слушать, а в довершение всего упаковщики наполняют и заколачивают ящики, которые я рассчитываю отправить из Кадиса во Францию морским путем, но прежде нужно погрузить их на пакетбот, который по Гвадалкивиру довез бы их до Кадиса. Э. и А.[366] помогали мне отдавать приказания и оплачивать счета, но время шло быстрее нас. Места на пакетботе, отходящем из Севильи всего два раза в неделю, были куплены заранее; в путешествии времени всегда не хватает, вдобавок близилось лето, поэтому мы вовсе не хотели терять половину недели; кроме того, мы уже простились со всеми здешними знакомцами и остаться нам казалось труднее, чем уехать.

Затруднительность нашего положения становилась уже забавной. Случаются в жизни такие сочетания злополучных происшествий, когда бедствия превращаются едва ли не в удовольствия: так живейшие нервные потрясения кончаются смехом. Впрочем, все это слишком высокие слова для описания комизма нашей утренней сцены: тут не было ни печалей, ни великих страданий – одна лишь чрезвычайная запутанность расчетов, беспорядок, дошедший до безумия. Веселость рождалась от избытка затруднений и от предчувствия невозможности с ними сладить… Никогда еще не происходило сцены, способной так позабавить беспристрастного зрителя – если бы таковой нашелся… Но я был в этой сцене актером, причем исполнял неблагодарную роль плательщика и распорядителя приготовлений к отъезду – отъезду, который с каждой минутой становился все менее вероятным; меня как будто околдовали… Несмотря на всю мою любовь к живописности и новизне, я страстно желал оказаться в сотне лье от обступивших меня оригиналов; они поставили своей целью разорить меня и задержать в Севилье; их успех казался мне несомнительным; не сомневался я и в моем собственном крахе: мне предстояло либо обанкротить половину Севильи, либо пропустить отплытие пакетбота.

Не думайте, что число особ, с которыми я имел дело, было невелико; нет, меня осаждал целый легион: каждый хозяин мастерской привел с собой свою команду. Объяснюсь: испанец, даже если работает четверть недели, зарабатывает излишек; излишек этот идет на оплату особой роскоши, встречающейся в южных краях, – роскоши двойников. В Испании человек, если он не ведет жизнь совершенно праздную, не может жить без угодников. Паразиты эти притворяются, будто помогают хозяину в его занятиях – любимых или подневольных; на самом же деле их единственное занятие – существовать в совершенной праздности за счет полупраздного патрона. У рабочих эти угодники на содержании именуются мальчиками; они прежде всего поощряют желание своего предводителя не ударять палец о палец и делают вид, что трудятся, пока он спит или прогуливается. У грандов эти двойники-паразиты носят разные имена: друзья, интенданты, племянники, врачи, законники, церковники; однако имена их никак не влияют на род занятий, всегда и повсюду одинаковый – помогать хозяину удовлетворять свою главную страсть. Я называю этих людей угодниками исключительно ради того, чтобы соблюдать приличия: другое слово обозначило бы суть дела куда более точно[367].

Угодником для иностранцев в Севилье служит некий священник, который, как я уже упоминал, простирает свою предупредительность так далеко, что сводит иностранцев с девицами, готовыми угождать всем желающим и известными всему свету, кроме чужаков. Думаю, нет другой страны, где стремление угодить было бы так же распространено и заходило так далеко, как в Испании. Бомарше превосходно изобразил это в фигуре Базиля[368]. Но в нем он показал только угодника, служащего доктору Бартоло и предающего своего патрона ради другого, более знатного; чтобы дополнить нарисованную им картину Испании, он должен был показать человека, угождающего всем вокруг: ибо, повторяю еще раз, Испания живет только таким угодничеством!.. и даже превзошла в преданности этой добродетели саму Италию! Объясняется это суровостью обычаев: в стране, где невозможно справляться со своими делами самостоятельно, приходится прибегать к услугам комиссионеров… Простите: но вы знаете мою маниакальную страсть к правдивости!..

Итак, вообразите эту картину: все мои кредиторы и друзья в сопровождении непременных двойников и даже «тройников» теснятся в комнате, и без того загроможденной остатками вчерашнего праздника, наполовину сельского, наполовину театрального, не помышляя о том, что этот способ прощания с веселыми обитателями Севильи, каким бы забавным он мне ни показался, лишь усугубляет неизбежные трудности отъезда докучными плодами развлечений; меж тем выяснилось, что я утерял осторожность; подсчитав общую сумму принесенных мне счетов, я заметил, что, если заплачу все свои севильские долги, мне не хватит денег на дорогу до Кадиса. Я, конечно, могу обратиться к своему банкиру, но время поджимает, а толпа напирает; впрочем, выбора нет, и я без проволочек отправляюсь к негоцианту, которому еще три недели назад предусмотрительно показал мой кредитив, чтобы удостовериться, что при необходимости смогу получить у него означенную там сумму. Я вхожу к негоцианту, истекая потом, поскольку на улице очень жарко, времени у меня очень мало, а нетерпение мое тем сильнее, чем больше дел предстоит мне сделать за короткое время, оставшееся до отъезда. Перед глазами моими постоянно является несчастный пакетбот; я слышу, как работает его паровая машина, ощущаю, как крутятся его колеса подо мной… без меня!..

Я едва нашел в себе силы отпустить моему банкиру все любезности, необходимые в данном случае больше, чем когда-либо; он с величайшими церемониями заверил меня в желании быть мне полезным… какового желания вовсе не испытывал: La casa es di uste; Io soi a su disposicion[369] и проч., и проч.; в конце концов, чтобы сократить обмен любезностями, я бормочу слова извинения и прямо говорю, что мне нужны деньги. Банкир просит показать мой кредитив; я не могу его найти. «Без этого я не могу вам заплатить», – говорит он, внезапно меняя тон и язык и как по мановению волшебной палочки обнажая свое истинное лицо. Даже на театре превращения не совершаются так быстро. «Но, сударь, вы ведь знаете, что у меня есть кредитив на ваше имя, я вам его показывал сразу по приезде в Севилью». – «Вы правы, сударь, – сухо ответствует он, – но в делах всего важнее порядок; я не могу вам заплатить, не имея в руках верющего письма от мадридского банкира». – «Но, сударь, вы знаете не хуже меня, что я уже приносил вам это письмо; оно не потеряно, я, должно быть, оставил его на постоялом дворе, но, если я сейчас отправлюсь туда за письмом, я опоздаю на пароход». – «Весьма сожалению, но заплатить вам не могу». – «Как, сударь, вы хотите сказать, что, если это письмо по какой-то случайности затерялось, я по вашей милости не смогу уехать из Севильи?» – «Я напишу в Мадрид и через две-три недели наверняка получу ответ, согласно которому смогу выдать вам деньги, в которых вы нуждаетесь; я в этом нимало не сомневаюсь…» – «Но это ужасно!.. Если мне придется потерять здесь три недели, это нарушит все мои планы; наступает лето, я не смогу путешествовать при такой жаре».

Тут, хладнокровно взглянув на часы, мой испанец говорит мне с кастильской флегматичностью – ибо он родом не из Андалузии: «До отхода пакетбота еще два часа; вы успеете съездить на постоялый двор за письмом и вернуться ко мне». – «Но у меня еще столько других дел». На это ответа не было.

Едва сознавая себя, ощущая, как кровь пульсирует в венах, а тревога возрастает с каждым ударом сердца, я возвращаюсь на постоялый двор, где мой спутник и наши слуги как раз заканчивают упаковывать вещи. «Вот и вы, – говорит мне Э., – пора расплатиться и двинуться в путь!..» Я бледен и в то же время пылаю жаром; я ничего не отвечаю. «Что случилось?» – «Я потерял кредитив!» – «Не может быть!» – «Может». – «Но вам поверят на слово?» – «Не дадут ни реала! Я вернулся поискать кредитив в своих бумагах. Дайте мне мой письменный прибор», – прошу я камердинера. «Он уже упакован». – «Не важно; достаньте его из сундука». Я получаю письменный прибор в свое распоряжение, осматриваю его, перерываю все бумаги – кредитива нет. Горячка моя перерастает в ярость, почти безумие при мысли о том, что из‐за злосчастного листа бумаги я обречен отказаться от всех своих планов и провести лето в Севилье. Здешний рай вдруг оборачивается отвратительной тюрьмой, рассадником заразы, где я подхвачу лихорадку, расстанусь с жизнью: воображение не только не отвлекает меня от всех неприятностей, но, напротив, преувеличивает их самым устрашающим образом. Я чувствую себя во власти какого-то хищного животного: этот хищник – я сам или, во всяком случае, часть меня…

Все поиски напрасны, вдобавок мое безумие передается всем окружающим: друг, слуга, все теряют самообладание; жаркий воздух умножает расстройство умов, и я начинаю предчувствовать, что путешествие окончится для всех нас в больнице!.. Испанцы, внезапно успокоенные нашим возбуждением, смотрят на нас безмолвно; все пакеты открыты заново, все сундуки распакованы, все портфели вывернуты наизнанку, все книги перелистаны; весь багаж в полном беспорядке… Но письма, рокового письма, нигде нет…

Обессилев, задыхаясь от ярости и усталости, я решаюсь предпринять еще одну отчаянную попытку разжалобить неумолимого корреспондента моего мадридского банкира и отправляюсь к нему, сказав Э., что, если я и на сей раз потерплю неудачу, мы в самом крайнем случае сможем обратиться к г-ну Уильямсу[370]: впрочем, из вполне естественной деликатности мы оба меньше всего хотели утруждать консула решением наших дел, ведь он слишком долго занимался нашими развлечениями. Хозяин постоялого двора и армия кредиторов смотрят мне вслед качая головой: я не сомневаюсь, что они объясняют наше отчаяние причинами неприятными для них и нелестными для нас.

За час до отхода злополучного пакетбота я возвращаюсь в дом моего неумолимого Креза; близится час сиесты, а это все равно что наводнение. Еще полчаса, и, даже если дело пойдет о спасении человеческой жизни, он ни за что не откроет дверь прежде своего второго пробуждения.

Я вхожу… те же просьбы, те же отказы. Я настаиваю, молю, выхожу из себя. «Нет, – говорю я в ярости, выходя наконец из дома банкира, чтобы направиться к г-ну Уильямсу, – вы не заставите меня провести лето в Севилье!..»

Хозяин дома провожает меня с неизменной испанской учтивостью; прощаясь, он замечает довольно большой лист бумаги, сложенный вчетверо и зажатый в моем левом кулаке. «Вы уверены, – спрашивает он, – что искали письмо повсюду, где оно могло находиться?» – «Ах, сударь, что вам за дело? Будьте уверены, я осмотрел все, что мог». – «Позвольте, – говорит степенный испанец, разжимая мои пальцы, сжавшиеся от ярости, – позвольте; мне кажется, я его узнаю; вот же оно!»

Это в самом дело было оно, причем я сжимал его в кулаке с самого утра!.. Только чудом я его не потерял!.. Рука моя оказалась умнее меня. С самого первого моего выхода из дома она не переставала хранить письмо, между тем как воспаленное воображение заставляло меня безуспешно искать его повсюду.

Боязнь потерять письмо убедила меня в том, что я его потерял.

Не стану распространяться о моем смущении, о моей радости, о душившем меня смехе; я завидовал бесстрастию банкира, который видел мое возбуждение, мое смятение. Более всего мучил меня стыд за недостаток хладнокровия и сообразительности, обнаруженный мною в присутствии чужестранцев. У себя на родине человек может быть глупцом совершенно безнаказанно, он отвечает только за себя; но путешественник в чужих краях, делая глупость, позорит всю свою нацию. Вот что я чувствовал: я ощущал обиду за французскую честь, я стыдился того, что пустился в путь, не имея добродетелей путешественника, и с комической горечью говорил самому себе: лучше было остаться дома и не отправляться в такую даль бесчестить французский характер.

Пора было, не мешкая, отнести деньги на постоялый двор, расплатиться и уехать; багаж мой на всякий случай вновь упаковали, но следовало еще рассчитаться с кредиторами. Тут вновь повторилась смешная и безумная сцена, которую я уже начал вам описывать; вся компания, успокоившись насчет моей платежеспособности, казалось, сбросила с плеч тяжелый груз: каждый вновь проявил свой характер или, вернее сказать, возвратился к своей роли и дал волю своему насмешливому нраву. Комизм этих сцен был разителен, но более всего удивляла меня моя собственная роль. Я никогда, даже в молодости, не любил донжуанов; я не постигал, отчего именно мне, в моем теперешнем возрасте, выпало подражать этому повесе в Севилье, на его родине. Я чувствовал себя как будто на театре и не сводил глаз с окружавших меня фигур. Все были одеты в соответствии со своими занятиями, но с неизменной живописностью.

Как бы там ни было, фарс, длившийся с самого утра, был столь беспорядочным, столь шумным, столь безумным, а главное, столь новым, что, хотя самую смешную роль в нем сыграл я сам, я не мог не наслаждаться зрелищем более пикантным, более забавным, чем все, что я когда-либо видел.

Для довершения этой картины нравов следует непременно упомянуть, что всякий раз, когда, подавляя нетерпение или смех, я поворачивался к окну, я видел в нашем patio свояченицу нашего хозяина, ту самую нифму, которая предшествующей ночью одерживала победы столь блистательные и столь разнообразные… Утомленная славой и наслаждениями, она почивала на давешних лаврах и – осмелюсь ли сказать? – курила у всех на виду гаванскую сигару! Вот истинная maja sevillana![371] иными словами, африканская женщина в Европе, крещеная арабка, плененная газель… Эта необыкновенная особа взирала на нас с апатичным кокетством; а мы, готовясь навсегда покинуть этот удивительный край, обменивались с андалузской танцовщицей бурлескными комплиментами, рождавшими взрывы смеха. Однако в последнюю минуту приключилось происшествие, на которое было совершенно непростительно ответить смехом, хотя и было совершенно невозможно от смеха удержаться. Что может быть комичнее, чем смешная печаль?

Некий англичанин, которого я видел всего один раз, а именно накануне, на нашем балу, является и сообщает с видом серьезным и скорбным, что должен принести мне свои извинения: ведь он прошлой ночью присутствовал у меня на балу, но не пригласил меня на следующее утро посетить похороны его дядюшки; меж тем разговор этот происходил как раз следующим утром! Не могу передать, как трудно было мне не рассмеяться, слушая эту речь; впрочем, передавать мои чувства нет никакой необходимости, ибо я надеюсь, что вы их разделяете. Холодный пот выступал у меня на лбу при мысли, что я способен упасть на землю от хохота в ответ на эту кладбищенскую учтивость, преследовавшую меня даже на балу!.. Чем ближе был приступ этого злополучного безумного смеха, тем меньше оставалось в моей душе настоящего веселья; ведь конвульсии – это не радость. Однако сугубо физическая веселость была неодолима, и дело грозило кончиться скандалом. Англичанин мой явно был не слишком опечален, коль скоро явился на бал; и его траурные ужимки в сочетании с символами безумия, по-прежнему меня окружавшими, вызывали у меня неудержимые нервные содрогания. Я прикусывал себе язык, я впивался ногтями одной руки в ладонь другой, лишь бы ответить, не нарушая приличий. В конце концов отъезд – этот образ смерти – освободил меня от похорон; теперь я пишу вам на борту пакетбота; я умираю от усталости и приплыву в Кадис совсем разбитым. Чтобы отдохнуть от моих безрассудных развлечений и немедленного возмездия за них, я взялся описывать вам все это: я могу забыть лишь то, что занес на бумагу. Память, которую принимают за самую слабую из умственных способностей, умеет, однако, очень разумно отделять то, что полезно сохранить, от того, что не жалко потерять. Вот я и отделался от этого досадного воспоминания.

СПИСОК ЦИТИРУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Сокращения

ОА – Остафьевский архив князей Вяземских. Т. 3; Т. 4. СПб.: Изд. графа С. Д. Шереметева, 1899.

ПД – Пушкинский Дом.

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства.

РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки.

Аверинцев 1986 – Аверинцев С. С. Школьная норма литературного творчества в составе византийской культуры // Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье / Отв. ред. М. Л. Гаспаров. М.: Наука, 1986. С. 19–90.

Авраамий 1784 – Сказание о осаде Троицкого Сергиева монастыря от Поляков и Литвы … / Сочиненное … Авраамием Палицыным. М.: Моск. тип., 1784.

Азадовский 2008 – Азадовский К. Чаадаев и графиня Ржевусская // Вопросы литературы. 2008. № 5. С. 330–341.

Алексеева 2012 – Алексеева М. Л. Переводческие пояснения во времени и культуре // Политическая лингвистика. 2012. № 1 (39). С. 1–7.

Алексейцева 2009 – Алексейцева Т. А. Примечания переводчика: за и против // Известия Рос. гос. пед. университета им. А. И. Герцена. № 99. 2009. С. 117–121.

Альтшуллер 1975 – Альтшуллер М. Г. Неизвестный эпизод журнальной полемики начала XIX века («Друг просвещения» и «Московский зритель») // XVIII век. Сб. 10: Русская литература XVIII века и ее международные связи / Отв. ред. И. З. Серман. Л.: Наука, 1975. С. 98–106.

Анненков 1983 – Анненков П. В. Парижские письма / Издание подготовила И. Н. Конобеевская. Л.: Наука, 1983.

Аркадьев 2022 — Аркадьев М. Мой Верлен // Сноб. 2022. 21 июня (https://snob.ru/profile/23839/blog/1006055/).

Архив 1921 – Архив братьев Тургеневых: 1911–1921. Вып. 6: Переписка Александра Ивановича Тургенева с кн. Петром Андреевичем Вяземским. Т. 1: 1814–1833 гг. / Под ред. и с примеч. Н. К. Кульмана. СПб.: Отд. рус. языка и словесности Рос. Академии наук, 1921.

Бальзак 1844 – Бальзак О. де. Евгения Гранде / Пер. Ф. М. Достоевского // Репертуар и Пантеон. 1844. Кн. 6–7.

Бальзак 1927 – Бальзак О. де. Эжени Гранде / Пер. И. Мандельштама. Л.: Прибой, [1927].

Бальзак 1951–1955 – Бальзак О. де. Собр. соч.: В 15 т. М., 1951–1955.

Бальзак 1986 – Бальзак в воспоминаниях современников / Сост., вступ. ст. И. Лилеевой. Коммент. и указатели И. Лилеевой, В. Мильчиной. М.: Худож. лит., 1986.

Бальзак 1995 – Бальзак О. де. Физиология брака. Патология общественной жизни / Пер. О. Гринберг и В. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 1995.

Бальзак 2000 – Бальзак О. де. Изнанка современной истории / Пер. с фр., вступит. ст. и примеч. В. А. Мильчиной. М.: Независимая газета, 2000.

Бальзак 2017а – Бальзак О. де. Мелкие неприятности супружеской жизни / Пер., вступ. ст. и примеч. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Бальзак 2017б – Бальзак О. де. Утраченные иллюзии / Пер. с фр. Н. Яковлевой; сопроводит. ст. В. Мильчиной. М.: Время, 2017.

Бальзак 2018 – Бальзак О. де. Блеск и нищета куртизанок / Пер. Н. Г. Яковлевой. Сопроводит. ст. В. Мильчиной. М.: Время, 2018.

Бальзак 2019 – Бальзак О. де. Кодекс порядочных людей, или О способах не попасться на удочку мошенникам / Пер., вступ. ст. и примеч. В. Мильчиной. М.: Текст, 2019.

Биржакова 2013 – Биржакова Е. Э. Французско-русская лексикография XVIII века (Репертуар. Французский и Российский Лексикон 1786 года) // Acta Linguistica Petropolitana. Т. 9. № 2. 2013. С. 95–110.

Богомолов 2015 – Богомолов Н. А. К истории раннего бытования терминов «символизм» и «декадентство» в России // Русско-французский разговорник, или / ou Les Causeries du 7 Septembre / Сост. О. А. Лекманова, Е. Э. Ляминой. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 263–272.

Боград 1989 – Боград В. Э. Ватсон Эрнест Карлович // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь: В 6 т. Т. 1 / Гл. ред. П. А. Николаев. М.: Сов. энциклопедия, 1989. С. 397–398.

Бодлер 1986 – Бодлер Ш. Об искусстве / Пер. Н. И. Столяровой, Л. Д. Липман. М.: Искусство, 1986.

Бодлер 2001 – Бодлер Ш. Проза / Пер. с фр. Сост. Е. Витковского, коммент. Е. Витковского, Е. Баевской. Харьков: Фолио, 2001.

Бодлер 2013 — Бодлер Ш. Мое обнаженное сердце / Сост., перевод с фр. Л. Н. Ефимова. СПб.: Лимбус-Пресс, 2013.

Боровой 1963 – Боровой С. Я. М. Ф. Орлов и его литературное наследие // Орлов М. Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма / Изд. подгот. С. Я. Боровой, М. И. Гиллельсон. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1963. С. 269–313.

Боткин 1976 – Боткин В. П. Письма об Испании / Изд. подг. Б. Ф. Егоров, А. Звигильский. Л.: Наука, 1976.

Брагина 2016 – Брагина М. С. Этопея Сара Пеладана «Латинский декаданс» и семантика концепта «décadence» во Франции 1880‐х годов // Новый филологический вестник. 2016. № 2 (37). С. 155–166.

Брагинская 2007 – Брагинская Н. В. Комментарий как механизм инноваций в традиционной культуре и не только // Мировое древо = Arbor mundi. № 14. 2007. С. 9–62.

Булгаков 2000 – «У тебя целый Сан-Франциско в твоем архиве…» (Из «Современных записок и воспоминаний…» А. Я. Булгакова. Записи 1836–1859 гг.) / Публ. С. В. Шумихина // Встречи с прошлым. Вып. 9 / Редкол.: Н. Б. Волкова (отв. ред.) и др. М.: Рус. книга, 2000. С. 17–112.

Бурже 1888 – Бурже П. Очерки современной психологии: Этюды о выдающихся писателях нашего времени, с прил. ст. о П. Бурже Жюля Леметра / Пер. с фр. Э. К. Ватсона. СПб.: Тип. Н. А. Лебедева, 1888.

Вацуро 1986 – Вацуро В. Э. Из историко-литературного комментария к произведениям Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы / Отв. ред. Н. Н. Петрунина. Л.: Наука, 1986. т. 12. С. 305–323.

Вацуро 2000 – Вацуро В. Э. Пушкинская пора. СПб.: Академ. проект, 2000.

Вацуро 2002 – Вацуро В. Э. Готический роман в России. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Велижев 2007 – Велижев М. «Affaire du Teléscope»: Письма С. Г. Строганова к С. С. Уварову (октябрь 1836 г.) // Пушкинские чтения в Тарту. [Вып.] 4: Пушкинская эпоха: проблемы рефлексии и комментария: Материалы междунар. конф. / Ред. Л. Киселева. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2007. С. 300–317.

Велижев 2022 – Велижев М. Б. Чаадаевское дело 1836 года: контексты и интерпретации. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Верне 2008 – Верне О. При дворе Николая I: Письма из Петербурга 1842–1843 / Пер., вступит. ст. и коммент. Д. Соловьева. М.: РОССПЭН, 2008.

Виноградов 1982 – Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVIII–XIX веков. М.: Высшая школа, 1982.

Виноградов 1999 – Виноградов В. В. История слов. М.: Ин-т русского языка, 1999 (http://wordhist.narod.ru/predmet.html).

Волкова 1874 – Грибоедовская Москва в письмах М. А. Волковой к В. И. Ланской / Пер. М. П. Свистуновой // Вестник Европы. 1874. № 8. С. 572–665; № 9. С. 115–168.

Выскочков 2003 – Выскочков Л. В. Николай I. М.: Молодая гвардия, 2003.

Вяземский 1882 – Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: В 12 т. Т. 7: Литературные, критические и биографические очерки. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1882.

Вяземский 1937 – Вяземский П. А. Письма из Парижа 1838–1839 гг. // Литературное наследство. М., 1937. Т. 31/32.

Вяземский 1951 – Вяземский П. А. Письма к жене за 1832 год / Публ. М. С. Боровковой-Майковой // Звенья: Сб. материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIV–XX вв. Т. 9 / Сост. В. Д. Бонч-Бруевич. М.: Гос. изд-во культ.-просвет. лит., 1951. С. 235–468.

Вяземский 1986 – Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. ст. Л. Я. Гинзбург, сост., подгот. текста и примеч. К. А. Кумпан. Л.: Сов. писатель, 1986.

Габдреева 2015 – Габдреева Н. В. История французской лексики в русских разновременных переводах. М.: ЛЕНАНД, 2015.

Гавкин 1894 – Гавкин Н. Я. Карманный словарь иностранных слов. 4‐е изд. Киев; Харьков: Ф. А. Иогансон, 1894.

Гагарин 1996 – Гагарин И. С. Дневник. Записки о моей жизни. Переписка / Сост., вступ. ст., пер. с фр. и коммент. Р. Темпеста. М.: Языки рус. культуры, 1996.

Гаспаров 2000 – Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

Гаспаров 2021 а – Гаспаров М. Л. Еврипид Иннокентия Анненского // Гаспаров М. Л. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1 / Вступ. ст., сост. Н. П. Гринцера, М. Л. Андреева. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 545–557.

Гаспаров 2021 б – Гаспаров М. Л. Поэзия риторического века // Гаспаров М. Л. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2 / Вступ. ст., сост. Н. П. Гринцера, М. Л. Андреева. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 694–718.

Гаспаров 2022 — Гаспаров М. Л. Поэтика Серебряного века // Гаспаров М. Л. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3 / Сост. О. А. Лекманова, К. М. Поливанова. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 348–382.

Герцен 1955 – Герцен А. И. Сочинения. М.: ГИХЛ, 1955. Т. 1.

Герцен 1956 – Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1956. Т. 9.

Гессен 1930 – Гессен С. Я. Книгоиздатель Александр Пушкин. Литературные доходы Пушкина. М.: Academia, 1930.

Гиллельсон 1970 – Гиллельсон М. И. Пушкин в итальянском издании дневника Д. Ф. Фикельмон // Временник Пушкинской комиссии. 1967–1968 / Ред. М. П. Алексеев. Л.: Наука, 1970. С. 14–32.

Гиллельсон 1974 – Максимов М. [Гиллельсон М. И.] По страницам дневников и писем А. И. Тургенева // Прометей. Т. 10 / Ред. кол.: М. П. Алексеев и др. М.: Мол. гвардия, 1974. С. 355–397.

Гиллельсон 1978 – Гиллельсон М. И. Литературная политика царизма после 14 декабря 1825 г. // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 8 / Ред. кол.: М. П. Алексеев и др. Л.: Наука, 1978. С. 195–218.

Гиллельсон 1986 – Гиллельсон М. И. Славная смерть «Телескопа» // Вацуро В. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины»: Очерки о книге и прессе пушкинской поры. 2‐е изд. М.: Книга, 1986. С. 165–183.

Гиллельсон, Кумпан 1988 – Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века) / Вступ. ст. М. И. Гиллельсона; сост. и примеч. М. И. Гиллельсона, К. А. Кумпан. Л.: Сов. писатель, 1988.

Гино 2018 – Гино Э. Русский в Париже / Пер. и вступит. заметка В. А. Мильчиной // Connaisseur. Прага, 2018. Т. 1. С. 207–229.

Гладощук 2021 – Гладощук А. В. «Эта книга – мое завещание» // Иностранная литература. 2021. № 12. С. 227–228.

Голицын 1918 – Голицын Н. В. П. Я. Чаадаев и Е. А. Свербеева (из неизданных бумаг Чаадаева) // Вестник Европы. 1918. № 1–4. С. 233–254.

Готье 1908 – Готье Т. Шарль Бодлер // Бодлер Ш. Цветы зла / Пер. с фр. Эллиса, вступ. ст. Т. Готье, предисл. В. Брюсова. М.: Заратустра, 1908.

Готье 2022 – Готье Т. Младофранки: Новеллы и сказки / Сост., предисл. и примеч. С. Н. Зенкина. М.: Ладомир, 2022. Т. 1–2.

Грацианский 1815–1817 – Шатобриан Ф.‐Р. де. Путешествие из Парижа в Иерусалим г. Шатобриана / Пер. И. Грацианского. СПб.: В Медицинской тип., 1815 (т. 1); 1816 (т. 2); 1817 (т. 3).

Григорьева, Кижнер 2018 – Григорьева Т. М., Кижнер И. А. Русский язык в европейском контексте // Филология и человек. 2018. № 3. С. 7–20.

Гримо 2011 – Гримо де Ла Реньер А. Альманах Гурманов / Пер. с фр., вступ. ст. и примеч. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Гриц 1929 – Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция (Книжная лавка А. Ф. Смирдина) / Под ред. В. Б. Шкловского и Б. М. Эйхенбаума. М.: Федерация, 1929.

[Громбах 1974] – Громбах С. Примечания Пушкина к «Евгению Онегину» // Известия АН СССР. Серия языка и литературы. 1974. Т. 33. № 3. С. 222–233.

Гюго 1954 – Гюго В. Собр. соч.: В 15 т. М.: ГИХЛ, 1954. Т. 6, 7.

Даль 1865 – Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. 2‐е изд. СПб.; М.: Изд. М. О. Вольфа, 1881. Т. 2.

Декабристы 1932 – Декабристы и их время. Т. 2. М.: Изд-во Всесоюз. общества полит. каторжан и ссыльнопоселенцев, 1932.

Дельвиг 1930 – Полвека русской жизни: Воспоминания А. И. Дельвига, 1820–1870 / Ред. и вступ. ст. С. Я. Штрайха. Т. 1. М.; Л.: Academia, 1930.

Денисенко 1996 – Денисенко С. В. «Дамский журнал» // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827 / Под общ. ред. В. Э. Вацуро, С. А. Фомичева. СПб.: Гос. Пушкинский театр. центр в СПб, 1996. С. 470–480.

Дерюгин 1985 – Дерюгин А. А. Тредиаковский-переводчик: становление классицистической традиции. Саратов: Изд-во Саратов. ун-та, 1985.

Дидро 1937 — Дидро Д. Собр. соч.: в 10 т. М.; Л.: 1937. Т. 3.

Дидро 1992 – Дидро Д. Нескромные сокровища. М.: Наука, 1992.

Дмитриев 1998 – Дмитриев М. Главы из воспоминаний моей жизни / Подгот. текста и примеч. К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой, Т. Ф. Нешумовой; Вступ. ст. К. Г. Боленко, Е. Э. Ляминой. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Долинин 2007 – Долинин А. А. Пушкин и Англия. М.: Новое литературное обозрение, 2007.

Долинин 2009 – Долинин А. А. Анджело // Пушкинская энциклопедия. Произведения / Ред. М. Н. Виролайнен и др. СПб.: Нестор-История, 2009. Вып. 1. С. 37–52.

Долинин 2022 – Долинин А. А. Время в художественных текстах и комментариях к ним // Slavica Revaliensia. 2022. Vol. IX. С. 9–38.

Дроздов 2017 – Дроздов Н. А. «Юная словесность» в русских переводах 1830‐х годов // Эткиндовские чтения VIII, IX: по материалам конференций «Там, внутри» 2015 г., «Свое чужое слово» 2017 г. / Сост. В. Е. Багно, М. Е. Эткинд; предисл. В. Е. Багно. М.: Центр книги Рудомино, 2017. С. 152–162.

Дрыжакова 1995–1996 – Дрыжакова Е. Н. А. С. Пушкин и князь Шаликов // Новые безделки: Сб. ст. к 60-летию В. Э. Вацуро / Сост. Е. О. Ларионова и др. М.: Новое литературное обозрение, 1995–1996. С. 271–283.

Дубровин 1902 – Дубровин Н. Василий Андреевич Жуковский и его отношения к декабристам // Русская старина. 1902. № 4. С. 45–119.

Евдокимова 2006 – Евдокимова Л. В. Комментарии к комедиям Теренция в издании А. Верара и их источники // Стих и проза в европейских литературах Средних веков и Возрождения / Отв. ред. Л. В. Евдокимова. М.: Наука, 2006. С. 163–216.

Евдокимова 2009 – Евдокимова Л. В. Историческое зерцало Жана де Винье: перевод-комментарий // Культура интерпретации до начала Нового времени / Отв. ред. Ю. В. Иванова, А. М. Руткевич. М.: ГУ-ВШЭ, 2009. С. 300–329.

Евсеева 2012 – Евсеева Т. Переводной художественный текст с комментарием. [Saarbrücken]: Lambert Academic Publishing, 2012.

Ершова 2007 – Ершова В. Н. Журналист П. И. Шаликов: материалы к биографии // Вестник РГГУ. Сер. История. Филология. Культурология. Востоковедение. 2007. № 9. С. 11–26.

Жанен 1835 – Жанен Ж. Дебюро. История двадцатикопеечного театра. Т. 1. СПб.: В тип. Н. Греча, 1835.

Жанлис 1816 – Жанлис С.‐Ф. де. История Генриха Великого / Пер. П. И. Шаликова. Т. 1–3. М.: В тип. С. Селивановского, 1816.

Жирарден 2009 —Жирарден Д. де. Парижские письма виконта де Лоне / Вступ. ст., коммент., пер. с фр. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2009.

Жихарев 1934 – Жихарев С. П. Записки современника: В 2 т. Т. 2 / Ред., коммент. и вступит. ст. С. Я. Штрайха. М.; Л.: Academia, 1934.

Жихарев 1989 – Жихарев М. И. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Русское общество 30‐х годов XIX в. Люди и идеи: Мемуары современников / Под ред. И. А. Федосова. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1989.

Жуковский 1895 – Жуковский В. А. Письма В. А. Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу. М.: Русский архив, 1895.

Заборов 1978 – Заборов П. Р. Французские корреспонденты А. И. Тургенева (М.‐А. Жюльен, Э. Эро, П.‐С. Балланш, Ф. Экштейн) / Публ. П. Р. Заборова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1976 год / [Отв. ред. К. Д. Муратова]. Л.: Наука, 1978. С. 258–275.

Загоскин 1988 – Загоскин М. Н. Москва и москвичи. Записки Богдана Ильича Бельского, издаваемые М. Н. Загоскиным. М.: Моск. рабочий, 1988.

Золя 1966 – Золя Э. Собр. соч.: В 26 т. М., 1966. Т. 24.

История 1995 – История внешней политики России: Первая половина XIX века. М.: Междунар. отношения, 1995.

Истрин 1913 – Истрин В. Из документов архива братьев Тургеневых // Журнал Министерства народного просвещения. Нов. сер. Ч. 44. № 3. Отд. 2. 1913. С. 1–26.

Карамзин 1984 – Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / Изд. подг. Ю. М. Лотман, Н. А. Марченко, Б. А. Успенский. Л.: Наука, 1984.

Карамзины 1960 – Пушкин в письмах Карамзиных 1836–1837 годов / Под ред. Н. В. Измайлова. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1960.

Карманный словарь 1845 – Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка, издаваемый Н. Кириловым. СПб.: Тип. Губернского правления, 1845.

Каталог 2000 – Каталог библиотеки П. Я. Чаадаева / Сост. В. С. Гречанинова и др. 2‐е изд., испр. и доп. М.: Пашков дом, 2000.

Кирсанова 1995 – Кирсанова Р. М. Костюм в русской художественной культуре 18 – первой половины 20 в. М., 1995.

Корнилов 1911 – Корнилов А. К биографии Белинского (Новые данные) // Русская мысль. Т. 6. Отд. 2. 1911. С. 18–45.

Кузьмина 2009 – Кузьмина Н. А. Поэтика авторских комментариев к стихотворному тексту: материалы к истории жанра. Статья 1 // Вестник Омского университета. 2009. № 3. С. 170–180.

Кюстин 2007 – Кюстин А. де. Записки и путешествия, или Письма из Швейцарии, Калабрии, Англии и Шотландии, где автор побывал в различные эпохи своей жизни // Иностранная литература. 2007. № 12.

Кюстин 2020 – Кюстин А. де. Россия в 1839 году / Пер. с фр. О. Э. Гринберг, С. Н. Зенкина, В. А. Мильчиной, И. К. Стаф; Предисл. В. А. Мильчиной. М.: КоЛибри; Азбука-Аттикус, 2020.

Лагранж 2015 – Лагранж Э. де. Переводчики / Пер. с фр. и примеч. В. А. Мильчиной // Топосы Наталии Автономовой: К юбилею. М.: Полит. энциклопедия, 2015.

Ларионова 2019 – Ларионова Е. О. Тургенев Николай Иванович // Русские писатели: 1800–1917. Биографический словарь. Т. 6. М.; СПб.: Большая Российская энциклопедия; Нестор-История, 2019. С. 331–334.

Лейбов 1996 – Лейбов Р. Г. 1812 год: две метафоры // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. [Вып.] 2 (Нов. сер.) / Ред. Л. Киселева. Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 1996. С. 68–104.

Лемке 1908 – Лемке Мих. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг.: По подлинным делам Третьего отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии. СПб.: Изд. С. В. Бунина, 1908.

Лермонтов 1981 – Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. Л.: Наука, 1981. Т. 4.

Лети 1795 – Лети Г. История Елисаветы королевы Аглинской: с прибавлением истинного характера сея Королевы и ея фаворитов / Пер. с фр. А. Рознотовского. СПб.: Печатано иждивением И. К. Шнора, 1795. Т. 1–2.

Летопись 1999 – Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: В 4 т. / Сост. М. А. Цявловский, Н. А. Тархова. М.: Слово, 1999.

Лешневская 2008 – Лешневская А. Ю. Три «Гранде» // Иностранная литература. 2008. № 4. С. 283–291.

Лотман 1995 а – Лотман Ю. М. К структуре диалогического текста в поэмах Пушкина (Проблема авторских примечаний к тексту) // Лотман Ю. М. Пушкин. Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. «Евгений Онегин». Комментарий. СПб.: Искусство–СПб., 1995. С. 228–236.

Лотман 1995 б – Лотман Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» // Лотман Ю. М. Пушкин. СПб.: Искусство–СПб, 1995. С. 212–227.

Лотман 1998 – Лотман Ю. М. Радищев и Мабли // Лотман Ю. М. Собр. соч. Т. 1: Русская литература и культура Просвещения. М.: ОГИ, 1998. С. 45–71.

Лотман 2001 – Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жизни» // Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: быт и традиции русского дворянства: XVIII – начало XIX века. СПб.: Искусство–СПб, 2001.

Лотман, Успенский 1994 – Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры // Успенский Б. А. Избранные труды. М.: Гнозис, 1994. Т. 2.

Мазон 1937 – Мазон А. «Князь Элим» // Литературное наследство. Т. 31/32 / Пригот. С. А. Макашин. М.: Журн.-газ. объединение, 1937. С. 373–490.

Макаров 1870 – Макаров Н. П. Полный французско-русский словарь. СПб.: В тип. Неклюдова, 1870. Ч. 2.

Мармье 1834 – Мармье К. Лейпциг и книжная торговля Германии // Телескоп. 1834. Т. 22. С. 166–192.

Мартен-Фюжье 1998 – Мартен-Фюжье А. Элегантная жизнь, или Как возник «весь Париж»: 1815–1848 / Пер. с фр. О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1998.

Мильчина 1978 – Мильчина В. А. Поэтика примечаний // Вопросы литературы. 1978. № 11. С. 229–247.

Мильчина 2004 – Госпожа Рекамье и много других «мадамов» (рец. на кн.: Важнер Ф. Госпожа Рекамье. М., 2004) // Новое литературное обозрение. 2004. № 69. С. 309–313.

Мильчина 2011 – Мильчина В. А. Герцогиня д’Абрантес и маркиз де Кюстин: о происхождении одного эпизода «России в 1839 году» // Западный сборник: В честь 80-летия Петра Романовича Заборова. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2011.

Мильчина 2014 – Мильчина В. А. Французы, нарисованные ими самими и переведенные русскими // Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 5–40.

Мильчина 2016 – Мильчина В. А. Имена парижских улиц. Путеводитель по названиям. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Мильчина 2017а – Мильчина В. А. «Французы полезные и вредные»: надзор за иностранцами в России при Николае I. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Мильчина 2017б – Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. 2‐е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Мильчина 2017в – Мильчина В. А. Автор в маске интервьюера: комментарий к нескольким страницам книги Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» // Семиотика поведения и литературные стратегии: Лотмановские чтения – XXII / Ред.-сост. М. С. Неклюдова, Е. П. Шумилова. М.: РГГУ, 2017.

Мильчина 2019а – Мильчина В. А. Парижане о себе и своем городе: «Париж, или Книга Ста и одного». М.: Дело, 2019.

Мильчина 2019б – Мильчина В. А. Хроники постсоветской гуманитарной науки: Банные, Лотмановские, Гаспаровские и другие чтения. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Мильчина 2020 – Мильчина В. А. «Дебюро» Жюля Жанена – по-французски и по-русски // Национальный театр в контексте многонациональной культуры. М.: РГБИ, 2020.

Мильчина 2021а – Мильчина В. А. «И вечные французы…»: Одиннадцать статей из истории французской и русской литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Мильчина 2021б – Мильчина В. А. Жизнь и приключения саркастического бандита (рец. на кн.: Lemaire M. Robert Macaire. La construction d’un mythe. Paris, 2018) // Новое литературное обозрение. 2021. № 167. С. 332–338.

Мирский 2006 – Мирский Д. П. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2006.

Михельсон 1866 – Михельсон А. Д. 30 000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с объяснением их корней: Сост. по словарям: Гейзе, Рейфа и др. М.: Собственное изд. авт., 1866.

Модзалевский 1910 – Модзалевский Б. Л. Библиотека А. С. Пушкина. (Библиографическое описание). СПб.: тип. Имп. Академии наук, 1910.

Мордовченко 1950 – Мордовченко Н. И. «Московский наблюдатель» (1835–1837) // Очерки по истории русской журналистики и критики. Т. 1. Л.: Изд-во ЛГУ, 1950. С. 370–382.

Морозов 1960 – Морозов А. Русская стихотворная пародия // Русская стихотворная пародия. Л.: Сов. писатель, 1960.

Мрочковская-Балашова 2000 – Мрочковская-Балашова С. П. Она друг Пушкина была… М.: Терра, 2000. Т. 2.

Муравьева 2012 – Муравьева О. С. Капитанская дочка // Пушкинская энциклопедия. Произведения / Ред. М. Н. Виролайнен и др. СПб.: Нестор-История, 2012. Вып. 3. С. 445–463.

Муханов 1897 – Муханов В. А. Из дневных записок // Русский Архив. 1897. Т. 2. № 5. C. 75–94.

Мюссе 1957 – Мюссе А. де. Фантастическое обозрение // Мюссе А. де. Избр. произведения. Т. 2 / Пер. Т. Ю. Хмельницкой. М.: ГИХЛ, 1957.

Мюссе 2014 – Мюссе А. де. Исповедь сына века. Роман. Новеллы. Пьесы / Предисл., примеч. В. Мильчиной. М.: Эксмо, 2014.

Наказ 2018 – Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения Екатерины II: Первоначальный конспект Наказа, источники, переводы, тексты / Изд. подгот. Н. Ю. Плавинской. М.: Памятники исторической мысли, 2018.

Неклюдова 2000 – Неклюдова М. С. «Милость» / «Правосудие»: о французском контексте пушкинской темы // Пушкинские чтения в Тарту – 2: Материалы междунар. науч. конф. Тарту, 2000. С. 204–215.

Нерваль 1985 – Нерваль Ж. Дочери огня. Л.: Худ. лит., 1985.

Осповат 1992 – Осповат А. Л. Из комментария к текстам Чаадаева (по материалам Тургеневского архива) // Сб. статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана / Отв. ред. А. Мальте. Тарту: [Тартуский ун-т], 1992. С. 225–231.

Осповат 1998 – Осповат А. Л. К источникам пушкинской темы милость – правосудие («восточная» повесть Ф. В. Булгарина) // ΠΟΛΥΤΡΟΠΟΝ: К 70-летию Владимира Николаевича Топорова / Отв. ред. Т. М. Николаева и др. М.: ИНДРИК, 1998. С. 591–595.

Осповат 2007 – Осповат А. Л. О некоторых источниках «Капитанской дочки» // The Real Life of Pierre Delalande. Studies in Russian and Comparative Literature to Honor Alexander Dolinin / Ed. by D. M. Bethea, L. Fleishman, A. Ospovat. Stanford, 2007. Pt. 1. Р. 85–99.

Покидченко 2018 – Покидченко И. М. Феномен декаданса в европейской культуре второй половины XIX – начала XX века: Дис. <…> канд. культурологии. М., 2018.

Поэты 1971 – Поэты 1790–1810‐х годов / Вступ. ст. и сост. Ю. М. Лотмана; вступ. заметки, биогр. справки и примеч. М. Г. Альтшуллера, Ю. М. Лотмана. Л.: Сов. писатель, 1971.

Поэты-сатирики 1959 – Поэты-сатирики XVIII – начала XIX в. / Сост., вступ. ст. и примеч. Г. В. Ермаковой-Битнер. Л.: Сов. писатель, 1959.

Проскурин 2000 – Проскурин О. А. Литературные скандалы пушкинской эпохи. М.: ОГИ, 2000.

Проскурина 2020 – Проскурина В. Ю. Екатерина II в «Капитанской дочке» А. С. Пушкина // Homo scriptor: Сб. статей в честь 70-летия М. Эпштейна / Под ред. М. Липовецкого. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 140–169.

Прутков 1965 – Прутков Козьма. Полное собрание сочинений / Вступ. ст., сост. и примеч. Б. Я. Бухштаба. Л.: Сов. писатель, 1965.

Пушкин 1937–1949 – Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: [В 16 т.]. Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1937–1949.

Пушкин 1952 – Пушкин в неизданной переписке современников (1815–1837) / Публ. К. Богаевской и др.; Вступ. ст. Д. Благого // Литературное наследство. Т. 58: Пушкин. Лермонтов. Гоголь / Ред.: А. М. Еголин (гл. ред.) и др. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1952. С. 3–154.

Пюимеж 1999 – Пюимеж Ж. де. Шовен, солдат-землепашец / Пер. В. А. Мильчиной. М.: Языки русской культуры, 1999.

Салтыков-Щедрин 1971 – Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М.: Худож. лит., 1971. Т. 12.

Санд 1960 – Санд Ж. Орас / Пер. Р. Линцер. М.: ГИХЛ, 1960.

Сапова, Сапов 1995 – Дело о запрещении журнала «Телескоп»… (Новые документы о П. Я. Чаадаеве) / Публ. Л. Саповой, В. Сапова // Вопросы литературы. 1995. Вып. 1. С. 113–153.

Свербеев 2014 – Свербеев Д. Н. Мои записки / Изд. подгот. М. В. Батшев, Б. П. Краевский, Т. В. Медведева. М.: Наука, 2014.

Сент-Бёв 1970 – Сент-Бёв Ш. Литературные портреты. Критические очерки. М.: Худож. лит., 1970.

Словарь 1984 – Словарь русского языка XVIII века. Л.: Наука, 1984. Вып. 9. Из – Каста.

Словарь церковнославянского 1847 – Словарь церковнославянского и русского языка, составленный Вторым отделением Академии наук. 2‐е изд. СПб.: В тип. Имп. Академии наук, 1847. Т. 2.

Снегирев 1904 – Дневник Ивана Михайловича Снегирева / С предисл. А. А. Титова. Т. 1. М.: Университет. тип., 1904.

Сологуб 1914 – Сологуб Ф. К. <Речь на «Диспуте о современной литературе»>. <1914>. (http://az.lib.ru/s/sologub_f/text_1914_rech.shtml).

Сперанская 2008 – Сперанская Н. М. Петербургская газета «Le Furet» / «Le Miroir» (1829–1833) // Новое литературное обозрение. 2008. № 94. С. 391–406.

Станкевич 1914 – Переписка Николая Владимировича Станкевича. 1830–1840. М.: Товарищество тип. А. И. Мамонтова, 1914.

Строев 1842 – Строев В. М. Париж в 1838 и 1839 году. М.: Тип. А. Иогансона, 1842. Т. 2.

Сцены 2015 – Сцены частной и общественной жизни животных / Пер. с фр., вступит. ст. и примеч. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

Сулье 2020 – «Ночь – время, когда Наполеон и его армии должны явиться к памятнику своей славе»: Французский писатель Фредерик Сулье – об открытии триумфальной арки / Пер., вступ. заметка, послесл. и примеч. В. А. Мильчиной (https://gorky.media/fragments/noch-vremya-kogda-napoleon-i-ego-armii-dolzhny-yavitsya-k-pamyatniku-svoej-slave/).

Таньшина 2005 – Таньшина Н. П. Политическая борьба во Франции по вопросам внешней политики в годы Июльской монархии. М.: Прометей, 2005.

Таньшина 2008 – Таньшина Н. П. Русско-французские отношения и Восточный вопрос в 1830–1840‐е годы // Россия и Франция XVIII–XX века. М.: Наука, 2008. С. 148–165.

Таньшина 2009 – Таньшина Н. П. Княгиня Ливен. Любовь, политика, дипломатия. М.: КМК, 2009.

Таньшина 2018 – Таньшина Н. П. Самодержавие и либерализм. Эпоха Николая I и Луи-Филиппа Орлеанского. М.: Полит. энциклопедия, 2018.

Таньшина 2020 – Таньшина Н. П. Русофилы и русофобы: приключения французов в николаевской России. СПб.: Евразия, 2020.

Тарле 1937 – Тарле Е. В. Донесения Якова Толстого из Парижа в III Отделение // Литературное наследство. T. 31/32. М., 1937. С. 563–662.

Татищев 1798 – Татищев И. Полный французский и российский лексикон, с последнего издания Французской академии на русский язык переведенный. 2‐е изд. Т. 1–2. СПб.: В Имп. тип., у Ивана Вейтбрехта. 1798.

Татищев 1889 – Татищев С. С. Николай I и иностранные дворы. СПб.: Тип. И. И. Скороходова, 1889.

Темпест 1986 – Темпест Р. Неизданная статья А. С. Хомякова // Символ: [Ж-л; Париж]. № 16. 1986. С. 121–134.

Токвиль 1992 – Токвиль А. де. Демократия в Америке. М.: Прогресс, 1992.

Толстой 1980 – Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худож. лит., 1980. Т. 6.

Томашевский 1960 – Томашевский Б. В. Пушкин и Франция. Л.: Сов. писатель, 1960.

Тургенев 1872 – Тургенев А. И. Письма Александра Ивановича Тургенева к Николаю Ивановичу Тургеневу. Лейпциг: Ф. А. Брокгауз, 1872.

Тургенев 1901 – Николай Иванович Тургенев в письмах к своим братьям // Русская старина, 1901. № 5. С. 235–275.

Тургенев 1937 – Тургенев Н. И. Опыт теории налогов. 3‐е изд. М.: Гос. соц.-эк. изд-во, 1937.

Тургенев 1939 – Письма Александра Тургенева Булгаковым / Подгот. текста, вступ. ст. и коммент. А. А. Сабурова. М.: Гос. соц.-эк. изд-во, 1939.

Тургенев 1964 – Тургенев А. И. Хроника русского. Дневники (1825–1826 гг.) / Изд. подгот. М. И. Гиллельсон. М.; Л.: Наука, 1964.

Тургенев 1989 – Тургенев А. И. Политическая проза / Сост., подгот. текста, вступит. ст. и примеч. А. Л. Осповата. М.: Сов. Россия, 1989.

Тургенев 2001 – Тургенев Н. И. Россия и русские / Пер. с фр. и ст. С. В. Житомирской. Коммент. А. Р. Курилкина. М.: ОГИ, 2001.

Тургенев 2019 —Тургенев А. И. Der Briefwechsel zwischen Aleksandr I. Turgenev und Vasilij A. Žukovskij 1830–1845 / Hrsg. H. Siegel, A. Lauhus. Wien; Köln; Weimar: Böhlau Verlag, 2019.

Тынянов 1968 – Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М.: Наука, 1968.

Филомафитский 1817 – Отрывки из книги: Путешественник в Иерусалим, соч. Шатобриана / [Пер. Е. Филомафитского] // Украинский вестник. 1817. Ч. 7. С. 30–37, 306–327.

Филомафитский 1818 – Отрывки из книги: Путешественник в Иерусалим, соч. Шатобриана / [Пер. Е. Филомафитского] // Украинский вестник. 1818. Ч. 9. С. 50–66.

Флобер 1971 – Флобер Г. Лексикон прописных истин / Пер. с фр. Т. Ириновой // Флобер Г. Собр. соч.: В 4 т. / Под общ. ред. Н. М. Любимова. Т. 4. М.: Правда, 1971. С. 395–430.

Флобер 2021 – Флобер Г. Из «Лексикона прописных истин» / Пер. с фр. А. Гладощук // Иностранная литература. 2021. № 12. С. 229–236.

Фокин 2011 – Фокин С. Л. Пассажи. Этюды о Бодлере. СПб.: Machina, 2011.

Фокин 2016 – Фокин С. Л. Ницше и Бодлер: генеалогия декаданса в свете проблемы перевода // Вестник СПбГУ. Серия 9: Филология. Востоковедение. Журналистика. 2016. Вып. 2. С. 61–68.

Французы 2014 – Французы, нарисованные ими самими. Парижанки / Сост., вступ. ст. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Фюрекс 2022 – Фюрекс Э. Оскорбленный взор: Политическое иконоборчество после Французской революции / Вступ. ст. и пер. В. А. Мильчиной. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Хомяков 1994 – Хомяков А. С. Сочинения: В 2 т. Т. 1 / Вступ. ст., сост. и подгот. текста В. А. Кошелева. М.: Медиум, 1994.

Хохлова 2022 – Хохлова Н. А. Неизвестный автограф А. С. Пушкина – пометы на «Хронике русского» А. И. Тургенева // Русская литература. 2022. № 2. С. 5–27.

Чаадаев 1836 – [Чаадаев П. Я.] Философические письма к г-же ***. Письмо первое // Телескоп. 1836. № 15. С. 275–310.

Чаадаев 1991 – Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма. Т. 2 / Сост. и коммент. С. Г. Блинова и др. М.: Наука, 1991.

Чаадаев 2010 – Чаадаев П. Я. Избранные труды / Сост., вступ. ст. и коммент. М. Б. Велижева. М.: РОССПЭН, 2010.

Чудинов 1894 – Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка / Сост. под ред. А. Н. Чудинова. СПб.: Изд. книгопродавца В. И. Губинского, 1894.

Чуковский 1903 – Чуковский К. И. Московские впечатления // Одесские новости. 1903. 2 апреля (https://www.chukfamily.ru/kornei/prosa/kritika/moskovskie-vpechatleniya).

Чумаков 1976 – Чумаков Ю. Н. Об авторских примечаниях к «Евгению Онегину» // Болдинские чтения. Горький: Волго-Вятское кн. изд-во, 1976. С. 58–72.

Чумаков 2008 – Чумаков Ю. Н. Пушкин. Тютчев: Опыт имманентных рассмотрений. М.: Языки славянских культур, 2008.

Шаликов 1804 – Шаликов П. И. Другое путешествие в Малороссию. М.: В Университетской тип. у Любия, Гария и Попова, 1804.

Шаликов 1815–1816 – Шатобриан Ф.‐Р. де. Путевые записки из Парижа в Иерусалим и из Иерусалима в Париж / Пер. П. И. Шаликова. М.: В тип. Н. С. Всеволожского, 1815 (т. 1–2); 1816 (т. 3).

Шаликов 1817 а – Шаликов П. И. Путешествие в Кронштат 1805 года. СПб.: В тип. С. Селивановского, 1817.

Шаликов 1817 б – Шатобриан Ф.‐Р. де. Воспоминания об Италии, Англии и Америке / Пер. П. И. Шаликова. Ч. 1–2. М.: В Университетской тип., 1817.

Шаликов 1831 – Шаликов П. И. «Борис Годунов». Сочинение Александра Пушкина // Пушкин в прижизненной критике, 1831–1833 / Под общ. ред. Е. О. Ларионовой. СПб.: Гос. Пушкинский театр. центр в Санкт-Петербурге, 2003. С. 48–49.

Шатобриан 1816 – Шатобриан Ф.‐Р. де. Шекспир // Вестник Европы. Ч. 89. № 17–18. 1816. С. 80–109.

Шатобриан 1982 – Шатобриан Ф.‐Р. де. Гений христианства // Эстетика раннего французского романтизма / Пер. О. Э. Гринберг и В. А. Мильчиной. М.: Искусство, 1982.

Шаховской 1914 – Шаховской Д. И. Из последних дней жизни А. И. Тургенева // Голос минувшего. 1914. № 4. С. 224–239.

Шёнле 2021 – Шёнле А. Эмоциональная, моральная и идеологическая амбивалентность изгнания: Николай Тургенев и перформанс политической эмиграции // Век диаспоры: Траектории зарубежной русской литературы (1920–2020) / Под ред. М. Рубинс. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 52–89.

Шодерло де Лакло 2020 – Шодерло де Лакло П.‐А.‐Ф. «Сесилия, или Записки наследницы», сочинение автора «Эвелины» // Коммерсантъ-Weekend. 2020. № 29. С. 27.

Щеголев 1999 – Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина. 5‐е изд. / Вступ. ст., сост. и примеч. Я. Л. Левкович. СПб.: Академический проект, 1999.

Эйдельман 1987 – Эйдельман Н. Я. М. С. Лунин и его сибирские сочинения // Лунин М. С. Письма из Сибири / Изд. подгот. И. А. Желвакова, Н. Я. Эйдельман. М.: Наука, 1987. С. 301–352.

Эльзон 1982 – Эльзон М. Д. Кем переведено «Философическое письмо»? (к истории закрытия «Телескопа») // Русская литература. 1982. № 1. С. 168–176.

Якимович 1963 – Якимович Т. К. Французский реалистический очерк 1830–1848 гг. М.: Изд. АН СССР, 1963.

Яновский 1803–1806 – Яновский Н. М. Новый словотолкователь, расположенный по алфавиту: содержащий разные в российском языке встречающиеся иностранные речения и технические термины: В 3 т. СПб.: Тип. Академии наук, 1803–1806.

Abrantès 1835 – Abrantès L. de. Histoires contemporaines. Paris: Dumont, 1835. T. 2.

Alhoy 1842 – Alhoy M. Physiologie du débardeur. Paris: Aubert, Lavigne, 1842.

Aymes 2003 – Aymes J.‐R. Séville sous le regard français de l’époque romantique // Aymes J.‐R. Voir, comparer, comprendre: regards sur l’Espagne des XVIIIe et XIXe siècles. Paris: Presses Sorbonne nouvelles, 2003.

Balzac 1960–1969 – Balzac H. de. Correspondance / Éd. R. Pierrot. Paris: Classiques Garnier, 1960–1969. T. 1–5.

Balzac 1976–1981 – Balzac H. de. La Comédie humaine. Paris, 1976–1981. T. 1–12.

Balzac 1990 – Balzac H. de. Lettres à Madame Hanska / Éd. R. Pierrot. Paris: Robert Laffont, 1990. T. 1.

Balzac 1996 – Balzac H. de. Œuvres diverses. Paris: Gallimard, 1996. T. 2.

Bara 2015 – Bara O., Piana R., Yon J.‐C. La Revue de fin d’année // Revue d’histoire du Théâtre. 2015. № 2 (266) (https://sht.asso.fr/introduction-5/).

Barbéris 1970 – Barbéris P. Balzac et le mal du siècle. Paris: Gallimars, 1970. T. 1.

Baridon 2019 – Baridon L. Quand l’image parodie le texte: Grandville et le visuel de la satire // L’ Image railleuse: La satire visuelle du XVIIIe siècle à nos jours / Éd. de L. Baridon, F. Desbuissons. Nouvelle éd. [en ligne]. Paris: Publications de l’Institut national d’histoire de l’art, 2019 (https://books.openedition.org/inha/8277).

Barrère 1962 – Barrère J.‐B. La révision des «Misérables» d’après un carnet inédit de Victor Hugo // Revue d’histoire littéraire de la France. 1962. № 62–4, octobre – décembre. Р. 555–564.

Baschet 1942 – Baschet R. É.‐J. Delécluze témoin de son temps: 1781–1863. Paris: Boivin et Cie, 1942.

Bassy 2005 – Bassy A.‐M. Images en abyme. Prudhomme – Monnier – Prudhomme // L’ Image à la lettre / Sous la dir. de N. Preiss et J. Raineau. Paris: Musée/Des Cendres, 2005.

Baudelaire 1973 – Baudelaire Ch. Correspondance, II / Éd. de Cl. Pichois. Paris: Gallimard, 1973.

Baudelaire 1975 – Baudelaire Ch. Œuvres complètes, II / Éd. de Cl. Pichois. Paris: Gallimard, 1975.

Baudouin 2009 – Baudoiun P. Analytique et politique // Balzac, l’aventure analytique. Paris: Christian Pirot, 2009. P. 37–48.

Belle Assemblée 1814 – Belle Assemblée: or, court and fashionable magazine. 1814. July.

Bénichou 1973 – Bénichou P. Le sacre de l’écrivain. 1750–1830. Essai sur l’avènement d’un pouvoir spirituel laïque dans la France moderne. 3e éd. Paris: José Corti, 1973.

Bénichou 1992 – Bénichou P. L’école du désenchantement. Sainte-Beuve, Nodier, Musset, Nerval, Gautier. Paris: Gallimard, 1992.

Bennassar 1998 – Bennassar B. et L. Le Voyage en Espagne: anthologie des voyages français et francophones du XVIe au XIXe siècle. Paris: Robert Laffont, 1998.

Besançon 1985 – Besançon A. La Falsification du bien: Soloviev et Orwell. Paris: Julliard, 1985.

Biré 1883 – Biré E. Victor Hugo avant 1830. Paris: Jules Gervais; Émile Grimaud, 1883.

Biré 1895 – Biré E. L’année 1817. Paris: Champion, 1895.

Biré 1869 – Biré E. Victor Hugo et la Restauration. Paris: Lecoffre fils, 1869.

Bologne 1999 – Bologne J.‐C. Dictionnaire commenté des expressions d’origine littéraire: les allusions littéraires. Paris: Larousse, 1999.

Bouffé 1880 – Bouffé H. Mes souvenirs. 1800–1880. Paris: É. Dentu, 1880.

Brazier 1838 – Brazier N. Histoire des petits théâtres de Paris. Paris: Allardin, 1838. T. 1.

Brissette 2005 – Brissette P. La Malédiction littéraire. Du poète crotté au génie malheureux. Montréal: Presses universitaires de Montréal, 2005.

Brissette 2008 – Brissette P. Poète malheureux, poète maudit, malédiction littéraire // COnTEXTES [En ligne], Varia, mis en ligne le 12 mai 2008 (http://journals.openedition.org/contextes/1392).

Cabanès 2012 – Cabanès J.‐L. La fantaisie et le grotesque: éléments d’un double jeu // Esthétique du rire / A. Vaillant éd. Nanterre: Presses universitaires de Nanterre, 2012; http://books.openedition.org/pupo/2303.

Castex 1981 – Castex P.‐G. Nodier et l’école de désenchantement // Charles Nodier: Colloque du deuxième centenaire, Besançon, mai 1980. Paris: Les Belles Lettres, 1981. P. 9–16.

Ceuleers 2011 – Ceuleers J. Aspects d’Un autre monde de Grandville // Grandville, Un autre monde. Les dessins et les secrets. Anvers; Paris: Pandora et Les Éditions de l’amateur, 2011. P. 39–57.

Chabrier 2017 – Chabrier A. «Mon métier? Désopiler la rate du bourgeois». Sociabilité des petits chroniqueurs des tribunaux // Médias 19 [En ligne], mis à jour le: 09/02/2017 (https://www.medias19.org/publications/les-journalistes-identites-et-modernites/mon-metier-desopiler-la-rate-du-bourgeois-sociabilite-des-petits-chroniqueurs-des-tribunaux).

Champfleury 1865 – Champfleury. Histoire de la caricature moderne. Paris: E. Dentu, 1865.

Champfleury 1879 – Champfleury. Henri Monnier. Sa vie, son œuvre avec un catalogue complet de l’œuvre et cent gravures fac-similé. Paris: E. Dentu, 1879.

Charles 1990 – Charles C. Le champ de la production littéraire // Histoire de l’édition française. Le temps des éditeurs. Du romantisme à la Belle Époque / Sous la dir. de R. Chartier et J.‐H. Martin. Paris: Fayard, 1990. P. 137–168.

Chateaubriand 1811 – Chateaubriand F.‐R. de. Itinéraire de Paris à Jérusalem. Paris: Le Normant, 1811. Т. 1–3.

Chateaubriand 1816 – Chateaubriand F.‐R. de. Souvenirs d’Italie, d’Angleterre et d’Amérique. T. 1–2. Saint-Pétersbourg et Brunswick, 1816.

Chateaubriand 1969 – Chateaubriand F.‐R. de. Œuvres romanesques et voyages. T. 2. Paris: Gallimard, 1969.

Chateaubriand 1982 – Chateaubriand F.‐R. de. Correspondance générale. Paris: Gallimard, 1982. T. 3.

Choderlos de Laclos 1784 – <Choderlos de Laclos P.‐A.‐F.> Cécilia, ou Mémoires d’une héritière, par l’Auteur d’Evelina // Mercure de France. 1784. 24 avril.

Clark 1977 – Clark P. P. Stratégies d’auteur au XIXe siècle // Romantisme. 1977. № 17/18. P. 92–102.

Clément 1997 – Clément J.‐P. Conversation du jeune sauvage avec un pair de France, ou l’édition de 1826 de l’Essai sur les révolutions // Bulletin de la Société Chateaubriand. № 40. 1997. P. 51–56.

Code de la cravate 1828 – Code de la cravate. Paris: Audin, 1828.

Colman 1826 – Colman G. The Circle of Anecdote and Wit: A Choice Collection of Pieces of Humour. London: J. Williams, 1826.

Colton 1820 – Colton Ch. C. Lacon: Or, Many Things in Few Words: Addressed to Those who Think. London: Longman, Hurst, Rees, 1820.

Compagnon 2016 – Compagnon A. Les antimodernes de Joseph de Maistre à Roland Barthes. Paris: Gallimard, 2016.

Compagnon 2021 – Compagnon A. Baudelaire, l’irréductible. Paris: Flammarion, 2021.

Conteur de société 1829 – Le Conteur de société ou Les trésors de la mémoire; choix d’anecdotes nouvelles, peu ou point connues. Paris: Corbet aîné, 1829.

Coquio 1993 – Coquio C. La «Baudelairité» décadente: un modèle spectral // Romantisme. 1993. № 82. Р. 91–107.

Custine 1838 – Custine A. de. L’ Espagne sous Ferdinand VII. Paris: Ladvocat, 1838. Т. 1–4.

Czyba 1994 – Czyba L. Baudelaire et la caricature française // Literales: art et littérature: actes du séminaire de littératures de Besançon / J. Hourriez dir. Besançon: Presses universitaires Franche-Comté, 1994.

Czyba 1998 — Czyba L. Paris et la Lorette // Czyba L. Écrire au XIXe siècle. Recueil d’articles offerts par des amis, collègues et disciples. Besançon: Annales littéraires de l’université de Franche-Comté, 1998. P. 41–56.

Daudet 1910 – Daudet E. Une vie d’ambassadrice au siècle dernier. La princesse de Lieven. Paris: Plon, 1910.

David 2006 – David Ch. Brissette P. La Malédiction littéraire. Du poète crotté au génie malheureux [compte rendu] // Romantisme. 2006. № 133. P. 130–131.

Davis 2013 — Davis P. Entre la physiognomonie et les Physiologies: le Calicot, figure du panorama parisien sous la Restauration. Études françaises. 2013. Т. 49. № 3. Р. 63–85 (https://doi.org/10.7202/1021203ar).

Delécluze 1948 – Delécluze E.‐J. Journal. 1824–1828 / Texte publié avec une introduction et des notes par Robert Baschet. Paris: Bernard Grasset, 1948.

Delmas 1841 – Delmas G. Le Canard // Les Français peints par eux-mêmes. T. 3. Paris, 1841. P. 43–56.

Des Essarts 1778 – Des Essarts N.‐T. Essai sur l’histoire générale des tribunaux des peuples tant anciens que modernes, ou Dictionnaire historique et judiciaire. Paris: Durand, neveu, 1778. T. 3.

Desné 1995 – Desné R. Juifs // Inventaire Voltaire / Sous la dir. J. M. Goulemot, A. Magnan. Paris: Gallimard, 1995. P. 763–766.

Diaz 2020 – Diaz J.‐L. La «littérature pittoresque» en procès (1833–1844) // Fabula. Les colloques. Littérature, image, périodicité (XVIIe – XIXe siècles) / Marta Caraion, Barbara Selmeci dir. 09.02.2020 (https://www.fabula.org/colloques/document6449.php).

Dictionnaire 1834 – Dictionnaire de la conversation et de la lecture. Paris: Belin-Mandar, 1834. Т. 6.

Diderot 1748 — Diderot D. Les Bijoux indiscrets. Paris: Au Monomotapa, 1748.

Didier 2019 – Didier B. Chateaubriand: Une identité trinitaire. Leiden; Boston: Brill; Rodopi, 2019.

Diethelm 2008 – Diethelm M.‐B. Le Grand Balzac // L’Année balzacienne 2008. Paris: Classiques Garnier, 2008. P. 319–343.

Drohojowska 1858 – Drohojowska A. Les reines illustres. Paris: Magnin, Blanchard et Co, 1858.

Dupont 2005 – Dupont J. Custine avant 1830: le voyageur et son ombre // Repenser la Restauration. Paris: Nouveau monde éditeur, 2005. P. 307–319.

Durand 2012 – Durand P. Presse ou médias, littérature ou culture médiatique? Question de concepts // COnTEXTES [En ligne], 11 | 2012 (https://journals.openedition.org/contextes/5392?lang=en).

Edinburgh Budget 1808 – The Edinburgh Budget of Wit and Amusement. Edinbourg: J. Moir, 1808.

Edinburgh Medley 1800 – The Edinburgh Medley of Entertainment. Edinbourg: T. Braun, 1800. T. 1.

El Gammal 1983 – El Gammal J. Décadence, politique et littérature à la fin du XIXe siècle // Romantisme. 1983. № 42. Décadence. Р. 23–33.

Encyclopediana 1791 – Encyclopediana ou Dictionnaire encyclopédique des ana. Paris: Chez Panckoucke, 1791.

Encyclopédie 1765 – Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers. En 17 t. / Ed. par D. Diderot, J. d’Alembert. Neufchastel: Faulche, 1765. T. 15. Sen – Tch.

Encyclopédie 1786 – Encyclopédie méthodique. Arts académiques. Equitation, escrime, danse, et art de nager. Paris: Panckoucke, 1786.

Fillot 2013 – Fillot C. Naïveté et régression ludique: les premiers pas de la bande dessinée au XIXe siècle // Le rire moderne [en ligne]. Nanterre: Presses universitaires de Paris Nanterre, 2013 (https://books.openedition.org/pupo/3661).

Flaubert 1929 – Flaubert G. Correspondance. En 13 vols. Vol. 5 / Éd. R. Dumesnil. Paris: Louis Conard, 1929.

Flaubert 1930 а – Flaubert G. Correspondance. En 13 vols. Vol. 7. 1930.

Flaubert 1930 b — Flaubert G. Correspondance. En 13 vols. Vol. 8. 1930.

Flaubert 1954 – Flaubert G. Lettres à Madame Brainne // Les Amis de Flaubert. 1954. № 5 (https://www.amis-flaubert-maupassant.fr/article-bulletins/005_047/).

Fuchs 1925 – Fuchs E. Gavarni. Münich: Albert Langen Verlag, 1925.

Galant 2018 – Galant I. Le tourisme littéraire à Séville: exotisme, identité, marketing // Téoros [Online], 37, 1 | 2018 (https://journals.openedition.org/teoros/3189).

Garcin 1948 – Garcin L. Grandville visionnaire, surréaliste, expréssioniste // Gazette des beaux-arts. 1948. Décembre. P. 439–446.

Garcin 1970 – Garcin L. J.‐J. Grandville: révolutionnaire et précurseur de l’art du mouvement. Paris: Losfeld, 1970.

Garçon 2003 – Garçon A.‐F. Innover dans le texte. L’ Encyclopédie Roret et la vulgarisation des techniques, 1830–1880 // Colloque Les Archives de l’Invention. Mai 2003 (https://shs.hal.science/halshs-00003861).

Garofalo 2008 – Garofalo D. Manly Leaders in Nineteenth-Century British Literature. Albany: State University of New York Press, 2008.

Gaspard 2000 – Gaspard C. Cœlina, de Ducray-Duminil à Pixerécourt: à l’aube de la «littérature industrielle» // Mélodrames et romans noirs: 1750–1890 / Bernard-Griffiths S., Sgard J. éd. Toulouse: Presses universitaires du Mirail, 2000.

Gautier 1855 – Gautier T. Palais Royal. Henri Monnier // La Presse. 20 février 1855.

Gautier 1862 – Gautier T. Charles Baudelaire // Les poètes français. En 4 vols / Publié sous la dir. d’É. Crépet. Vol. 4. Paris: Gide, 1862. P. 594–600.

Gautier 1868 — Gautier T. Charles Baudelaire // Baudelaire Ch. Œuvres complètes, I. Paris: Michel Lévy frères, 1868. P. 1–75.

Gavarni 1845 – Gavarni. Œuvres choisies. Les Lorettes. Paris: Hetzel, 1845.

Gavarni 1846 – Gavarni. Œuvres choisies. Paris: Hetzel, 1846.

Gavarni 1848 – Gavarni. Œuvres choisies. Les Débardeurs. Paris: Hetzel, 1848.

Gavarni 1857 – Gavarni. Masques et visages. Paris: Paulin et Lechevalier, 1857.

Gavarni 1858 – Gavarni. D’après nature / Texte de P. de Saint-Victor. Paris: Morizot, 1858.

Gavarni 1864 – Gavarni. Œuvres choisies. Paris: Aux bureaux du Figaro et de l’Autographe, 1864.

Gebhard 1970 – Gebhard J. J. А. F. Vel’tman’s Unpublished Reply to Chaadaev’s Philosophical Letter // Canadian Slavic Studies. Vol. 4. № 2. 1970. P. 218–228.

Gendron 1970 – Gendron M. Henry Monnier: un Jarry avant la lettre // The French review. 1970. Vol. XLIII. № 5. Р. 745–754.

Ghanem Azar 2009 – Ghanem Azar R. G. Romantisme français et culture hispanique: contribution à l’étude des Lettres françaises dans la première moitié du XIXe siècle. Littératures. Université de la Sorbonne nouvelle – Paris III, 2009. Français (https://theses.hal.science/tel-00755967).

Gidel 1986 – Gidel H. Le Vaudeville. Paris: PUF, 1986.

Gleize, Rosa 2003 – Gleize J., Rosa G. Victor Hugo, livre et livres // Au siècle de Victor Hugo: la librairie romantique et industrielle en France et en Europe / Frédéric Barbier et Jean-Yves Mollier dir. Genève: Droz, 2003. P. 161–180.

Glinoer 2009 – Glinoer A. Classes de textes et littérature industrielle dans la première moitié du XIXe siècle // COnTEXTES [En ligne] (https://journals.openedition.org/contextes/4325).

Glinoer, Laisney 2013 – Glinoer A., Laisney V. L’âge des cénacles. Confraternités littéraires et artistiques au XIXe siècle. Paris: Fayard, 2013.

Gohin 1985 – Gohin Y. Une histoire qui date // Lire Les Misérables / sous la dir. de G. Rosa et A. Ubersfield. Paris: José Corti, 1985.

Goncourt 1873 – Goncourt E., Goncourt J. Gavarni, homme et l’œuvre. Paris: Henri Plon, 1873.

Gonon 2013 – Gonon L. Le fait divers criminel dans la presse quotidienne française du XIXe siècle. Paris: Presses de la Sorbonne nouvelle, 2013.

Grandville 1844 – Grandville. Un autre monde. Paris: H. Fournier, 1844.

Grandville 2010 – Grandville. Un autre monde / Éd. de D. Grojnovski. Paris: Classiques Garnier, 2010.

Grey 1868 – Grey C. La jeunesse du C. A. R. Prince Albert. Paris: Michel Lévy frères, 1868.

Grivel 2007 – Grivel Ch. Prudhomme anti-Bohême // Cahiers Jules et Edmond Goncourt. 2007. № 14. Р. 143–160.

Grojnovski 2010 – Grojnovski D. Grandville et l’invention d’un autre monde // Grandville. Un autre monde / Éd. de D. Grojnovski. Paris: Classiques Garnier, 2010. P. VII–XXIV.

Guinard 2020 – Guinard C. Roman et caricature au XIXe siècle. Poétiques réalistes entre Illusions perdues et Éducation sentimentale. Genève: Droz, 2020.

Guiral 1983 – Guiral P. Les écrivains français et la notion de la décadence de 1870 à 1914 // Romantisme. 1983. № 42. Décadence. Р. 9–22.

Guizot 1864 – Guizot F. Mémoires pour servir à l’histoire de mon temps. T. 6. Paris: Michel Lévy frères, 1864.

Guyaux 2007 – Guyaux A. Baudelaire: un demi-siècle de lectures des Fleurs du mal, 1855–1905. Paris: Presse de l’Université Paris-Sorbonne, 2007.

Guyot 1901 – Guyot R. La dernière négociation de Talleyrand. L’indépendance de la Belgique // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1901. T. 3. № 3. Р. 237–281.

Guyot 2015 – Guyot A. Custine et «la poétique des voyages»: l’épître dédicatoire à miss Bowles dans L’Espagne sous Ferdinand VII (1838) // Viatica. Presses universitaires Blaise Pascal, 2015 (https://journals.openedition.org/viatica/532?lang=en).

Hale 1853 – Hale S. J. Woman’s Record, Or, Sketches of All Distinguished Women. New York: Harper and Brothers, 1853.

Heintzen 2013 – Heintzen J.‐F. Le canard était toujours vivant! De Troppmann à Weidmann, la fin des complaintes criminelles, 1870–1939, Criminocorpus [En ligne], Musique et Justice, Portraits d’accusés et figures de criminels en musique, mis en ligne le 26 novembre 2013 (https://journals.openedition.org/criminocorpus/2562).

Heldt Monter 1972 – Heldt Monter B. Koz’ma Prutkov: The Art Of Parody. The Hague; Paris: Mouton, 1972.

Herschberg-Pierrot 1988 – Herschberg-Pierrot A. Le Dictionnaire des idées reçues de Flaubert. [Villeneuve-d’Ascq]: Presses universitaires de Lille, 1988.

Histoire générale 1969 – Histoire générale de la presse française / C. Bellanger et al. dir. T. 2. Paris: Presses universitaires de France, 1969.

Hoffmann 1961 – Hoffmann L.‐F. Romantique Espagne. New Jersey; Paris: Princeton University; Presses universitaires de France, 1961.

Hovasse 2001 – Hovasse J.‐M. Victor Hugo. Paris: Fayard, 2001. T. 1.

Hugo 1888 – Hugo V. Choses vues. Paris: G. Charpentier, 1888.

Hugo 1904–1924 – Hugo V. Œuvres complètes. Romans. Paris: Ollendorf, 1904–1924. T. 3–4.

Hugo 1995 – Hugo V. Les Misérables / Édition de Yves Gohin. Paris: Gallimard, 1995.

Hugo 2018 – Hugo V. Les Misérables / Édition d’Henri Scepi avec la collaboration de Dominique Moncond’huy. Paris: Gallimard, 2018 (Bibliothèque de la Pléiade).

Janin 1843 – Janin J. Un hiver à Paris. Paris: Curmer; Aubert et Cie, 1843.

Jeune 1958 – Jeune S. Lettres de Custine à Mme d’Abrantès // Revue d’histoire littéraire de la France. 1958. T. 58. № 2. P. 165–182.

Jones 1830 – Jones P. Memoirs. T. 2. London: Simpkin and Marshall, 1830.

Journal 1841 – Journal des haras, chasses et courses de chevaux. Т. 3. Paris: Parent, 1841.

Journal 2001 – Journal de la France et des Français. Chronologie politique, culturelle et religieuse. Paris: Gallimard, 2001. T. 1.

Journal des anecdotes 1833 – Journal des anecdotes anciennes, modernes et contemporaines. Paris: Au bureau du journal des anecdotes, 1833. Т. 1.

Julien 1987 – Julien P. Notes autour de Parmentier // Revue d’histoire de la pharmacie, 1987. 75e année. № 275. P. 307–318 (https://doi.org/10.3406/pharm.1987.2897).

Kaenel 1984 – Kaenel Ph. Autour de J.‐J. Grandville: les conditions de production socio-professionnelles du livre illustré romantique // Romantisme. 1984. № 43. P. 45–62.

Kaenel 2005 – Kaenel Ph. Métier d’illustrateur. Rodolphe Töpfer, J.‐J. Grandville, Gustave Doré. 2e éd. Droz: Genève, 2005.

Kamyabi 1992 – Kamyabi-Mask A. Eugène Ionesco et son théâtre. Paris: A. Kamyabi-Mask, 1992.

Kauchtschischwili 1968 – Kauchtschischwili N. Il diario di Dar’ja Fëdorovna Ficquelmont. Milano: Vita e pensiero, 1968.

Lacroix 1842 – Lacroix A. De l’état actuel de la littérature et de la librairie en France. Paris: A.‐T. Breton et Cie, 1842.

Lacroix 1845 – Lacroix F. Les Mystères de la Russie. Paris: Pagnerre, 1845.

Ladies’ Museum 1830 – The Ladies’ Museum. London: James Robins and C°, 1830. Т. 1.

Laferrière 1876 – Laferrière А. Mémoires. T. 1. Paris: É. Dentu, 1876.

Lagny 1978 – Lagny J. Sur les Guidoboni-Visconti. – Année balzacienne 1978. Paris: Garnier frères, 1978. P. 97–111.

Lamartine 1835 – Lamartine A. de. Souvenirs, impressions, pensées et paysages, pendant un voyage en Orient (1832–1833), ou Notes d’un voyageur. Paris: C. Gosselin, 1835. T. 1.

Landon 1817 – Landon Ch.-P. Salon de 1817: recueil de morceaux choisis parmi les ouvrages de peinture et de sculpture exposés au Louvre le 24 avril 1817, et autres nouvelles productions de l’art, gravés au trait, avec l’explication des sujets et quelques observations. Paris: Au bureau des Annales du Musée, 1817.

Larchey 1872 – Larchey L. Dictionnaire historique, étymologique et anecdotique de l’argot parisien. Paris: F. Polo, 1872.

Laster 1983 – Laster A. «Hugo, cet empereur de notre décadence littéraire» // Romantisme. 1983. № 42. Décadence. Р. 91–101.

Lecercle 1982 – Lecercle F. Innocenzo ringhieri et le petrarquisme // Les jeux à la Renaissance: actes du XXIIIe Colloque international d’études humanistes / Ed. F. Ariès, J.‐Cl. Margolin. Paris: Vrin, 1982. P. 185–200.

Léger 1928 – Léger Ch. 1928. Balzac mis à nu et les dessous de la société romantique d’après les mémoires inédits d’un contemporain. Paris: Gaillandre, 1928.

Le Men 1991 – Le Men S. Les Goncourt et Gavarni // Francofonia. 1991. № 21.

Le Men 2011 – Le Men S. Le jongleur de mondes. Les dessins pour Un autre monde de Grandville // Grandville, Un autre monde. Les dessins et les secrets. Anvers; Paris: Pandora et Les Éditions de l’amateur, 2011. P. 7–37 (https://koregos.org/fr/segolene-le-men-le-jongleur-de-mondes/).

Le Men 2020 – Le Men S. La monographie d’artiste et l’écrivain, Gavarni, l’homme et l’œuvre des Goncourt (1873) // Mélanges en l’honneur de Jean-Michel Leniaud. Un bretteur au service du patrimoine. Paris: Mare et Martin, 2020.

Ledda 2009 – Ledda S. Désiré Nisard contre «la littérature facile» // Redécouvrir Nisard (1806–1888). Un critique humaniste dans la tourmente romantique / Sous la dir. de Mariane Bury. Paris: Klincksieck, 2009. P. 59–71.

Legoy 2010 – Legoy C. L’ Enthousiasme désenchanté. Éloge du pouvoir sous la Restauration. Paris: Société des études robespierristes, 2010.

Lerminier 1836 – Lerminier E. Cours d’histoire des législations comparées. Paris: G. Angé et Cie, 1836.

Leti 1693 – Leti G. Historia o vero Vita di Elisabetta, Regina d’Inghilterra. Detta per sopranome la comediante politica. Amsterdam: Abramo Wolfgang, 1693. T. 2.

Leti 1694 – Leti G. La vie d’Elizabeth reine d’Angleterre / Trad. par L.‐A. Le Peletier. Amsterdam: Henri Desbordes, 1694. Т. 2.

Liechtenhan 1990 – Liechtenhan D. Astolphe de Custine. Voyageur et philosophe. Paris: Honoré Champion, 1990.

Lincoln 1989 – Lincoln W. B. Nicholas I: Emperor and Autocrat of All the Russes. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1989.

Lirondelle 1912 – Lirondelle A. Le poète Alexis Tolstoï. L’homme et l’œuvre. Paris: Hachette, 1912.

Longre 2005 – Longre J.‐P. Raymond Queneau en scènes. Limoges: Presses universitaires de Limoges, 2005.

Mandement 1817 – Mandement de Messieurs les vicaires généraux du chapitre métropolitain de Paris, le siège vacant, pour le Saint temps de Carême. Paris: Adrien Le Clerc, 1817.

Margairaz 2005 – Margairaz D. François de Neufchâteau: biographie intellectuelle. Paris: Publications de la Sorbonne, 2005.

Marmier 1834 – Marmier X. Leipzig et la librairie allemande // Revue des Deux Mondes. 1834. T. 3.

Meininger 1984 – Meininger A.‐M. Préface // Monnier H. Scènes populaires. Les Bas-fonds de la société / Éd. A.‐M. Meininger. Paris: Gallimard, 1984. P. 7–37.

Meininger 1996 – Meininger A.‐M. Balzac et Henry Monnier // Année balzacienne 1966. Paris: Garnier frères, 1966. P. 217–244.

Melcher 1950 – Melcher E. The Life and Times of Henry Monnier, 1799–1877. Harvard University Press, 1950.

Melot 1985 – Melot M. Le texte et l’image // Histoire de l’édition française. Le temps des éditeurs. Paris: Fayard, 1985. T. 3. P. 329–350.

Meynieux 1966 – Meynieux A. Pouchkine: homme de lettres et la littérature professionnelle en Russie. Paris: Libraireis des Cinq Continents, 1966.

Michaud 1817 – Michaud L.‐G. Biographie des hommes vivants. Paris: Michaud, 1817. T. 3.

Michon 2013 – Michon P. Le grand homme, le «gros cochon» et le roi mitoyen. Représentations de la Restauration et de la monarchie de Juillet dans Les Misérables (http://groupugo.div.jussieu.fr/Groupugo/doc/13-05-18michon.pdf).

Mode 1836 – La Mode. 1836. Juillet. 9e livraison.

Monnier 1830 – Monnier H. Scènes populaires dessinées à la plume. Paris: Levavasseur; Urbain Canel, 1830.

Monnier 1831— Monnier H. La famille improvisée, scènes épisodiques. Paris: J.‐N. Barba, 1831.

Monnier 1839 – Monnier H. Nouvelles scènes populaires dessinées à la plume. Paris: Dumont, 1839. T. 2.

Monnier 1852 – Monnier H., Vaez G. Grandeur et décadence de M. Joseph Prudhomme. Paris: Théâtre contemporain illustré, 1852.

Monnier 1984 – Monnier H. Scènes populaires. Les Bas-fonds de la société / Éd. A.‐M. Meininger. Paris: Gallimard, 1984.

Montandon 1996 – Dictionnaire raisonné des politesses et du savoir-vivre / Sous la dir. d’Alain Montandon. Paris: Seuil, 1996.

Moreri 1725 – Le grand dictionnaire historique, ou mélanges curieux de l’histoire sacrée et profane par l’abbé Louis Moreri. Paris: Jean-Baptiste Coignard, 1725. T. 4.

Morin 1842 – Morin A. Dictionnaire du droit criminel. Paris: A. Durand, 1842.

Nisard 1834 – Nisard D. Un amendement à la définition de la littérature facile // Revue de Paris. 1834. T. 2.

Notices 1819 – [Craufurd Q.] Notices sur Marie Stuart, reine d’Écosse. Paris: J. Gratiot, 1819.

Nouveau dictionnaire 1766 – Nouveau dictionnaire historique-portatif, ou Histoire abrégée de tous les hommes qui se sont fait un nom par des talens, des vertus, des forfaits, des erreurs, &c. &c., depuis le commencement du monde jusqu’à nos jours / Ed. par F. Moysant, P.‐J. Grosley, L.‐M. Chaudon. Amsterdam: Marc-Michel Rey, 1766. T. 2.

Nouvelle bibliothèque de société 1782 – [Sautreau de Marsy C.‐S.] Nouvelle bibliothèque de société contenant des Faits intéressans, des Mélanges de Littérature et de Morale, des Variétés Historiques, un choix de bons Mots, de Poésies fugitives, des Contes en Vers et en Prose, etc. Londres; Paris: Delalain-aîné, 1782. Т. 1.

Paban 1820 – Paban G. Année des dames, ou Petite biographie des femmes célèbres pour tous les jours de l’année. Paris: Crevot, 1820. T. 2.

Palacio 2011 – Palacio J. de. La Décadence. Le mot et la chose. Paris: Les Belles Lettres, 2011.

Partnow 1993 – Partnow E. The New Quotable Woman: The Definitive Treasury of Notable Words by Women from Eve to the Present. Meridian, 1993.

Percy Anecdotes 1821 – The Percy Anecdotes. London: T. Boys, 1821.

Perrot 1983 – Perrot M. Fait divers et histoire au XIXe siècle critiques // Annales. 1983. Juillet – août. P. 911–919.

Piana 2012 – Piana R. L’imaginaire de la presse dans la revue théâtrale // O. Bara et M.‐È. Thérenty dir. Presse et scène au XIXe siècle (www.medias19.org/index.php?id=3005), 21/09/2012.

Pierrot 1994 – Pierrot R. Balzac. Paris: Fayard, 1994.

Popovic 2017 – Popovic P. 1817, un état de l’imaginaire social. Hugo sociocriticien? // Romantisme. 2017. № 175. P. 8–16.

Prassoloff 1990 – Prassoloff A. La Société des gens de lettres // Histoire de l’édition française. Le temps des éditeurs. Du romantisme à la Belle Époque / Sous la dir. de R. Chartier et J.‐H. Martin. Paris: Fayard, 1990.

Preiss 2002 – Preiss N. De «pou» à «pschitt»! De la blague et de la caricature politique sous la monarchie de Juillet et après… // Romantisme. 2002. № 116. P. 5–17.

Preiss 2012 – Preiss N. Un autre monde, ou «puff, Paf!»: une révolution à l’œil? // Romantisme. 2012. № 155. Р. 51–69.

Prioult 1936 – Prioult A. Balzac avant la «Comédie humaine» (1818–1829): contribution à l’étude de la genèse de son oeuvre. Paris: G. Courville, 1936.

Prioult 1972 – Prioult A. Les Codes littéraires et Balzac // Année balzacienne. Paris: Garnier, 1972. P. 151–171.

Queneau 2005 – Raymond Queneau, le mystère d’origines / Ouallet dir. Publications des Universités de Rouen et de Havre, 2005.

Quérard 1842 – Quérard J.‐M. Bibliographie voltairienne. Paris: Firmin Didot, 1842.

Querelle 1999 – La querelle du roman-feuilleton. Littérature, presse et politique, un débat précurseur (1836–1848) / Textes réunis et présentés par Lise Dumasy. Grenoble: ELLUG, 1999.

Raisson 1829 – <Raisson H.‐N.> Code du littérateur et du journaliste. Paris: L’ Huillier, 1829.

Raisson 2008 – Raisson H.‐N. Code du littérateur et du journaliste, suivi de La littérature industrielle de Charles-Augustin Sainte-Beuve / Édition introduite et présentée par Patricia Baudouin. Paris: Éditions du Sagittaire, 2008.

Raisson 2013 – Raisson H.‐N. Une Blonde. Histoire romanesque / Édition établie, présentée et annotée pas Marie-Bénédicte Diethelm. Paris: Éditions du Sagittaire, 2013.

Rémusat 1847 – Rémusat Ch. De l’esprit littéraire sous la Restauration et depuis 1830 // Revue des Deux Mondes. 1847. T. 18.

Renonciat 1985 – Renonciat A. La vie et l’œuvre de J.‐J. Grandville. Paris: ACR Éditions, 1985.

Riballier 1779 – Riballier. De l’éducation physique et morale des femmes: avec une notice alphabétique de celles qui se sont distinguées dans les différentes carrières des sciences & des beaux-arts, ou par des talens & des actions mémorables. Bruxelles: Frères Estienne, 1779.

Roman 1999 – Roman M. Victor Hugo et le roman philosophique: du drame dans les faits au drame dans les idées. Paris: Champion, 1999.

Rosa 2018 – Rosa G. Kekcekça? (IV, 6, 2) ou Éditer Les Misérables – À propos de la nouvelle édition de la Pléiade (établie par Henri Scepi, avec la collaboration de Dominique Moncond’huy, Gallimard, 2018) (http://www.groupugo.univ-paris-diderot.fr/groupugo/Textes_et_documents/Rosa_CR_Mis_2018.htm).

Saïdah 2003 – Saïdah J.‐P. Henry Monnier: fantaisie ou caricature // La fantaisie post-romantique / Jean-Louis Cabanès, Jean-Pierre Saïdah éd. Presses universitaires du Mirail, 2003.

Sainte-Beuve 1865 – Sainte-Beuve Ch.-A. Nouveaux lundis. Paris: Michel Lévy frères, 1865. T. 3.

Sainte-Beuve 1866 – Sainte-Beuve Ch.-A. Nouveaux lundis. Paris: Calmann Lévy, 1866. Т. 6.

Sala 2011 – Sala E. Le surnaturel biblique dans le mélodrame et dans l’opéra: autour du Passage de la Mer Rouge // Opéra et fantastique [en ligne]. Rennes: Presses universitaires de Rennes, 2011 (généré le 09 juillet 2021) (http://books.openedition.org/pur/80154).

Sand 1843 – Sand G. Œuvres complètes. T. XV. Horace. Paris: Perrotin, 1843.

Sartine 1863 – Journal des inspecteurs de M. de Sartines. Première partie. 1761–1764. Paris: Dentu, 1863.

Schellino 2012 – Schellino A. Baudelaire et Paul de Molènes // Revue italienne d’études françaises. 2012. № 2 (https://journals.openedition.org/studifrancesi/1917?lang=en).

Schellino 2013 — Schellino A. Le soleil couchant dans l’œuvre critique de Baudelaire // L’année Baudelaire / Éd. L. Pietromarchi. № 17. Paris: Honoré Champion, 2013. P. 129–143.

Séguin 1959 – Séguin J.‐P. Nouvelles à sensation, canards du XIXe siècle. Paris: A. Colin, 1959.

Séguin 1969 – Séguin J.‐P. Canards du siècle passé. Paris: P. Horay, 1969.

Sévrette 1878 – Sévrette J. Langue anglaise: recueil de morceaux choisis, prose et vers. Paris: Eugène Belin, 1878.

Short stories 1876 – Short stories for school and home reading. London; Edinburg: W. and R. Chambers, 1876.

Sirven 1866 – Sirven A. Journaux et journaliste. La Presse. La Liberté. Paris: F. Cournol, 1866.

Souty 2016 – Souty A. Le décadent ou la haine de la démocratie, de Charles Baudelaire à Elémir Bourges. Lille: Université Charles de Gaulle, 2016.

Spence 1852 – Spence M. A. Margaret Lambrun // The Dew-drop: A Tribute of Affection. Philadelphia: Lippincott, Grambo and Co, 1852.

Squillier 1865 — Squillier J. Traité populaire des denrées alimentaires et de l’alimentation. Bruxelles: Librairie scientifique et médicale de Gustave Mayolez, 1865.

Stark 1805 – Stark J. Biographia Scotica; or, Scottish biographical dictionary. Edinburgh: Constable and C°, 1805.

Stendhal 2005 – Stendhal. Projet de d’article sur Le Rouge et le Noir // Stendhal. Œuvres romanesques complètes / Yves Ansel et Philippe Berthier dir. Paris: Gallimard, 2005. T. 1. P. 824. (Bibliothèque de La Pléiade.)

Stephen 1794 – Stephen J. A New Biographical Dictionary; Or, Pocket Compendium: Containing a Brief Account of the Lives and Writings of the Most Eminent Persons in Every Age and Nation. London: J. Robinson, 1794.

Stiénon 2012 – Stiénon V. La Littérature des Physiologies. Sociopoétique d’un genre panoramique (1830–1845). Paris: Classiques Garnier, 2012.

Strickland 1848 – Strickland A. Lives of the Queens of England from the Norman Conquest; with anecdotes of theirs Courts. Philadelphia: Lea and Blanchard, 1848. T. 7.

Tarn 1985 – Tarn J.‐F. Le marquis de Custine ou Les Malheurs de l’exactitude. Paris: Fayard, 1985.

Tchaadaev 1990 – Tchaadaev P. Œuvres inédites ou rares / Éd. par R. McNally, F. Rouleau et R. Tempest. Meudon: Bibliothèque Slave, 1990.

Ternisien d’Haudricourt 1788 – Ternisien d’Haudricourt F. Femmes célèbres de toutes les nations avec leurs portraits. Elisabeth, reine d’Angleterre. Paris: Gattey, 1788. VIIe livraison.

Théaulon 1818 – T[héaulon] de Lambert M.‐E., Dartois A., Ledoux P. Calendrier vivant, ou Une année dans une heure. Paris: Barba, 1818.

Thérenty 2004 – Thérenty M.‐È. Le puffisme littéraire. Sur les steeple-chases romanesques au XIXe siècle // Qu’est-ce qu’un événement littéraire au XIXe siècle? / Éd. de C. Saminadayar-Perrin. Saint-Étienne: Publications de l’université de Saint-Étienne, 2004. P. 221–234 (https://books.openedition.org/puse/2863).

Thérenty 2021 – Thérenty M.‐È. La plume, le crayon et le canif. Auctorialité et autorité dans Scènes de la vie privée et publique des animaux // Image, autorité, auctorialité du Moyen Âge au XX siècle / Éd. de С. Pascal, M.‐È. Thérenty, T. Tran. Paris: Classiques Garnier, 2021. P. 247–267.

Thérenty, Vaillant 2001 – Thérenty M.‐È., Vaillant A. L’ An I de l’ère médiatique. Analyse littéraire et historique de La Presse de Girardin. Paris: Nouveau Monde éditions, 2001.

Touchard-Lafosse 1817 – Touchard-Lafosse G. L’art de s’enrichir par des œuvres dramatiques, ou moyens éprouvés de composer, de faire recevoir et de faire réussir les pièces de théâtre. Paris: Barba, Delaunay, 1817.

Trousson 1983 – Trousson R. Balzac, disciple et juge de Jean-Jacques Rousseau. Genève: Droz, 1983.

Trousson 2004 – Trousson R. Antoine-Vincent Arnault (1766–1834). Un homme de lettres entre classicisme et romantisme. Paris: Champion, 2004.

Turgenev, Žukovskij 2019 – Der Briefwechsel zwischen Aleksandr I. Turgenev und Vasilij A. Žukovskij, 1830–1845 / Hrsg. … von H. Siegel. Wien et al.: Böhlau, 2019.

Vaillant 1986 – Vaillant A. Victor Hugo acteur et témoin de la «littérature-librairie» // Revue d’histoire littéraire de France. 1986. № 6. P. 1052–1064.

Van den Dungen 2008 – Van den Dungen P. Ecrivains du quotidien: Journalistes et journalisme en France au XIXe siècle // Semen [Online], 25 | 2008 (http://journals.openedition.org/semen/8108).

Vercruysse 1963 – Vercruysse J. C’est la faute à Rousseau // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. 1963. T. XXIII. P. 61–76.

Vérilhac 2018 – Vérilhac Y. On lit (ce) qu’on lit: voix du lecteur professionnel dans la rubrique de revue des journaux au XIXe siècle // Les voix du lecteur dans la presse française au XIXe siècle / Sous la dir. de E. Absalyamova et V. Stiénon. Limoges: Presses universitaires de Limoges, 2018. Р. 247–265.

Vigny 2012 – Vigny A. de. Correspondance. Paris: Classiques Garnier, 2012. T. I. 1816 – juillet 1830.

Vouilloux 2020 – Vouilloux B. La «nature mixte» de la caricature au XIXe siècle // Fabula / Les colloques, Littérature et caricature (XIXe – XXIe siècles) (https://www.fabula.org/colloques/document6897.php).

Waresquiel 1996 – Waresquiel E. de, Yvert B. Histoire de la Restauration, 1814–1830. Paris: Perrin, 1996.

Weill 1899 – Weill G. Les Républicains français en 1830 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1899. Т. 1. № 4. Р. 321–351.

Wics 1968 – Wics M. The Italian exiles in London, 1816–1848. Freeport; New York: Books for Libraries Pres, 1968.

Yon 1999 – Yon J.‐Cl. L’industrialisation de la production théâtrale: l’exemple de Scribe et de ses collaborateurs // Revue d’histoire du XIXe siècle [En ligne], 19 | 1999 (http://journals.openedition.org/rh19/156).

Yousif 2016 – Yousif K. Balzac, Grandville, and the Rise of Book Illustration. London; New York: Routledge, 2016.

Yriarte 1867 – Yriarte Ch. Étude sur Gavarni // Gavarni. Manières de voir et façons de penser. 2e éd. Paris: E. Dentu, 1867.

Zola 1880 – Zola É. La roman expérimental. Paris: G. Charpentier, 1880.

СПИСОК ПЕРВЫХ ПУБЛИКАЦИЙ

Культура примечаний: князь Петр Иванович Шаликов переводит виконта Франсуа-Рене де Шатобриана // Шаги/Steps. Т. 6. № 3. 2020. С. 106–136.

«Кодекс литератора и журналиста» (1829) – манифест промышленной литературы // Укрощение повседневности. Нормы и практики Нового времени / Сост. М. Неклюдова. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 245–271.

Удачные последствия неудачного сватовства: Николай Иванович Тургенев в Англии (1829–1830) // Slavica Revalensia. 2022. Vol. IX. С. 39–70.

Дневник Александра Тургенева и «Философическое письмо» Чаадаева: хроника московского быта (по архивным материалам) // Шаги/Steps. Т. 8. № 2. С. 145–176 (совместно с А. Л. Осповатом).

Опять о правосудии и милости: еще один возможный источник финала «Капитанской дочки» // Новое литературное обозрение. 2021. № 172. С. 180–192.

«В наши дни большинство уток вывозится из Российской империи»: об одной газетной новости 1844 г. // Вестник РГГУ: Литературоведение. Языкознание. Культурология. 2021. № 1. С. 225–255.

1817 год: парижская повседневность в водевиле и в романе // Литературный факт. 2023. № 1 (27). С. 131–156.

Война Карандаша с Пером (слово и изображение в книге Гранвиля «Иной мир») // Новое литературное обозрение. 2023. № 183. С. 194–209.

«Лоретки» Гаварни: новый жанр? // Статьи о французской литературе. К столетию Леонида Григорьевича Андреева. М.: Литературный факт, 2022. С. 117–142.

Говядина или супруга быка, цвет новорожденного младенца или цвет новоприбывших особ? О некоторых неточностях в канонических переводах французских романов XVIII–XIX веков (под названием «Говядина или супруга быка, герцогиня Шартрская или герцогиня Ангулемская? О некоторых неточностях в канонических переводах французских романов XVIII–XIX веков») // Перевод – мост между мирами: Материалы межвузовских научно-практических конференций. М.: РГГУ, 2022. С. 197–202.

«Интересная Эмилия лежала на своей постеле…»: заметки переводчика о темпоральной стилизации, галлицизмах и слове «интересный» // Творческое письмо в России: Сюжеты, подходы, проблемы / Сост. М. Кучерская, А. Баженова-Сорокина, А. Чабан, Д. Харитонов. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 319–342.

Декаданс или упадок? О переводе одного французского слова // Вопросы литературы. 2023. № 2. С. 13–24.

Анри Монье. «Роман в привратницкой» // Ad virum illustrem: К 70-летию Михаила Леонидовича Андреева / Ред.-сост. А. В. Голубков, И. В. Ершова, К. А. Чекалов. М.: Дело, 2021. С. 404–440.

Этьенн Делеклюз в поисках равновесия: «сыны века» глазами хладнокровного наблюдателя (очерк «Об учтивости в 1832 году») // Связующее звено: Сборник памяти Елены Петровны Шумиловой. М.: Изд-во РГГУ, 2022. С. 210–233.

Астольф де Кюстин. Из книги «Испания при Фердинанде VII» // Пространство безграничной словесности: Сборник к 70-летию Всеволода Евгеньевича Багно. СПб.: Нестор-История, 2021. С. 585–618.

Примечания

1

Данные уточнены по наиболее полной на сегодня биографии Шаликова в словаре «Русские писатели. 1800–1917» (статья И. С. Булкиной и Е. Э. Ляминой; т. 7, в печати).

2

Об отношении Пушкина к Шаликову см.: [Дрыжакова 1995–1996].

3

Пояснения к тексту, располагающиеся под строкой или за текстом, могут называться или примечаниями, или комментариями; в данной статье я придерживаюсь позиции, сформулированной в указанной статье: «Разница между примечаниями и комментарием весьма условна», и разграничивать их далеко не всегда обязательно [Кузьмина 2009: 170].

4

О специфике пушкинских примечаний к собственным произведениям вообще и к «Евгению Онегину» в частности см.: [Чумаков 1976] (переизд.: [Чумаков 2008: 125–150]). К чрезвычайно тонким суждениям исследователя о художественной значимости пушкинских примечаний можно прибавить лишь одно: пародийность некоторых пушкинских примечаний к роману в стихах заключается не только и не столько в их шутливости, ироничности, полемичности и т. д., но прежде всего в их подчеркнутой избыточности; эти примечания, информирующие читателя о том, что Юлия Вольмар – героиня «Новой Элоизы», а Август Лафонтен – «автор множества семейственных романов», сообщают современникам Пушкина то, что они, по всей вероятности, и так знали (и роман француза Руссо, и романы немца Лафонтена были в России неоднократно переведены и чрезвычайно популярны), и «пародируют метод» именно этой своей тавтологичностью.

5

Помимо упомянутых выше работ Чумакова и Кузьминой, см.: [Громбах 1974], а также замечательную статью Ю. М. Лотмана о примечаниях Пушкина к собственным поэмам: [Лотман 1995a].

6

О некоторых случаях автокомментария переводчиков более ранней и более поздней эпох см.: [Евдокимова 2006; 2009; Дерюгин 1985: 91; Гаспаров 2021a: 552–554].

7

Такая конкуренция при переводе сочинений знаменитых авторов была явлением довольно распространенным; любопытный отголосок ее находим в примечании, завершающем третий том переведенной Шаликовым «Истории Генриха Великого» графини де Жанлис: «Прошу благосклонных читателей некоторые ошибки, вкравшиеся во все три части, причислить к типографическим, как например в иных местах поставлено: в Бургоньи, Бретания, Скалижер вместо Скалигер, Бретань, в Бургони, и прочие сим подобные ошибки. Поспешность, которую требует перевод книги любопытной, для того чтобы не вышел другой перевод скорее, бывает обыкновенно причиною погрешностей не только в словах, но и в слоге» [Жанлис 1816: 3, 288].

8

Имеется в виду книга «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию в середине четвертого века до рождества Христова» аббата Бартелеми, впервые вышедшая в 1788 году и затем неоднократно переиздававшаяся, – романизированный компендиум знаний об античной Греции.

9

Грацианский вышел из положения иначе. Бустрофедон он переводит описательно: «надпись, казалось мне, была писана взад и вперед беспрерывно», а в примечании цитирует оригинал: «En boustrophedon» [Грацианский 1815–1817: 1, 69].

10

У Грацианского «зимородок» фигурирует в самом переводе, примечание же гласит: «Морская птица» [Грацианский 1815–1817: 1, 233] и не может не напомнить пародийный комментарий, приведенный в качестве антиобразца М. Л. Гаспаровым: «Удод – такая птица» [Гаспаров 2000: 255].

11

При первом упоминании той же книги Шаликов вводит ее определение прямо в текст; в его переводе фраза Шатобриана звучит как «Я сам их забыл в книге моей, дух веры Христианской» [Шаликов 1815–1816: 1, 240], хотя у Шатобриана просто: «Je les ai oubliés dans le Génie du christianisme» [Chateaubriand 1811: 1, 240]. Грацианский в этом случае более обстоятелен; он тоже переводит название знаменитой книги Шатобриана как «Дух христианства», но в примечании не только поясняет, что имеется в виду, но и дает французское название: «Génie du christianisme – весьма известное сочинение Г[осподина] Шатобриана на франц[узском] языке» [Грацианский 1815–1817: 1, 258].

12

Ср. пояснение в современном комментированном издании Шатобриана: «Леруа, портной Императрицы, а затем герцогинь Ангулемской и Беррийской; лавка его располагалась по адресу: улица Ришелье, 89» [Chateaubriand 1969: 1707].

13

Сам Шатобриан ограничился тем, что выделил «собаку» курсивом: «sans daigner dire un mot favorable au chien» [Chateaubriand 1811: 2, 114]. Так же точно поступает Грацианский [Грацианский 1815–1817: 2, 50], выделяющий «собаку» курсивом, но никак это не поясняющий. Впрочем, он разъясняет в этом фрагменте другое место («должны заплатить десять мешков»): «Так у турок платят деньги. Каждый мешок содержит 500 рублей». Шаликов оставил те же мешки без разъяснений.

14

О французско-русских словарях XVIII – начала XIX века см.: [Биржакова 2013; Григорьева, Кижнер 2018].

15

Грацианский тоже переводит эти выражения, но не в примечаниях, а прямо в тексте в скобках [Грацианский 1815–1817: 2, 48–49].

16

Грацианский в этом случае вообще опускает латинский текст и дает фразу сразу на церковнославянском: «шедше научите вся языки!» [Грацианский 1815–1817: 2, 194].

17

Грацианский тоже счел необходимым пояснить «медин»; сначала он определил его как «то же, что пара, или три копейки на наши деньги», но затем внес исправление: «На наши русские деньги пиастр стоит 60 копеек, а пара три деньги; на стр. 204 ошибкою напечатано, что пара стоит три копейки» [Грацианский 1815–1817: 2, 204, 345].

18

Грацианский в этом случае ограничивается русским переводом без всяких комментариев.

19

Напротив, Грацианский приводит цитаты из трагедии Расина «Athalie» (в рус. пер. «Гофолия») в своем прозаическом переводе, а затем сообщает в примечании: «Признаюсь, что слабый перевод мой в прозе сих прекрасных Расиновых стихов не соответствует красоте подлинника и посему для знающих французский язык помещаю их в оригинале» [Грацианский 1815–1817: 2, 332–233].

20

Указание на перевод Лебрена, впервые изданный в 1774 году, см. в: [Chateaubriand 1969: 1731].

21

Со своей стороны, Грацианский цитирует в переводе Мерзлякова только два стиха, а остальное переводит прозой [Грацианский 1815–1817: 3, 13].

22

Имеется в виду перевод «Энеиды», выпущенный Василием Петровичем Петровым в Петербурге в 1781–1786 годах.

23

Трехтомный перевод Михаила Самуйлова (у Шаликова – Сомуйлова) вышел в Санкт-Петербурге в 1779–1783 годах (2‐е изд. – 1795).

24

В оригинале sandales; ср. перевод этого слова в словаре 1798 года: «Сандалии, плесницы, обувь, употребляемая монахами, которые босиком ходят» [Татищев 1798: 2, 585]. У Грацианского без всяких пояснений tunique переведена как «короткий кафтан», а sandales как «сандалии» [Грацианский 1815–1817: 1, 132].

25

Добавлю, что в другом месте той же книги Шаликов передает tunique как «тюника» и поясняет значение этого галлицизма в примечании: «Род ризы, исподнего одеяния» [Шаликов 1815–1816: 1, 181]. Использованные Шаликовым варианты указаны в «Полном французском и русском лексиконе» [Татищев 1798: 2, 778–779]. «Полукафтанье» стоит на первом месте, а далее следуют «подрясник, кафтан, риза». Замечу, что далеко не все русские переводчики были столь осторожны при переводе слова tunique; так, анонимный переводчик книги Жюля Жанена о знаменитом миме Дебюро, описывая выступление бродячих артистов, переводит tunique как «кафтан», хотя понятно, что кафтан не самая подходящая одежда для акробатов и канатоходцев [Жанен 1835: 22].

26

В оригинале «sérieuses, mâles et profondes» [Chateaubriand 1811: 1, 169].

27

Сейчас принят перевод «Тринитарии, или Орден Пресвятой Троицы».

28

Это еще более простосердечно, чем в творениях греков (фр.).

29

В другом, почти одновременном переводе этого же очерка в «Вестнике Европы» [Шатобриан 1816] переводческих примечаний нет, кроме одного-единственного: там, где речь идет о раздоре в словесности, переводчик, обозначенный литерой «У», счел необходимым оговорить в примечании: «Разумеется, во Франции».

30

Примеры этой антифранцузской и антигалломанской риторики см. в: [Лейбов 1996].

31

Согласно Национальному корпусу русского языка, в русском языке первой трети XIX века употреблялись оба слова, и платан, и чинар.

32

Речь идет о книге «Письма некоторых португальских, немецких и польских евреев к г-ну де Вольтеру» (1769), где автор, аббат Антуан Гене (Guénée, 1717–1803), полемизирует с Вольтером и опровергает его нападки на иудеев; обзор отношения Вольтера к иудеям см. в: [Desné 1995]. Русский перевод Михаила Матвеевича Снегирева вышел в Москве в 1808–1817 годах (ч. 1–6).

33

Следует особо отметить употребление Шаликовым выражения «юная словесность», которое войдет в русский литературно-критический словарь лишь через два десятка лет, в конце 1833 года, с легкой руки О. Сенковского применительно к французской «неистовой» литературе (см.: [Дроздов 2017: 154]); впрочем, Шаликов явно имел в виду просто более молодой возраст русской литературы сравнительно с французской.

34

Правильно drager.

35

В оригинале: «On compte par chapeaux et par turbans» [Chateaubriand 1811: 2, 19].

36

Так поступили, например, переводчики Мабли П. П. Курбатов и А. Н. Радищев; см.: [Лотман 1998: 54–55].

37

Генрих де Валуа, мерзкий Ирод (фр.).

38

Имеется в виду Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий, чей перевод отрывка из «Дифирамба на бессмертие души» (1802) Жака Делиля – текста, вообще очень популярного среди русских переводчиков, – опубликован в «Вестнике Европы» (1803. Ч. 8. № 5. С. 43–44). Все примечания Шаликова присутствуют уже в журнальной публикации.

39

Роман Августа Лафонтена (1758–1831) «Деревня Лобенштейн [у Шаликова Лобенстенн], или Новый найденыш» (Le village de Lobenstein, ou Le nouvel enfant trouvé) в переводе Изабеллы де Монтольё (1751–1832) вышел в Париже в 1802 году.

40

Все три слова к моменту выхода шаликовских путешествий принадлежали скорее к сфере профессионального морского или военного языка, а в беллетристических текстах употреблялись редко. Хотя слово кивер фигурирует уже в Словаре Академии Российской издания 1792 года (т. 3, стлб. 509).

41

И до, и после выпуска кодексов Рессон продолжал зарабатывать на жизнь литературным трудом – собственным или чужим (то есть либо как автор, либо как «литературный антрепренер»); до 1825‐го участвовал в создании газеты «Хромой бес» и сам основал газету «Литературный фельетон»; после 1830 года вел рубрику «Происшествия» в «Судебной газете» и некоторых других изданиях того же типа (Chabrier 2017: 14) и выпустил несколько популярных и пользовавшихся большим успехом исторических сочинений, таких как «Народная история Французской революции» (1830), «Живописная галерея палаты пэров» (1831), «Народная история национальной гвардии» (1832) и др. Наиболее подробное изложение биографии Рессона см. в предисловии Мари-Бенедикт Дьетельм (Raisson 2013: 9–25); там же см. список книг, выпущенных под его именем (Ibid.: 231–239).

42

Единственными, кого интересовал жанр кодексов, оставались до недавнего времени бальзаковеды [Prioult 1936: 305–307; Barbéris 1970: 695–707; Prioult 1972; Baudouin 2009], поскольку Бальзак в юности участвовал в сочинении кодексов, а один из них, «Кодекс порядочных людей» [Бальзак 2019], сегодня считается полностью ему принадлежащим и печатается в составе его сочинений. Исключение составляют лишь пространное и содержательное предисловие Патрисии Бодуэн к новейшему переизданию рессоновского «Кодекса литератора и журналиста» [Raisson 2008: 9–44] и во многом повторяющая его статья [Baudouin 2009].

43

От «рессоновских» кодексов, иронических и игровых, следует отличать серьезные и деловые кодексы, которые выходили у парижского издателя Никола-Эдма Роре (1797–1860); на протяжении трех десятков лет он выпускал небольшие учебники по самым разным, преимущественно техническим предметам, так называемые «учебники Роре», и создал таким образом настоящую энциклопедию практического знания из примерно трех сотен книг; см. о них: [Garçon 2003].

44

См. об этой статье: [Ledda 2009]; в работе Ледда, впрочем, речь идет преимущественно об эстетической стороне низаровского анализа, а о его оценке торгово-промышленного аспекта «легкой литературы» говорится весьма скупо.

45

Эта статья Сент-Бёва существует в русском переводе, однако переводчик Ю. Б. Корнеев изменил ее название до неузнаваемости, превратив его в «Меркантилизм в литературе» (Сент-Бёв 1970: 212–233); между тем в России в 1830‐е годы писали не о «меркантилизме», а о торговой, или промышленной, литературе. См., например, в «Телескопе» в переводе с французского статью Ксавье Мармье «Лейпциг и книжная торговля Германии» (из Revue des Deux Mondes): «Особенно с некоторого времени образовалась во Франции торговая литература, которая, во вред литературе здравой, доставляет занимающимся ею средство иметь каретку и жить домком. Часто случается, что этот честный род промышленности разоряет издателей» [Мармье 1834: 183; оригинал: Marmier 1834: 101; в оригинале речь идет о littérature marchande]. В России та же дискуссия о «промышленной литературе» нашла особенно полное воплощение в статье С. П. Шевырева «Словесность и торговля», направленной против «литературной промышленности», олицетворением которой Шевырев и его современники считали «Библиотеку для чтения» О. Сенковского: напечатанная в 1835 году в первом номере журнала «Московский наблюдатель», статья Шевырева на четыре года опередила Сент-Бёва. Впрочем, исследователи соотношений «словесности и коммерции» на русской почве отмечали, что эта фразеология появилась в русской прессе еще раньше статьи Шевырева, и цитировали, например, статью «Летописи отечественной литературы. Отчет за 1831 год» из журнала «Телескоп» (1832. № 1. С. 156): «1832 год в летописях нашей словесности отметился годом черным для обрабатывающей литературной промышленности» [Гриц 1929: 289–290]. Я не касаюсь здесь вопроса о том, как решалась проблема «литература и деньги» в первой трети XIX века в России, хотя трудно удержаться от цитирования в этой связи хрестоматийной пушкинской строки «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать», а также его же чуть менее хрестоматийного письма к жене от 14 июля 1834 года, где деньги называются «единственным способом благопристойной независимости» (см.: [Гессен 1930; Meynieux 1966]).

46

Это, разумеется, не мешало Бальзаку нарисовать весьма безрадостную картину продажной парижской журналистики и в «Монографии о парижской прессе» (1843), а во второй части «Утраченных иллюзий» («Провинциальная знаменитость в Париже», 1839) противопоставить поденщикам, для которых сочинительство всего лишь способ заработка, бескорыстное Содружество (cénacle) возвышенных поэтов.

47

В оригинале littérature-librairie; русский перевод Н. Д. Эфрос «книготорговля» [Гюго 1954: 7, 128] не дает представления о своеобразии французского неологизма.

48

Об этой оппозиции см. подробнее: [Clark 1977].

49

См. подробный анализ этой эволюции: [Charles 1990; Van den Dungen 2008].

50

Разумеется, были предшественники и у самого Рессона; так, в 1817 году вышла книга Жоржа Тушара-Лафосса «О способах обогащаться с помощью драматических сочинений» [Touchard-Lafosse 1817], в которой обнаруживаются многие риторические ходы Рессона: та же игра на оппозиции savoir/savoir faire (знать и знать, как действовать), то же ироническое перечисление этих знаний, необходимых литератору (уметь читать, чтобы черпать из чужих произведений; уметь писать более или менее грамотно; знать современную историю, ибо и она тоже – богатейший источник сюжетов и тем). Однако книга 1817 года написана старомодным перифрастическим стилем, конкретные рекомендации теряются среди этих витиеватостей. А главное, хотя по сути автор стремится к тому же, что и Рессон, – научить юношей зарабатывать на жизнь сочинительством, в его книге нет того откровенного восхваления «промышленной» литературы, какое есть у Рессона; нет, впрочем, и самого термина «промышленная литература».

51

Имеется в виду книга Франсуа Ноэля «Gradus ad Parnassum» («Ступень на Парнас», 1810) – неоднократно переиздававшееся руководство по стихосложению и латинско-французский поэтический словарь.

52

О поэзии, прославляющей монархию и монарха в эпоху Реставрации, см.: [Legoy 2010].

53

О феномене совместного сочинения водевилей см.: [Yon 1999].

54

Шарль Роллен (1661–1741), Поль-Франсуа Вели (1709–1759) и Рене-Обер де Верто (1655–1735) – французские историки.

55

Об одной из компиляций, изготовленных Руа, см. подробнее: [Мильчина 2017в: 135–139].

56

Из двух упомянутых газет «Конституционная» (Le Constitutionnel) отстаивала либеральные идеи, а «Ежедневная» (La Quotidienne) – идеи монархические.

57

Все эти рекомендации равно остроумны и равно достойны цитирования, но я опускаю их за недостатком места.

58

Ср., например, характеристику «качеств, необходимых литератору»: «Чтобы сделаться литератором, нужно уметь читать и писать, причем писать более или менее грамотно. Лучше, конечно, вовсе не делать ошибок против французского языка, но это условие необязательное, в чем порукой господа водевилисты и романисты. Все другие познания не совершенно бесполезны, но отнюдь не необходимы» [Raisson 1829: 23] или пассаж о мемуарах: «За историческими записками последовали скандальные хроники. Знаменитости судов присяжных и исправительной полиции пожелали в свой черед явиться перед публикой <…>. Очень скоро дело дошло до каторжников, и нынче, в ту пору, когда мы выводим эти строки, довольно провести несколько лет на галерах, чтобы знать наверное, что публика с величайшей охотой станет читать честный рассказ о ваших заблуждениях и злоключениях» [Ibid.: 238–239] – историческое построение, немедленно вызывающее в памяти известную статью Пушкина, опубликованную в «Литературной газете» на полгода позже, 21 января 1830 года: «После соблазнительных „Исповедей“ философии XVIII века явились политические, не менее соблазнительные откровения. Мы не довольствовались видеть людей известных в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее. Когда нам и это надоело, явилась толпа людей темных с позорными своими сказаниями. Но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы. Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменого каторжника. Журналы наполнились выписками из Видока» [Пушкин 1937–1949: 11, 94].

59

Характерно, что ни имя Рессона, ни название его кодекса не упоминается в антологии «Спор о романе-фельетоне. Литература, пресса и политика, начало дискуссии (1836–1848)» [Querelle 1999], где приведены основные статьи противников «торговой словесности» (включая упомянутую выше статью Сент-Бёва).

60

больше об этом ни слова (фр.).

61

непременное условие (лат.).

62

чувствует себя невиновным, пусть явится сам и вверит себя великодушию Императора; тот сумеет отдать ему справедливость (фр.).

63

Более подробно об обстоятельствах суда над Н. И. Тургеневым и его объяснительных записках, посвященных его (не)участию в работе тайных обществ, см. в примечаниях А. Р. Курилкина к: Тургенев 2001.

64

О раскрытии заговора карлистов (сторонников свернутого в 1830 году короля Карла Х).

65

в качестве изгнанника (фр.).

66

Вы изгнанник? – Да. – Значит, вы из наших? – Нет. – Из каких же вы? – Понятия не имею (фр.).

67

Такую же ошибку делает И. А. Бычков в примечании к письму от 24 июня / 3 июля 1830 года, в котором Жуковский выражает надежду на то, что «за оградою семейственного мирного счастья все бы прошлые беды остались ему <Николаю Тургеневу> чуждыми» [Жуковский 1895: 254–255]. Бычков полагает, что имеется в виду женитьба Тургенева в 1833 году на Кларе Виарис, меж тем совершенно очевидно, что речь пока что идет вовсе не о ней.

68

Повторен два десятка лет спустя в моей книге: [Мильчина 2019б: 60–61].

69

Подробнее о ней см.: [Balzac 1960–1969: 3, 823–824; Lagny 1978; Pierrot 1994: 249–253].

70

Ксаверий Ксавериевич Лабенский (1800–1855) – дипломат в русской службе и французский поэт под псевдонимом Jean Polonius.

71

где он прикован к ногам гордой красавицы, которая распоряжается его времяпрепровождением и местоположением (фр.).

72

За помощь в сверке писем из этого дела сердечно благодарю Т. А. Китанину. Фонд 309 сейчас находится в обработке, и дела получают новые номера; № 314 превратился в № 205, но поскольку ссылки на остальные дела из этого фонда в моей статье даются по старой нумерации, то и за этим делом я оставляю номер 314.

73

В Париже.

74

Это ни к чему не ведет (фр.).

75

камень преткновения (нем.; название комедии немецкого драматурга Иоганна Фридриха Юнгера, 1784).

76

Письмо Александра Тургенева с сообщением, что император готов отдать Николаю Тургеневу справедливость, если тот вернется в Россию, и ответное письмо Николая о том, что он вернуться готов.

77

совсем особенную цену (фр.).

78

Зло сделано (фр.).

79

поскольку фарсы только из трех актов состоят (фр.).

80

Игра в «красоту», восходящая к эпохе Возрождения, заключалась в перебрасывании поэтическими цитатами (изначально из Петрарки), относившимися к разным частям тела; см.: [Lecercle 1982].

81

Речь идет о продаже родового имения Тургенево в Симбирской губернии, которая состоялась не в 1830 году, а семью годами позже. Степан Петрович Жихарев (1788–1860) вел в отсутствие Тургенева его финансовые и хозяйственные дела, но, как скоро выяснилось, действовал нечистоплотно и обокрал старого друга. См. переписку Александра Ивановича с Жихаревым и Жуковским 1831 года: [Жихарев 1934: 450–453; 527–543].

82

Цитата из «богатырской сказки» Н. М. Карамзина «Илья Муромец» (1794).

83

Отрывок от слов «И по рассудку» и до «греческому православию» опубликован в кн.: [Тургенев 1989: 11] – вне связи с тургеневским матримониальным сюжетом.

84

В обсуждении поездки в Россию.

85

Николая Тургенева.

86

Письмо к А. И. Тургеневу от июля 1830 года; датируется по упоминанию о взятии Алжира, которое произошло 5 июля 1830 года.

87

Она родилась 9 мая 1826 года (см.: [Pierrot 1994: 251]).

88

«Я не знаю, что на свете, кроме вашей смерти, могло бы так сильно меня поразить, как это происшествие…» – писал он брату [Тургенев 2019: 104].

89

Рожденный 22 сентября 1831 года Гюстав, отцом которого злая молва называла не кого иного, как Козловского (см.: [Léger 1928: 160]).

90

Любопытно совпадение оценки с той, какую восемью годами позже, 10 февраля 1840 года, дал г-же Висконти Бальзак в письме к Эвелине Ганской, ревновавшей писателя к «англичанке»: «Г-жа Висконти, о которой вы мне пишете, – любезнейшая женщина бесконечной, замечательной доброты и изысканной, элегантной красоты…» [Balzac 1990: 505].

91

в свое время (фр.).

92

Александр Тургенев познакомился с семейством Виарис в августе 1828 года в Шотландии (см.: [Тургенев 1872: 458, 460, 462]), где семья Клары, в ту пору четырнадцатилетней девочки, гостила в имении лорда Минто (см.: [Тургенев 2019: 249–250]). В 1828 году семейство Виарис вернулось во Францию, где сильно бедствовало. Мать Клары, Софи Виарис, урожденная фон Мальтцан Плессен, умерла в Париже в сентябре 1831 года. После этого благотворители, в числе которых была добрая знакомая А. И. Тургенева герцогиня де Брой, отправили Клару с сестрой в Женеву (см.: [Wics 1968: 217]).

93

Гаэтан Виарис (1783–1859), наследник знатного пьемонтского рода Виарицио де Лесеньо, с начала XIX века переселившегося во Францию, в 1821 году был причастен к революции в Турине, а затем, после поражения восставших, вынужден был покинуть Сардинское королевство. «Пиемонтский изгнанник, подобно ему <Н. Тургеневу> лишенный отечества и, сверх того <…>, лишенный при старости всех средств к жизни» [Свербеев 2014: 491], насколько известно, никаких возражений против брака своей дочери с российским изгнанником не имел. Во всяком случае, Александр Иванович Тургенев в письмах к Вяземскому упоминает только о бюрократических трудностях, препятствовавших свадьбе. Тем не менее в предисловии экономиста И. Блюмина к переизданию «Теории налогов» Н. И. Тургенева (1818) в 1937 году читаем: «Ее <Клары> отец не хотел выдать дочь за Тургенева, под тем предлогом, что он „беглец“, политический преступник. Но Тургеневу удалось наконец уломать старика» [Тургенев 1937: XII]. Не совсем ясно, простой ли это домысел автора предисловия или – что менее вероятно – искаженный отзвук известий о сопротивлении другой свадьбе со стороны другого отца.

94

Статья написана совместно с А. Л. Осповатом.

95

Все документы, написанные на французском языке, приводятся (кроме особо оговоренных случаев) в переводе В. А. Мильчиной. При цитировании сохраняются авторские написания собственных имен; слова, выделенные автором, подчеркнуты. В первом разделе статьи даты, относящиеся к пребыванию Тургенева за границей, даются по григорианскому календарю, во втором разделе все даты (за исключением тех, которые относятся к заграничной переписке) даются по юлианскому календарю.

96

В письме Тургенева Пушкину от 14 июля 1831 года «предтечами» Чаадаева названы «Мейстер», Л. де Бональд и аббат Ф.‐Р. де Ламенне [Пушкин 1937–1949: 14, 191].

97

Выражение из его парижской корреспонденции, посланной в Петербург в самом начале 1836 года [Тургенев 1964: 79].

98

См., например, запись в московском дневнике Тургенева от 4 сентября 1834 года о споре с Чаадаевым в Английском клубе: «Он захвачен често- и самолюбием и ищет [далее удалена часть текста] в своем назначении к чему-то высшему» [Азадовский 2008: 335].

99

На этом инскрипте отсутствует подпись, но употребленная здесь прономинация не оставляет сомнений в авторстве Тургенева. Он прибыл в Петербург 7 апреля 1832 года (см.: ПД. Ф. 309. № 325. Л. 152; далее все ссылки на этот фонд даются с указанием только единицы хранения и листа) и, вероятно, передал книгу в Москву через кого-то из многочисленных знакомых.

100

Le Polonais – орган польской эмиграции в Париже, издававшийся с 1833 года с подзаголовком «Газета, защищающая интересы Польши». Балланш, который иногда публиковал здесь небольшие заметки, в марте 1834 года выступил со следующим обращением: «Проклятия, исходящие из окровавленных руин Польши, навсегда исключают Россию из европейского братства. Я советую главному редактору отныне именовать свое издание „Газетой, защищающей интересы Европы“» (Le Polonais. T. 2. 1834. P. 109). С июля 1835 года Le Polonais стала выходить именно с этим подзаголовком.

101

Самый известный из философских трудов Балланша – «Опыты социальной палингенезии» (1827–1829) – является одним из источников «Философических писем» (новейшая сводка данных представлена М. Б. Велижевым, см.: [Чаадаев 2010: 653, 655, 658–659 и след.]). Экземпляр этого сочинения сохранился в библиотеке Чаадаева, см.: [Каталог 2000: 54, № 110].

102

Инвективы в его адрес продиктованы лишь контекстом этого письма. Через год с небольшим, 12 июня 1836 года, Тургенев писал Вяземскому из Парижа: «Успел побеседовать с Балланшем: он затевает прекрасное издание четырех христиан-философов, в том числе считая и себя: Чадаеву передам его замыслы» (№ 316а. Л. 158).

103

См. в письме князя Элима Мещерского, атташе русского посольства в Париже и корреспондента Министерства народного просвещения, Андрею Краевскому, который входил тогда в редакцию «Журнала Министерства народного просвещения», от 30 мая 1835 года: «Присылайте, присылайте нам статейки, если можно, на французском языке: будем помещать их в „Литературной Франции“» [Мазон 1937: 472; ориг. по-фр.; пер. публикатора].

104

Знакомец Чаадаева со времен своей службы в Генеральном штабе, Мейендорф с 1830 года находился во Франции в качестве агента Департамента мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов.

105

Об этом решении Тургенева (с указанием на местонахождение его письма от 3 сентября, но без пояснений) упомянул М. И. Гиллельсон [1986: 172, 366].

106

Имеется в виду письмо Ивану Якушкину от 2 мая 1836 года (см. публикацию Д. И. Шаховского [Декабристы 1932: 183–185]).

107

«Имя автора не было выставлено, но письмо сие, написанное на франц[узском] языке, <…> было давно уже читано многим самим Чадаевым» [Булгаков 2000: 35].

108

По признанию Ивана Гагарина, начальный шаг к обращению в католичество он сделал под влиянием Чаадаева в 1835–1836 годах (см.: [Гагарин 1996: 40]).

109

И Чаадаев, и Тургенев культивировали глубокое платоническое чувство к Екатерине Свербеевой (см.: [Голицын 1918]), что создавало дополнительные (и порой весьма серьезные) компликации в их взаимоотношениях.

110

Ср.: «Рукописное письмо Чаадаева по-французски читали в Москве многие, и никто им не оскорблялся; оскорбил же почти всех напечатанный перевод этого письма» [Дельвиг 1930: 211].

111

Екатерина, сестра Елизаветы Пашковой, в 1834 году вышла за Александра Раевского, младшая сестра которого – тоже Екатерина – с 1821 года была женой Михаила Орлова. В 1830‐е годы салон Пашковых стал излюбленным местом времяпрепровождения Тургенева: «Ночь у Пашковых, слышал цыган, мечтал, засыпал, вальсировал и любезничал…» (№ 325. Л. 139; запись в дневнике от 20 января 1832 года). 14 ноября 1835 года, за год до описываемых событий, Тургенев писал Чаадаеву из Парижа: «Кланяйся Пашковым и их блестящему воскресному роуту» (№ 2681. Л. 14).

112

Генерал-майор Алексей Орлов (командир лейб-гвардии Конного полка) в составе войск гвардейского корпуса проявил особое отличие в подавлении мятежа 14 декабря 1825 года; тогда же пожалованный титулом графа, он стал ближайшим другом императора Николая I. О личных контактах между братьями Орловыми в последующие годы у нас данных нет; впрочем, они, хотя не часто, обменивались письмами (см.: [Вяземский 1951: 367]).

113

«При первом свидании я так сильно напал на него за суетность авторского самолюбия, что он не на шутку на меня рассердился и долго у меня не был» [ОА: 3, 346] (письмо Вяземскому от 1 ноября 1836 года). Тургенев не видел Чаадаева с 12 октября (когда у него дома говорил с ним «о его статье, о его положении» – № 316. Л. 55) до 17 октября.

114

У Муравьевой Тургенев побывал еще 8 октября (см.: № 316. Л. 54 об.) и тогда, по всей вероятности, обещал снабдить Никиту вывезенными из Европы экземплярами новейших книжных и журнальных изданий.

115

Александр Чертков – известный археолог и нумизмат, основатель первой в Москве общедоступной библиотеки.

116

Эта статья (в самом деле весьма двусмысленная) часто и без должной мотивировки приписывалась Алексею Хомякову (см.: [Мордовченко 1950: 376; Темпест 1986]) и даже вошла в последнее издание его «Сочинений» [Хомяков 1994: 449–455]; столь же безосновательна ее атрибуция московскому митрополиту Филарету (см.: [Сапова, Сапов 1995: 138–139]).

117

См. в его письме Вяземскому от 12 ноября 1836 года: «Возражение, которое хотели напечатать в „Наблюдателе“, я надеюсь послать тебе, но оно слабо» [ОА: 3, 360].

118

Как проницательно заметил Д. И. Шаховской, по письмам Тургеневу 1835–1836 годов «можно лучше всего проследить философскую эволюцию Чаадаева» (ПД. Ф. 334. № 192. Л. 24). Такой же свободой интеллектуальной рефлексии отмечена ответная корреспонденция, и оттого, предвидя обыск в доме Чаадаева (см. запись от 30 октября и пояснение к ней), Тургенев вовсе не напрасно принимал меры к тому, чтобы его письма не попали в чужие руки.

119

Тургенев «в первый раз видел вырытый колокол», когда побывал в Кремле 8 октября (№ 316. Л. 55 об.).

120

Ср. среди многого прочего письма Вяземского Пушкину от 26 апреля 1830 года [Пушкин 1937–1949: 14, 80] и Александру Булгакову от 24 июня 1836 года (РГБ. Ф. 41. Картон 69. № 32. Л. 29 об.).

121

Этому изданию предшествовало «Полное собрание законов Российской империи» (1830) – первый хронологический свод законодательных актов в 45 томах.

122

Бостон и ландскнехт, упоминаемый в записи от 20 октября, – карточные игры; первая – коммерческая, вторая – азартная.

123

Среди ненавистниц Чаадаева выделялась фрейлина Марья Волкова, посмертную известность которой снискала публикация исполненных горячечным патриотизмом писем 1810‐х годов (впрочем, на французском языке) [Волкова 1874]. См. в «Современных записках» Александра Булгакова: «Она с ребячества своего живет в Москве <…> отличается она резким языком, честными правилами, любит правду и отечество свое, гонительница либералов и вольнодумцев. Когда известный Чадаев напечатал бредни свои о России <…> она крепко бранила его и ссорила беднягу автора со всеми его защитниками, кои, правду сказать, были немногочисленны» (РГАЛИ. Ф. 79. Оп. 1. № 11. Л. 98 об.; запись относится к 1839 году).

124

Князь Сергей Гагарин, сенатор (с 1811 года), президент Московской дворцовой конторы в 1831–1835 годах, отец князя Ивана (см. запись от 7 октября), мог подвергнуться нападкам только из‐за своих родственных связей. Екатерина (урожденная Соймонова), жена его брата, князя Григория (посланника в Мюнхене в 1833–1837 годах), перешла в католичество под влиянием родной сестры, Софьи Свечиной, в доме которой воспитывалась с десятилетнего возраста.

125

7 ноября 1836 года Александр Булгаков привел в письме Вяземскому каламбур. На вопрос иностранца: «Ce monsieur Tchadaeff est russe?» (Этот господин Чадаев – русский? – фр.) – московский остроумец отвечал «rustre» (невежда, мужлан. – фр.) (РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. № 1500. Л. 34 об.). Ср. истерическое восклицание Филиппа Вигеля, намеренно оттеняющее контекст делового письма, которое он послал Пушкину около 18 октября: «Нежную, обожаемую мать разругали, ударили при мне по щеке; желание мести и бессилие меня ужасно тревожит» [Пушкин 1937–1949: 16, 171].

126

Екатерина Рахманова (сестра Марьи Волковой – см. примеч. 2 на этой стр.) в 1830‐е годы нередко беседовала с Тургеневым на литературные и метафизические темы. См., например, записи в его дневнике от 13 и 20 ноября 1831 года: «У Вяземского разговор с Рахмановой – о русских и о просвещенности в столицах»; «С Рахмановой о греч[еской] религии, о пресуществлении и пр.» (№ 325. Л. 119, 120 об.). Последний из этих разговоров известен в шаржированном пересказе Александра Булгакова: «Намедни, у Киндяковых на бале, он (Тургенев. – В. М., А. О.) вдруг начал громко проповедовать Рахмановой, среди котилиона, рассказывая, как можно соединить веры нашу и католическую» (из письма брату Константину от 22 ноября 1831 года (Русский архив. 1902. № 1. С. 151)).

127

См. запись от 10 ноября и пояснение к ней.

128

Настойчивые уверения в поверхностном знакомстве с «Философическими письмами» – вынужденная уловка. Очевидно, письмо было послано не с оказией, и автор допускал возможность перлюстрации.

129

В издании [Tchaadaev 1990: 71] цитируемое письмо печатается по копии, сделанной Д. И. Шаховским, и по его указанию ошибочно отнесено к 6 октября 1836 года [Ibid.: 245]. Оба письма Бравуре были отправлены 26 октября (см.: № 316. Л. 57 об.).

130

О фенелоновской теме см. пояснение к записи от 9 октября.

131

Имеется в виду публицист, философ и историк Жан-Луи-Эжен Лерминье (объект постоянного внимания и резкой критики Тургенева). С 19 апреля по 9 июля 1836 года Лерминье читал в Коллеж де Франс курс лекций по сравнительной истории законодательства; цитируемая фраза взята из лекции седьмой, прочитанной 17 мая 1836 года [Lerminier 1836: 121].

132

Формула, опробованная Чаадаевым в более раннем письме княгине Софье Мещерской: «Гласность схватила меня за ворот…» (см. пояснение к записи от 15 октября).

133

В 1830–1840‐е годы во время своих приездов в Москву Тургенев регулярно посещал пересыльный замок на Воробьевых горах и раздавал деньги шедшим на каторгу. Так, осенью 1836 года в его дневнике зафиксированы визиты в «острог» 19 октября и 2 ноября (ПД. № 316. Л. 55 об., 58 об.). 3 декабря 1845 года, в день своей смерти, Тургенев писал брату Николаю: «Мне было радостно и печально вновь увидеть Воробьевы горы. Содержание осужденных весьма улучшилось. <…> Между тем какое еще обширное поле для нашей деятельности. Сколько несчастных и невинных вперемешку с настоящими преступниками. История некоторых евреев раздирает мне сердце. Постараюсь сделать для них, что смогу» (№ 1648. Л. 2 об.; ориг. по-фр.). Эта филантропическая деятельность Тургенева часто вызывала насмешки и многословные отповеди со стороны его приятелей и знакомых (см., например, письмо Вяземского от начала сентября 1842 года [ОА: 4, 172–176]). В ответ на замечание Александра Булгакова, «что лучше бы обращать сострадание на несчастных <…>, кои страдают не от своей вины, нежели на ссылочных», Тургенев отвечал: «…у тех покровителей много, а сии заступников не имеют» [Булгаков 2000: 67]. Лишь спустя много лет по смерти Тургенева Булгаков начал описывать сцены на Воробьевых горах в патетическом тоне: «Много было осушаемо [доктором Федором] Гаазом и Тургеневым слез! Много доставляемо ими вспомоществований и утешений несчастным ссылочным!» (Библиографические записки. 1858. № 18. Стлб. 550).

134

Лев Цынский (Цинский) – генерал-майор, московский обер-полицмейстер (с 1833 года), чья репутация вполне соответствовала его реплике (см.: [Чаадаев 2010: 833]).

135

В русле нашей темы небезынтересно было бы узнать, по каким причинам в названии этой книги отсутствовало определение, вставленное во все ее переиздания (начиная с 1838 года): «Письма о богослужении восточной кафолической церкви» (курсив наш. – В. М., А. О.).

136

Болдырев и Надеждин выехали в Петербург 2 ноября (см.: [Лемке 1908: 418]).

137

Надеждин был сослан в Усть-Сысольск – уездный город Вологодской губернии, а в Вологду его перевели лишь в январе 1838 года. Однако Тургенев неизменно называет местом его ссылки Вологду – см. аналогичные сообщения в письмах Александру Булгакову от 7 декабря («Участь журналиста и ценсора решена: первый ссылается в Вологду, второй отставлен за нерадение от всей службы…» [Тургенев 1939: 197]) и брату Николаю от 14 декабря 1836 года («Я, кажется, писал тебе, что журналист Надеждин, публиковавший с похвалами Чадаеву письмо его, сослан в Вологду, ценсор отставлен за нерадение от всех должностей…» (№ 950. Л. 48 об.)). В московских слухах Вологда фигурировала и в совершенно невероятном контексте: «Ты, думаю, слышал о запрещении Телескопа. Издатель и цензор поехали в Петербург. Чадаева я не знаю и никого из его знакомых; говорят он едет зачем-то в Вологду» [Станкевич 1914: 621], – писал Н. В. Станкевич М. А. Бакунину 3 ноября 1836 года из Москвы в Премухино.

138

Заметим, что в конце 1810‐х – первой половине 1820‐х годов Николай Тургенев был очень близким другом Чаадаева.

139

В дополнение к записи от 17 октября приведем вуалирующую версию из письма Тургенева Вяземскому, датированного тем же 30 октября: «Я писал к тебе, что у Чадаева взяли все бумаги. Теперь я вспомнил, что из Парижа я писал к нему (писем моих у него нет, кажется, ни одного; ибо я не к нему писал их, а только к вам, поручая их прочитывать ему, как и другим, но все от него кто-то взял их по его прочтении)» [ОА: 3, 344].

140

См. в «Сказании» Авраамия Палицына о казнях в эпоху Лжедмитрия I (1605 год): «Мученицы [sic!] же новии явльшеся тогда: дворянин Петр Тургенев да Федор Колачник без боязни того обличаху» [Авраамий 1784: 21]. В письме Вяземскому от 1 ноября 1836 года Тургенев называл слова «Без боязни обличаху» «девизом», «давно нами принятым» [ОА: 3, 345].

141

Главным адресатом этого и цитируемого далее донесений был генерал-майор Перфильев (см. пояснение к записи от 29 октября).

142

См. рассказ Михаила Жихарева: «Обер-полицмейстер обошелся с Чаадаевым чрезвычайно вежливо и, насколько то с его должностью совместимо, предупредительно» [Жихарев 1989: 102].

143

Очевидно, имеется в виду письмо Вяземского о ФП-1 от 19 октября (см. пояснение к записи от 9 октября).

144

См.: «Я не мог не тешить Чадаева <…>, ибо я никогда не забуду, что, когда брат мой Сережа приехал в Дрезден в ужасно расстроенном здоровье [в 1826 году], то один он ухаживал за ним в болезни его до той поры, пока другой ангел-хранитель, в лице [Е. Г.] Пушкиной, не принял участия в положении и в болезни брата <…> Я не забуду никогда, чем обязан Чадаеву в это время. Вот что изъясняет мою о нем заботливость» [ОА: 3, 351]. См. письма Чаадаева Тургеневу от 15 и 17 июня 1826 года из Дрездена: [Тургенев 1991: 62–64].

145

Имеется в виду книга Ивана Ястребцова «О системе наук, приличных в наше время детям, назначаемым к образованнейшему классу общества» (М., 1833), которая, по признанию автора, «некоторыми своими мыслями» была обязана некоему «П. Я. Ч.». Эта книга, благополучно прошедшая цензуру, в 1834 году получила половинную Демидовскую премию, находившуюся под присмотром министра Уварова.

146

Текст письма Орлова см. в пояснении к записи от 29 октября.

147

Точка зрения австрийского посла Фикельмона известна по его донесению в Вену от 7/19 ноября 1836 года: «В литературном журнале, выходящем в Москве под названием Телескоп, опубликовано письмо отставного полковника Чедаева к некой русской даме, коего предметом – разыскания исторических причин, удерживавших столь долгое время русскую нацию в невежестве и варварстве, а со времен Петра Великого сообщившие ей ложную цивилизацию, которая высшим сословиям придала внешний блеск, массу же народа оставила прозябать в старинном варварстве. Письмо это было написано несколько лет тому по-французски <…>, я читал нумера первый и третий. Не были они предназначены для публикования, однако автор имел легкомыслие согласиться на перевод и напечатание первого из них; московский цензор письмо пропустил, не придав ему значения либо же по беспечности. Русских, объятых тщеславием и убежденных, во всяком случае в столице, в собственном религиозном и политическом главенстве, оно поразило подобно разорвавшейся бомбе. Автор утверждает, что продолжительной безвестностью и бесчисленными несчастиями обязана Россия роковому решению перенять религию и цивилизацию у Византии, уже пребывавшей в ту пору в упадке, вместо того чтобы съединиться с церковью латинской, вознесшей цивилизацию Запада на столь большую высоту. Мысль эта развита с великим талантом, однако же с чрезмерной злостью против своей страны, которую автор чересчур унижает. Одного этого будет довольно Вашей Светлости, чтобы угадать действие, какое эта публикация здесь произвела; оно было тем более сильным, что автор оканчивает статью заключением о том, что Россия до той поры пребудет разлучена с цивилизацией истинной, покуда останется удалена, как это происходит ныне, от великого умственного движения, свершающегося на Западе, движение же это он понимает в смысле религиозном и истинно монархическом. <…> Таковая публикация отягчит участь автора. Император, убежденный, что только больной способен высказываться в подобном тоне о своей стране, ограничился покамест приказанием, чтобы автор пребывал под надзором двоих врачей, которые через несколько времени доложат о его состоянии» [Kauchtschischwili 1968: 203–204] (ориг. по-фр.; впервые в рус. пер.: [Гиллельсон 1970: 25–26]). Приехав в Петербург, Тургенев имел возможность лично выслушать мнение Фикельмона (см. записи в его дневнике от 27 ноября 1836 года и 6 декабря 1836 года [Щеголев 1999: 258]).

148

См. в письме Тургенева Вяземскому от 7 ноября: «Доктор [М. К. Гульковский] ежедневно навещает Чаадаева. Он никуда из дома не выходит. Боюсь, чтобы он и в самом деле не помешался» [ОА: 3, 352].

149

Описка Тургенева. Имеется в виду Надеждин.

150

Ср. письма оттуда же Софьи Карамзиной брату Андрею от 17 ноября [Карамзины 1960: 128–129] и письмо Долгоруковой отцу от 3 декабря: «Нас очень развлекло дело Чадаева, а в особенности наказание, избранное для него императором: это именно то, что для таких тщеславных людей, каков он, и надобно. – Все здешние русские желают узнать окончание этого дела, и все бросают камень в автора» (РГБ. Ф. 41. Картон 79. № 19. Л. 11; ориг. по-фр.).

151

Петр Новосильцев – камергер, завсегдатай светских салонов. С 1838 года – московский вице-губернатор.

152

См. запись от 11 октября и письмо Жуковскому от 24 октября. Ср. в письме к Н. И. Тургеневу от 14 декабря 1836 года: «Я не скрыл от него (Чаадаева. – В. М., А. О.) негодования за то, что он так компрометировал журн[алиста] и ценсора, хотя они виновнее его, а перед законом виноват один ценсор, но как увлекаться самолюбием и толкать дураков в воду» (№ 950. Л. 55).

153

Вяземский готовил тогда альманах «Старина и новизна», который не увидел света.

154

Как мы могли убедиться, Тургенев опасался репрессий за свои письменные сношения с Чаадаевым (о клеветнических россказнях Кашинцова, упомянутых в пояснении к записи от 31 октября, вряд ли стоило беспокоиться); такой исход дела мог серьезно ухудшить положение Николая Тургенева, который с негласного дозволения петербургских властей жил на доходы от российских имений брата.

155

По-видимому, даже признав свое «сумасшествие», Чаадаев не утратил прежних амбиций.

156

Dictionnaire historique des anecdotes de l’Amour, contenant un grand nombre de faits curieux et intéressants occasionnés par la force, les caprices, les fureurs, les emportements de cette passion, des détails circonstanciés sur les révolutions qu’elle a opérées dans les familles et dans les empires, les crimes dont elle a été cause, les scénes tragiques, ridicules et nuisibles qu’elle a produites chez toutes les nations depuis le commencement du monde jusqu’à nos jours. 2e édition, revue, corrigée et augmentée par l’auteur [Mouchet]. Paris: chez tous les libraires, 1832.

157

Dictionnaire portatif, contenant les anecdotes historiques de l’amour depuis le commencement du monde.

158

В некоторых версиях анекдота (см., например: [Nouvelle bibliothèque de société 1782: 39]) есть указание на то, что муж Маргариты был француз, поэтому я использую французскую транскрипцию ее фамилии.

159

Сердечно благодарю за информацию о разрезанных страницах Т. А. Китанину и Т. И. Краснобородько.

160

О подлинности анекдота судить трудно; скорее всего, история выдумана. Во всяком случае в посвященном Марии Стюарт третьем томе классической «Истории Шотландии» Робертсона (1821) такая ее камеристка, как Маргарита Ламбрен, не упомянута. Тем не менее в современной монографии ее – правда, без аргументации – называют «исторической фигурой» [Garofalo 2008: 73].

161

В дальнейшем перепечатана в переизданиях 1779 (т. 4) и 1804 (т. 7) годов.

162

Статья «женщина, которая покушалась на жизнь Елизаветы, королевы Англии, и своей отвагой добилась помилования».

163

Название «Эдинбургская темница» было дано первым французскими переводчиками и от них перешло в Россию; оригинальное название – «The Heart of Midlothian», буквально «Сердце Срединной земли» (название шотландского графства). О «близости сценарных схем» романа Скотта и повести Пушкина см., в частности: [Осповат 2007: 94–95]. О сходстве с «Эдинбургской темницей» и отличиях от нее как проявлениях иронической игры с читателем см. в новейшей статье: [Проскурина 2020: 163–169].

164

Это единственная деталь, отличающая текст, опубликованный в «Вестнике Европы», от того, который напечатан в «Историческом словаре анекдотов о любви».

165

Конечно, Джини не знает наверняка, что говорит с королевой; но даже если допустить, что девушка об этом не догадывается, несомненно, что она – как и Маша Миронова – через голову своей собеседницы обращается к государыне; ведь исполнить ее просьбу может только носитель высшей власти.

166

Что касается юристов Июльской монархии, то некоторые из них, согласно тогдашнему «Словарю уголовного права», считали, что амнистия, обставленная какими-либо условиями, не заслуживает этого названия и является просто-напросто смягчением наказания; другие, напротив, настаивали на том, что государство имеет право миловать преступника на определенных условиях [Morin 1842: 54].

167

От англ. puff в значении «выдумка». Термин этот был чрезвычайно распространен во французской прессе 1830–1840‐х годов; «пуфами», в частности, называли рекламные сообщения, придуманные для привлечения клиентов. Это значение было «узаконено» еще в XVIII веке пьесой Р. Шеридана «Критик» (1779), где плут, превосходно умеющий рекламировать все на свете, но, главное, самого себя, носит имя Пуф. О пуфах XIX века см.: [Thérenty 2004]. Я придерживаюсь транскрипции «пуф», потому что именно ее употребляли русские литераторы XIX века; см., например, кулинарные очерки В. Ф. Одоевского, которые он публиковал в 1844 году под названием лекций «господина Пуфа, доктора энциклопедии и других наук, о кухонном искусстве».

168

О том же пристрастии французских журналистов к вымышленным новостям о России почти одновременно с Бальзаком писал в книге «Париж в 1838 и 1839 году» русский литератор В. М. Строев: «…есть статьи чисто выдуманные, для возбуждения ужаса на бирже или в гостиных. Они называются утками (canards). Таких уток всегда две или три в каждом нумере журнала. Если нет известий из Испании, редактор выдумывает бунт в Мадриде или раздор в лагере карлистов или победу на имя своего любимого генерала. Когда всех занимал восточный вопрос, утки беспрерывно появлялись о Сирии, смерти султана или египетского паши. Про нас выдумывать всего легче, ибо нас в Париже совсем не знают. И вот обыкновенно журнал выпускает какую-нибудь нелепую историю пленника, жившего в Сибири с 1812 года и вчера возвратившегося во Францию. Тут обширное поле французскому воображению: оно создает какое-то небывалое царство, под именем России, и печатает о нем глупейшие басни. К уткам же надобно отнести описания землетрясений в Америке, пожаров в Азии, самоубийств в Париже и пр.» [Строев 1842: 90–91].

169

Народная этимология давала и еще одно объяснение Гаэтаном Дельмасом, зафиксированное в очерке о профессиональной деятельности разносчика уток-газет, который, так же как и сами эти листки, назывался уткой (canard): «Как правило, человеку-утке всегда сопутствовал кларнет, списанный из бродячего оркестра за плохой звук и дурное поведение. Человек и инструмент, составляя друг другу компанию, шлепали по лужам, барахтались в ручьях и наперебой расхваливали гнусавым голосом известия по одному су за штуку. Кларнет, вынужденный проститься с мирной праздностью, яростно протестовал против внеочередного дежурства и то и дело издавал те же мелодичные звуки, какие издает лебедь со скотного двора <…> Вследствие чего народ, пораженный сходством музыкальных дарований двух виртуозов: человека и пернатого, стал называть обоих одним и тем же именем утки, а затем, по воле той риторической фигуры, название которой вы отыщете в сочинении Дюмарсе о тропах, то же имя было присвоено и печатным известиям» [Delmas 1841: 44]. Эту же точку зрения разделял и Жерар де Нерваль, который в очерке «Достоверная история утки», опубликованном в первом томе сборника «Бес в Париже» (1845), замечал: «Слышите ли вы эти крякающие звуки, которые сотрясают воздух и режут слух? <…> Таково происхождение слова» [Нерваль 1985: 364; пер. Э. Линецкой]. Огромное число других, ничем не доказанных и порой откровенно фантастических этимологий содержится в посвященной «уткам» статье русской Википедии.

170

О месте Восточного вопроса в истории русско-французских отношений см.: [Таньшина 2008].

171

Здесь и далее в том случае, когда не приводится двойная дата, все даты даются по новому стилю.

172

Само выражение «сердечное согласие» (a good and cordial understanding) применительно к англо-французским отношениям было употреблено британским министром иностранных дел Пальмерстоном в письме к английскому послу в Париже лорду Гренвилу 31 мая 1831 года [Guyot 1901: 260].

173

Луи-Филипп хорошо понимал эту подоплеку царского визита в Лондон. Возвратившись из французской столицы, он сказал Виктору Гюго: «Да, меня прекрасно приняли в Англии. Если российский император сравнил прием, оказанный мне, с тем, какой ждал его, ему наверняка было очень неприятно, ведь он тщеславен. Он прибыл в Англию прежде меня, чтобы помешать моему визиту. Это глупо. Ему следовало приехать после меня. Тогда англичанам пришлось бы принимать его так же, как меня» [Hugo 1888: 84].

174

Политические итоги переговоров, главный предмет которых составлял Восточный вопрос, были по-разному поняты российской и английской стороной. По словам современного биографа Николая, «в ходе переговоров 1844 года в ответ на прямой вопрос, чего желала бы Англия на Востоке, Пиль осторожно ответил, что „Англия ничего не желает для себя из турецкого наследства, но ей необходимо обеспечить свободный путь в Индию через Египет“. Николай I решил, что договоренность о разделе состоялась, хотя на самом деле его намерения только встревожили английское правительство. Когда Министерство иностранных дел России попыталось в письменном меморандуме зафиксировать это „соглашение“, передав его Пилю через барона Ф. И. Бруннова, то ни подтверждения, ни опровержения не последовало. Стало ясно, что император принял желаемое за действительное, хотя почва для дальнейших переговоров еще оставалась» [Выскочков 2003: 273]. Об обсуждении будущей судьбы Османской империи и политических итогах переговоров между Николаем и английскими министрами см. также: [Татищев 1889: 31–41; Таньшина 2005: 175–176].

175

Это, впрочем, характерно отнюдь не только для ситуации 1844 года; все заграничные передвижения коронованных особ (не только российского императора) сопровождаются газетными «предсказаниями» по поводу конечной точки, длительности пребывания и целей визита.

176

В этой записке принц Жуанвильский, третий сын Луи-Филиппа, констатировал, что парусный французский флот сильно отстал от парового британского.

177

А в Берлин, как сообщала та же «Пресса» 2 июня и как уже было сказано выше, он прибыл 26 мая.

178

К сожалению, я не смогла установить, в самом ли деле в «Гаврском курьере» была помещена подобная заметка, или, что мне кажется более вероятным, «Пресса» просто перекладывает ответственность на местную газету. Впрочем, для моих целей вопрос о «Гаврском курьере» не так важен; меня прежде всего интересует, по каким причинам заметка появилась в «Прессе» и как она соотносится с другими материалами о визите Николая в этой и других французских газетах. Что же касается печатания новостей со ссылкой на другие периодические издания, то оно было в XIX веке распространенной практикой (см.: [Vérilhac 2018]).

179

О сложной политике шантажа, которую вел Жирарден, дает представление публикация в его собственной газете 14 декабря 1844 года. Из Парижа в немецкие газеты попало известие, говорится в этой статье, что «Пресса» состоит на довольствии у России (и у Испании), и приводятся даже точные цифры бюджета. «Пресса» называет это клеветой, но комментирует двусмысленно и лукаво: если это ложь (а это ложь), значит, наша позиция независимая и бескорыстная, а если правда, значит, император вовсе не питает такого отвращения к сближению с Россией, какое ему приписывают наши противники и в каком они упрекают нас.

180

Впрочем, заигрывание с Россией не должно было мешать сиюминутным коммерческим интересам Жирардена, и в том же номере от 4 июня, где сообщается о прибытии императора в Англию и о «великолепном и роскошном приеме», который ему готовят в Букингемском дворце и в Виндзорском замке, помещена реклама книги Фредерика Лакруа «Российские тайны», сулящая раскрытие «всего, что политика российского правительства стремится скрыть от мира» и обещающая содержание вполне «русофобское». Ожидания эти книга вполне оправдала: император там описан как воплощение деспотизма, разжиревший тиран, которого пристрастие к обтягивающим панталонам делает похожим на наездника из Олимпийского цирка, человек без образования, вкуса и такта; Лакруа упоминает даже, что Николай рискует уподобиться отцу и братьям, страдавшим от умственного расстройства [Lacroix 1845: 44–45]. В 1844 году книга еще только начинала печататься отдельными выпусками, но два из них к моменту приезда Николая в Англию уже вышли в свет, и по ним вполне можно было судить о направленности книги: первая глава называется «Деспотизм» и в ней центральное место занимает описание наказания кнутом – верный признак антирусской направленности; русофилы об этом старались не упоминать. О книге Лакруа см.: [Таньшина 2020].

181

Не вполне ясное указание на «пылкие надежды», которые эти враги французского правительства основывают «на чужеземной поддержке», следует, по-видимому, понимать в том смысле, что легитимисты, выступавшие за передачу власти внуку свергнутого в 1830 году короля Карла Х, чернят «июльскую» Францию (легитимистские газеты в самом деле регулярно критиковали действия французского кабинета), а надежды свои основывают на поддержке трех северных абсолютных монархий – России, Австрии и Пруссии.

182

Речь, разумеется, идет о маркизе Астольфе де Кюстине, который в мае 1843 года выдал в свет книгу о своем путешествии в Российскую империю «Россия в 1839 году», вызвавшую у императора крайне негативную реакцию; если в России книга была запрещена цензурой, то в Европе она, напротив, имела огромный успех; в ноябре 1843 года вышло в свет второе издание; в том же 1843 году появились английский и немецкий переводы (см.: [Кюстин 2020: 6–26, 780–786]). «Бульвар Итальянцев» – более точный перевод этого парижского топонима, чем общепринятый и употребленный Мухановым перевод «Итальянский бульвар», поскольку бульвар этот был обязан своим названием не Италии, а зале Итальянцев, где давал представление Итальянский театр.

183

Антуан де Сартин (1728–1801) – начальник парижской полиции в 1759–1774 годах; о деятельности его подчиненных можно судить по части их донесений, опубликованных в XIX веке [Sartine 1863].

184

Об отношениях «министра» и «чужестранки» – Франсуа Гизо и княгини Дарьи Христофоровны Ливен – см. ниже.

185

Парафраза изречения, приписываемого Мольеру, который однажды был тронут поразительной щепетильностью нищего: тот решил, что Мольер по ошибке дал ему слишком большую милостыню, и вернул монету. «Вот где укрылась добродетель!» – воскликнул, по легенде, комедиограф (фраза приведена в «Жизни Мольера», выпущенной Вольтером в 1739 году).

186

Поэтическое переложение прозаической комедии Мольера (1668) Кристиан Островский (1811–1882) издал лишь в 1874 году; пятиактная стихотворная драма «Ядвига Польская, или Ягеллоны», была поставлена в театре «Амбигю-Комик» в 1850 году. Анекдот о задержании графа Островского за то, что он пожелал примерить царские штаны, уже был опубликован, со ссылкой на английский Globe, в «Веке» 11 июня. Островский, поляк, участвовавший в восстании 1830–1831 годов, а в 1841 году выпустивший в Париже новый перевод на французский сочинений другого, гораздо более знаменитого эмигранта – Адама Мицкевича, мог навлечь на себя подозрения российских властей отнюдь не только покушением на царские панталоны, особенно если учесть, что даже английские власти опасались провокаций со стороны поляков-эмигрантов [Татищев 1889: 16–18].

187

Николай I живо интересовался петербургской французской труппой, находившейся в ведении Дирекции императорских театров; он «лично следил за репертуаром и корректировал его: читал пьесы перед постановкой и вносил в них изменения, требовал поручить те или иные роли определенным актерам. Когда был построен Михайловский театр, императорская ложа имела выход за кулисы: отсюда государь отдавал распоряжения для передачи актерам и вызывал их, чтобы высказать свое мнение об их игре» [Сперанская 2008: 395]. Один из французских актеров, выступавших в Петербурге, Адольф Лаферьер, в мемуарах определил роль царя в театре как «начальника клаки» [Laferrière 1876: 314]. О покровительстве, которое император оказывает французским актерам, писала французская пресса, причем легитимистская газета «Мода», симпатизировавшая России, использовала этот довод, чтобы доказать, что Николай не татарский деспот, каким рисуют его французские критики русского режима, а просвещенный меценат [Mode 1836: 214). 13 июня 1844 года, в своей предыдущей хронике, Гино-Дюран утверждал, что княгиня Ливен, чтобы успокоить Гизо, уверила его, будто Николай и в Лондон поехал не для политических переговоров, а исключительно ради того, чтобы пригласить в Петербург французскую актрису Виржини Дежазе, которая в это время выступала на лондонской сцене.

188

Первые гастроли в Петербурге оперного баса Луиджи Лаблаша (1794–1858), с середины 1830‐х годов регулярно выступавшего на лондонской сцене, состоялись в 1852 году. Под Итальянским оперным театром подразумевается итальянская оперная труппа, выступавшая с 1843 года на сцене петербургского Большого каменного театра.

189

Комический актер Юг Буффе (1800–1888) в декабре 1843 года перешел из театра «Драматическая гимназия», где с большим успехом выступал с 1831 года, в «Варьете». Нестор Рокплан (1805–1870), журналист, театральный администратор и законодатель мод, руководил театром «Варьете» в 1840–1847 годах. Сто тысяч франков – это сумма отступного, которую должен был выплатить Буффе, чтобы уйти из «Драматической гимназии». У Рокплана, хотя он и пригласил Буффе, такой суммы не было, и ее взяли взаймы у разных друзей актера [Bouffé 1880: 220–227]. О Рокплане см.: [Мартен-Фюжье 1998: 386–388].

190

Заключенный в 1840 году брак между английской королевой Викторией и Альбертом, принцем из династии Саксен-Кобург-Гота, был неравным в том смысле, что жена-королева стояла выше мужа; принцем-консортом королева смогла сделать своего обожаемого супруга лишь в 1857 году, а до этого он носил титул королевского высочества. Участь принца Альберта в 1840‐е годы служила постоянным предметом насмешек недоброжелателей. Так, в вошедшем в сборник «Сцены частной и общественной жизни животных» (1842) рассказе «Путешествие парижского воробья», подписанном именем Жорж Санд, но в реальности написанном Бальзаком, принц Альберт выведен в образе «князя Трутня-Медового», который надеялся стать мужем пчелиной царицы, «ибо происходил из прославленного рода Трутней-Медовых, откуда испокон веков брали мужей для цариц и всегда держали одного наготове, примерно как поджаренного цыпленка для наполеоновских ужинов. Сей князь, все богатство которого сводилось к ярким крыльям, покинул скромный отчий дом, где не было ни цветов, ни меда, и мечтал обрести роскошь, изобилие и почести» [Сцены 2015: 251].

191

Если разговор императора с Кюстином о представительном правлении в самом деле описан в «России в 1839 году» в письме тринадцатом [Кюстин 2020: 233], то упоминание «робости» императора вызывает удивление; по-видимому, журналист приписал императору то качество, которое Кюстин многократно упоминает как свою собственную главную черту; напротив, императора писатель, в полном соответствии с реальностью, рисует как человека властного и уверенного в себе.

192

Княгиня, однако, не скрывала, что с 1843 годк переписывается с русским двором и сообщает императрице новости политического характера; напротив, чтобы опровергнуть репутацию шпионки, она открыто рассказывала об этой переписке [Daudet 1910: 372–374; Таньшина 2009: 221–222]. Между прочим, реальная, а не карикатурно-памфлетная княгиня Ливен хорошо понимала, что Франции нечего надеяться на союз с Россией, и выступала за союз Франции с Англией (которую прекрасно знала, так как прожила там 22 года – с 1812 по 1834 год, когда муж ее был послом России в Лондоне).

193

О внимании к ним королевы и принца писала специализированная французская пресса (см., например: [Journal 1841: 50]).

194

О том, как сильно литературная хронология отличается от реальной и как сомнительны бывают попытки точно датировать внутрироманные события, см., например, в недавней статье: [Долинин 2022].

195

Этот неологизм использовали французские исследователи, когда назвали очередной номер тулузского журнала Slavica Occitania (2020, № 50) «Gogol avait huit ans… 1817 dans l’histoire de la littérature et des arts russes: un non-événément» («Гоголю исполнилось восемь лет… 1817 год в истории русской литературы и искусства: несобытие»). Редакторы журнала, правда, имели в виду не французский, а русский 1817 год; таким оригинальным способом они отметили столетие октябрьского переворота 1917 года. Но и французский 1817 год событиями тоже не слишком богат.

196

Перевод Д. Г. Лившиц.

197

См., например: [Waresquiel 1996: 197–253].

198

См. вступ. ст. к номеру «Журнала истории театра», целиком посвященному этому жанру: [Bara 2015].

199

Предписание о газовом занавесе носило дискриминационный характер: такие условия власти ставили театрам, чью популярность по просьбам конкурентам хотели ограничить; в самом деле, публике такие преграды, воздвигаемые между актерами и сценой, не нравились [Brazier 1838: 64].

200

Мунито – или его преемник и тезка – гастролировал и в России; в Петербурге он выступал в октябре 1827 года, а в ноябре 1828 года Пушкин писал из деревни Дельвигу: «Здесь мне очень весело. Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито» [Пушкин 1937–1949: 14, 34]).

201

Цифры тиражей и изданий, свидетельствующие об огромной популярности Вольтера и Руссо во второй половине 1810‐х годов, см. в: [Trousson 1983: 22–23].

202

Образец стиля, каким написано послание: «Прислушайтесь к голосам тысячи несчастных душ, душ ваших отцов, ваших друзей, учеников и подражателей, которые со дна пропасти, куда ввергло их это нечестивое чтение, взывают к вам и умоляют отринуть эти адские сочинения, вырвать их из рук ваших детей, бросить в огонь и, самое главное, не позволить втянуть себя в новейший и отвратительный заговор новых изданий, изготовители которых все вместе ответят на Страшном суде за бедствия, ими причиненные, и за души, ими обреченные на вечные муки» [Mandement 1817: 34].

203

Замечу, что авторы «Живого календаря» вслед за Беранже и Шапоньером используют форму «C’est la faute de Voltaire», а Гюго вложил в уста Гавроша более разговорную «C’est la faute à Voltaire».

204

Об Арно см.: [Trousson 2004]. Об этом эпизоде см. подробнее: [Мильчина 2017б: 717–719].

205

О важности этой фигуры для театра посленаполеоновской эпохи см.: [Пюимеж 1999].

206

По-французски сказано проще и пренебрежительнее, чем в русском переводе: s’essayait à pétrir le marbre, т. е. «еще только пробовал ваять из мрамора»; никакого вдыхания жизни в оригинале нет.

207

Впрочем, справедливости ради следует уточнить, что Брюгьер де Сорсюм, переводчик «Сакунталы», Байрона и Шекспира, предмет восхищенного внимания Альфреда де Виньи [Vigny 2012: 510–511], не был и совсем ничтожен, так что и унижать его таким упоминанием не совсем справедливо; и в довершение всего следует сказать, что конкретно в 1817 году он не выпустил ни одной книги.

208

См.: [Julien 1987: 307–308].

209

Узаконенная, кстати, не в 1817 году, а годом раньше, в мае 1816 года.

210

См. сводку литературы: [Мильчина 2019а: 496–498].

211

Эта гроздь «ученых» слов, оканчивающих по-русски на -ция, а по-французски на -tion, – своеобразный оммаж стернианскому роману Шарля Нодье «История короля Богемии и его семи замков» (1830), где все 60 глав имеют названия, оканчивающиеся на -tion. Роман вышел с иллюстрациями Тони Жоанно и стал одним из первых образцов романтического издания, широко использующего не только иллюстрации, но и игру шрифтами и разные графические эффекты.

212

Между прочим, и в этом виде фамилия автора присутствует не во всех экземплярах: в одном из доступных на сайте Gallica экземпляров, хранящихся в Национальной библиотеке Франции, гигантское G отбрасывает «тень», а в другом – нет.

213

Было высказано предположение [Ceuleers 2011: 41], что Абль связан с французским глаголом hâbler – «привирать, бахвалиться», а Кракк – со словом craque – опять-таки «вранье, хвастовство»; но написание обоих этих имен в книге (Hahblle и Krackq) такую этимологию – по-видимому намеренно – затемняет.

214

О его происхождении и транскипции см. первое примечание к статье «„В наши дни большинство уток вывозится из Российской империи“».

215

Об эмблематической для французской литературы 1830–1840‐х годов фигуре Робера-Макера см.: [Мильчина 2021б]).

216

Пародия на реальную ситуацию во Франции, где новые церкви и религии, от сенсимонизма до Французской католической церкви аббата Шателя, возникали с конца 1820‐х годов очень часто.

217

На мой взгляд, Натали Прейс очень сильно идеализировала в своей статье [Preiss 2012] роль Пуфа как своего рода креативного принципа, переустроителя мироздания. Пуф со своей черной повязкой на одном глазу (точь-в-точь как у «дядюшки Макера») – традиционная сатира на жульническую рекламу в гораздо большей степени, чем утверждает Прейс.

218

В оригинале «Clé des champs» – французская идиома, дословно означающая «ключ от полей». В 1953 году это гранвилевское название использовал Андре Бретон для сборника своих статей, который российские исследователи сюрреализма переводят как «Ключ к полям» и «Ключ от полей» (возможно, по причине важности для Бретона образа «ключа»); сердечно благодарю за эту справку А. В. Гладощук. Однако, хотя на рисунке Гранвиля в соответствии с его общей стратегией реализации словесных метафор и фигурирует большой ключ, я все-таки считаю наилучшим вариантом для пролога «Иного мира» короткий клич Карандаша «На волю!».

219

Один из этих очерков, «Женщина без имени», в переводе Ирины Золотаревской см.: [Французы 2014: 297–318].

220

См. русский перевод: Сцены 2015. О сложных взаимоотношениях трех инстанций – издателя, художника и авторов – в ходе подготовки этой книги см. новейшую статью: [Thérenty 2021].

221

Об эволюции значения слова illustrer во Франции XIX века от «прославлять» к «сопровождать изображениями» см.: [Kaenel 2005: 81–82, 597–601].

222

Baudelaire Ch. Curiosités esthétiques. Paris: Michel Lévy frères, 1868. P. 411. В оригинале «Grandville est un esprit maladivement littéraire»; принятый русский перевод: «его творческие устремления литературны до болезненности» [Бодлер 1986: 167] кажется мне не совсем точным.

223

Напомню, что рисунки эти Гранвиль выполнил за полтора десятка лет до того, как знаменитый фотограф и воздухоплаватель Надар в реальности сделал снимки из кабины воздушного шара.

224

Наиболее точным переводом этой фразы будет, несмотря на очевидный анахронизм, народная мудрость «Сам себя не похвалишь – ходишь как оплеванный».

225

Проект, впрочем, оказался недлинным: «Статья первая. Каждый военный, дравшийся на дуэли, будет приговорен к сбриванию правого уса. Поскольку статья первая искоренит зло в зародыше, другие статьи отменяются».

226

Этому особенно способствовала публикация отдельными выпусками, что позволяло оперативно реагировать на календарные события (Карнавал, открытие Салона в Лувре, первоапрельские розыгрыши, а в конце – приближение Нового года и новогодние подарки).

227

Об этой же уверенности в том, что наилучшая из женщин – та, что не имеет головы, свидетельствовала вывеска кабака, которая некогда дала название парижской улице Женщины без головы (ныне улица Ле Регратье); на вывеске изображение такой безголовой дамы сопровождалось надписью «Все хорошо»; впрочем, та дама вдобавок держала в руках стакан вина, что делало ее еще более привлекательной [Мильчина 2016: 165].

228

Подробнее об этой гравюре см.: [Preiss 2012: 64–65].

229

Тут кстати напомнить, что и само слово réclame, только с конца 1830‐х годов употреблявшееся в значении «расхваливание некоего товара», первоначально означало слово, которое печатали внизу страницы и повторяли в начале следующей, чтобы привлечь внимание корректора или переплетчика и помочь им не перепутать порядок страниц.

230

См., например, фигуру «переводчиков, работающих на пару» [Лагранж 2015: 570] или образ «парового правительства» в пятом выпуске «Фантастического обозрения» А. де Мюссе (7 марта 1831 года) [Мюссе 1957: 494].

231

Труднопереводимое французское понятие, сегодня означающее шутку, анекдот, а в XIX веке использовавшееся для обозначения глумливого вранья (см.: [Мильчина 2019а: 195–197; наст. изд., с. 177]).

232

Перевод нескольких очерков из этой книги был опубликован в 2022 году на сайте Gorky.media; см., например: https://gorky.media/fragments/kak-obrabotat-izbiratelya-i-nakormit-mir/; https://gorky.media/fragments/kak-zastrahovat-vozlyublennuyu-i-otkryt-brachnoe-agentstvo/ (дата обращения: 16.07.2023).

233

О различных смыслах этого выражения см.: [Мильчина 2021а: 108–109].

234

О различных вариантах таких сочетаний см.: [Guinard 2020: 169–193; Vouilloux 2020].

235

См. подробнее в наст. изд. статью «Война Карандаша с Пером» (с. 207–232).

236

Впрочем, это не мешает исследователям называть их карикатурами, поскольку «в XIX веке термином „карикатура“ обозначали любую гравюру или литографию, опубликованную в периодике и изображающую сцену политической, социальной или культурной жизни» [Guinard 2020: 25].

237

Юманн со своей стороны всегда утверждал, что сочинить фасон черного фрака способен только один человек, и этот человек – Гаварни (примеч. Гонкуров).

238

Способ, вообще-то считавшийся дурным тоном и выглядевший экстравагантным вызовом общественному вкусу.

239

То же сравнение с растаявшими словами – образ, почерпнутый из Рабле, – использует Поль де Сен-Виктор в своем очерке о Гаварни в той же книге литографий [Gavarni 1858: Dizain 2, 12].

240

В варианте 1858 года речь идет не о стенографии, а о дагеротипе.

241

Имеется в виду литография из серии «Парижские студенты» (в сборнике «Les Débardeurs», 1848).

242

Как поясняют Гонкуры, ссылаясь на самого Гаварни, то был стишок о женщине на карнавале. Поль-Эмиль Доран-Форг (1813–1883), журналист и литератор, писавший под псевдонимами Олд-Ник и Тим, – старый приятель Гаварни.

243

[Sainte-Beuve 1866: 157]. Сент-Бёв, с одной стороны, уподоблял подписи Гаварни максимам Ларошфуко, но, с другой, в самом деле со ссылкой на Гонкуров уверял, что Гаварни сначала рисовал людей, которых видел или представлял себе, а потом спрашивал себя (уже при виде оттисков): а что эти люди говорят? И прислушивался к их словам или, вернее, их угадывал.

244

Рисовальщик и литератор Шарль Ириарт [Yriarte 1867: 36] утверждал – якобы со слов самого Гаварни, – что тот сначала придумывал подписи, а потом уже рисовал к ним картинки.

245

Род метонимии.

246

Статья Нестора Рокплана (см. о нем с. 174) вышла 20 января 1841 года в издававшейся им газете Nouvelles à la main.

247

О типе гризетки, как его понимали авторы нравоописательных очерков 1830–1840‐х годов, см.: [Французы 2014: 71–88 (очерк Ж. Жанена); Мильчина 2019а: 475–494 (очерк Э. Депре)]. Популярный романист Поль де Кок (1793–1871) изображал гризеток в идеализированно-сентиментальном тоне.

248

Разновидность польки с движениями, похожими на движения полотера. В статье 1844 года Ф. В. Булгарин подробно описывает эту новинку: «Из Парижа сообщают весьма странное известие. Новая пляска, полька, едва успела вскружить голову львам и львицам, как уже другая пляска, столь же бессмысленная, как и первая, вытесняет ее из салонов. Новая пляска называется: Frotteska. В польке надобно поднимать ноги, а в фротеске, напротив, волочить, подражая фротерам, т. е. полотерам, от которых она и получила свое название! Нечего сказать, выдумка достойная своего прозвания! В конце бала танцоры, утомленные полькой, принимаются, для отдыха, за фротеску, и под ту же музыку шаркают в разных позитурах. Парижане кричат: c’est charmant! Важно то, что фротеске не надобно учиться. Каждый шаркает ad libitum» (Северная пчела. 1844. № 101. 6 мая).

249

О балетной крысе, то есть юной ученице балетной школы, см. очерк самого Готье в переводе Марии Шахрай: [Французы 2014: 653–671].

250

Этот их финал Гаварни изобразил в трагическом цикле «Лоретки в старости».

251

Клетчатые шали из шотландки носили, как правило, женщины невысокого происхождения и немолодого возраста.

252

Пикантности этому обвинению добавляет то обстоятельство, что сам Эдуард Фукс живо интересовался изобразительной эротикой: он был крупнейшим коллекционером эротического искусства.

253

Каскетка – традиционно мужской головной убор – с 1830‐х стала атрибутом модных всадниц; ее носили вместе с амазонкой – женским костюмом для верховой езды. Впрочем, в «Историческом, этимологическом и анекдотическом словаре парижского арго» это слово определяется как «женская шляпка», причем в качестве примера приведена именно эта подпись Гаварни [Larchey 1872: 79].

254

В оригинале игра слов, основанная на реалии, которая была понятна современникам, но забыта сейчас. В оригинале подруга беременной лоретки восклицает: «Quelle enceinte continue!», обыгрывая омонимию прилагательного enceinte (беременная) и существительного enceinte (стена, укрепления). В начале 1840‐х одной из главных проблем, обсуждавшихся в палате депутатов, был вопрос о строительстве вокруг Парижа новых укреплений, призванных защитить столицу от возможного нападения противника, причем особо дебатировался вопрос о том, должны ли эти укрепления быть непрерывной стеной (enceinte continue) или же рядом отдельно стоящих фортов.

255

В книге С. Гинар целая глава посвящена лореткам Гаварни [Guinard 2020: 255–265], однако исследовательница не касается «разговорного» аспекта этих литографий.

256

То же неразличение лоретки и содержанки см. в другой статье той же исследовательницы: Czyba 1998: 41–56.

257

Эвфемизм, обозначающий проститутку; см.: [Французы 2014: 297–318 (очерк Т. Делора)].

258

На полтора десятка лет раньше к такому же синтезу призывал другой автор, совмещавший таланты рисовальщика и литератора, – Анри Монье, однако, хотя рисовал он замечательно, в его «Народных сценах, нарисованных пером» (1830) словесная стихия безусловно берет верх над изобразительной; см. подробнее: наст. изд., с. 316–317.

259

Согласно вполне обоснованному предположению петербургского филолога Виталия Симанкова, за этими инициалами скрылась переводчица Евгения Николаевна Бирукова (1899–1987).

260

Об этой главе см. также в наст. изд. статью «1817 год: парижская повседневность в водевиле и в романе».

261

Journal encyclopédique ссылается не на Affiches de Daupiné, а на Affiches de Normandie, но эту публикацию мне увидеть не удалось. Что касается Гюго, то он цитировал, по всей вероятности, перепечатку 1844 года (Le Moniteur de la mode, 30 juillet 1844), где воспроизведен укороченный вариант изначального текста, совпадающий с тем, что использован в «Отверженных» [Hugo 2018: 1610, note 10]. В журнале 1844 года пародийность названием («Заметка о старинной моде») не подчеркнута, поэтому неясно, насколько она была очевидна для автора «Отверженных».

262

Между прочим, их сохранил в своем переводе анонимный автор «Северной пчелы» (1841. № 196), где частичный перевод все того же письма опубликован в разделе «Журнальная мозаика» в качестве «описания убора одной дамы тогдашнего времени», почерпнутого из «старой газеты»: «В ноябре 1776 года г-жа N** явилась в опере в платье из небесных вздохов, украшенном излишним состраданием; в башмаках из волос Королевы с алмазами, в вероломных пряжках и с venez-y-voir (загляните-ка), оправленном в смарагд. Голова г-жи N** убрана была постоянными чувствами; на ней надет был чепчик верных побед, украшенный ветреными перьями и лентами цвета потупленных глаз; на плечах у нея была косынка цвета новоприбывших особ; сзади Медичи, оправленная в благопристойность с опаловым отчаянием; муфта минутной страсти». В переводе есть некоторые неточности, в частности вздохи в оригинале не небесные, а подавленные (soupirs étouffés), но общий тон передан совершенно верно. Русский журналист не только перевел фрагмент, но и откомментировал его: «Страсть давать материям странные названия существует издревле. Было время, когда нежно-серый цвет именовали испуганною мышью, <…> зеленовато-серый влюбленною жабою и т. п.», а также привел современные варианты экзотических названий, вплоть до таких как «борода Абдель-Кадера» [алжирского эмира].

263

Встречается в переводах и такое слово; см.: [Мильчина 2004].

264

Однако там есть слово «интерес», и составитель этого карманного словаря прекрасно сознает, какие проблемы создает оно в силу своей многозначности: «Слово это так многозначительно, что никак не может быть заменено одним русским словом: иногда оно означает занимательность, иногда важность, иногда пользу или выгоду. Например, во фразе „это сочинение имеет общественный интерес“ слово интерес может быть заменено словом важность или значение, но все-таки потребуется подробнейшее объяснение» [Карманный словарь 1845: 83]. Впрочем, о связи интереса с участием в этой статье ни слова не говорится. Зато эту связь хорошо чувствовали русские литераторы первой половины XIX века; например, П. А. Вяземский в своем переводе «Адольфа» Б. Констана передает intérêt в соответствующих контекстах именно как «участие».

265

Любопытно, что Достоевский, который, как известно, начал свою литературную карьеру с перевода «Евгении Гранде», во втором случае, по-видимому, почувствовал неуместность здесь слова интересный и обошелся без него, хотя оттенка сочувственности в своем переводе не передал: «Он не притворялся, он действительно страдал, и страдание, разлитое на лице его, придавало ему какую-то увлекательную прелесть, которая так нравится женщинам» [Бальзак 1844: 7, 47]. В первом же случае он сохранил по-русски слово «интересный»: «Этот проблеск роскоши, эти следы недавнего, веселого времени делали Шарля еще интереснее в воображении ее; может быть, здесь действовало обыкновенное влияние противоположностей» [Бальзак 1844: 6, 449]. Однако во времена Достоевского толкование «интересного» как трогательного, вызывающего сочувствие было еще живым в умах читателей, чего нельзя, полагаю, сказать о читателях середины XX века (да и 1935 года, когда был впервые напечатан перевод Верховского). Третий переводчик бальзаковского романа, Исай Мандельштам, несмотря на закрепившуюся за ним репутацию «буквалиста», в эпизоде с героиней в комнате Шарля очень тонко почувствовал, что слово «интересный» будет здесь некстати, и перевел не буквально, но очень точно по смыслу: «Этот проблеск роскоши в тумане горя пробудил в ней еще большее участие к Шарлю, в силу контраста, быть может» [Бальзак 1927: 90]. Во втором случае у Мандельштама, как и десятилетие спустя у Верховского, «интересный вид» [Бальзак 1927: 104]. О трех существующих переводах «Евгении Гранде» см.: [Лешневская 2008].

266

Встречаются, разумеется, в переводах 1950–1960‐х годов и случаи, когда intérêt переводится как «участие». Например, Раиса Линцер в переводе романа Жорж Санд «Орас» (первое издание 1960) систематически передает это слово именно таким образом. Но самой проблемы это никак не отменяет.

267

Псевдоним Теодоры Жанновны Эйхенгольц (1885–1957).

268

У Ириновой в названии стоит «лексикон», хотя более нейтральным, на мой взгляд, было бы здесь слово «словарь».

269

Переводы статей из других вариантов «Лексикона» (который был впервые опубликован лишь через три десятилетия после смерти Флобера, в 1910 году, и потому его окончательный состав до сих пор остается предметом дискуссий) см. в: [Гладощук 2021; Флобер 2021].

270

См. о нем: [Боград 1989].

271

Только в словаре Trésor de la langue française (1978) у слова décadence указано самым последним пунктом такое значение, как «сумма доктрин декадентского движения конца XIX века», но и тут дана помета «редкое» и пояснение, что гораздо более частый синоним décadence в этом значении – décadentisme [https://www.cnrtl.fr/definition/décadence]. О дискуссиях относительно названия этого движения в кругу его адептов см., например: [Брагина 2016]. О сложности понимания термина «декаданс», который «уже с середины 1880‐х годов <…> широко использовался с различным наполнением», см.: [Богомолов 2015: 263]; здесь же дан список основных западных работ по истории декадентства.

272

Здесь и далее перевод с французского мой, если не указано иное. – В. М.

273

Словоупотребление вполне типичное для середины XIX века; см., например, название знаменитого полотна Тома Кутюра «Les Romains de la décadence» («Римляне эпохи упадка», 1847).

274

Оригинальный текст см.: [Baudelaire 1975: 319–320].

275

Об этих «судьях» см., например: [Schellino 2013: 131].

276

Об образе заката у Бодлера и о его трактовках décadence, среди которых решительно превалирует понимание этого явления как деградации (в частности, деградации искусства, испорченного навязываемой ему ролью педагога и моралиста), см.: [Schellino 2013; Souty 2016: 72–73]. Бурже, чья статья о Бодлере 1881 года считается, как уже было сказано, одной из тех, что положили начало представлениям о Бодлере-«декаденте», пятью годами раньше признавал, что Бодлер «восставал» против слова décadence, которое вызывало у него разом и завороженность, и недоверие [Guyaux 2007: 114].

277

Ту же неудовлетворенность испытывали и некоторые другие современники Бодлера; один из них, Дени Гибер, в марте 1861 года в рецензии на бодлеровские переводы Эдгара По высказывался против выражения «littérature de décadence» и предлагал называть ее, напротив, «литературой воскрешения» (résurrection) [Guyaux 2007: 110].

278

Ср. также «диагноз», поставленный Эдмоном Шерером в статье 1869 года: «Бодлер – знак не только упадка (décadence) словесности, но и общего спада (abaissement) умственной деятельности» [Guyaux 2007: 552].

279

Характерно, что в «Историческом словаре галлицизмов русского языка», автор которого, Н. Епишкин, трактует галлицизмы очень широко и относит к ним также и прямые французские вкрапления в русские тексты, статья «Декаданс» содержит ряд примеров, где русские авторы употребляют слово décadence без транскрипции, а порой еще прибавляют в скобках «упадок». Русский «декаданс» возникает, судя по примерам Епишкина, не раньше 1880‐х годов [http://rus-yaz.niv.ru/doc/gallism-dictionary/fc/slovar-196-5.htm#zag-12722].

280

Осмелюсь предположить, что, когда Ницше и в статье «Казус Вагнер», и в письме Генриху Кезелицу от 26 февраля 1888 года говорит о бодлеровском décadence, он употребляет это слово исключительно по-французски еще и потому, что помнит о его двусмысленности и не желает делать выбор ни в сторону упадка (хотя пишет, безусловно, о нем), ни в сторону «декаданса» (по-немецки, как и по-русски, декаданс и упадок обозначаются разными словами).

281

О скептическом отношении первого см.: [Аверинцев 1986: 37, 79]; что же касается второго, в выпущенном недавно томе его работ «Рим. После Рима», куда вошли, в частности, статьи о трех веках, «которые обычно значатся в истории как „закат античной культуры“» [Гаспаров 2021 б: 695], слово «декаданс» не употребляется ни разу.

282

В Поэтическом корпусе русского языка на слово «декаданс» есть всего два вхождения: стихотворение А. Барковой 1975 года («Говорят, что был излом, декаданс…») и недатированное – Б. Слуцкого («Официально подохший декаданс / Тогда травой пробился сквозь могилы…»).

283

Объективности ради замечу, что варианты с упоминанием декаданса все-таки существуют; это, во-первых, перевод пианиста и дирижера Михаила Аркадьева: «Я сын империи эпохи декаданса» [Аркадьев 2022], а во-вторых, перевод Андрея Гастева на сайте stihi.ru: «Я – тлен Империи, услада, декаданс». Но это, на мой взгляд, не слишком удачные исключения из общего правила.

284

Бальзак продолжал высоко ценить Монье и как актера, и как творца Жозефа Прюдома и позже; о том, насколько важна была для Бальзака на протяжении всей его жизни фигура Монье, см.: [Meininger 1966].

285

См. в наст. изд. статью «Война Карандаша с Пером», с. 207–232.

286

Дэвид Уилки (1785–1841), Дэвид Аллен (1744–1796) – шотландские живописцы.

287

Сходные наблюдения высказаны были уже в статье Дени Дидро «Энциклопедия»; см.: [Bassy 2005: 118].

288

В театре «Драматическая гимназия», открытом в 1820 году на бульваре Благой Вести, шли комедии и водевили новейшего сочинения (прежде всего Эжена Скриба), рассчитанные на образованную светскую публику; водевили на современные темы составляли и репертуар театра «Варьете» на Монмартрском бульваре. См. подробнее с. 365, примеч. 2.

289

Поэзия как живопись (лат.; Гораций. Наука поэзии, 361).

290

Монье А. Привратница / Пер. Т. Петухова // [Французы 2014: 529–544].

291

См., например, очерк Жака Рафаэля «Парижский привратник», опубликованный в восьмом томе сборника «Париж, или Книга Ста и одного» [Мильчина 2019а: 516–532].

292

Сам Монье ни в первых «Народных сценах», ни в тех, что за ними последовали, не умел строить сколько-нибудь разветвленную интригу; как бы предчувствуя эту свою неспособность, он уже в самой первой своей пьесе «мстит» остросюжетному роману, дробя его на короткие фрагменты и надолго останавливая действие на одном месте: то и дело приходящие или уходящие жильцы не дают привратнице сдвинуться с фразы про злополучную мать, погубившую собственную дочь.

293

Упомяну также гораздо более радикальный и более сомнительный тезис Алена-Мари Басси, видящего в совершенном Монье открытии литературного скетча «революцию в драматической литературе, сравнимую с той, какую „Бросок костей“ Малларме и „Письмо-Океан“ Аполлинера произвели в поэзии» [Bassy 2005: 121]. А Анна-Мари Мененже приводит свой список наследников Монье: от Лабиша и Жюля Ренара до Макса Жакоба [Meininger 1984: 36–37].

294

Родство, очевидное для всех, кто знаком не понаслышке с текстами Монье, таких как философ Владимир Соловьев, без пояснений упомянувший M. Prudhomme в статье «Прутков», написанной для энциклопедии Брокгауза и Эфрона, французский биограф А. К. Толстого Андре Лирондель [Lirondelle 1912: 78], историк литературы Д. П. Святополк-Мирский, констатировавший, что «Козьма Прутков – это что-то вроде русского Прюдома» [Мирский 2006: 356], и историк Ален Безансон, назвавший Пруткова «русским эквивалентом Жозефа Прюдома» [Besançon 1985: 85]. См. также короткие указания на схожесть двух персонажей в: [Томашевский 1960: 437; Морозов 1960: 61]. Наиболее подробно о сходстве Прюдома и Пруткова рассказано в кн.: [Heldt Monter 1972: 18–19], но и там тема отнюдь не исчерпана.

295

Фраза о колеснице на вулкане – бурлескное соединение горацианского образа государственного корабля со знаменитой фразой публициста и политического деятеля Н.‐А. де Сальванди, сказанной накануне Июльской революции 1830 года: «Мы танцуем на вулкане» [подробнее см.: Мильчина 2019а: 241].

296

Где Монье исполнил роль молодого художника, который в свою очередь исполняет, разыгрывая простодушных буржуа, сразу четыре комические роли, из которых едва ли не самая блистательная – роль Жозефа Прюдома.

297

О ее популярности см.: [Diethelm 2008: 336].

298

Такую ссылку дает, например, Жан-Клод Болонь в своем словаре литературных аллюзий [Bologne 1999: 57–58].

299

Добавлю, что вообще в многочисленных словарях цитат присутствует масса смешных и абсурдных суждений, приписываемых Жозефу Прюдому, но отсутствующих в текстах Монье; более того, поскольку «фирменная» манера Прюдома – это не только нарушение логических связей, но и высокопарная перифрастичность, вообще свойственная классической французской словесности, во множестве книг и статей вплоть до XXI века о любых высказываниях такого типа французы пишут, «как сказал бы Жозеф Прюдом», хотя с реальными фразами персонажа Монье эти высказывания зачастую не имеют ничего общего.

300

Сумма достаточно скромная: в эпоху Реставрации парижанину для того, чтобы не голодать, но при этом вести очень скромный образ жизни, требовалось около 600 франков (ливрами французы этого времени по старинке называли франки, когда вели речь не о ежедневных тратах, а о более серьезных расчетах).

301

По-французски контраст между именем и персонажем еще разительнее: гувернантка немолодого депутата носит имя Reine, то есть в дословном переводе Королева; названа она в честь святой Регины (sainte Reine), христианской мученицы III века.

302

Луи-Антуан Сент-Омер старший (1752–1810) в самом деле был мастером чистописания и автором многочисленных руководств по искусству каллиграфии; что же касается Брара (Brard), которого с легкой руки Монье поминают все бесчисленные авторы, пишущие о Жозефе Прюдоме, его существование гораздо более проблематично; в «Коммерческих альманахах» начала XIX века поминается лишь учитель Бра (Brad); см.: [Monnier 1984: 299].

303

Галстук с простым узлом, концы которого свободно падают на грудь; отличительная черта этого способа завязывать галстук – в том, что его пропускают под воротником рубашки [Code de la cravate 1828: 109–110].

304

Широкие панталоны, вошедшие в моду после вступления русской армии в Париж в 1814 году (возможно, не напрямую, а через посредство англичан, поскольку в Англии широкие панталоны к этому времени уже носили матросы).

305

Экю – старинная монета, которая в XIX веке употреблялась в качестве счетной единицы; в этом случае исходили из того, что экю равняется 3 франкам.

306

В этих двух ведрах обычно помещалось 30 литров.

307

Традиционный мотив очерков, посвященных привратникам и привратницам, – «дань», которую жильцы, желавшие сохранить с ними хорошие отношения, платили натурой: бутылкой вина из погреба, куриной ножкой с кухни или поленьями для камина.

308

В оригинале госпожа Дежарден переиначивает название романа Франсуа-Гийома Дюкре-Дюминиля (1761–1819) «Cœlina ou l’enfant du Mystère» (1798), превращая его в «enfant du Ministère». Дюкре-Дюминиль сочинял готические романы, где действие происходит на фоне то дикой, то идиллической природы; в них злодеи мучают невинных добродетельных жертв, но в конце концов справедливость торжествует и зло получает заслуженное наказание. Роман «Целина, или Дитя тайны» был одним из самых знаменитых произведений Дюкре-Дюминиля; популярности его способствовало и то, что на следующий год после его публикации другой знаменитый литератор, драматург Рене-Шарль Гильбер де Пиксерекур, поставил написанную по его мотивам одноименную мелодраму (см.: [Gaspard 2000: 127–144]). Приводимые ниже отрывочные фразы из романа – очень близкая к оригиналу стилизация.

309

Федератами называли добровольцев, поступавших в Национальную гвардию во время Великой французской революции, а также во время Ста дней. Госпожа Дежарден, конечно, так глубоко в историю не погружается, она просто, переведя спор на политические рельсы, обвиняет незваного гостя в принадлежности к революционерам.

310

Это высказываемое совершенно невпопад сочувствие Лионки бедным птичкам надолго запомнилось читателям Монье; в 1855 году Теофиль Готье упомянул его в числе «бессмертных» эпизодов «Народных сцен» [Gautier 1855: P. 2].

311

Лиард – мелкая медная монетка, ходившая с XIV по XVIII век и равнявшаяся одной четверти су, то есть 1,25 сантима; ее упоминали, когда вели речь о самой ничтожной сумме.

312

Чай Лионки был очень скоро после выхода сборника Монье спародирован в «гривуазной пьесе» Дюмерсана «Госпожа Жибу и госпожа Поше», впервые представленной в театре «Варьете» 20 февраля 1832 года. В этой пьесе есть эпизод, где овощница госпожа Жибу готовит чай, приправляя его уксусом, маслом, перцем, солью, чесноком, мукой и яйцами; этот «чай госпожи Жибу» вошел в пословицу и часто использовался при Июльской монархии журналистами, в частности для характеристики «экзотических» политических коалиций. В «Отверженных» Виктора Гюго с «чаем мамаши Жибу» Гаврош сравнивает баррикаду; однако читатели русского перевода об этом узнать не могут. Переводчик этой части К. Г. Локс передал слова Гавроша так: «Баррикада – это окрошка из всякой крошки» (ч. 4, кн. 12, гл. 4; [Гюго 1954: 7, 581]); в противном случае ему пришлось бы объяснять, что это за чай. В предыдущем переводе А. К. Виноградова (1931) Гаврош говорит: «Баррикада – это чай, у тетки Жибу», и поскольку никакого комментария нет, аллюзия остается непонятной.

313

Лоншан – местность в окрестностях Парижа, за Булонским лесом, куда с середины XVIII века парижская знать ездила на Страстной неделе, первоначально для того, чтобы слушать музыку в Лоншанском монастыре, а позже еще и для того, чтобы демонстрировать роскошные экипажи.

314

Су – мелкая монета, имевшая хождение во Франции при Старом порядке, а после введения в 1795 году франков и сантимов вышедшая из употребления; однако французы сохранили ее в качестве счетной единицы и продолжали называть медную монету в 5 сантимов 1 су. На первых таких монетах была изображена Свобода во фригийском колпаке; по всей вероятности, госпожа Дежарден вначале пыталась всучить почтальону три старые монетки XVIII века, а когда он отказался, выдала ему 3 монеты в 5 сантимов с изображением Свободы.

315

Герой этого романа никак не мог вспомнить в первую брачную ночь имени своей жены и от отчаяния, сам того не желая, ее задушил.

316

Отец Делеклюза был парижским архитектором.

317

По-французски учтивость (politesse) и политика (politique) звучат сходно, хотя этимология у них различная, и Делеклюз на протяжении всего очерка обыгрывает это сходство.

318

Я вынуждена привести эти слова в собственном переводе, потому что существующий русский перевод Р. Линцер значительно смещает акценты; здесь Ларавиньеру приписан «неизменный беспредельный героизм» [Санд 1960: 341] – очевидно, потому, что в 1960 году в Советском Союзе республиканец не мог быть ни «неисправимым», ни тем более «диким».

319

Это можно сравнить с российской ситуацией, описанной Ю. М. Лотманом в статье «Декабрист в повседневной жизни»: то, что сами декабристы определяли как речевое поведение «спартанское» или «римское», со стороны казалось «подчеркнутой несветскостью и бестактностью» [Лотман 2001: 335].

320

С. Н. Зенкин предпочитает другой перевод этого неологизма и передает выражение «les Jeunes France» как «младофранки» [см.: Готье 2022].

321

В комедии Мольера «Дон Жуан» (д. 4, сц. 3) Дон Жуан осыпает своего поставщика г-на Диманша, которому задолжал очень много денег, комплиментами и любезностями и выпроваживает его, так ничего и не заплатив.

322

Речь идет о процессе создания новой, имперской знати при Наполеоне; в это время были учреждены придворные должности, восстановлены наследственные титулы, а при дворе все занялись разысканиями относительно версальского этикета в царствование Людовика XIV.

323

Мне не удалось найти других упоминаний этого обычая; по всей вероятности, Делеклюз, сам при дворе не бывавший, придал столь утрированную форму тому в самом деле чрезвычайно сложному придворному ритуалу обращения со шляпой при совершении реверанса, который описан в специальных руководствах; см., например: [Encyclopédie 1786: 422].

324

Карманьолой еще до Революции 1789 года называлась короткая куртка, которую носили люди из простонародья; после того как в 1792 году, после низложения во Франции королевской власти, была сочинена песня «Карманьола», полная нападок на Людовика XVI и Марию-Антуанетту, куртки-карманьолы стали таким же атрибутом революционеров, как и длинные штаны санкюлотов (противопоставленные кюлотам – коротким штанам аристократов).

325

«Страшный суд над королями» – пьеса, жанр которой ее автор, атеист и революционер Сильвен Марешаль, обозначил как «пророчество в одном акте», – была сыграна в парижском театре Республики в октябре 1793 года, сразу после казни королевы Марии-Антуанетты. В ней «благородные санкюлоты» всех европейских стран приговаривают своих монархов к пожизненной ссылке на необитаемый остров и исполняют этот приговор.

326

Героиня этого водевиля Ж.‐Н. Буйи и Ж. Пена, разбогатевшая савоярка, прежде зарабатывавшая игрой на виоле, влюбляется в бедного художника Эдуарда и готова поделиться с ним частью своего состояния; между тем под видом бедного художника (а не обойщика, как пишет Делеклюз) за Фаншон ухаживает богатый и знатный полковник Франкарвиль; их финальное соединение призвано символизировать примирение разных сословий. Фаншон, как и другой персонаж пьесы, аббат Латеньян, имели реальных прототипов. Прозвище «Фаншон, мастерица играть на виоле» носила Франсуаза Шемен (1737–1780), дочь савояров, выступавших на парижских улицах, и сама музыкантша, а аббат Латеньян (1697–1779) был известен как сочинитель галантных песенок и любитель спиртного.

327

Репертуар театра «Драматическая гимназия», открытого в 1820 году на бульваре Благой Вести (первоначально – для студентов Королевской школы музыки и декламации), представлял собой «золотую середину» между высоким классическим репертуаром «Комеди Франсез» и водевилями для простонародья, шедшими в маленьких театрах на бульваре Тампля. Здесь шли комедии и водевили новейшего сочинения (прежде всего Эжена Скриба), рассчитанные на образованную светскую публику, которая тем более ценила этот театр, что ему покровительствовала герцогиня Беррийская, невестка короля Карла Х, благодаря чему театр с сентября 1824 года официально назывался Театром Ее Королевского Высочества.

328

Курить посередине гостиной было в высшей степени неучтиво по отношению к дамам; если в XVIII веке в «хорошем обществе» табак вообще не курили, а нюхали, то в XIX веке мужчины после обеда удалялись для курения в специально отведенную для этого комнату; курить им было позволено в специальных мужских заведениях: клубах и кабачках (estaminets) и в некоторых кафе, где это происходило в присутствии дам, которые, впрочем, вовсе не всегда были этим довольны. Кроме того, в Париже в 1830‐е годы было разрешено курить на улицах, что вызывало удивление иностранцев (П. А. Вяземский в письме к родным от 3 сентября 1838 года специально подчеркивает «замечательную вольность здешней конституционной жизни»: «кури где хочешь» [Вяземский 1937: 128]) и неприятие французских дам, о чем свидетельствует иронический пассаж Дельфины де Жирарден о губительном воздействии, которое оказывали на парижскую атмосферу «те две сотни курильщиков, что прогуливаются по бульвару Итальянцев»: «Сигарный дух в этом элегантном квартале так силен, что самые пьянящие ароматы здесь немедленно обращаются в запах табака. Молодая женщина полагает, что держит в руках букет роз… она заблуждается: не пройдет и минуты, как она убедится, что ее тонкие пальцы сжимают коробку сигар. <…> Ее прекрасные кудри, кружевной капот, легкий шарф и переливающаяся тысячью цветов шаль – все это в одно мгновение пропитывается прелестным ароматом казармы» [Жирарден 2009: 264]. Республиканские убеждения и пристрастие к табаку в самом деле часто сочетались; ср., например, нарисованный историком республиканизма портрет лидера республиканской молодежи начала 1830‐х годов Годфруа Кавеньяка, который «с сигарой во рту, неизменно в облаке дыма, отпускал порой отрывистым тоном реплики живые и резкие» [Weill 1899: 336].

329

Под мариводажем (от фамилии прозаика и драматурга Пьера Карле де Шамблена де Мариво, 1688–1763) подразумевался изощренный анализ чувств, а порой – излишняя манерность в описаниях; именно в этом – негативном – смысле употребляет этот термин Делеклюз.

330

В эти два дня манифестация в связи с похоронами республиканца генерала Ламарка переросла в народное восстание, которое было жестоко подавлено властями; в течение месяца после этого Париж находился на военном положении.

331

Делеклюз посвятил другой очерк, написанный им для «Книги Ста и одного» и напечатанный в пятом томе, тому, что он назвал «варварством нашего времени»; в первую очередь он называет варварством заботу о полезном в ущерб прекрасному, но к варварству причисляет также и забвение классического искусства. Увлечение средневековым искусством в самом деле было одним из основных компонентов романтической культуры во Франции, однако причиной интереса к нему была, конечно, не скука, а желание расширить узкие рамки того, что считалось достойным изображения, пополнить репертуар тем и образов. Впрочем, скука, которую навевали некоторые поэмы и трагедии «классиков» начала XIX века, пожалуй, тоже играла немаловажную роль.

332

В очерке «Бородачи сегодня и в 1800 году», напечатанном в седьмом томе «Книги Ста и одного», Делеклюз истолковывает бороду, которую отрастили себе некоторые молодые люди, как следствие их увлечения Средними веками и как знак их претензий на завоевание славы – претензий скорее всего необоснованных. В самом деле, на фоне бритого большинства бородачи в начале 1830‐х годов резко выделялись; борода указывала в политике на либеральные взгляды, в литературе – на романтические и даже ультраромантические пристрастия; см. подробнее: [Мильчина 2021а: 105–117]. Впрочем, над этой повышенной семантизацией бороды насмехались уже самые проницательные и здравомыслящие из представителей романтического поколения; см., например рассказ Теофиля Готье «Даниэль Жовар», где уже само намерение отрастить бороду знаменует переход заглавного героя из стана бритых законопослушных мещан в отряд смелых новаторов.

333

В басне Лафонтена «Волк, одевшийся пастухом» (Басни, III, 3) волк надел человеческий наряд и стал практически неотличим от пастуха, но его выдал голос.

334

Маркизом во французских комедиях XVII века называли персонажа знатного, но смешного, а в XVIII веке – юношей напыщенных и самодовольных без всяких на то оснований. Делеклюз парадоксальным образом объединяет в один ряд фигуры самой разной политической ориентации: революционеров-«санкюлотов» эпохи Террора и аристократов-«мюскаденов» – щеголей периода, пришедшего на смену Террору, придворных Наполеона и республиканцев эпохи Реставрации. Самая загадочная из этих групп – «пуритане эпохи Реставрации»; выше Делеклюз упоминал республиканское пуританство, но здесь речь идет не о республиканцах, а о каких-то иных молодых людях, поскольку республиканцы названы следом. Скорее всего, под пуританами в этом случае Делеклюз подразумевает молодых литераторов и философов из круга основанной в 1824 году газеты «Земной шар» (Globe); во всяком случае, сходным образом этих до педантизма серьезных юношей именовал завсегдатай салона Делеклюза Анри Бейль, прославившийся под именем Стендаля [Baschet 1942: 152]. Многие авторы, печатавшиеся в «Земном шаре», регулярно бывали на делеклюзовском «чердаке», однако во второй половине 1820‐х годов они стали более охотно собираться в салоне главного редактора журнала Поля Дюбуа, и эти понедельничные собрания оттеснили воскресные собрания на «чердаке» на второй план, отсюда скептическая интонация Делеклюза. Само слово «пуритане», возможно актуализировалось в языке Делеклюза и Стендаля благодаря роману Вальтера Скотта «Шотландские пуритане» (1816, франц. пер. 1817; в рус. пер. «Пуритане»); сердечно благодарю за эту гипотезу С. Н. Зенкина.

335

Весь этот пассаж есть не что иное, как полемика с другим очерком, опубликованным в «Книге Ста и одного» (в ее седьмом томе), – «Парижским мальчишкой» Гюстава д’Утрепона. В этом очерке, как я показала в другом месте [Мильчина 2019а: 495–498], был предложен первый набросок того типа, который тридцатью годами позже вывел Виктор Гюго в романе «Отверженные». Парижский мальчишка описан Утрепоном по преимуществу с восхищением, кончается же его очерк прямой угрозой: если министры нового, июльского правительства предадут народ так же, как их предшественники, парижский мальчишка возьмет отцовское ружье и не промахнется. Впрочем, на протяжении всего очерка автор восхваляет парижского мальчишку прежде всего за презрение к тем условностям, которым обязаны следовать дети аристократов и буржуа. Парижский мальчишка – нарушитель спокойствия, и этим он раздражает уравновешенного Делеклюза.

336

Кроме того, изданию предпослано семидесятистраничное «Вступление», которое, впрочем, наполнено рассуждениями столь абстрактными, что Ж.‐Ф. Тарн, переиздавший книгу об Испании в 1991 году, счел за лучшее отнести его в конец тома, в «Приложение». Что же касается первого письма, оно адресовано Каролине Анне Боулз (1786–1854) – английской поэтессе, с 1839 года жене поэта Роберта Саути. Мисс Боулз была с юности дружна со спутником жизни Кюстина, англичанином Эдвардом Сент-Барбом, или, как его стали называть во Франции, Эдуардом де Сент-Барбом (1794–1858), который познакомился с Кюстином в 1821 году (см.: [Tarn 1985: 233, 453]) и оставался рядом с ним в течение трех десятков лет, до самой смерти писателя. Мисс Боулз посвящена в книге Кюстина об Испании почти половина писем (26 из 59). О кюстиновской «поэтике путешествий» в контексте европейской традиции путевых заметок см.: [Guyot 2015].

337

Сравнение путевых заметок с переводами и констатация их неточности – постоянно повторяющийся мотив у Кюстина; ср. в письме двадцатом: «Мучения искренних путешественников – ощущать, что слова никогда не становятся точным переводом увиденного» (2, 55). Вероятно, в этой констатации можно уловить полемику с Ламартином, адресатом письма шестнадцатого книги об Испании, который в своем «Путешествии на Восток» (1835) писал: «Из всех книг самые сложные, на мой взгляд, это переводы. А ведь описывать путешествие – значит переводить глазу, мысли и душе читателя места и цвета, впечатления и чувства, которыми природа или творения человеческие одаряют путешественника» [Lamartine 1835: 123].

338

Прошу читателя ни на минуту не забывать, что это письмо, как и все прочие, было написано в 1831 году. – Примеч. автора.

339

Утверждение, вызывавшее позднее резкий протест испанцев; см.: [Aymes 2003: 280].

340

С некоторыми из таких изгнанников Кюстин дружески общался во Франции; так, в предисловии к своей книге он рассказывает о продолжительных беседах, которые уже по возвращении из Испании вел с Салустиано Олосагой, впоследствии, после смерти Фердинанд VII, губернатором Мадрида и, позже, министром иностранных дел, а в пору общения с Кюстином политическим эмигрантом, которому чудом удалось бежать из мадридской тюрьмы и благодаря этому спастись от грозившего ему повешения (1, 76–78).

341

Первые критики Кюстина оценивали противоречивость его путевых заметок иначе; Жюль Жанен (между прочим, адресат двух писем «Испании») писал в рецензии: «Исключите из книги предисловие и политические теории, противоречащие фактам, свидетелем которых был автор, и вы получите одно из самых замечательных описаний путешествия, какие только существуют на свете» (Journal des Débats, 6 mars 1838).

342

Софи Гэ и ее дочь Дельфину де Жирарден, автора светской хроники в газете «Пресса», Кюстин в России обсуждал с великой княгиней Еленой Павловной [Кюстин 2020: 217].

343

См. также: [Galant 2018]. Об огромной французской традиции изображения Испании можно судить по антологии: [Bennassar 1998].

344

Остальные сочинения герцогини, посвященные Испании: двухтомные «Сцены из испанской жизни» и двухтомные же «Воспоминания о посольстве и пребывании в Испании и Португалии с 1808 по 1811 год», – и вышли уже после 1835 года: первые в 1836 году, а вторые в 1837‐м.

345

Свидетельство тесных контактов герцогини и Кюстина в 1835 году находится среди прочего в новелле «Севильский бандит», где дана сочувственная ссылка на пессимистическое видение Кюстином социальной реальности; хотя конкретный текст и не назван, по всей вероятности имеется в виду роман Кюстина «Мир как он есть», объявленный в Bibliographie de la France 17 января 1835 года, тогда как «Современные истории», в которые вошел «Севильский бандит», объявлены четырьмя месяцами позже, 4 апреля того же года.

346

Другие многочисленные параллели двух книг об Испании, свидетельствующие о том, что Готье при сочинении своих путевых заметок помнил «Испанию» предшественника, приведены в книге: [Tarn 1985: 466–468].

347

См. указание на эти параллельные места в примечаниях к тексту Кюстина. Название исторической области Испании, которую описывает Кюстин, транскрибируется и как Андалусия, и как Андалузия. У Боткина и в первом издании 1857 года, и в современном переиздании фигурируют Андалузия и андалузки, поэтому, чтобы мой перевод не расходился с цитатами из «Писем об Испании», я тоже пишу Андалузия и андалузки.

348

Ср. у Боткина: «Если о породе женщин можно судить по рукам, ногам и носу, то, без всякого сомнения, порода андалузок самая совершеннейшая в Европе» [Боткин 1976: 90]. Сопоставление испанских женщин с дикими животными – один из повторяющихся мотивов в сочинениях французских авторов об Испании (см.: [Hoffmann 1961: 134–135]). С другой стороны, сравнения хорошеньких женщин с породистыми лошадьми были распространены во французской литературе 1830‐х годов, прежде всего у Бальзака; см. сводку примеров в: [Мильчина 2021а: 105–107]. Однако, поскольку Боткин рассуждает о породе применительно к андалузкам, рассуждение его восходит, скорее всего, не к Бальзаку, а к Кюстину.

349

вечеринки (исп.).

350

Суждение, восходящее, по всей вероятности, к сходному диагнозу в повести Шатобриана «История последнего из Абенсераджей» (1809–1810; изд. 1826): «Герцог Санта Фэ принял Абенсераджа с испанской учтивостью, величавой и вместе с тем простодушной. У испанцев не бывает того раболепного вида, тех оборотов речи, которые свидетельствуют о низких мыслях и грязной душе. Вельможа и крестьянин одинаково разговаривают, одинаково кланяются и приветствуют, у них одинаковые пристрастия и обычаи» (пер. Э. Л. Линецкой). Кюстин знал Шатобриана с детства (в 1803–1806 годах у великого писателя был роман с матерью Астольфа, Дельфиной де Кюстин) и всегда видел в нем самого важного для себя автора, хотя неоднократно признавался на страницах своих книг в желании избавиться от его влияния.

351

Ср. у Боткина: «Но что особенно замечательно – это непринужденность, проникнутая здесь самой изящною вежливостью; это не заученная, не условная вежливость, принадлежащая в Европе одному только хорошему воспитанию, а, так сказать, врожденная; вежливость и деликатность чувства, а не одних внешних форм, как у нас, и которая здесь равно принадлежит и гранду, и простолюдину» [Боткин 1976: 88].

352

Мысль, столь важная для Кюстина, что, начиная со второго издания, которое появилось в том же 1838 году и было, по предположению Ж.‐Ф. Тарна, не столько новым изданием, сколько просто допечаткой тиража, поскольку отличалось от первого только качеством бумаги, он поставил эпиграфом ко всей книге слова Алексиса де Токвиля: «Я не собирался превозносить ту или иную форму государственного правления, ибо принадлежу к числу людей, считающих, что законы никогда не бывают абсолютно совершенными» [Токвиль 1992: 34, пер. В. Т. Олейника, с изменениями]. Такое обращение к Токвилю тем более значительно, что Кюстин вовсе не был единомышленником автора «Демократии в Америке»; в постскриптуме к письму 31‐му, датированном 20 июня 1836 года, он полемизирует с его утверждением, что человечество неотвратимо движется к абсолютной демократии.

353

Мысль, восходящая, возможно, к «Гению христианства» Шатобриана (ч. 2, кн. 5, гл. 3): «В шатре Авраама <…> патриарх выходит навстречу гостю, приветствует его <…> Страннику омывают ноги; он садится на землю и в молчании вкушает пищу – дар гостеприимства. Его ни о чем не просят, ни о чем не спрашивают» [Шатобриан 1982: 174].

354

С 1814 года главным законом Франции была Конституциионная хартия, дарованная французам королем Людовиком XVIII; в 1830 году после Июльской революции была принята ее новая редакция. Кюстин, убежденный роялист и легитимист, относился к этому документу в обеих редакциях скептически и упрекал конституционный строй в лицемерии.

355

Восхищение Кюстина испанскими формами общения между людьми выливалось иногда в формулировки весьма экстравагантные; в письме 35‐м он с восторгом отмечает, что за время своего пребывания в Испании он не слышал ни ссор, ни ругани: «Все происходит благородно, мягко, тихо и в кабаке, и в салоне. Если кто-то на кого-то в обиде, он убивает обидчика, но не оскорбляет его» (3, 68).

356

Площадью Людовика XV называлась до 1792 года и в эпоху Реставрации (1814–1830) та площадь, которую мы знаем как площадь Согласия; с начала 1830‐х годов на этой площади шли работы по ее благоустройству, которые, впрочем, еще не завершились не только в 1832‐м, но и в 1838 году.

357

Писано шесть лет назад. – Примеч. автора.

358

Ср. у Боткина: «Я думаю, щегольство маленькой ножкой заставляет севильянок даже переносить страдания: они носят такие башмаки, в которых нет возможности поместиться никакой ноге в мире; кроме того, их башмаки едва охватывают пальцы ноги» (Боткин 1976: 90).

359

В Испании полы укрывают только соломенными циновками. – Примеч. автора.

360

Ср. у Боткина: «Здесь женщины ничего не читают; и это отсутствие всякой начитанности придает андалузкам особенную оригинальность; их не коснулись книжность, вычитанные чувства, идеальные фантазии, претензии на образованность. Ведь остроумное невежество лучше книжного ума» [Боткин 1976: 91].

361

В романе С. Ричардсона «Кларисса» (1748) госпожа Сен-Клер – хозяйка дома терпимости.

362

Восхищение испанскими национальными костюмами и сетования по поводу их исчезновения из обихода испанцев – постоянный мотив книги Кюстина: «Чем менее цивилизован народ, тем большее внимание уделяет он украшению своего облика. В самые богатые одежды облачаются племена наполовину варварские. Костюм испанских крестьян подтверждает эту мысль. Они мало продвинулись по пути цивилизации, но их манера одеваться нравится мне куда больше нашей. <…> Вы можете сказать, что мне следовало адресовать мое письмо портному, коль скоро я говорю в нем только про наряды <…> но ведь костюм – первый из предметов, удивляющих и забавляющих путешественников. <…> Когда прогуливаешься среди народа, столь непохожего на другие, можно грустить, но нельзя скучать. <…> Не будем сетовать на необходимость описывать разные костюмы: скоро в Европе, а быть может, и в целом мире не останется путешественника, перед которым стояла бы подобная задача. Люди, словно сговорившись, одеваются везде одинаково, как если бы старинное разнообразие не было куда более законным, чем современная монотонность» (1, 192, 193). Сходные сожаления по поводу отступления национального испанского наряда под натиском европейских костюмов сделались впоследствии общим местом; об этом писали (уже после Кюстина) и Т. Готье (1843), и А. Дюма (1847); см.: [Ghanem Azar 2009: 686–687].

363

Имеется в виду кампания 1823 года, когда французский экспедиционный корпус под командованием герцога Ангулемского был направлен в Испанию для поддержки короля Фердинанда VII в его борьбе с революционными силами.

364

красавец, щеголь (исп.).

365

Мысль о том, что приезд в Испанию дает возможность путешествовать не только в пространстве, но и во времени, – постоянный мотив французов, дававших отчет о своем пребывании в этой стране; многие опускались в глубь времен даже сильнее, чем Кюстин, и говорили о погружении в Средневековье [см.: Hoffmann 1961: 87–88].

366

Эдуард де Сент-Барб и многолетний слуга Кюстина Антонио Ботти.

367

Вероятно, имеются в виду «блюдолизы» (фр. pique-assiette).

368

Персонаж комедий Бомарше «Севильский цирюльник» и «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

369

Дом в вашем распоряжении… Я к вашим услугам (искаж. исп.; правильно: La casa es de usted. Yo estoy a su disposicion).

370

Английский консул в Севилье.

371

cевильская щеголиха (исп.).

Content

Вера Мильчина
«С французской книжкою в руках…». Статьи об истории литературы и практике перевода

ОТ АВТОРА

1. История литературы

КУЛЬТУРА ПРИМЕЧАНИЙ КНЯЗЬ ПЕТР ИВАНОВИЧ ШАЛИКОВ ПЕРЕВОДИТ ВИКОНТА ФРАНСУА-РЕНЕ ДЕ ШАТОБРИАНА

«КОДЕКС ЛИТЕРАТОРА И ЖУРНАЛИСТА» (1829) – МАНИФЕСТ «ПРОМЫШЛЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ»

УДАЧНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ НЕУДАЧНОГО СВАТОВСТВА Н. И. ТУРГЕНЕВ В АНГЛИИ (1829–1830)

ДНЕВНИК АЛЕКСАНДРА ТУРГЕНЕВА И «ФИЛОСОФИЧЕСКОЕ ПИСЬМО» ЧААДАЕВА ХРОНИКА МОСКОВСКОГО БЫТА (ПО АРХИВНЫМ МАТЕРИАЛАМ)

ОПЯТЬ О ПРАВОСУДИИ И МИЛОСТИ ЕЩЕ ОДИН ВОЗМОЖНЫЙ ИСТОЧНИК ФИНАЛА «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»

«В НАШИ ДНИ БОЛЬШИНСТВО УТОК ВЫВОЗИТСЯ ИЗ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ» ОБ ОДНОЙ ГАЗЕТНОЙ НОВОСТИ 1844 ГОДА

1817 ГОД: ПАРИЖСКАЯ ПОВСЕДНЕВНОСТЬ В ВОДЕВИЛЕ И В РОМАНЕ

ВОЙНА КАРАНДАША С ПЕРОМ (СЛОВО И ИЗОБРАЖЕНИЕ В КНИГЕ ГРАНВИЛЯ «ИНОЙ МИР»)

«ЛОРЕТКИ» ГАВАРНИ: НОВЫЙ ЖАНР?

2. История перевода

ГОВЯДИНА ИЛИ СУПРУГА БЫКА, ЦВЕТ НОВОРОЖДЕННОГО МЛАДЕНЦА ИЛИ ЦВЕТ НОВОПРИБЫВШИХ ОСОБ? О НЕКОТОРЫХ НЕТОЧНОСТЯХ В КАНОНИЧЕСКИХ ПЕРЕВОДАХ ФРАНЦУЗСКИХ РОМАНОВ XVIII–XIX ВЕКОВ

«ИНТЕРЕСНАЯ ЭМИЛИЯ ЛЕЖАЛА НА СВОЕЙ ПОСТЕЛЕ…» ЗАМЕТКИ ПЕРЕВОДЧИКА О ТЕМПОРАЛЬНОЙ СТИЛИЗАЦИИ, ГАЛЛИЦИЗМАХ И СЛОВЕ «ИНТЕРЕСНЫЙ»

ДЕКАДАНС ИЛИ УПАДОК? О ПЕРЕВОДЕ ОДНОГО ФРАНЦУЗСКОГО СЛОВА

3. Практика перевода

ПЬЕСА О ЧТЕНИИ РОМАНА В ПОДАРОК ИССЛЕДОВАТЕЛЮ ПЬЕС (АНРИ МОНЬЕ. «РОМАН В ПРИВРАТНИЦКОЙ»)

ЭТЬЕНН ДЕЛЕКЛЮЗ В ПОИСКАХ РАВНОВЕСИЯ «СЫНЫ ВЕКА» ГЛАЗАМИ ХЛАДНОКРОВНОГО НАБЛЮДАТЕЛЯ (ОЧЕРК «ОБ УЧТИВОСТИ В 1832 ГОДУ»)

О ПОЭТИКЕ ПУТЕШЕСТВИЙ И СЕВИЛЬЕ В 1831 ГОДУ «ИСПАНИЯ ПРИ ФЕРДИНАНДЕ VII» АСТОЛЬФА ДЕ КЮСТИНА

СПИСОК ЦИТИРУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

СПИСОК ПЕРВЫХ ПУБЛИКАЦИЙ

Примечания