Разведывательная деятельность офицеров российского Генерального штаба на восточных окраинах империи во второй половине XIX века (по воспоминаниям генерала Л. К. Артамонова). Автобиографическое исследование

Автор-составитель С.Э. Зверев

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор Е.А. Окладникова

(РГПУ им. А. И. Герцена)

доктор социологических наук, профессор Ю.В. Верминенко

(РГПУ им. А. И. Герцена)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© С. Э. Зверев, составление, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Биографическая справка

Родился 25 февраля 1859 г.; происходил из дворян Херсонской губернии; православный. Образование получил во Владимирской военной гимназии в Киеве (1870–1876); на военную службу поступил 1 сентября 1876 г.

Прохождение службы и повышение в чинах: в 1876 г. за недостатком вакансий в Михайловском артиллерийском училище в 1876 г. поступил во 2-е Константиновское военное училище; 9 августа 1878 г. переведен в старший класс Михайловского артиллерийского училища; 8 августа 1879 г. выпущен в 20-ю артиллерийскую бригаду; 9 августа 1879 г. – подпоручик; 20 декабря 1879 г. – поручик.

Принял участие в Ахалтекинской экспедиции (1880–1881), в осаде и штурме крепости Геок-Тепе.

Действительный член Императорского Русского географического общества (ИРГО) с 3 ноября 1882 г.

Не прошел по конкурсу в Михайловскую артиллерийскую академию[1]; с апреля 1882 г. по октябрь 1883 г. учился в Николаевской инженерной академии (окончил по 2-му разряду).

По окончании академии принимал участие в формировании 11-го саперного батальона; с 20 мая 1884 г. по 30 июля 1885 г. командовал 4-й ротой 12-го саперного батальона 5-й саперной бригады в Одесском военном округе; 16 августа 1884 г. – штабс-капитан.

АРТАМОНОВ

Леонид Константинович (1859–1932)

С сентября 1885 г. по март 1888 г. учился в НАГШ (окончил по 1-му разряду); выпущен в Кавказский военный округ, в 1890 г. – в Закаспийской области; 31 марта 1888 г. – капитан.

С 26 ноября 1888 г. по 22 июня 1889 г. – старший адъютант штаба 1-й Кавказской казачьей дивизии; с 22 июня 1889 г. по 26 мая 1890 г. – обер-офицер для поручений при штабе Кавказского военного округа; с 26 мая 1890 г. по 30 августа 1892 г. – обер-офицер для поручений при штабе войск Закаспийской области; 30 августа 1892 г. – подполковник.

С 30 августа 1892 г. по 30 января 1893 г. – старший адъютант штаба Приамурского военного округа; с 30 января 1893 г. по 17 июня 1895 г. – штаб-офицер для поручений при штабе войск Закаспийской области; с 17 июня 1895 г. по 15 ноября 1897 г. – штаб-офицер управления 2-й Закаспийской стрелковой бригады; 24 марта 1896 г – полковник, за отличие.

Неоднократно совершал поездки с разведывательными целями по приграничным областям Турции (1888 г.), Персии (1889,1891), Афганистану (1893).

Цензовое командование батальоном отбывал в лейб-гвардии Московском полку с 18 мая по 27 августа 1899 г. С 15 ноября 1897 г. по 7 февраля 1900 г. состоял в распоряжении начальника Главного штаба.

В 1897 г. назначен начальником конвоя русской миссии в Абиссинии; как военный советник и представитель негуса Менелика II совершил в 1898 г. военную экспедицию к р. Белому Нилу с правительственными войсками Эфиопии.

В 1899–1901 гг. участвовал в подавлении восстания ихэтуаней в Китае.

В 1900 г. – начальник штаба Южно-Маньчжурского отряда.

За боевое отличие 14 сентября 1901 г. пожалован в генерал-майоры.

С 7 февраля 1901 г. по 30 октября 1903 г. – командир 2-й бригады 31-й пехотной дивизии; с 30 октября 1903 г. по 22 февраля 1904 г. – начальник 8-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады, 54-й пехотной дивизии.

Участник Русско-японской войны. С 22 февраля по 17 октября 1904 г. – командующий 8-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией; с 17 октября 1904 г. по 4 июля 1904 г. – командующий 54-й пехотной дивизией. В январегдоб г. – временно командующий 8-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией, исполняющий должность коменданта крепости Владивосток.

С 4 июля по 7 июля 1906 г. был прикомандирован к ГлШ; с 7 июля 1906 г. по 14 декабря 1908 г. – начальник 22-й пехотной дивизии; 22 апреля 1907 г. – генерал-лейтенант.

С 14 декабря 1908 г. по 31 декабря 1910 г. – главный начальник Кронштадта; с 31 декабря 1910 г. по 5 марта 1911 г. – комендант Кронштадтской крепости и главный руководитель оборонительных работ в Кронштадте.

С 5 марта по 17 марта 1911 г. – командир 16-го армейского корпуса; с 17 марта 1911 г. – командир 1-го армейского корпуса; 14 марта 1913 г. – генерал от инфантерии.

Участник Первой мировой войны. Во время похода в Восточную Пруссию за неудачное руководство войсками корпуса в боях с 13–14 августа 1914 г. распоряжением командующего 2-й армией был отстранен от должности.

С 18 августа 1914 г. состоял в резерве чинов при штабе Минского военного округа. Назначен комендантом крепости Перемышль в Галиции. С марта 1916 г. – в резерве чинов Минского военного округа, откомандирован в распоряжение главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта.

С 9 апреля по 10 июля 1916 г. – в резерве при штабе Петроградского военного округа; с 29 января по 12 апреля 1917 г. – командующий 18-й Сибирской стрелковой дивизией; с 19 апреля 1917 г. состоял в резерве при штабе Двинского военного округа; 12 мая 1917 г. уволен с военной службы с мундиром и пенсией.

В 1917 г. делегат Всероссийского съезда духовенства и мирян, работал в V и IX отделах Предсоборного совета, член Поместного Собора Православной Российской Церкви, товарищ председателя Хозяйственно-распорядительного совещания при Соборном Совете, I, II, V, VI, X, XI, XV, XVI, XX, XXI, XXIII отделов и Комиссии о мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни.

В 1918 г. жил в Москве; участник разработки и проведения Всероссийской промышленной и профессиональной переписи, помощник заведующего отделом по технической части; с 1919 г. заведующий секцией транспортной статистики в статистическом отделе Моссовета; с 1920 г. заведующий хозяйственной частью и секретарь Совета Статистических курсов Центрального статистического управления; с 1921 г. помощник начальника Строительного отдела в Московском комитете государственных сооружений; с 1922 г. сотрудник Московского военно-инженерного управления; с 1923 г. заведующий группой по разработке промышленной переписи; с 1926 г. инженер-консультант по жилищно-земельной и демографической переписи в Московском статистическом отделе.

С 1927 г. жил в Новгороде, был действительным членом Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока и президиума его территориального отдела, в 1928–1930 гг. – персональный пенсионер республиканского значения.

В 1930 г. переехал в Ленинград. Скончался 1 января 1932 г. Погребен на Волковском кладбище.

Труды: «Маршруты по Малой Азии в Эрзерумском вилайете в 1888 году. Часть I и II» (1888); «Персия, как наш противник в Закавказье. Сообщения, произнесенные в собрании офицеров Генерального штаба Кавказского военного округа» (1889); «Северный Азербайджан, военно-географический очерк» (1890); «Поездка в Персию. Астрабад-Шахрудский район и Северный Хоросан» (1894); «По Афганистану, Гератская провинция (Гератский театр. Опыт военно-статистического исследования)» (1895); «Русские в Абиссинии. Сообщение действительного члена Общества, бывшего в составе Русской миссии в Абиссинии, Л.К. Артамонова. Краткий конспект» (1899); «Метеорологические наблюдения, произведенные полковником Генерального штаба Л.К. Артамоновым в 1897–1899 гг. во время экспедиции к Белому Нилу (с приложением продольного профиля всего пройденного пути)». (1901); «В губины Азии (Путешественник Петр Козлов, его труды и новейшие открытия)»[2] (1925); «Через Эфиопию к берегам Белого Нила» (1979).

Награды: орден Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом (1881); орден Св. Анны 4-й степени (1881); орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом (1882); орден Св. Владимира 3-й степени (1899); орден Св. Владимира 4-й степени (1890); орден Св. Станислава 2-й степени (1893); Золотое оружие (1901); орден Св. Станислава 1-й степени с мечами (1904); орден Св. Анны 1-й степени с мечами (1905); орден Св. Владимира 2-й степени (1909); орден Белого орла (1913); орден Св. Александра Невского (1916); персидский орден Льва и Солнца 3-й степени (1891); бухарский орден Восходящей звезды 2-й степени (1893); офицерский крест французского ордена Почетного легиона (1897); персидский орден Льва и Солнца 2-й степени (1897); большой крест французского ордена Нишан-эль-Ануар (1900); абиссинский орден Эфиопской Звезды 2-й степени (1900).

От автора

Геополитическое противостояние Российской и Британской империй в Средней и Центральной Азии, получившее название «Большой игры», особенно обострилось во второй половине XIX в. Велась «Игра», как правило, руками дипломатов, стремившихся, искусно манипулируя правителями и правительствами азиатских государств, которых в то время на карте было неизмеримо больше, чем сегодня, добиться преференций и льгот своей державе, приобрести союзников, чтобы «застолбить место» стратегического предполья и обеспечить безопасность приграничных районов собственных империй в случае перерастания противоборства в открытую войну. Деятельную помощь дипломатам оказывали военные топогеодезисты и географы, путешественники, снаряжавшиеся научными обществами, в частности, Императорским Русским географическим обществом, и офицеры службы Генерального штаба. Впрочем, разграничение обязанностей между дипломатами и военными разведчиками нередко было весьма условное: посты консулов занимали офицеры Генерального штаба, а последние попутно, для прикрытия весьма активно исполняли обязанности консульских работников.

Воспоминания Л.К. Артамонова, с одной стороны, представляют собой прекрасную иллюстрацию того, чем занимались офицеры штабов приграничных округов, с другой, – изобилуют интересными эпизодами «Большой игры», в которой, по счастью, без военного противоборства перехлестнулись интересы двух величайших мировых империй.

Итак, какова же была жизнь и служба увешанных аксельбантами «фазанов»-генштабистов, взиравших на строевых офицеров, по распространенному досужему мнению, как чуть ли не на существ низшего порядка. Наверно, встречались среди офицеров Генерального штаба и такие, что признает и сам Л.К. Артамонов. Но в целом, его воспоминания рисуют картину тяжелого, можно сказать, каторжного труда «рабочих лошадок» российского Генерального штаба, несших службу в многочисленных войсковых частях и соединениях, расположенных по окраинам империи.

Помимо чисто штабной, тем не менее, многотрудной, срочной и ответственной работы, которой были завалены при нашей любви ко всяким «входяще-исходящим» бумагам эти скромные трудяги, они активно привлекались и к разведывательной – легальной или полулегальной, а то и вовсе нелегальной – деятельности. Тут офицеры Генерального штаба выступали своего рода связующим звеном между дипломатическими работниками российских консульств, расположенных в странах, граничащих с империей, и командованием военных округов, заинтересованных в сборе специаллизированной информации военно-географического и военно-статистического характера, доступной только наметанному взгляду военного.

И приходилось этим последним невылазно, на протяжении от нескольких месяцев до полугода, в сопровождении, порой, более чем сомнительных спутников, колесить по неторенным тропам в жару и холод, грязь, дождь и снег, подвергаясь опасности нападения бандитских шаек, которыми в то время изобиловало восточное наше пограничье. Мир во второй половине XIX в. был значительно менее обжит, освоен и цивилизован; природа поэтому также вполне могла преподносить сюрпризы, которые представляли не меньшую угрозу, чем пуля или кинжал разбойника и контрадбандиста.

На этом пути капитана Аартамонова поддерживала только молитва Богу и вера в авторитет и «обаяние имени» его великой родины, ее «Ак-Падишаха», незримо стоящего за его серебряными эполетами. «Слава Богу за все!» – рефреном повторяется в «Моей автобиографии» после каждого благополучно пройденного испытания и успешно выполненного задания. Что это, может быть, пережиток прошлого, как еще недавно полагали строители светлого будущего в отдельно взятой стране? Не думаю – ведь эти слова приндлежат образованнейшему человеку, за плечами которого были 2 военных училища и 2 академии. Вера в Бога, неизменная уверенность в Его помощи, как и собственных, питаемых Им силах, двигала капитаном Артамоновым в неприятнейших и небезопасных предприятиях, от которых препочитали отказываться его более благоразумные сотрудники. Вера в Бога, таким образом, у нас до 1917 г. выступала залогом деятельной жизни, подвигов во имя умножения знания и достижений науки, а не проявлялась только в благочестивых разглагольстваниях, участии в церковных службах, чтении утренних и вечерних молитв и соблюдении постов, с чем как-то незаметно стала ассоциироваться духовная жизнь и религиозность в последнее время. Вера некогда питала дерзновение человеческого духа в его земных свершениях, помогала устроить эту жизнь на неизмеримо лучших началах, чем узкоматериалистическое толкование о пользе и выгоде, не пролагала границ между людьми и народами по критериям чистоты и мнимой праведности и не служила оправданием своекорыстных расчетов власть предержащих.

Да и самое «обаяние» имени России складыыалось не из чего иного, как из обаяния личностей тех многочисленных упомянутых и неупомянутых по имени в артамоновских тетрадях людей, основой нравственности которых выступала вера в Бога, которые, независимо от исповедуемой ими религии, могли ждать замерзающего капитана Артамонова, отказываясь от хлеба, предназначенного ему, оказывали ему всевозможную помощь и содействие, невзирая на отсутсвие соответствующей «бумаги» от своего начальства, подсказывали наилучшие пути и как следует вести себя с дикими и опасными племенами. Вот таким образом и оказывалось человечество связанным круговою порукой добра, и достигали люди своих целей не путем лжи, денег и насилия, но путем правды, чести и взаимопомощи. И сам Леонид Константинович был носителем этих великих идеалов, иначе не открывались бы перед ним сердца и двери тех, с кем доводилось ему встречаться в своих путешествиях или странствиях, как он сам добродушно называл свои разведывательные и землеописательные миссии.

Надо признать, что и «противники» его не чужды были идеалов чести, добра и взаимопомощи, как например, английский инженер полковник Ляйярд, без труда разглядевший под аварским костюмом Артамонова выправку офицера Генерального штаба, но ни словом не намекнувшего турецким властям, кто скрывается в их пределах под именем хакима Константина-эфенди. И не стал английский генеральный консул полковник Стюарт нанимать банду головорезов, чтобы попросту отбить охоту у российских военных властей засылать в пределы Персии «исследователей», озабоченных, как бы получше устроить десант на побережье Астрабадского залива. Вообще, надо сказать, что «Большая игра» была развлечением джентльменов. Джентльмены ревниво следили друг за другом, как бы кто не вырвался на полкорпуса вперед, вставляли друг другу палки в колеса, не без того, но никто не позволял себе откровенно негуманных или предательских действий в отношении партнеров-противников. И уж, конечно, никто не стремился выставить другого неким исчадием ада, от которого исходят все беды и напасти его родины.

Леонид Константинович Артамонов был далеко не единственным офицером российского Генерального штаба, кто волею начальства привлекался к исследованию территории Персии, которая рассматривалась военным руководством как потенциальный источник угрозы нашему Среднеазиатскому региону. В разное время в Персии работали Дмитрий Яковлевич Федоров, Владимир Александрович Карцов, Лавр Георгиевич Корнилов, Леон Фаддеевич Тигранов, Георгий-Эдуард Сигизмундович де Вейль и другие.

Труды многих из них, как и работы Л.К. Артамонова, внесли значительный вклад в развитие отечественного востоковедения. Дай Бог, чтобы военная наука и далее приносила бы человечеству такие сугубо мирные плоды!

Предисловие

Книга продолжает повествование о жизни и служебной деятельности Л.К. Артамонова, начатое в монографии «Энциклопедия жизни русского офицерства второй половины XIX века» (СПб.: Алетейя, 2023).

По выпуске в 1888 г. из Николаевской академии Генерального штаба Л.К. Артамонов отправился в штаб Кавказского военного округа, где вскоре принял очень деятельное участие в обеспечении безопасности семьи императора Александра III во время поездки его на Кавказ. В воспоминаниях интересно описан полевой быт казачьих и армейских полков во время проведения летнего лагерного сбора и несения пограничной службы. На этот же период приходится начало разведывательной деятельности Л.К. Артамонова как офицера Генерального штаба – секретная поездка с целью освещения строительства фортификационных сооружений на Деве-Бойнинской позиции в пределах Турции. Эти материалы содержит четвертая тетрадь «Моей автобиографии» Л.К. Артамонова, хранящейся в архиве Русского географического общества (ф. 119).

Пятая тетрадь (с конца 1888 г. по 16 января 1891 г.) начинается с описания успешного завершения разведывательной миссии в Турции и продолжается подробными поденными записями хода второй заграничной командировки по службе Генерального штаба для обследования путей из Северного Азербайджана к российской государственной границе и изучения вопроса о потенциальной возможности агрессии Персии в союзе с Турцией в отношении России.

По возвращении на родину, в связи со сменой верховной власти на Кавказе, перед Л.К. Артамоновым встал непростой вопрос о продолжении карьеры, и он сделал выбор в пользу предложения генерал-лейтенанта А.Н. Куропаткина – будущего военного министра России – занять место адъютанта в штабе подчиненной ему Закаспийской области и уехал в Среднюю Азию.

Последующие, с шестой по девятую тетради, содержат описания рекогносцировок вдоль российско-афганской границы и второй поездки Артамонова в Персию (тетради №№ 6,7,8) и продолжения службы в Закаспийской области (тетрадь № 9) на протяжении 1891–1892 гг.

Следует отметить, что начиная с описания первого путешествия в Персию и далее рукопись изобилует поденными, точнее, почасовыми записями со скрупулезной фиксацией температуры воздуха, состояния дорог, количества домов в населенных пунктах, сведений о мобилизационных возможностях населения той или иной местности, анализом боевых качеств войск сопредельных государств и состояния фортификационных сооружений – всем, что относится к области военной географии и военной статистике. Очевидно, что эти разведывательные данные, весьма важные в свое время, утратили всякую ценность для сегодняшнего дня, поэтому страницы рукописи в монографии приводятся со значительными купюрами. К тому же, вся фактологическая специальная часть исследований Л.К. Артамонова была издана им в трудах «Маршруты по Малой Азии в Эрзе-румском вилайете в 1888 году. Часть I и II» (1888); «Северный Азербайджан, военно-географический очерк» (1890); «Поездка в Персию. Астрабад-Шахрудский район и Северный Хоросан» (1894), к которым мы и отсылаем заинтересованного читателя.

В этой книге мы постарались сохранить связность текста и увлекательность сюжета, где это было возможно, отдавая предпочтение изображению характеров персонажей, с которыми волею судьбы сталкивался Л.К. Артамонов, уклада их жизни и характера деятельности – всего, что представляет интерес в плане исторической психологии. Мы также постарались сохранить аутентичность текста, даже в плане авторского оформления его, исправляя только явные грамматические ошибки, и заменили вышедшие из употребления слова более привычными современному читателю.

Леонид Константинович Артамонов работал над своей автобиографией с 16 декабря 1928 г. в течение более двух лет, с небольшими перерывами ввиду болезни, о чем он специально упоминает. Последняя, девятая тетрадь осталась незаконченной; начата она была 29 октября 1930 года. К сожалению, весь огромный и наверняка интересный опыт участия Л.К. Артамонова в подавлении ихэтуаньского восстания, в Русско-японской и Первой мировой войне, процесс возрастания его в генеральских чинах, обстоятельства личной семейной жизни остались за кадром его повествования.

Автор выражает глубокую благодарность заведующей научным архивом Русского географического общества, почетному архивисту Марии Федоровне Матвеевой, ведущему специалисту научного архива РГО Ивану Васильевичу Тарасову за внимание и любезное содействие в работе, без чьей помощи не могла бы состояться эта книга.

Приношу также благодарность моим дорогим студентам Института философии человека Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена, оказывавшим бескорыстную помощь в оцифровке текста рукописи: Диане Паатовне Барамия, Игорю Петровичу Карбовскому, Дарье Федоровне Кузнецовой, Александре Антоновне Логовник, Полине Константиновне Сорокиной, моему давнему другу Елене Юрьевне Голубевой, старшему научному сотруднику Михайловской военной артиллерийской академии (МВАА), кандидату военных наук Андрею Валентиновичу Репину, Владимиру Сергеевичу Бондаренко и Кириллу Алексеевичу Москалеву.

Глава I

Офицеры Генерального штаба на восточном фланге «Большой игры» второй половины XIX в.

Продвижение России на Восток на протяжении всего времени царствования императора Александра II приблизило ее границы вплотную к зонам интересов Англии, озабоченной, как бы растущее влияние Российской империи в Средней Азии и Афганистане не создало угрозу ее владычеству в Индии. Исторически так сложилось, что все крупные и разрушительные вторжения на территорию Индии происходили через Центральноазиатский регион. К тому же, надо понимать, что толком несостоявшийся, к счастью, поход казаков для завоевания Индии при императоре Павле I в 1801 г. мог всерьез насторожить британское правительство, создав прецедент самой возможности повторения такого похода. Усиление позиций России на Среднем Востоке после двух Русско-персидских: 1804–1813 гг., 1826–1828 гг. и трех Русско-турецких: 1806–1812 гг., 1828–1829 гг. и 1877–1878 гг. войн, покорение в 1860-1880-х гг. среднеазиатских Бухарского, Хивинского и Кокандского ханств, Ахал-текинского оазиса не могло не вызвать реакции англичан, что повлекло с их стороны ряд шагов дипломатического и военного характера.

Надо сказать, что российские военные круги в долгу не оставались. Например, после покорения Коканда, преследуя противника, отступившего в Алайскую степь, 15 июля 1876 г. в этот район и предгорья Памира отправилась военно-научная экспедиция под командованием знаменитого впоследствии «белого генерала» М.Д. Скобелева, в составе которой находился геодезист штабс-капитан А.Р. Бонсдорф, производитель астрономических работ Туркестанского военно-топографического отдела Главного штаба. Отряды экспедиции обследовали Алайскую долину и Северный Памир. То, что военно-научная экспедиция осуществлялась военным отрядом из «всех родов оружия», не могло обмануть англичан, ясно понимавших, что картографирование территории Северного Памира осуществляется с далеко идущими военными целями. И действительно, по свидетельству Б.Л. Тагеева, «В мае месяце 1878 года издан был приказ по войскам Туркестанского военного округа о сформировании трех отрядов – готовились к походу в Индию. Однако поход в Индию не состоялся, а в Афганистан было отправлено посольство с генералом Столетовым во главе, и русские войска произвели только несколько демонстративных движений к южным границам округа»[3]. Примечательно, что и в Алайском походе, и демонстрационных действиях Самаркандского отряда в 1878 г. принимал участие будущий известный военный востоковед, исследователь Центральной Азии Бронислав Людвигович Громбчевский.

Дмитрий Васильевич Путята

Упомянутый глава дипломатической миссии в Афганистан боевой генерал, герой Русско-турецкой войны Николай Григорьевич Столетов, с 26 мая 1878 г. по 11 апреля 1881 г. возглавлявший дипломатическую миссию к эмиру Афганскому, и до этого, в 1867 г. как офицер Генерального штаба в составе дипломатической миссии посещал Персию и Афганистан. Очевидно, что внимание России к Афганистану было не случайно – он открывал прямой путь в Британскую Индию. При российском консульстве в Кашгаре постоянно присутствовали офицеры Генерального штаба, поддерживавшие связь с Памирским отрядом войск Туркестанского военного округа; почти все начальники отряда также были офицерами Генерального штаба. Про исследования русскими военными Памира вообще написаны целые книги[4].

Николай Григорьевич Столетов

Упомянем только, что первая официальная Памирская экспедиция под руководством капитана Генерального штаба Дмитрия Васильевича Путяты была снаряжена в 1883 г.; в предписании, выданном экспедиции для предъявления местным властям, значилось: «Цель поездки этих людей самая мирная: они будут собирать камни, растения, насекомых, рисовать, писать, разглядывать в трубки небесные светила и измерять высоту гор»[5].

Результатом проделанной военными ислледдователями работы было составление карты Памира, систематизация геологических сведений о регионе; были сделаны зарисовки Памира, собран гербарий местной флоры и составлен русско-шунганский[6] словарь. Участники экспедиции представили общественности большой материал о социально-экономической и политической жизни населения западных районов Памира, был описан быт обитателей небольших княжеств Вахана и Шугнана. Это были первые в России сведения о названных районах Памира. Правитель Вахана просил Д.В. Путяту о покровительстве России и о введении в его княжество российских войск. Подробности этой экспедиции были впоследствии изложены в «Очерке экспедиции на Памир, Сарыкол, Вахан[7] и Шунган» (1883). Заметим, что все эти просьбы властей приграничных к России территорий о желании вступить в подданство России, рефреном повторяются и в воспоминаниях Л.К. Артамонова, с которыми мы познакомимся далее. Такое трогательное единодушие властителей памирских княжеств и старейшин персидских туркменских племен заставляет предположить, что российские исследователи задавали подобные вопросы не без умысла, если не в результате прямого инструктажа их начальства, желающего прощупать настроение народов на перспективу, имея в виду дальнейшее продвижении империи на восток.

Не прекращавшиеся вплоть до начала XX в. разведывательные поездки офицеров российского Генерального штаба в Британскую Индию могли только подогревать подозрения англичан об истинной цели активности русской политики в Средней Азии. Например, среди российских военных исследователей Индии могут быть названы имена Василия Федоровича Новицкого, Лавра Георгиевича Корнилова и Николая Сергеевича Ермолова.

Василий Федорович Новицкий

Про В.Ф. Новицкого известно, что он в 1897 г. был командирован за границу «с учебной целью в Британскую Индию сроком на восемь месяцев». Результатом «учебной» поездки стала книга «Военные очерки Индии» (1901). В 1898 г., возвращаясь после «длительной научной командировки» на родину, Новицкий предпринял путешествие из Индии в Среднюю Азию по маршруту Равалпинди – Сринагар – Лех – перевал Варакорум – Яркенд – Ош, за что был награжден малой золотой медалью ИРГО. Описание этого путешествия – «Из Индии в Фергану» – было издано в 1903 г. в «Записках ИРГО» по отделению общей географии[8]. Л.Г. Корнилов с ноября 1903 г. по июнь 1904 г. находился в Индии официально с целью «изучения языков и нравов народов Белуджистана», а неофициально – для получения разведывательных данных о британских колониальных войсках. За время этой экспедиции Корнилов посетил Бомбей, Дели, Пешавар, Агру и другие районы Индии, наблюдал за британскими военнослужащими, анализировал состояние колониальных войск, активно контактировал с британскими офицерами, которым уже было знакомо его имя по деятельности Корнилова военным агентом в Кашгарии в 1899–1900 гг. В 1905 г. секретный «Отчет о поездке в Индию» был опубликован Генеральным штабом. Состоя военным агентом в Великобритании, Н.С. Ермолов в 1911 г. также совершил длительную пятимесячную поездку в Британскую Индию для «сбора информации об ее современном состоянии», говоря языком тогдашних документов.

Николай Сергеевич Ермолов

Несмотря на то, что главной ареной «Большой игры» традиционной считается Центральная Азия, геополитическое значение Турции и Персии в контексте обеспечения безопасности английских владений в Индии отнюдь не утрачивало своего значения. Теоретически, как рассуждали в российском Генеральном штабе, эти страны после перенесенных поражений могли с целью реванша для возвращения утраченных позиций в Закавказье вступить в военный союз и представлять угрозу для российского Туркестана, территория которого рассматривалась как важнейшая операционная линия в ходе возможного российско-британского конфликта.

Вдобавок, английская разведка могла попытаться дестабилизировать обстановку на границах Персии с российской Закаспийской областью, создав угрозу основной военно-транспортной артерии в регионе – Закаспийской железной дороге: полунезависимые туркменские племена, кочевавшие по северным границам Персии, испытывали серьезные трудности в связи с разделением традиционных мест кочевий после установления границы с Российской империей. Наконец, учитывая слабость центральной шахской власти, сохранялась угроза использования территории Персии английскими войсками для прямой агрессии против России.

Именно поэтому приграничные провинции Персии, в особенности Хорасан и Сеистан, служили объектом пристального внимания российского Генерального штаба, и разведывательные поездки офицеров Кавказского военного округа и Закаспийской области по этим территориям были совсем не редкостью в описываемый период.

Уже ноябре 1878 г. в Персию был командирован штаб-офицер для особых поручений при штабе Кавказского военного округа подполковник Алексей Иванович Домонтович, который совершил осмотр местных войск и составил предложения по усовершенствованию вооруженных сил Персии. В 1879 г. Домонтович подписал контракт с персидским правительством об условиях приглашения на постоянной основе русской военной миссии и об организации Персидской казачьей бригады. Сам Домонтович был назначен начальником миссии и командиром этой бригады. Бригада номинально подчинялась персидскому военному министру, непосредственное руководство осуществлял русский посланник в Тегеране на основании инструкций Военного министерства России. Командиром бригады был полковник русского Генерального штаба, официальная должность которого именовалась «заведующий обучением персидской кавалерии». Командир бригады с 1894 г. полковник Генерального штаба Владимир Андреевич Косоговский приобрел при шахском дворе такое влияние, что активно участвовал во внутриполитической жизни персидского государства.

Помимо миссий Л.К. Артамонова в 1889 г. и в 1891–1892 гг., изложенных в последующих главах, военно-географическим и военно-статистическим изучением Персии занимались капитан Генерального штаба Владимир Александрович Карцов, посетивший в 1892 г. полунезависимое от шахской власти курдское Макинское ханство на территории северо-западной Персии, и капитан Генерального штаба Дмитрий Яковлевич Федоров, осенью 1899 г. совершивший поездку по Восточной Персии с целью разведки района стыка границ Закаспийской области, Персии и Афганистана. В 1898 г., находясь в распоряжении российского генерального консула в Хорасане, предпринимал рекогносцировки провинций Хорасан и Сеистан капитан генерального штаба Георгий-Эдуард Сигизмундович де Вейль.

Лавр Георгиевич Корнилов

По малоизученным районам Восточной Персии пролегали маршруты путешествия Л.Г. Корнилова. Стараясь противостоять английскому влиянию на персидского шаха, Россия пыталась проникнуть в Персию: шла подготовка к постройке железной дороги через Персию и устройству порта в г. Шехбаре на побережье Персидского залива.

Первым европейцем, решившимся пересечь Персию с юга на север, стал Корнилов – небольшой его отряд должен был пройти по пустыне Дашти-Наумед («Степь отчаяния), населеннои воинственными племенами, почти 4 000 верст. Территория, по которой проходил поход русских разведчиков, на тогдашних картах обозначалась белым пятном с отметкой «неисследованные земли». Вот как живописал военно-географический подвиг Л.Г. Корнилова историк А.А. Керсновский: «…сотни верст бесконечных песков, ветра, обжигающих солнечных лучей, пустыня, где почти невозможно было найти воду, а единственной пищей были мучные лепешки – все путешественники, пытавшиеся прежде изучить этот опасный район, погибали от нестерпимой жары, голода и жажды, поэтому британские исследователи обходили „Степь отчаяния“ стороной»[9]. В путешествии был собран уникальный стратегический и научный материал; сам Лавр Георгиевич изучил язык и традиции персов.

Михаил Иванович Венюков

Примерно в это же время, в 1903 г. в Персии выполнял задания военного командования известный в свое время иранист и востоковед Леон Фаддеевич Тигранов. Итогом его путешествия стала книга «Из общественно-экономических отношений в Персии», вышедшая двумя частями в 1905 г.: первая часть называлась «Из общественно-экономических отношений в Персии. Дополнительные данные о Гамилле, Ардебиле. Маршруты», вторая – «Из общественно-экономических отношений в Персии: Сводка путевых материалов и наблюдений о землевладении, податной (малиат) и административной системах».

Материалы, приведенные в «Моей автобиографии» Л.К. Артамонова свидетельствуют, что политика России в отношении Персии была весьма активной; в случае обострения обстановки российское военно-политическое руководство планировало вести наступательные действия в отношении соседней державы – высаживать десанты на берега Астрабадского залива Каспийского моря, захватывать горные проходы через Эльбургский хребет и продвигаться вглубь страны. Так что тезис, что «Россия – самая миролюбивая страна» не более чем миф. Россия, как и все так называемые великие державы, охотно применяла военную силу для достижения собственных целей, если можно было обойтись без долгой дипломатической «говорильни». Другое дело, что такой подход в XXI в. безнадежно устарел.

Что же касается Турции, то еще весной 1874 г. прикомандированный к Главному штабу «для ученых работ» полковник Михаил Иванович Венюков (в 1873–1874 гг. – ученый секретарь ИРГО) находился в командировке-отпуске, посетив некоторые районы Турции, Болгарии, о. Кипр, Черноморское побережье Кавказа с целью изучения территорий в военно-географическом и в военно-стратегическом отношении. Венюковым были исследованы некоторые вопросы физической географии Турции и проанализированы течения в проливах Босфор и Дарданеллы. Именно Венюков привлек внимание научной общественности к изучению противотечений водных масс в поверхностных слоях из Черного моря в Средиземное и придонных слоев из Средиземного в Черное. Нет необходимости говорить, что изучение течений в стратегически важных проливах выполнялось в первую очередь в интересах военно-морского флота, который Россия определенно планировала возобновить на Черном море.

Леон Фаддеевич Тигранов

Англия, выступавшая на стороне Турции в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. не оставляла мысли использовать это азиатское государство как центр силы, угрожающей российскому Кавказу, активно укрепляя турецкий военный потенциал. В этой связи капитан Генерального штаба Леонид Константинович Артамонов в конце 1888 г. отправился с секретным поручением в Турцию для проведения разведки оборонительной Деве-Бойнинской позиции, в строительстве фортов которой принимали участие англичане.

Можно отметить, что многие из русских офицеров, принимавших участие в «Большой игре», совершавших путешествия по Турции и Персии, Средней и Центральной Азии, являлись членами ИРГО, публиковались на страницах изданий Общества. Показательно письмо туркестанского генерал-губернатора К.П. фон Кауфмана военному министру Д.А. Милютину, где говорится: «Как Ваше высокопревосходительство изволите усмотреть, большая часть статей и заметок, помещенных в «Известиях», принадлежит чинам Военного министерства, служащим в Туркестанском крае»[10]. Большая часть наградного фонда ИРГО в этот период была вручена русским офицерам – это лучшее свидетельство их заслуг перед отечественной и мировой географической наукой.

Ну а теперь обратимся к путевым записям разведывательных поездок Л.К. Артамонова, которые начинаются со дня окончания им Николаевской академии Генерального штаба и выбора им вакансии в штаб Кавказского военного округа.

Глава II

Служба Л.К. Артамонова в штабе Кавказского военного округа (1888 г.)

Простившись с друзьями, которые еще были в Петербурге, так как многие уже разъехались на лето в разные места, я закончил все свои личные дела. Довольно большой сундук с книгами я сдал на хранение в подвальное помещение Соляного городка, где хранились книги и разные вещи Военно-педагогического музея, администрация которого очень охотно мне в этом помогла.

На юг я отправился налегке, не рассчитывая на будущей своей службе сидеть подолгу на одном месте и обзаводиться комфортабельной обстановкой. В этот раз я отправлялся на Кавказ один, в I классе скорого поезда и с совершенно другим настроением, чем 12 лет тому назад. До Владикавказа я доехал быстро и без всяких значащих встреч и приключений. В этом городе я остановился на сутки и повидал некоторых своих старых сослуживцев по 20й артиллерийской бригаде. За истекшее время[мало] что изменилось в жизни бригады: старые старшие чины бригады в большинстве ушли в отставку, капитаны не все еще были произведены в подполковники и не командовали батареями. Мои же сверстники пребывали не старше как в штабс-капитанском чине. Меня встретили сердечно и гостеприимно, с оттенком уважения, которое меня несколько смущало. Но в жизни самой бригады существенно мало что изменилось, и рутина традиции царила во всем по-прежнему. Мой боевой командир батареи (по походу в Ахал-Теке) был уже произведен в полковники. Я же лично, благодаря двум академиям, как говорили тогда, «обскакал всех своих старших сверстников». Простились мы дружески, и на почтовых я помчался по Военно-Грузинской шоссированной дороге в г. Тифлис. Сама дорога и езда по ней с остановками на маленьких приветливых станциях, сохранивших еще почти все черты и характер, описанные Пушкиным и Лермонтовым, произвела на меня неотразимо приятное впечатление. Я радовался, как юноша, тому, что я опять на Кавказе, дышу чудным горным воздухом и любуюсь изумительными по красоте и величию горными панорамами.

В г. Тифлисе, жарком, шумном, живописном, но пыльном, я остановился в лучшей гостинице и с трудом получил номер. Кажется, был в этот год дворянский съезд, и множество грузинских и армянских делегатов прибыли в столицу Грузии, очень часто с женами и взрослыми детьми, которые использовали этот случай, чтобы повеселиться. Дома ввиду страшной жары, имели, обыкновенно, крытую веранду по всему фасаду, иногда в два-три этажа. Ночью спать в комнате душно, а потому все постояльцы устраивались на ночлег на веранде, мало стесняясь соседей и не очень разделяя представителей обоего пола, о чем свидетельствовала иногда громкая перебранка и жаркие споры.

Переночевав с трудом в жарком номере, я на следующее утро в полной парадной форме отправился на извозчике в штаб округа. Это был целый довольно длительный переход. На лето штаб округа (его канцелярия, служащие и сам начальник штаба со своим помощником) поднимаются почти вертикально над Тифлисом на высоту до 2000-1, где прохладно, и природа носит более северный характер. Прекрасное шоссе змеей вьется из города по крутому склону горы Св. Давида в местность Коджоры[11], где и устроено деревянные летние дачи для начальства с их семьями и бараки для всех штабных канцелярий и др. нужд. Подъем длинный, но очень интересный: все время виден город в долине реки Куры, постоянно изменяющийся по масштабу в плане, пока совершенно не потеряется в окружающей его долине и предгорьях, а вид переходит в обычную горную панораму. С подъемом на Коджорское плато, почти лишенное больших деревьев и напоминающее степь, прорванную глубокими трещинами, дорога проходить в виду интересных развалин древнего грузинского или персидского укрепления «Кер-о-глы», с которым связано много местных легенд.

Штаб раскинулся широко и имел даже свое общественное собрание. Сам начальник штаба генерал-лейтенант Троцкий[12]был где-то в отъезде, а принял меня его помощник генерал-майор Мылов[13], давно уже служащий на Кавказе, и по происхождению осетин. Он очень приветливо выслушал мой доклад, пригласил в свою дачу запросто пообедать и порекомендовал пока познакомиться с моими сослуживцами по штабу. Я обошел все учреждения, всюду представляясь, и очень приветливо принятый. Нас оказалось немного новеньких – всего три человека, из которых двое окончили по II разряду, а избрали этот округ, как уроженцы Кавказа.

Виталий Николаевич Троцкий

Явившись к генералу Мылову на дачу, я познакомился с его женой и тремя детьми-подростками. Семья оказала мне самое широкое гостеприимство. Сергей Николаевич Мылов в очень дружеской беседе после обеда поинтересовался всеми столичными новостями и в свою очередь ориентировал меня в предстоящей мне в текущем году службе. Он сообщил мне доверительно, что осенью сего 1888 года предполагается приезд на Кавказ всей царской семьи. Теперь штаб занят вопросом, как показать императору все войска, не нарушая охраны границ с нашими соседями, особенно с Турцией, отношения с которой довольно холодные. По слухам, туки пригласили английских инженеров для укрепления кр[епости] Эрзерум и подступов к ней от наших границ. В районе соприкосновения с Турцией расположена 39я пехотная дивизия генерал-лейтенанта фон Шака[14] (знаменитого героя войны 1877–1878 гг.), которая содержится постоянно в военной готовности. Очень сложен вопрос, как оттянуть ее на царский смотр без риска. Вообще же, план таков: собрать войска всего Кавказа в пять лагерей по пути выработанного проезда царской семьи. Очень труден вопрос об охране этого путешествия царской семьи, еще впервые посещающей Кавказ. Предположено для этого привлечь все грузинское, армянское и всех горских племен дворянство. Словом, работы и заботы много, а предстоит всяких хлопот еще больше. В штабе округа офицеров Генерального штаба на все пять лагерей не хватает, и он, С.Н. Мылов, очень рад выходу на Кавказ на службу еще трех новых товарищей.

Войска уже теперь усердно готовятся к царскому смотру, особенно в хозяйственном отношении, и усердно шьют обмундирование, а также успешно проходят свое строевое образование. Пока от меня оставить при штабе, так как очень много секретной переписки, а по выяснении вопроса о лагерях и наличности в них офицеров Генерального штаба, я получу соответственное назначение.

Сергей Николаевич Мылов

После обеда я откланялся и быстро спустился в Тифлис, поражаясь лихостью ямщиков, беззаботно гнавших лошадей по узкому шоссе с крайне крутыми поворотами в его зигзагах, проходящих иногда над самым обрывом в несколько сот футов. От быстрого спуска вниз в город у меня сильно и долго шумело в ушах, и кружилась голова.

Не весь штаб находился в Коджорах, а некоторые отделы (оперативный, разведывательный и хозяйственный) оставались в большинстве в городском штабном доме. Я устроился тоже в городе, так как временно был прикомандирован к разведывательному и по службе Генерального штаба отделу, руководимому генерал-лейтенантом Александром Семеновичем Зеленым[15]. Это был один из лучших знатоков Турции, пробыв почти 10 лет военным агентом при нашем посольстве в Константинополе. Он в совершенстве владел турецким и арабским языками, а также и всеми европейскими. Превосходно образованный, с уклоном ученого географа-статистика, Александр Семенович в то же время был обаятельный человек по своей легкости, доброжелательности и[обладал] прекрасными манерами культурного человека. Он принял меня как своего товарища и систематически стал вводить меня в курс изучения Кавказа и прилежащих к нему стран.

В Тифлис стало съезжаться все больше и больше делегатов всех многочисленных народностей Кавказа на обсуждение вопросов, связанных с предполагаемым приездом царской семьи. В гостинице стало жить невыносимо от жары, чисто южного шума и гама. Случайно я познакомился с заведующим шелководственной станцией в Тифлисе (Н.Н. Шавровым), отца которого (военного инженера) я знал. Мой новый знакомый предложил мне приехать к нему в городской сад Муштаид[16], на окраине города. Здесь в особо отделенной части сада размещались красивые двухэтажные здания шелководственной станции и ее музея. Мне отвели прекрасную и прохладную комнату в квартире заведующего, семья которого была где-то далеко у родных вне Кавказа. В Муштаиде помещался и летний городской клуб, так называемый «Кружок», где каждый день играла музыка, сидели за картами игроки, и оживленно плясала на летней ротонде молодежь обоего пола.

Жара в этот год стояла в Тифлисе невыносимая. Устроившись, я стал немного втягиваться в работу, жестоко страдая первое время от жары. По поручению петербургских друзей я должен был найти две-три семьи и вручить им письма с маленькими посылочками. В одно из ближайших воскресений в 4 ч. дня я отправился по данным мне городским адресам исполнять эти поручения. На звонки никто не вышел. Тогда я решил войти через узкую калитку внутрь дома, во двор. Сюда выходили сплошные крытые тенистые веранды перед целым фасадом дома в каждом этаже. На мой вопрос, где я могу видеть такую-то и передать ей письмо, кто-то в одной ночной сорочке томно протянул руку, извиняясь за свой костюм, так как в эту пору все в таком виде отдыхают. Я в свою очередь извинился и поспешил уйти, поняв, что к Тифлису совершенно неприменимы петербургские часы визитов. Скоро я, однако, ко всему применился. Очень быстро расширился мой круг знакомых, так как в «Кружке» сходилось все тифлисское общество, и на танцевальные вечера сюда съезжались даже с коджорских дач.

Великий князь Михаил Николаевич

Жизнь общества в столице Грузии была чопорнее, чем во Владикавказе 12 лет тому назад, но общие пушкинские и лермонтовские черты сохранились. Публика довольно быстро знакомилась между собою, любила повеселиться и в «Кружке», и в домах, известных широким гостеприимством. Все тянулись за более богатыми, наряжались, искали развлечений в собраниях, театрах и других увеселительных местах, а потому жили выше своих средств. Задолженность грузинского дворянства вошла даже в пословицу. Наместник Кавказа великий князь, фельдмаршал Михаил покинул свой пост до моего приезда. Рассказывали, что он был огорчен своим удалением, сделанным в очень деликатной форме. Император назначил его председателем Государственного совета, желая иметь своего дядю вблизи себя и пользоваться его мудрыми советами в делах управления государством. Под сурдинкой же рассказывали, будто император своим очень близким людям сказал так: «На таких самостоятельных и ответственных постах я хочу иметь людей, с которых я мог бы снимать головы, если они окажутся не соответственными и вредными». Вместо должности наместника, объединявшую всю полноту власти на Кавказе, были созданы две должности: «главноначальствующий над гражданской частью Кавказа» и «командующий войсками Кавказского корпуса, он же наказной атаман всех кавказских казачьих войск». Обе должности совмещались в лице князя Дондукова-Корсакова[17].

После наместника из царской семьи ореол власти на Кавказе как-то поблек, тем более, что у Дондукова-Корсакова умерла жена, и первый год своего властвования он не делал никаких торжественных приемов и не давал блестящих балов. Теперь все мысли князя были направлены на предстоящий приезд царской семьи, и он лично с начальником штаба г[енерал]-л[ейтенантом] Троцким объезжал пункты будущих больших лагерей и места торжественных встреч царской семьи местным туземным населением.

Великий князь, фельдмаршал Михаил проживал лето в своем имении в Боржоме, горячо интересуясь всем, что относилось к предстоящему приезду и приему императора, рассчитывая принять царскую семью на несколько дней у себя в Боржоме.

Дворянство всех народностей желало участвовать в приеме царской семьи и готовилось встречать дорогих высоких гостей с самым широким кавказским гостеприимством и обязательно в парадных национальных костюмах. Для этого предстояло закупить в Персии и на наших фабриках шелковые материалы и заказать на месте разные части одежды, обувь, головные уборы, снаряжение конское и проч, и проч. Словом, хлопот и расходов предстояло участникам торжества и встреч в намеченных пунктах много.

Мои занятия в штабе округа, в отделе г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого, шли довольно успешно. Я успел ознакомиться с литературой по Кавказу и некоторыми работами по изучению в военном отношении нашей приграничной полосы и наших азиатских соседей. Александр] Семенович] Зеленый в совершенстве знал все, что кем-либо было сделано на Кавказе и в сопредельных им частям Малой Азии за весь период нашего владычества в этой стране. Он зорко следил и за тем, что предстоит еще сделать нам по военно-географической и статистической разведке приграничных окраин. Меня он ориентировал в системе рекогносцировок как исполненных, так еще только предположенных. Я был поражен богатством и разнообразием сведений, добытых этими работами кавказских офицеров Генерального штаба и страстно захотел тоже принять участие в этих военно-научных работах.

Александр Михайлович Дондуков-Корсаков

Однако, текущая войсковая работа требовала в этот год самой напряженной работы в строевых частях, стягиваемых в лагерные сборы в пяти местах. Скоро выяснилось, что у ст. Михайловская Закавказской ж. дороги, на участке между Тифлисом и Батумом, на местности «Цхримуха», в одном перегоне по шоссе от имения б[ывшего] наместника в[еликого] к[нязя] Михаила в Боржоме, предположено стянуть в лагерный сбор 39ю пехотную дивизию г[енерал]-л[ейтенанта] фон Шака, две артиллерийские бригады, четыре вновь созданные туземные (армянские и грузинские) стрелковые дружины и свободные от пограничного наряда конные полки 1й и 2й Кавказских казачьих дивизий.

Начальником всего этого лагерного сбора назначался генерал]-л[ейтенант] фон Шак, а начальником штаба – полковник Шлейснер[18]. Я был назначен в этот лагерь старшим адъютантом штаба лагерного сбора. Жизнь моя в Тифлисе проходила в работе по утрам в самом штабе, а вечером я невольно тянулся в «Кружок» и проводил там время в беседах с новыми знакомыми. Обедать ходил в ближайший к штабу ресторан. С назначением же в состав штаба в Михайловском лагере, пришлось выехать на ст. Михайловскую. Сюда скоро прибыл из г. Александрополя начальник 39й пех. дивизии г[енерал]-л[ейтенант] фон Шак со своим штабом. Полки дивизии походным порядком тянулись в указанную им лагерную стоянку, где высланные заранее квартирьеры с рабочими приготовили места для разбивки палаток и выстроили бараки для старшего начальства и канцелярий.

Был уже конец июля, когда лагерное место стало заполняться прибывающими сюда войсковыми частями. Началась обычная лагерная суета и усиленное обучение войск. Начальник штаба полковник Шлейснер заболел, и я официально был назначен исполнять его обязанности. До сих пор я, строго официально представившись начальнику лагерного сбора г[енерал]-л[ейтенанту] фон Шаку, личного у него доклада не имел, а работал в штабе лагеря под руководством старого и больного полковника Шлейснера, очень нервного и с большими странностями.

Обширные приготовления к высочайшему смотру, руководство которыми лежало на штабе лагеря, сильно тяготило п[олковни] ка Шлейснера: он часто путал и забывал распоряжения генерал]-л[ейтенанта] фон Шака, вызывая его неудовольствие, и, наконец, подал рапорт о болезни. На просьбу г[енерал]-л[ейтенанта] фон Шака о присылке заместителя начальнику штаба ему ответили, что офицеров Генерального штаба не хватает на пять лагерей и надо обойтись своим наличным числом.

Поэтому я был вызван к г[енерал]-л[ейтенанту] фон Шаку, который с первого же дня моего прибытия относился ко мне строго официально, не подавал руки и не приглашал сесть. Объяснив мне положение дела и важность всех еще предстоящих распоряжений, связанных с приездом царской семьи, генерал]-л[ейтенант] фон Шак приказал мне принять обязанности начальника штаба и ежедневно, вскрыв всю почту, являться утром в 8 ч. утра к нему с личным докладом.

Две недели я кипел, точно в котле, заваленный огромной и разнообразной перепиской как по чисто военным лагерным занятиям, так и по гражданским делам в связи с предстоящим посещением лагеря, а затем великокняжеского имения в Боржоме. Ежедневный доклад г[енерал]-л[ейтенанту] фон Шаку я делал стоя, записывая в свою книжку быстро все его распоряжения. В штабном бараке я сам лично составлял все черновые распоряжений и приказы, ответы гражданским властям и донесения в высшие инстанции. Переписанное начисто писарями штаба я проверял, скреплял и спешные бумаги отправлял на подпись начальнику лагерного сбора.

В течение круглых суток приходилось иметь личное соприкосновение по лагерным делам с начальниками всех степеней, разбирать всевозможные сложные строевые, административные и хозяйственные вопросы и давать на них немедленно ответы, а в экстренных случаях лично докладывать начальнику лагерного сбора. Эти дела совершенно поглощали мое время, едва оставляя 3–4 часа для сна.

Так прошло две недели. Явившись с утренним очередным докладом, который длился довольно долго, я стал укладывать в свой портфель все бумаги, чтобы, по обыкновению, уйти. Вдруг раздался громкий голос генерал]-л[ейтенант] фон Шака, зовущего своего денщика:

– Степин! А Степин! Поди сюда скорее!

Степин явился.

– Принеси еще стул, два стакана и того старого кахетинского вина, которое мне прислал вчера князь Джемарджидзе!

Приказание было быстро исполнено. Генерал ф[он] Шак, налив оба стакана, привстал со своего кресла и сказал:

– Ну, капитан, я присмотрелся теперь и к вам лично, и к вашей работе. Я вам совершенно верю, несмотря на вашу молодость. Вы отлично справляетесь с обязанностями начальника штаба, да еще при сильно осложненных обстоятельствах. Рассчитываю вполне и на успешную вашу работу в будущем, которая сильно осложнится приездом царской семьи. За ваше здоровье, капитан, за успех нашей совместной службы!

Мы чокнулись и выпили до дна.

– Теперь садитесь. Всякое утро докладывайте мне только самые важные дела, в которых вы считаете необходимым получить мое личное указание или санкции. Все остальные вопросы, разрешаемые по букве закона и инструкций, решайте от моего имени за своей подписью, как на то дает вам право и самый закон. Все суточные и обычные лагерные распоряжения отдавайте за вашей подписью, начиная с заголовка: «Начальник лагерного сбора приказал» и скрепляя своей подписью. Вы проявили такое понимание дела, изумляющую меня энергию и работоспособность, к какой мы здесь на Кавказе не привыкли. Здесь люди работать любят с прохладцей. До свидания!

Адольф Вильгельмович фон Шак

Генерал, крепко пожав мне руку, отпустил меня, приятно ошеломленного таким неожиданным обращением этого сурового начальника и одного из самых достойных уважения героев минувшей войны с Турцией 1877–1878 гг. Здесь уместно будет сказать, несколько строк о том, что за личность г[енерал]-л[ейтенант] фон Шак.

Родом коренной немец из Пруссии, он воспитывался там в кадетском корпусе и выпущен корнетом в гвардейский кавалерийский полк. Участие в качестве секунданта в дуэли между двумя офицерами, окончившейся смертью обоих, повлекло предание его суду и грозило лишением чина и дворянского достоинства. Но заявленное им желание удалиться навсегда из пределов отечества в Россию смягчило гнев прусского короля: корнет ф[он] Шак был отпущен в Россию с приличной аттестацией. У нас он был принят на службу в том же чине корнета гвардии и по личной просьбе переведен в армейскую кавалерию поручиком с назначением на Кавказ для службы в строевых полках этого края, заманчивого для всех иностранцев, особенно военных, молодой и еще только назначенный наместником Кавказа великий князь Михаил Николаевич принял поручика ф[он] Шака охотно, с зачислением в свою свиту ординарцем. Скоро ф[он] Шаку пришлось выполнить несколько отважных поручений, в которых он проявил выдающуюся смелость и сообразительность. К несчастью, и здесь дуэль между двумя офицерами свиты наместника Кавказа, в которой ф[он] Шак проявил самое активное участие, повлекло за собою предание всех участников военному суду и разжалование в рядовых солдат пехоты.

Фон Шак прослужил 7 лет, таская серую солдатскую шинель и участвуя в многочисленных мелких и больших боевых столкновениях и походах, получив за боевое отличие две степени георгиевского солдатского креста и унтер-офицерское звание, он был, наконец, помилован: ему возвращен чин поручика с зачислением на службу в один из славнейших кавказских пехотных полков. За время службы рядовым в пехоте ф[он] Шак самым добросовестным образом нес все тяготы солдатской службы, не позволяя себе никаких льгот и послаблений, но тщательно изучив быт, нужды и дух солдат кавказской армии, приобретя в массе их к себе огромное уважение и преданность.

С возвращением чина поручика служба снова улыбнулась, и ф[он] Шак, имея уже офицерский георгиевский крест, быстро выдвинулся за дальнейшие боевые отличия. Русско-турецкая война 1877–1878 гг. застала его уже командиром полка, притом с широкой известностью по своему умению учить и воспитывать солдат. Эта репутация привлекла, между прочим, внимание и Мих[аила] Дмитриевича] Скобелева, который до этой войны, будучи уже в чине полковника Генерального штаба, исходатайствовал себе разрешение для ценза прокомандовать год батальоном в полку полковника ф[он] Шака, чтобы поучиться под его руководством.

Как я потом слышал из уст самого ф[он] Шака, он был рад этому, и они совместно со Скобелевым много читали на немецком и французском языках военные сочинения разных авторитетов, особенно по Франко-германской войне 1870–1871 гг., а также много решали тактических задач по системе знаменитого фельдмаршала фон Мольтке.

В Русско-турецкую войну полковник ф[он] Шак особо отличился в сражении под Даяром, где он командовал арьергардом в отряде генерала Тергукасова[19], отступавшего под натиском превосходных сил армии Махмуд-паши, прикрывая отход в пределы России свыше пяти тысяч армянских семейств со всем их имуществом. Арьергард полковника ф[он] Шака состоял всего из 4-х батальонов его полка, 2-х батарей и 6 сотен казаков. Генерал Тергукасов начал отступление, отправив вперед несчастные семьи жителей со всем их имуществом; затем двинулся сам с главными силами ночью, приказав полковнику ф[он] Шаку оставаться на месте, поддерживая огни по всему обширному биваку, создавая иллюзию для противника стоянки на месте ночлега всего корпуса Тергукасова.

Оба старших начальника простились друг с другом, причем г. Тергукасов объявил ф[он] Шаку, что он должен умереть на месте со всем арьергардом, удерживая турок, пока не получит собственноручную записку г. Тергукасова «отходить», предоставляя ему тогда самому выйти из огня, как сможет.

Для прикрытия всего расположения корпуса и отходящего армянского населения было выдвинуто в аванпостную охранительную цепь все 4 батальона пехоты; две батареи стояли на позиции; в резерве оставался почти полк казаков. Под самое утро прискакал от г. Тергукасова ординарец с запиской: «Отходи. Тергукасов».

Лично выехав в цепь, полковник ф[он] Шак следил за отходом всех рот цепи в резерв. Ущелье Даяр очень волнисто, заполнено предгорьями, в которых много каменоломен. Еще стоял довольно сильный туман, и трудно было далеко видеть. Но зоркий глаз ф[он] Шака обратил внимание на то, что одна из рот прибыла в очень маленьком составе.

– Неужели здесь все ваши люди? – спросил ф[он] Шак у командира роты грека Папарилопуло.

– Так точно, люди все здесь, – был ответ.

Ф[он] Шак покачал головою:

– У вас, значит, были большие потери? Где же ваши раненые и где трупы убитых? Неужели вы их не убрали? – спросил командир полка.

Вдруг вдали, в густом тумане, где уже по расчету никаких наших войск быть не должно, раздалась отчаянная стрельба турок, судя по звуку, в одном определенном месте. Полковник ф[он] Шак немедленно остановил и повернул назад уже отходившие батареи, приказав им занять позиции и сильным огнем поддержать его наступление, а сам, схватив резервные сотни казачьего полка, помчался вперед на выстрелы, приказав следовать за собою и двум батальонам пехоты…

Уже рассветало, когда он увидел, что турки окружают одну из каменоломен. Конница на рысях понеслась к каменоломне, а за нею следовала, быстро разворачиваясь, цепь нашей пехоты. Неприятель остановил окружение и поспешно стал отходить назад от каменоломни, открывая русское наступление огню своей артиллерии. Когда ф[он] Шак с передовыми сотнями доскакал до каменоломни, оттуда выбежало человек 15–17, почти всех раненых, пехотных солдат… Они с криком радости подбежали к ф[он] Шаку, хватая за стремя своего командира полка с громким криком: «Ваше высокоблагородие! Спасибо, наш отец-командир! Выручил нас, а то наш ротный командир нас туркам продал!..»

Распорядившись выносом раненых и ближайших убитых, что исполнили спешенные казаки, ф[он] Шак начал свой отход от каменоломни. Искусно маневрируя и прикрываясь огнем наших батарей, занимавших теперь самоотверженно позиции без всякого прикрытия пехоты, чтобы дать ей возможность уйти из-под огня турецкой многочисленной артиллерии, арьергард полковника ф[он] Шака мужественно держался целый день против 20 таборов[20] пехоты и многочисленной артиллерии Махмуд-паши. Только к ночи турки прекратили преследование арьергарда полковника ф[он] Шака, и он мог, подобрав всех своих раненых и убитых, отойти на соединение с г. Тергукасовым, обеспечив ему полный успех его знаменитой операции.

С этих пор за ф[он] Шаком утвердилась слава не только храброго человека, но отца-командира, который не покинет своих подчиненных ни в какой беде. Солдаты восхищались им, как образцом солдатской доблести во всех отношениях.

Произведенный затем в генералы, он быстро повысился до поста начальника дивизии, считаясь одним из старейших и заслуженнейших строевых кавказских генералов с огромной популярностью как среди войск, так и туземного населения.

Вот у этого доблестного начальника мне и выпало счастье начать мою самостоятельную войсковую службы, да еще на крайне ответственном посту. Конечно, я со всем усердием, на какое только был способен, ушел в это дело, не щадя своих сил.

Учение полков 39й пехотной дивизии предстояло для меня большой интерес, и я охотно посещал их, а также участвовал в производстве начальником лагерного сбора смотров полкам по частям и в целом. Роты были почти полностью военного состава, и впечатление от полка внушительное. Очень хорошо выглядел строй полка в скромных черных мундирах без всяких блестящих пуговиц и застежек. С величайшим усердием работал как весь офицерский состав, так и каждый рядовой в лагерных учениях, понимая, что предстоит в первый раз в жизни представиться войскам императору Александру III.

В неустанных трудах прошел уже месяц. Однажды, при утреннем докладе у начальника лагерного сбора, он дал мне прочесть совершенно секретное жандармское донесение из кр[епости] Карс начальнику штаба войск кавказского округа, присланное с резолюцией: «Начальнику] 39 пех[отной] дивизии. Расследовать и поступить по всей строгости законов».

Суть дела заключалась в следующем. Один из полков 39 пахотной] дивизии (Кубинский) был оставлен гарнизоном в крепости] Карс, и только три полка привлечены на ст. Михайловскую в лагерный сбор. Командир Кубинского пех[отного] полка, герой Русско-турецкой войны, отличный боевой штаб-офицер и превосходный хозяин в полку, любил играть в карты. В общественном клубе в Карсе он сел играть с какими-то приезжими именитыми гостями и сильно проигрался. Расплатиться было нечем. Тогда он вызвал к себе своего же полка офицера, дежурного по караулам, и спросил его строго официально:

– Кого и когда вы имеете право допустить к полковому денежному ящику?

– Заведующего хозяйственной частью и казначея полка, если они предъявят приказ командира полка о допущении их для выема денег из ящика, – последовал четкий ответ.

А командира полка имеете право допустить к ящику?

– Так точно, если он предъявит установленный допуск своим приказом, – отвечал дежурный по караулам.

Командир полка на листе бумаги крупно и четко написал приказ, проставил свой номер и скрепил его своею подписью.

– Приказываю вам доставить под караулом сюда ко мне полковой денежный ящик и лично при этом присутствовать!

Дежурный по караулам внимательно прочел приказ, тотчас вышел и вернулся с привязанным к двуколке денежным ящиком при часовом, подчаске и разводящем. Командир вышел, осмотрел печати и приказал допустить себя к денежному ящику для выема денег. Дежурный по караулам громко отдал приказание разводящему: «Допустить командира полка к денежному ящику!». Разводящий передал приказание, и часовой отступил, допустив командира полка сорвать печать, открыть дверцу, вынуть полковую шкатулку, вторично опечатанную, вскрыть и ее, взять несколько пачек денег.

В это время принесли из канцелярии полка казенную печать. Командир полка вместо взятых из шкатулки денег вложил туда форменную расписку, в которой указал, что на основании приказа номер такой-то и даты такой-то, он, командир полка такой-то, взял заимообразно для личных своих надобностей такую-то сумму денег, в удостоверение чего и подписывается. Запечатав сначала шкатулку, а потом и весь ящик, командир полка приказал дежурному по караулам принять снова ящик под охрану караула и отвезти его в установленное место. Приказание было точно исполнено. Жандармский полковник был свидетелем этого поступка командира полка и немедленно донес обо всем шифрованной депешей начальнику штаба Кавказского округа, который всю переписку препроводил г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку с грозной резолюцией главноначальствующего и командующего войсками.

Пока я читал, начальник лагерного сбора ходил тяжелыми шагами по своему дощатому бараку, сильно нахмурившись. Круто повернувшись ко мне, он сказал:

– Здесь нет кражи и ничего уголовного. Я знаю полковника Г.[21] с самой отличной стороны – это чистый и правдивый человек, самолюбивый и гордый. Он проиграл, заплатить приезжим гостям нечем, а занять не у кого, да и совестно. Он все обставил так, чтобы вина пала только на него одного, и не пострадал кто-либо из его подчиненных. Полки стояли в приграничной полосе, и каждый командир полка в своем полковом участке, по задачам штаба округа ведет приграничную разведку и слежку за противником. У него поэтому могли быть расходы секретные, о которых никто знать не должен, кроме него и меня, как начальника всей приграничной с Турцией полосе местности, так как моя дивизия находится в полной военной готовности. А потому признаю, что полковник Г. имел основания, беря деньги из денежного ящика, не обнаруживать перед всеми, а также и жандармским полковником, истинной своей цели. В чужом же кармане, где лежат и казенные, и свои деньги, никто не может утверждать, какими именно деньгами воспользовался этот человек для своей надобности. Вот мой взгляд на это дело. Но я считаю совершенно не соответственным афишировать свои хозяйственные распоряжения, вызывая денежный ящик с караулом в общественное собрание, командир полка мог просто проехать в караульное помещение и там сделать все, что требует закон в этом случае. Такую провинность я считаю достаточно покарать, не предавая виновного военно-полевому суду. Ведь приграничная полоса находится на военном положении. Надо выручить зарвавшегося игрока из беды, помня, что это истинный герой и доблестный командир во всех других отношениях. Поняли вы меня теперь? – обратился г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак ко мне.

Я молча поклонился.

– Ну, так садитесь и напишите мне рапорт в таком же духе с ходатайством перед командующим войсками о том, чтобы во внимание всей прежней доблестной службы полковника Г. мне было предоставлено наложить на виновного взыскание в дисциплинарном порядке, таем более, что по полученной мною телеграмме из Карса, полковник Г. взятую сумму полностью обратно вложил в денежный ящик, в чем я был всегда уверен, что он так и сделает.

Я довольно скоро написал такой рапорт, и прочел мою черновую. Генерал ф[он] Шак одобрил, и я тут же ее переписал четко и старательно, а затем дал ему подписать. Он внимательно прочел, надев свои очки, подумал, вздохнул и подписал.

– Я вижу по вашим глазам, что вы удивлены мягкостью моею в этом тяжком проступке. Но скажите мне, знаете ли вы, какая разница между умным и глупым человеком?

Я молчал, не зная, что на это ответить, и сконфуженный, потому что он действительно угадал мои мысли.

– Вот все мы требуем строгости от виновного в каком-либо преступлении и караем жестоко за всякое преступление, не разбираясь с ценностью самого человека и совершенного им незаконного деяния. Я много лет прожил, часто так поступал и только под конец жизни понял, какая именно разница между умным и глупым человеком.

Я продолжал молчать и слушать его с величайшим вниманием. Он некоторое время шагал по своему бараку, попыхивая сигаркой, затем остановился передо мной и сказал:

– Это хорошо, что вы молчите. Я много, много лет не мог дать себе правильного отчета в том, какая разница между умным и глупым человеком. Умный человек от глупого отличается, прежде всего, тем, что, кроме пары своих внешних глаз, он имеет пору внутренних очей, которыми он постигает как недостатки в людях, так и малейшие их достоинства. И когда ему приходится иметь дело с каким-либо человеком, то он выискивает тщательно тонкие нити, висящие скрытно от каждого достоинства, и видит, конечно, толстые веревки от пороков и недостатков. Он осторожно подбирает тонкие нити и наматывает их на палец левой руки, а толстые веревки от недостатков наматывает вокруг своего тела. Твердо упираясь ногой и отклоняясь корпусом назад, он подает вперед левую руку и говорит нужному ему человеку: «Голубчик! Иди вперед, иди вперед!» Такой умный человек даже из отпетого подлеца может иногда извлечь огромную пользу для общего дела. Глупый человек видит только толстые веревки от недостатков других людей, особенно, ему нужных. Он хватается за эти веревки и кричит: «Посмотрите, какие у этого человека огромные недостатки, и его мне дали в помощники! Разве можно с такими сотрудниками что-либо сделать?!» И глупый человек своим поведением может оскорбить самого талантливого и полезного для дела человека, а вследствие своей близорукости провалить и самое дело. Вот что я открыл, и очень дорожу своим открытием, – закончил г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак, приказав немедленно отправить подписанный им рапорт в Тифлис.

Глубоко растроганный мудростью моего старика-начальника, я поспешил исполнить это приказание. Ответ пришел по телеграфу: «На номер такой-то. Главноначальствующий разрешил, как испрашивалось». Командиру полка в приказе по дивизии был объявлен строгий выговор за изменение без особой к тому надобности инструкции о хранении полковых сумм в денежном ящике с выводом последнего из караульного помещения.

Между тем, занятия в лагере шли усиленным темпом. Стянулись в лагерь уже все назначенные в него части, прибывшие из пограничной полосы и отбыв[шие] курс стрельбы у себя на своих стрельбищах. В общем лагерном сборе производились тактические учения на местности с обозначенным противником, составляя отряды из трех родов оружия.

Наступил и сентябрь месяц. Срочно известили начальника лагерного сбора и прибытии всей царской семьи на Северный Кавказ, где был произведен смотр войскам у Владикавказа. Наш лагерь по маршруту был последним, но мы усиленно готовились. К станции Михайловской на красивой открытой поляне был устроен для приема и отдыха царской семьи деревянный павильон, включавший в себя огромную столовую на столбах с боковыми ажурными стойками (высотой от пола 1½ аршина) и с тенистой высокой двускатной крышей; к столовой примыкала очень красивой архитектуры, в русском стиле гостиная и уборная для царской семьи, и большая приемная комната с обширной верандой. Все помещения, отделанные и меблированные, были роскошно декорированы. Невдалеке были возведены и все хозяйственные постройки для царской кухни, и кладовые со съестными припасами. Накануне приезда царской семьи прибыли хозяйственные чины и придворная кухня.

Для охраны павильона и всей царской семьи в районе пребывания их у ст. Михайловской местное туземное население, в лице своих двух делегатов, предложило г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку отряд молодежи в роскошных национальных костюмах, знающей в совершенстве местность и всех живущих в ней. начальник лагерного сбора охотно принял это предложение и поручил мне всю организацию и ведение этого дела. В штаб лагеря явилась сотня туземцев, преимущественно дворян, в своих национальных костюмах. Пришлось порядочно повозиться с этим делом и несколько аз прорепетировать размещение всех постов охраны. Мне лично приятно было то, что гордые туземцы потребовали полного доверия к ним, проявили со своей стороны полное повиновение и охотно подчинились всем правилам и требованиям инструкции охраны, исключив необходимость участия жандармов в официальной полиции. Для встречи и представления войск была избрана обширная поляна у самого лагеря.

Настал, наконец, день и утро, в которые прибыли поезда чрезвычайной важности. Раньше царской семьи на станцию Михайловскую прибыл князь Дондуков-Корсаков со своим начальником штаба, а в первом поезде чрезвычайно важности – военный министр генер[ал]-ад[ъютант] Ванновский и его сопровождающие, а также свита императора. Со вторым поездом прибыл император со своей семьей.

От станции в придворных экипажах царская семья и все ее сопровождающие проследовали на поляну, где уже были выстроены длинным фронтом войска. Всю охрану на этой местности и по пути проезда несли туземная добровольная охрана, имея посты на указанных по инструкции пунктах. Массы туземного населения свободно заняли указанные им места, образуя шпалеры вдоль пути следования царской семьи и встречая ее громкими кликами радости. День был солнечный, ясный, и картина встречи на вокзале и всего следования до лагерного сбора, затем самый объезд были необычайно красочна на фоне кавказской природы, величественна и торжественна. По фронту войск император следовал верхом, так же как и сопровождающие его старшие начальники края и Свиты. Императрица с детьми следовала за императором в открытом ландо.

Старые по духу и своему историческому боевому прошлому кавказские войска встретили императорскую семью радостно, а вид имели необычайно внушительный и блестящий своей военной выправкой, выучкой и отличным обмундированием. Прошли полками в глубоких резервных колоннах отлично. Император остался доволен, всех благодарил, пригласив старших начальствующих до командиров отдельных воинских частей включительно к царскому завтраку в устроенном павильоне. Здесь же главноначальствующий представил императору депутацию от местного населения, а императрице представились представительницы местного дворянства, поднеся цветы и туземные изделия. После завтрака и обычной беседы с некоторыми из присутствующих на завтраке царская семья, очень всем довольная, отбыла в имение б[ывшего] наместника великого князя Михаила Николаевича в Боржоме, где и предполагала провести на отдыхе несколько дней. Там ее ожидал великий князь, фельдмаршал Михаил со своей семьей.

Наш лагерь на время стих. Получилось срочное повеление г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку вступить в начальствование всеми войсками для обеспечения окончательного проезда царской семьи по Закавказской ж[елезной] дороге в Батум, а оттуда морем на север. Войска нашего лагеря по частям немедленно были выдвинуты к линии закавказской жел[езной] дороги и расположились, по инструкции, от Тифлиса до Батума. От Тифлиса до Баку линия была занята из ближайшего лагеря, войска которого тоже успели представиться императору.

Служба охраны оказалась чрезвычайно сложной, а полковник Шлейснер не выздоравливал. Поэтому г[енерал]-л[ейтенант] фон Шак обратился с официальным ходатайством к начальнику штаба Кавказского военного округа о назначении к нему специального начальника штаба всех войск охраны. В письме г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак, отозвавшись в самых лестных выражениях о моих скромных трудах в течение лагерного сбора, закончившегося блестящим смотром, и просил, в изъятие всех правил, о назначении к нему на должность начальника штаба всех войск охраны капитана Артамонова, как наиболее подходящего по своему образованию и испытанного уже им штабного работника.

На это по телеграфу главноначальствующий выразил свое согласие. Нагрузка моя в течение суток чрезмерно увеличилась, так как все вопросы охраны шли по телеграфу, преимущественно шифром. Туземное население к этой охране не привлекалось. Опасность возможного устройства крушения поездов чрезвычайной важности легко могла быть осуществлена во многих пунктах по линии Закавказской железной дороги. Местами дорога проходила очень узким скалистым дефиле, и можно было сверху и с боков ущелья за несколько минут до прохода царского поезда заранее подготовленным взрывом свалить на рельсы целую огромную скалу. Но особое внимание привлекал Сурамский перевал, очень плохой участок дороги, вместо которого 250 итальянскими рабочими специально для того пригашенными, прокладывался тоннель. Слухи о том, что итальянцы эти – социалисты, бежавшие из своего отчества, и люди ненадежные – ходили уже давно. Жандарсмкий надзор Закавказской ж[елезной] дороги поэтому давно наблюдал за Сурамским перевалом и работами в тоннеле. Кажется, на вторые сутки по вступлении г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака в начальствование всеми войсками охраны была получена шифрованная телеграмма от жандармского участкового офицера с Сурамского перевала: «В ночь с такого-то на такое-т сентября похищено из склада Сурамского строительного участка шесть пудов динамита. Расследование производится».

Впечатление этой депеши было непомерно тягостное. Г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак приказал начальнику Закавказской ж[елезной] дороги и старшему начальнику жандармского надзора на ней полковнику Герцогу под страхом личной ответственности расследовать это дело и принять самые действительные меря обеспечения движения по железной дороге от последствий такой пропажи. Мы все жестоко насторожились и приняли меры прочно занять и наблюдать все опасные места по линии, где возможно путем применения динамита обрушить скалы на полотно ж[елезной] дороги. На Сурамском перевале жандармы приняли меры тройной охраны и строгого надзора за итальянскими рабочими. Все поиски украденного динамита оказались безрезультатными, и ничего не было найдено до самого отъезда с Кавказа царской семьи. На охрану линии железной дороги выступили же все полки пехоты нашего лагеря.

К обратному проезду из Боржома до ст. Михайловская, что состоялось, кажется, через 8 дней, оставшиеся в лагере полки были высланы без оружия из лагеря к шоссе Боржом – Михайловская и поставлены развернутым фронтом по одну сторону шоссе от станции Михайловской почти до выхода их Боржомского ущелья в широкую поляну станции. Царская семья возвращалась из Боржома после заката солнца с таким расчетом, чтобы прибыть на свой поезд куч. вечера. Так как вечера становились темными, то приказано было за обочиной вдоль шоссе расставить параллельно ему бочки с нефтью, которые зажгли, когда получено было[известие] о выезде царской семьи из Боржома и достижении экипажами известного условленного пункта.

Лошади в экипажах для царского проезда особенным образом дрессировались, чтобы они не боялись криков войск и горящих факелов-бочек. На репетиции до проезда зажигали для этого костры. Войскам на линии вдоль шоссе было строго приказано линии костров не переходить и между кострами и насыпью самого шоссе не становиться. Вдоль шоссе на правильных расстояниях располагались конические, окрашенные известью кучи щебня; канаве вдоль шоссе придан был надлежащий вид.

Репетиция прошла гладко, и лошади в экипажах не пугались. Такая репетиция вызвана была сообщением из придворной конюшенной части о том, что лошади под царские экипажи будут назначаться распоряжением местных властей. Но так как император лично не любит невыезженных лошадей, то во избежание всяких неприятных неожиданностей при проезде, необходимо испытать присланные тройки для экипажей во всех отношениях. По-видимому, были приняты нами все меры, чтобы это требование исполнить.

В день проезда перед вечером я лично руководил размещением полков (пехоты и спешенной конницы) вдоль шоссе от станции Михайловской по направлению к Боржоми. Прибывший верхом г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак еще раз объехал развернутый фронт и убедился, что все в порядке. Мне он приказал ехать непосредственно на станцию Михайловскую и там проследить за порядком, поддерживаемым добровольческой туземной охраной. Как только прискакал верховой казак из ущелья Боржома с известием о выезде царской семьи из усадьбы великого князя, фельдмаршала Михаила, г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак поспешил выехать навстречу царским экипажам, а я направился к станции Михайловской.

Вот что произошло, по словам очевидцев и строгому расследованию: один из командиров пехотных полков захотел выделиться своим усердием, пожалуй, даже получить за это награду. Он заблаговременно заготовил разноцветные бенгальские свечи и раздал их всем солдатам своего полка, строго приказав никому их не показывать и до его приказа не зажигать. Его полк стоял на крайнем к стороне Боржомского ущелья. Когда пришло приказание от г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака об изготовности к встрече, командир этого полка скомандовал вынуть свечи и зажечь их. Люди удачно это исполнили. Весь полк красиво заискрился бенгальскими огнями. Однако, огонь горящих бочек между фронтом войск и шоссе сильно умалял этот эффект. Кто-то из младших начальников продвинул свою роту или батальон ближе к шоссе, чтобы иметь свет горящих бочек за спиною.

Г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак, сопровождавший головной экипаж с царем и царицей, увидел эти огни и нарушение порядка. Опасаясь, чтобы упряжные лошади в экипажах не испугались и опрокинули экипажи, так как на репетиции бенгальских огней не было, г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак помчался вперед к полку, люди которого уже почти вплотную подошли со своими бенгальскими свечами к шоссе, громко крича при этом «ура». Верховой конь под генералом, споткнувшись об одну из куч щебня, упал на передние ноги, сбросив наземь всадника, который лицом упал на другую такую кучу, потеряв сознание. Кучер круто остановил взволновавшуюся тройку. Царь и царица поспешили к упавшему генералу ф[он] Шаку. Он лежал как убитый, с окровавленным лицом. Царица встала перед ним на колени, подняла его голову, утирая обильно льющуюся кровь. На громкий крик императора к солдатам:

– Назад! Потушить ваши огни! – люди замолчали, а офицеры приняли меры водворения фронта на прежнее место. Долго не являлся на зов доктор. Наконец, из одного полка в экипаже его командира подъехал доктор. За это время г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак пришел в себя. Доктор помог ему сесть в экипаж и увез его на квартиру в лагерь. Мы на станции были удивлены страшным запозданием царских экипажей. Я стоял на платформе у поезда, когда прибыли в экипажах скачала царская семья, а затем великий князь, фельдмаршал Михаил. Проходя в вагон, император был встречен дворцовым комендантом генерал-адъютантом Черевиным и громко на ходу сказал ему:

– Какой несчастный случай! Генерал фон Шак упал с коня и сильно расшибся. Ежедневно давайте мне справку о его здоровье!

Еще более взволнованной и заплаканной прошла императрица, а за ней пробежали молча дети. В вагоне раздавался громкий и повелительный голос царицы, видимо, чем-то недовольной. Я был совершенно ошеломлен всем, что слышал. Дождавшись, по инструкции, отхода поездов чрезвычайной важности на Тифлис, я поспешил в лагерь к своему начальнику. Он уже лежал в постели в забинтованной головой. Я осторожно доложил ему о благополучном отбытии поездов и о том, что слышал из уст государя.

– Теперь я пока работать не могу и уполномочиваю вам вести все дело охраны от моего имени, – сказал мне слабым, но строгим голосом мой начальник.

В то же вечер я послал телеграфное донесение дворцовому коменданту о здоровье г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака, а также донесение об этом происшествии письменно начальнику штаба войск Кавказского округа. На следующий день генерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак настолько оправился, что донес за своей подписью главноначальствующему о полной возможности исполнения своих прямых обязанностей. Еще несколько дней посылались мною донесения о здоровье г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака, а затем он приказал это прекратить. В штаб округа доложено было только о случайном падении г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака с лошади, но без всяких подробностей и упоминания о выходке командира полка. Теперь этот последний ожидал себе какой-либо тяжкой кары за свой проступок. Г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак упорно хранил молчание о происшествии, ничем не обнаруживая своего неудовольствия. Здоровье его быстро восстанавливалось, и он уже мог ходить свободно по бараку, принимая ежедневно мои доклады. Войска лагеря прочно, по инструкции, заняли всю полосу придорожной местности от Тифлиса до Батума. Мы ждали телеграфного извещения о движении поездов чрезвычайно важности из Цинандал, где царской семье был организован единственный[в своем роде] по сказочной обстановке и фееричности прием туземным дворянством и населением, очаровавший всю царскую семью, особенно императрицу Марию Федоровну.

За двое суток до начал проезда поездов чрезвычайной важности в Батум, перед вечером была нами из Тифлиса получена телеграмма: «”Сего числа, между 2 и 3 часами пополудни на первом перегоне от ст. Тифлис, недалеко от путевой будки и переезда через полотно железной дороги, часовой ясно слышал работу подземного минера. Вызванный им разводящий, а потом и начальник караула слышали тоже эту работу. Мною прияты все меры обследования придорожной полосы с обеих сторон полотна железной дороги, но нигде никаких признаков землекопных работ нет. Считаю опасным пропускать туда поезда чрезвычайной важности”. Испрашиваю указаний. Подпись: командир участка».

Прочитав эту депешу и сопоставив ее с тщетными поисками пропавшего динамита, г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак сильно взволновался.

– Вот, когда начинаются наши настоящие тревоги и испытания, – сказал он, обращаясь ко мне. – Теперь я уже совсем спать не смогу. У меня наготове револьвер: при первом же донесении о неблагополучии при проезде я пускаю себе пулю в лоб, – решительно заявил г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак.

– Надеюсь, что там останется еще пуля и для меня, – отвечал я своему взволнованному начальнику.

– А сейчас я уполномочиваю вас немедленно на дежурном паровозе станции Михайловской мчаться в Тифлис и вместо меня принять все самые действительные меры выяснения этого вопроса, созвав на совещание всех инженерных начальников ж[елезной] дороги и наших военно-инженерных частей. Если дело стоит серьезно и можно действительно опасаться подкопа, донести мне кратко: «Да, серьезно». Я тогда остановлю движение царских поездов, и будет изменен маршрут царской семьи на другое направление.

Если же это объяснится другими причинами, то надо принять все меры самой внимательной охран, а мне донести: «Опасности нет». Мы поезда пропустим все совещание, и все меры держите в совершенном секрете.

Крепко пожав мне руку, он меня отпустил.

На станции я приказал подать себе дежурный паровоз. В это самое время прибыл с поездом из Тифлиса великий князь Михаил, торопясь упредить проезд царской семьи и побывать у себя в Боржоме. Увидев меня на перроне, он спросил меня о здоровье г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака. Я тихо доложил ему о полученной нами телеграмме и моей поездке по этому вопросу с полномочиями г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака. Великий князь побледнел и схватил себя за голову.

– О, Боже, Боже! Какой скандал и позор Кавказу, если это действительно подкоп! Слушай! В твоих руках честь всего Кавказа. Будь мудр, как змея и не поддавайся никаким колебаниям. Если есть хоть какая-либо серьезная угроза в возможности подкопа, хватай саперную бригаду генерала Зеземана[22] и контр-траншеями вдоль полотна в опасном районе прервите работу минера. Но если это лишь воображаемая опасность, не забывай о страшном скандале и позоре огласки этого происшествия на весь мир. Смотри же, не забывай моего совета в этом деле, – и он быстро ушел со станции к своему экипажу.

Я был потрясен его волнением и словами. Подали дежурный паровоз. На донесение о происшествии с участка я отвечал после полученного требования приказанием ждать моего прибытия всем причастным к этому вопросу. Г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак телеграфировал лично начальнику Закаспийской ж[елезной] дороги, что уполномочивает меня для решения этого дела. Поэтому, когда на паровозе я достиг перегона от Тифлиса, то у будки сторожа собрались уже все заинтересованные служащие ж[елезной] дороги, жандармский полковник Герцог, участковый строевой начальник и все члены охраны и поста этого участка пути. Кратко обменявшись сведениями, мы приступили к осмотру места стоянки часового, а также всей открытой, с мелкими кустами местности по обе стороны полотна ж[елезной] дороги. Мне доложили, кроме того, что личным распоряжением полковника Герцога местность тщательно осмотрена на меньше, чем на 1½ версты в каждую сторону, обследован каждый куст и кочка; из двух жилых домиков жители были и раньше удалены, а теперь осмотрены и обследованы щупом все постройки, их пол, маленький хозяйственный подвал. Нигде не найдено никаких признаков землекопных наружных работ, отдушин и провалов. Местность на всем этом участке занята теперь тройной линией охраны и на глубину не меньше 2-х верст в каждую сторону.

Эдуард Эдуардович Зеземан

Забрав всех участников осмотра на паровоз, я отправился на ст. Тифлис, куда вызвал начальника ж[елезной] дороги, начальника Кавказской саперной бригады г[енерал]-л[ейтенант] Зеземана и командира роты 1го железнодорожного батальона, состоящего в Свите и уже присланного с ротой вперед в Тифлис для организации наблюдения за движением с поездами чрезвычайной важности по пути в Батуму. В царских комнатах станции мы все собрались на совершенно секретное совещание, в котором я оказался председателем, как представитель и заместитель г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака. Начали опрос с часового на опасном посту. Он точно повторил то, что сказано им было первый раз и находилось в телеграмме. То же подтвердил разводящий, вызванный свистком часового; то же подтвердил и караульный унтер-офицер. Командир роты этого участка, прибывший на вызов караульного начальника значительно позже, уже стука подземной работы не слышал; ответственный начальник всего участка – командир батальона – только осмотрел местность и составил в наш штаб телеграфное донесение. Жандармский надзор железнодорожной линии, уведомленный одновременно начальником войскового участка, обследовал местность по обе стороны дороги и два домика с подвалом, находившихся в полуверсте от переезда через полотно. Ничего подозрительного не оказалось. Стали допрашивать путевого железнодорожного сторожа – он тоже ничего не прибавил к уже известному. Но допрошенный затем нами старший дорожный мастер, работавший много лет на этой железной дороге, решительно усомнился в заявлении часового: слышал ли он подземную работу, или треск и лязг рельсов от других причин. Здесь поднялся чисто технический спор: некоторые инженеры дороги приняли сторону дорожного мастера, а к ним присоединились и командир железнодорожной роты, состоящей в Свите государя. Эта сторона старалась объяснить шум и стук, принятый часовым и др. чинами строевой охраны за работу подземного минера, естественными причинами; старшие же начальники ж[елезной] дороги, г[енерал]-л[ейтенант] Зеземан и полковник Герцог, сильно возмущенные таким простым объяснением этого подозрительного и невыясненного факта, требовали самых решительных мер, а именно: немедленно открыть по обе стороны опасного участка полотна глубокие траншейные работы, чтобы прервать работу минера, если она ведется здесь.

– Но это потребует много времени и перерыва движения поездов чрезвычайной важности, так как в нашем распоряжении меньше 1½ суток, – возражали им.

– Я готов поставить на эту работу всех людей вверенной мне бригады и настаиваю на необходимости безотлагательного выполнения такой предупредительной меры, – твердо заявил г[енерал]-л[ейтенант] Зеземан.

– Я протестую против такого легкомысленного объяснения причины подземного стука, слышанного часовым. Ведь дело идет о жизни и благополучии императорской фамилии, а в этом случае никакие предупредительные меры для обеспечения безопасности не должны считаться чрезмерными, – вызывающе заявил жандармский полковник.

Начальник дороги и его старшие сотрудники молчали. Мне становилось жутко и страшно за исход совещания. Я решил еще раз переспросить часового.

– Когда тебя поставили на пост в эту смену?

– Так что, в полдень, ваше в[аше] бл[агоро]дие

– А какая была погода? – спросил часового командир дворцовой железнодорожной роты.

– Так что, солнышко дюже здорово грело, – последовал ответ.

– Ну, и когда ты услышал стук, какая была погода? – продолжал свой допрос настойчивый ротный командир.

– Так что, пасмурно стало, – отвечал часовой.

О погоде это сведение подтвердили разводящий, караульный унтер-офицер и строевые офицеры войсковой охраны, заявившие, что когда они прибыли к месту, то погода испортилась, появились тучи, ветер и сильно похолодало. Тогда я решил допросить еще раз старшего дорожного мастера, который так настойчиво опровергал мнение часового о подземном минере.

– Да вы, господин, позвольте мне спросить часового, – сказал мастер.

– Изволь, спрашивай, – ответил я.

– Вот что, мил-человек! А как, значит, минер-то этот стучал тебе? На что похоже было? – спросил часового дорожный мастер.

– Похоже, как бабы кочергой из печки золу выгребают, – отвечал часовой.

– Ну, а тебе как послышалось, миленькой? – спросил мастер у разводящего.

Тот помялся на месте и ответил:

– Как из чугунка прижаренную картошку скребком сдирать.

– Ну, вот, господин, на мое и выходит, – вскричал дорожный мастер, – все это простое понятие. На нашей ж. дороге рельсы положены с большим зазором в стыках, потому что летом от жары их сильно коробит, чтобы, значит, было куда рельсу протянуться. Часовой стоял в полдень: жарко было, потому солнце у нас сильно греет, хоть и конец сентября. Рельса и нагрелась, в зазор стыки и ушли. А как тучки набежали, солнце закрыли, да ветром обдуло – оно и вовсе похолодело: рельс опять сжиматься стал. А в накладках с болтами у нас на то и расчет сделан в дырках, чтобы дать свободу такому движению. Да только не втихомолку оно. А рельс-таки здорово при этом кричит. Должно часовой и другие это и слышали. А то, поди, подземный минер! Тоже выдумал, – закончил свое объяснение старый мастер.

Для меня, бывшего на постройке Закаспийской ж[елезной] дороги, где зазоры между стыками оставлялись по указанной причине очень большие, это объяснение показалось здравомыслящим и близким к истине. Я предложил прежде всего высказаться окончательно всем членам совещания, начиная с командира дворцовой железнодорожной роты. Это был молодой штабс-капитан, армянин по происхождению и уроженец Кавказа. Он встал и кратко, твердо заявил, что вполне удовлетворен объяснением старшего дорожного мастера и считает факт совершенно выясненным, а всякие инженерные предупредительные меры излишними. Решительно против этого объяснения высказались г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Зеземан и особенно вызывающе протестовал жандармский полковник. Начальник ж[елезной] дороги уклонился от определенного ответа, сославшись на то, что в вопросе охраны царской семьи никакие меры не могут считаться чрезмерными.

Памятуя твердо, в каком настроении находился мой прямо начальник и что мне сказал великий князь, фельдмаршал Михаил, я, внутренне обращаясь к Богу с молитвой, встал, приказал всем лишним удалиться, твердо заявил: по данному мне полномочию начальника войск охраны Закавказской железной дороги, считаю подозрение о работе подземного минера объяснимым естественными причинами и не считаю возможным останавливать по высочайше утвержденному маршруту движение поездов чрезвычайной важности. Требую от железнодорожного начальства и жандармского надзора установления самого бдительного технического надзора за полотном ж[елезной] дороги. Кроме того, жандармскому надзору сверх войсковой строевой охраны подозрительного участка иметь еще секретных переодетых агентов в 5-и верстах с обеих сторон полосы местности; конными разъездами освещать эту местность до полуперехода в обе стороны. Объявляю совещание закрытым и именем начальника охраны все разговоры с посторонними лицами об этом происшествии строго запрещенными.

Только один ротный командир выразил мне полное удовлетворение этим решением; все остальные строго официально молча откланялись. Я тот же час послал по телеграфу условленный ответ г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку и до самого утра провозился с проверкой осуществляемых мер охраны на этом подозрительном участке. На сердце у меня было огромная тягость: ясно понимал я, какую страшную ответственность я принял на свои плечи. Но в то же время я чувствовал, что иначе решить этот вопрос без самого тяжкого скандала невозможно.

Прибыв днем с поездом на ст. Михайловскую, я немедленно явился к г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку. Доложив ему мою встречу с великим князем Михаилом и все, что я от него услышал, я подробно изложил весь ход расследования, совещания, моего определенного решения и подробности принятых мер охраны на опасном участке. Генерал молча и серьезно выслушал, а затем спросил:

– Дело сделано. Что будет, то будет. Теперь я лишь одно буду ожидать: телеграммы с опасного участка о проследовании царских поездов. Пройдет благополучно, я жив, неблагополучно – я кончаю свое существование этим револьвером.

Я молчал, понимая, что это не шутка и решив твердо последовать примеру своего начальника. Сутки проходили для меня мучительно в тысячах всевозможных заботах и дерганий во все стороны, лишивших меня сна и аппетита.

Подходил роковой день и час… Ровно в 11 ч. Утра подали телеграмму о благополучном прохождении царскими поездами опасного участка. Радостные слезы появились на глазах генерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака, и он, крепко пожимая мне руку, сказал: «Никогда не забуду нашей совместной работы».

На следующий день утром мы с ним уже мчались в Батум, чтобы упредить царские поезда (задержанные приемами встречами в Кутаисе) и присутствовали при посадке царской семьи на один из военных кораблей Черноморского флота. На пристани в ожидании прибытия императора выстроились представители местной власти: губернатор, его старшие сотрудники, комендант вновь строящейся крепости; на самом конце этой линии стоял местный воинский начальник, подполковник небольшого роста, худощавый, с большой рыжей бородой. Правее губернатора стоял г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак, а я, по уставу, за ним, в одном шаге в затылок.

Александр III

Поодаль от нас князь Дондуков-Корсаков о чем-то беседовал с военным министром г[енерал]-а[дъютантом] Банковским. Вот прибыл, наконец, и император, направившийся с дежурством Свиты к фронту представляющихся, тогда как вся семья прошла прямо на корабль. Поговорив немного с князем Дондуковым-Корсаковым и крепко пожав ему руку, император быстро подошел к г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку и заботливо справился о его здоровье, подавая ему руку. Г[енерал] – л[ейтенант] ф[он] Шак, уже без всякой повязки, но с большими желтеющими синяками на лице, почтительно благодарил на внимание.

– Я очень доволен и видом, и выучкой вашей дивизии, – сказал ему с искренней доброжелательностью император, – и сердечно вас благодарю и за все ваши труды. Но скажите мне теперь откровенно, как фамилия этого фокусника, который устроил вам такую неприятность?

– Ваше величество! Это георгиевский кавалер, прекрасный боевой начальник и верный Ваш слуга. Он от всего сердца хотел лучше выразить радость встречи полком с царской семьей. Дозвольте не называть его фамилии, – отвечал почтительно и твердо г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак.

– А за этот ответ я еще сердечнее вас благодарю, – сказал горячо император, крепко пожимая руку генерала и проходя дальше по фронту представляющихся.

Мы все почтительно стояли. Вот император подошел к последнему, маленькому воинскому начальнику и вдруг, остановившись против него вгляделся и громко спросил:

– Мишка, это ты?

– Так точно, в[аше] и[мператорское] в[еличест]во, это я, – последовал ответ.

– Да как же ты изменился! Едва узнал тебя! Ну, где и что ты теперь?

– Здесь местным воинским начальником[23], – отвечал тот.

– Не далеко же ты ушел за это время! А помнишь, как я тебе засветил апельсином в глаз? Боялись, что выбит! Но ты, молодцом, выручил тогда меня.

– Зато Вы меня знатно обогнали по службе, – отвечал, скромно улыбаясь, маленький подполковник.

– Ну, подумаем и о тебе, – сказал император, дружески пожимая руку бывшему своему сверстнику и товарищу игр по I кадетскому корпусу, которого он теперь узнал.

Петр Семенович Ванновский

Министр Ванновский видел издали, что воинский начальник слишком долго что-то говорит с императором. Заподозрив, что армейский офицер осмелился обратиться с частной просьбой к государю, нарушая тем строгий приказ, не допускающий таких просьб, министр быстро подошел к воинскому начальнику и грозно спросил его:

– О чем вы осмелились просить государя?

– Я ни о чем не просил. Сам государь узнал меня и заговорил со мною.

– Откуда же от вас знает?

– Мы вместе учились в I кадетском корпусе, и я был его постоянным товарищем в играх во дворце. Государь и вспомнил теперь об этом, – скромно отвечал подполковник.

– И что же? Вы до сих пор ничем не командуете? – спросил министр.

– Нет, я воинский начальник и до сих пор не числюсь кандидатом на отдельный батальон, – был ответ.

– Поправить это очень нетрудно, любезный подполковник, – сказал, круто меняя свой тон на полную доброжелательность, военный министр. – Вы где хотите батальон: на Кавказе или в России?

– Какой назначите, в[аше]в[ысоко]пр[евосходитель]ство, такой и приму.

– Вот и отлично. Адъютант! Запишите все сведения о полковнике. До свидания! – проговорил министр, дружески пожимая руку маленькому и сияющему радостью подполковнику, а затем поспешил на пристань, где государь уже садился в катер, чтобы присоединиться ко всей семье, любовавшейся с палубы на вид Батума. Залпы из орудий на судах и музыка возвестили о посадке императора. Скоро суда стали удаляться, а мы все легко вздохнули, радуясь благополучному концу всех пережитых нами волнений за истекшее время пребывания на Кавказе царской семьи.

Закончив дела лагерного сбора, я был откомандирован обратно в штаб военного округа. Помню, что еще последний мой доклад у г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шака совпал с телеграфным известием о страшной катастрофе с царским поездом на ст. Борки 17го октября 1888 года. Прочитав это известие, генерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак с ужасом сказал мне:

– А ведь это могло приключиться и у нас! Только теперь я чувствую всю серьезность и опасность перенесенного нами времени.

Но эта катастрофа имела косвенное влияние и на кавказские войска, а главное, на устроителей всяких встреч и празднеств, так как резко переменила то очаровательное настроение, с каким отбыли в столицу с Кавказа царская семья, а вследствие этого изменились напрасные надежды многих на щедрые награды и милости, о которых усиленно мечтали кавказские устроители торжеств. И войскам, и, особенно, туземному дворянству все торжества и приемы по случаю приезда царской семьи стоили огромных расходов. Так, напр[имер], устройство и оборудование только одного павильона у ст. Михайловской обошлось войскам лагерного сбора в несколько десятков тысяч рублей. На все эти расходы никакого отпуска из казны не было, а все они были произведены из хозяйственных сумм отдельных воинских частей по особой пропорциональной раскладке. Туземное же дворянство жестоко израсходовалось на свои национальные костюмы и устройство торжественных встреч.

Сердечно простившись с г[енерал]-л[ейтенантом] ф[он] Шаком, я прибыл в Тифлис и был прикомандирован к отделу г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого. К заведующему шелководственной станцией, где я жил (в Муштаиде) вернулась семья. Пришлось искать себе новую квартиру. Случайно нашел отличные и большие две комнаты в квартире недавно умершего крупного чиновника гражданского управления. Его жена из простого звания, не очень умная, но практичная, ничего не расстраивая в квартире после смерти мужа, отдала мне в наем две самых лучших и прекрасно меблированных комнаты за 25 рублей в месяц, предложив пользоваться выездом (рысак в дрожках или санях) ее покойного мужа еще за 25 рублей в месяц. Этот расход был мне вполне по карману, и я устроился вполне хорошо.

Глава III

Секретная командировка в Турцию в 1888 г

В отделе г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого я усердно продолжал знакомиться с прежними работами наших офицеров Генерального штаба о соседних с нами приграничных районах Турции и Ирана. Между тем, по полученным из Эрзерума секретным донесениям, турки серьезно занялись укреплением Деве-Бойнинского хребта, прикрывавшего кр[епости] Эрзерум, и для руководства всеми работами пригласили английского военного инженера полковника Ляйярда. Работы эти шли усиленным темпом с весны и все лето, причем доступ к ним строго охранялся даже от местных жителей.

Г[енерал]-л[ейтенант] Зеленый и начальник штаба военного] округа г[енерал]-л[ейтенант] Троцкий были сильно заинтригованы в характере и цели этих оборонительных работ, которые производились, по слухам, на левом фланге всей обширной Деве-Бойнинской позиции. На запрос об этом нашего генерального консула (старого офицера Генерального штаба) о состоянии и месте работ был получен туманный ответ о крайней трудности и опасности для него совершить под каким бы то ни было предлогом поездку в этот горный район, который в ноябре уже покрывается снегом, а горные тропы становятся недоступными. Решено было поэтому в эту поездку направить кого-либо из офицеров Генерального штаба из Тифлиса или войсковых штабов приграничной полосы. Выбор г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого пал на меня, о чем он и доложил г[енерал]-л[ейтенанту] Троцкому.

Приглашенный в кабинет начальника штаба военного округа, я выслушал от него общее положение дел наших в приграничной с Турцией полосе, странной озабоченности турок о подступах от нашей границе к кр[епости] Эрзеруму и о больших работах военного характера, производящихся там в течение всего строительного сезона 1888 г. под руководством английских военных инженеров.

– Нам крайне важно выяснить степень проходимости путей по приграничной горной полосе от линии с.с. Казаурган – Ольты к крепости] Эрзерум и состояние левого фланга Деве-Бойнинской позиции. Проверить справедливость слуха о постройке на самом левом фланге этого хребта долговременного укрепления «Кара-кебек». Эту задачу я возлагаю на вас, как на офицера, совместившего в себе знание военного инженера и Генерального штаба. Г[енерал]-л[ейтенант] фон Шак превосходно вас аттестовал как усердного и знающего работника, вполне подготовленного к самостоятельной ответственной деятельности; то же говорит о вас и г[енерал]-л[ейтенант] Зеленый. У него вы получите все дальнейшие указания. Желаю вам полного успеха! – сказал в заключение начальник штаба, подав мне руку.

Я вышел в сильном радостном настроении. Наконец осуществляется моя мечта, и я начну самостоятельно работать в такой интересной и важной области знания, крайне важного для обороны государства.

Из дальнейшего разговора с г[енерал]-л[ейтенантом] Зеленым выяснилось, что самой поездке должна предшествовать еще очень серьезная подготовка. Мне нужно усвоить разговорный татарский язык (азербайджанское наречие); основательно ознакомиться по имеющимся материалам с тем, что уже в этом районе сделано раньше; сшить себе туземный костюм и выучиться его правильно и красиво носить; избрать себе какую-либо специальность, под покровом которой тщательно спрятать истинную цель моей поездки и самые работы. Мне предложили этим заняться безотлагательно.

Александр Семёнович Зеленый

Уроки татарского языка (устные и письменные) мне ежедневно давал наш штабной переводчик, родом елисаветпольский татарин. Избрал я себе специальностью врачевство и ежедневно ходил в военный госпиталь брать уроки перевязки ран, уходу за больными, знакомства с распознаванием болезней и подачей первой помощи; знакомства с наиболее ходкими медикаментами и их употреблением. Наконец, в отделе генерал]-л[ейтенанта] Зеленого я основательно познакомился с тем, что уже сделано и с характером района моих исследований. Для предстоящих работ я приобрел, а частью получил из штаба округа все необходимые инструменты.

Работы мои по всем направлениям продвигались успешно, и я даже рискнул сшить себе туземный аджарский костюм, который дома учился надевать, особенно, повязывать на голову чалму. Уроки татарского языка шли успешно и устные, и письменные. Я составил себе план и примерный маршрут моего движения и тщательно изучил существующие в штабе военного округа карты нашего приграничного района.

Наступил уже ноябрь месяц, и надо было торопиться с разведкой, иначе большие снега в горах сделали бы движение совершенно невозможным. В этом районе уже во второй половине августа бывают сильные утренники, и все становится белым до восхода солнца, а снег идет обильно в октябре.

Штаб военного округа снабдил меня официальным паспортом на имя «Константина-оглы, хаким-эфенди, едущего по делам в русское консульство в г. Эрзеруме». Этот паспорт был выправлен в турецком генеральном консульстве в Тифлисе. Но мне приказано было соблюдать величайшую осторожность и никому его здесь не показывать, а выехать из Тифлиса совершенно незаметным образом. В военном госпитале врачи, не зная для какой именно цели, приготовили мне запас особо ходких лекарств и перевязочные материалы, с точным указанием, при каких болезнях и в каких дозах лекарства употреблять. Штаб округа уведомил шифром карского военного губернатора генерал-майора Томича[24], что для сопровождения меня до крепости] Эрзерума необходимо назначить вполне благонадежного переводчика турецкого языка и двух чапаров[25], обеспечив их верность. Люди эти должны быть высланы на государственную границу к пограничному пропускному посту Караурган и явиться здесь начальнику пограничного отряда подполковнику Лукомскому, который укажет им, кого и куда сопровождать. Как генералу Томичу, так и Лукомскому в пакетах на их имя сообщалось, что ввиду особой важности командировки, все, что ее касается, составляет строгий государственный секрет.

За неделю до отъезда я никуда не показывался и обедал дома. О моей секретной командировке знали только начальник штаба военного округа, г[енерал]-л[ейтенант] Зеленый и его делопроизводитель капитан Горох. Все мои знакомые и сослуживцы знали, что после тяжелого лагерного сбора я собирался уехать в отпуск к своим родным в Россию.

За три дня до отъезда я выходил из дома только по вечерам и притом переодетый в туземный костюм, стараясь не обращать на себя внимание хозяйки квартиры. Теперь мне предстояло выехать незаметно из Тифлиса. За последний месяц (по отъезде царской семьи) я совсем не брился, и у меня отросли бакенбарды и бородка.

В день отъезда я предупредил хозяйку, что, вероятно, ночью с поездом уеду в отпуск к своему отцу в Киевскую губернию.

Все, мне нужное в жизни, было давно уже тщательно упаковано и вмещено в хурджимы (кавказский восточный чемодан из двух ковровых мешков). В день отъезда я из дома никуда не выходил. Мне надо было сесть в поезд, идущий из Тифлиса в 11 ч. ночи и доехать на нем до станции Акстафа. Отсюда на почтовых я должен был доехать до кр[епости] Карс, явиться там военному губернатору г[енерал]-м[айору] Томичу и лично вручить совершенно] секретный пакет. Дальнейший план действий зависел отчасти от военного губернатора.

Из дома в 10 ч. вечера, оставив на письменно столе записку об отъезде в отпуск, я вышел незаметно, неся на плече свои хурджимы. Найдя извозчика, я доехал до вокзала, расплатился и пошел брать билет, став с вещами в очередь.

Билет я взял II класса, и это была первая моя ошибка. До отхода поезда на перрон не пускали. Зал III класса был переполнен туземцами, солдатами, а вообще, пассажирами из простонародья. Меня инстинктивно потянуло в зал I класса. Но едва я вошел в дверь, как за мой ворот меня схватили руки огромного жандарма, дежурившего у дверей, и увлекли назад из залы.

– Куда лезешь, азиатская образина! – громко сказал жандарм, сопровождая свои слова внушительным толчком в спину. – Это место не для вашего брата!

Мне было больно, отчасти обидно, но в то же время я был удовлетворен, так как мое инкогнито оказалось хорошо маскированным. Я скромно устроился в III классе и дождался звонка. Выбравшись из толпы, я пробрался к вагону II класса и забрался в самый угол, стараясь не обращать на себя внимания.

Вагон наполовину только был наполнен пассажирами. Мимо меня прошли и уселись рядом два офицера из 39й дивизии, бывшие со мною в лагере у ст. Михайловской. Я старался глядеть все время в окно. Поезд тронулся. Скоро прошел обер-кондуктор, проверяя билеты. Вероятно, в это время офицеры увидели меня в лицо. Я тоже в одном из них узнал полкового адъютанта, который часто бывал у меня по делам.

Грохот и шум движущегося поезда заглушил все разговоры. Но вот на одной из довольно длительных остановок, полагая, что я сплю, адъютант полка сказал товарищу:

– Поразительно напоминает мне этот туземец нашего начальника штаба в лагере к станции Михайловской. Только тот худее и бритый.

Я испугался и притворился спящим. Другой офицер внимательно посмотрел в мою сторону, ответил товарищу:

– Какой вздор! Просто тебе так показалось. Обыкновенная азиатская рожа, да еще по-свински забралась во II класс и разлеглась, заняв всю скамью.

Разговор у них принял другой характер, и обо мне они больше не говорили. Поздно ночью мы прибыли в Акстафу и здесь вышли. Я сейчас же пошел на почтовую станцию хлопотать себе о почтовых лошадях. Молодой начальник станции, взяв мою подорожную, повертел ее в руках и бросил небрежно, сказав:

– Много вас тут, азиатской шушеры, шляется. Нет для вас лошадей. Видишь, какой ворох подорожных – это гг. офицеры возвращаются по своим полкам. Надо прежде всего их удовлетворить.

Я взял свою подорожную и вышел с печалью, так как предстояло просидеть в Акстафе совершенно неопределенное время. Но вот к почтовой станции подошли еще две фигуры; в них я узнал офицеров из нашего вагона. Адъютант дружески за руку поздоровался с начальником конторы, и они по-приятельски о чем-то поговорили. Адъютант, выходя из конторы, сказал:

– Так, значит, через два часа, Иван Антонович, лошади будут?!

– Да, да, – крикнул ему в ответ начальник конторы.

Когда офицеры проходили мимо меня, я, придавая своему говору туземный акцент, сказал одному из них:

– Гаспадин адъютант! Пазвольте маленький дела вам лично далажить!

– Что тебе от меня надо? – спросил, подходя ко мне адъютант.

– Я вас лично знаю и имею один маленький дело, – сказал я настойчиво. – Дело вам лично далажить, – повторил я настойчиво, что заставило адъютанта насторожиться, и мы с адъютантом отошли дальше от его товарища. Резко изменив тон, я тихо сказал адъютанту:

– Вы не ошиблись. Я тот, кого вы знали по лагерю. Выполняю секретнейшее государственное важнейшее поручение и прошу вашей помощи в настоящую минуту. Довезите меня до Карса как вашего спутника. Дорогой узнаете, в чем дело. Не обнаруживайте, что меня узнали и ни слова вашему товарищу.

Адъютант серьезно выслушал меня и тихо сказал:

– Будет исполнено. Ждите меня здесь, господин капитан, – и поспешил присоединиться к своему товарищу.

– Что тебе говорила эта азиатская рожа? – спросил товарищ.

– Да все полковые хозяйственные поставки. Но это дело меня не касается. Пусть обращается к заведующему хозяйством в полку. Мое дело строевая часть, – и они прошли в железнодорожный станционный буфет.

Я терпеливо ждал больше 1½ часов. Наконец, поспешно подошел ко мне адъютант, извиняясь, что так замешкался.

– Насилу удалось отделаться от товарища и пристроить его к другому проезжающему. Теперь я в вашем полном распоряжении, – сказал он.

Я крепко пожал ему руку, напоминая еще раз, чтобы он подсадил меня к себе в тройку, не обнаруживая во мне офицера, а трактуя того, каким я кажусь по костюму.

Когда тройка была подана к балкону почтовой конторы, и адъютант уже садился в нее, я ожидал поодаль.

– А где же ваш спутник? – спросил адъютанта начальник конторы.

– Подберу его на дороге, он меня ждет, – был ответ, и начальник конторы, простившись, поторопился уйти.

Тройка остановилась около меня, и адъютант помог мне сесть в перекладную с моими хурджимами. Мы ехали всю ночь, а утром рано адъютант подвез меня на почтовых к дому губернатора, вошел со мною в его переднюю и сказал дежурному жандарму, что я прибыл с секретным пакетом из Тифлиса и должен лично вручить его самому губернатору.

Положение на границе было тогда тревожное, и жандарм немедленно доложил о моем приезде. Скоро вышел ко мне заспанный генерал Томич в наскоро одетом сюртуке. Он очень удивился, увидев туземца, так рано его обеспокоившего.

– Чего тебе надо? – сухо спросил он меня.

– Личный бамага тебе ест, – сказал я при жандарме с туземным акцентом.

Генерал Томич махнул рукой, и жандарм вышел. Я вытащил из-за пазухи секретный пакет и, подавая, тихо сказал:

– Я капитан Артамонов, о котором вам телеграфировали.

Томич вскрыл пакет, прочитал его и кивком головы пригласил меня в свой кабинет. Заперев за мною дверь на ключ, он крепко пожал мне руку и сказал:

– Людей для вас я уже послал на границу подполковнику Лукомскому в Караурган. Это надежные туземные милиционеры, а на всякий случай семьи их останутся заложниками. Я был бы рад вас пригласить на обед, но опасаюсь расстроить ваше инкогнито. Здесь турецкий консул зорко следит за всем и агентов у него много.

Я отвечал, что ни в коем случае не желаю задерживаться здесь даже лишней минуты. Благодаря адъютанту полка, я удачно сюда доехал. Теперь же прошу его потребовать с почтовой станции для своих надобностей тройку, а мне разрешить на ней немедленно доехать до Караургана.

Томич вполне одобрил мое намерение и послал за лошадьми. Он поинтересовался всеми подробностями, как я выбрался из Тифлиса, очень одобрил мою осторожность, но предупредил, что впереди у меня много трудностей и, может быть, придется встретиться и с Керамом, который, по слухам, перебрался из наших пределов в турецкие. Адъютанта он очень похвалил, а я в свою очередь просил о содействии со стороны этого офицера мне в очень трудном положении упомянуть и в его сообщении штабу округа.

Подали лошадей, что было видно из окна. Генерал Томич сердечно пожелал мне благополучного исхода моей служебной командировки, и мы по-культурному простились в кабинете, откуда я вышел уже как туземец, почтительно кланяясь и прикладывая руку к чалме. Усевшись со своими хурджимами в перекладную, я помчался к нашей государственной границе. Часа через два мы проехали стоянку Елисаветпольского пехотного полка с прекрасными двухэтажными каменными казармами и уютными офицерскими флигелями. Отсюда оставалось 16 верст до пограничного поста Караурган.

По Карсу мы проезжали настолько рано, что на базарах лишь начинали раскладывать для продажи товары и жизненные припасы. Скалистая местность с множеством фортификационных сооружений придает крепости вид грозный и неприступный. Но зато вся местность, почти совершенно лишенная сколько-либо крупной лесной растительности, унылая и безотрадная. Улицы самого города, особенно его туземной части, узки, грязны и напоминают какие-то коридоры. Население очень пестрое и смешанное из множества народностей.

Для развлечения местного военного и чиновничьего общества существует гарнизонный клуб и городское общественное собрание, имеющее и летнее помещение[с] единственными тремя деревьями, известными под названием «Карский рай». Внешний вид крепости с ее фортами и батареями настолько грозен, что не верится возможности взять это укрепленное место открытым штурмом. Однако, за период войн наших с Турцией Карс дважды был взят нашими доблестными войсками штурмом, невзирая на всю силу своих верков[26] и отчаянное сопротивление гарнизона. Теперь крепость усилена еще и нами.

В штабе полка мы справились о дороге на пост Караурган. Здесь почтовые лошади не ходят, и ямщик дороги не знает. Прибыл я к кирпичному домику поста под сильным снегом, так как мы, в общем, поднялись на Карское плато, а от него еще на пограничный горный кряж, местами густо заросший лесом и большими с трудом проходимыми кустами. По пути мы почти нигде не видели туземного населения, кроме стоянки полка и постов пограничной стражи.

Сойдя с постовой тележки, я спросил, где начальник пограничного поста.

– А тебе он зачем? – грубо спросил меня пограничник.

– К нему важный бамага из Тифлиса, – отвечал я с преувеличенным акцентом, – пажалуйста, веди к началнику: балшой дела.

Пограничник привел[меня] к канцелярскому домику и открыл дверь. Я вошел, но дверь забыл запереть.

– Запирай за собою дверь, – грубо крикнул на меня высокий, худощавый штаб-офицер в тулупчике, высоких сапогах и меховой шапке. Это и был подполковник Лукомский. – Что тебе надо? – грубо переспросил он.

Я вытащил из сумки пакет и молча подал ему. Он вскрыл, быстро прочитал и сконфуженно извинился за свое грубое извинение (читай, обращение. – С.З.). Здесь мы впервые и познакомились. На этом посту пришлось прожить несколько дней, пользуясь гостеприимством Лукомского, и отсюда я и перебрался на турецкую территорию.

По прибытии на пограничный пост я устроился в домике Лукомского и никуда не выходил. Он сообщил мне. Что уже два дня тому назад прибыли из Карса туземные милиционеры (из них один переводчик) от военного губернатора с приказанием дать в провожатые тому лицу, которое представит ему, Лукомскому, письмо губернатора.

На следующий день Лукомский представил мне мой будущий конвой из трех милиционеров: один из них был по национальности персиянин, много лет уже служил в милиции и имел звание старшего урядника, а на груди его красовались медали; он свободно владел персидским, турецким и курдским языками и считался одним из переводчиков при канцелярии военного губернатора; два других были курды, жители Карской области, ставшие русскими подданными лишь после присоединения этой области к России с 1878 г. Все трое были с кинжалами, винтовками и патронташами через плечо; сидели на добрых горских лошадях, имея за седлом небольшие хурджимы. Они, конечно, никогда не знали меня раньше и приняли за того, кто назван в моем паспорте. Курды по-русски не говорили и очень мало понимали. Но переводчик был человек умный, бывал[ый] и весьма прилично объяснялся по-русски.

На меня мои будущие спутники произвели впечатление хорошее, что я и постарался выразить самой сердечной заботой об их нуждах, объявив им, что еду в Эрзерум, в наше русское генеральное консульство по своим делам. За услугу во время пути переводчик будет получать от меня ежесуточно по два меджидье[27](больше серебряного рубля каждый), а чапары – курды – по одному меджидье каждый. Довольствовать себя и лошадей будем вместе, а платить буду я. Заботиться о продовольствии и вести переговоры по этому вопросу будет переводчик, сообщая мне лишь сколько и кому из туземного населения я должен заплатить.

Видя, как почтительно Лукомский называл меня «хаким-эфенди» и обращался со мною, они серьезно считали меня путешествующим доктором. Слово Лукомского, сказанное им о том, что за полную мою безопасность в пути туда и обратно отвечают своей головой они и их семьи, мои спутники приняли вполне серьезно и глубоким поклоном выразили свою готовность верно мне служить. Когда они ушли, Лукомский конфиденциально сообщил мне, что через два-три дня должен на пограничный пост прибыть возвращающийся из 4-месячного отпуска наш консул в турецкой провинции Ван.

В моих интересах подождать прибытия русского консула, которого явились встречать и проводить в город Ван его обычная свита служащих и личный конвой: они все теперь находятся на турецкой территории у пропускного поста в одной версте от нашего Караурганского пограничного поста. Конечно, случай был незаметно для турецких пограничных властей проехать мне в свите консула, а потому я охотно согласился ждать, но никуда не выходя с поста днем, чтобы как можно меньше показываться. Мой конвой тоже был рад отдыху и даровой пище.

Скорее, чем ожидал Лукомский, прибыл в Караурган и наш консул г. Колюбакин[28]. Он был подполковник Генерального штаба и уже четыре года исполнял усердно обязанности консула в г. Ван, числясь официально чиновником русского Министерства иностранных дел. Он прекрасно владел европейскими языками, весьма сносно овладел турецким; отлично поставив себя в турецком обществе начальников, пользовался их уважением. Он мужественно и разумно вступался за интересы христианского армянского, а частью, греческого населения, в массе которого пользовался популярностью. Мы познакомились и в дружеской беседе провели весь вечер и даже заполночь.

Алексей Михайлович Колюбакин

Он сообщил, что узнал от г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого о моей командировке, ехал же быстро, рассчитывая меня еще где-либо по пути нагнать.

Очень рад оказать мне всякое содействие в переходе границы, чтобы не вызывать подозрения турок, которые сильно раздражены против своих христиан, перенося враждебные чувства и на нас, русских. Не скрыл он от меня, что я должен быть готовым ко множеству неприятностей в пути, да и в самом Эрзеруме, в прежде всего от нашего же русского генерального консула, которого оттуда давно надо убрать. По его словам, он давно уже не на месте, так как сам никуда не ездит, а собирает свои сведения через армян-переводчиков, которые его надувают. Сам лично он большой трус, и мой приезд ему будет, вероятно, очень неприятен.

Не скажу, чтобы эти сведения произвели на меня хорошее впечатление. Я понял, что мое поручение сильно осложняется. Назад вернуться нельзя. Так, с Божьей милостью, вперед!

Исполнение некоторых формальностей задержало нашего консула еще целый день, а к вечеру, сердечно простившись с Лукомским, я в свите консула проехал границу, причем наши паспорта были официально просмотрены, а багаж подвергся только беглому внешнему осмотру. Свита консула приготовила ему в одном из турецких частных домов ночлег. Мой проводник подыскал и для меня особый ночлег, так как в одном дворе нам было очень тесно.

Начальник турецкой пограничной линии бим-баши (штаб-офицер) Ахмед-эфенди, константинопольский образцовый офицер, еще молодой, принял нашего консула с вежливым, но холодным почетом. Консул провел еще сутки на месте, собираясь в нелегкий путь по горной дороге в г. Ван. Мы условились с ним, что я двинусь в путь на следующий день после него. День мы провели вместе, и он рассказал мне много интересного из своей службы в Генеральном штабе, а между прочим, и о своей первой поездке за границу в Европу на маневры австрийской армии. Возвращался он в Россию через г. Бреславль, в котором остановился на сутки. Узнав, что командир IV германского корпуса, знаменитый военный писатель генерал фон Богуславский[29]находится в Бреславле, он заехал к нему на дом и расписался ему, как старшему начальнику в гарнизоне.

Генерал ф[он] Богуславский в ответ немедленно прислал своего адъютанта с просьбой к капитану Колюбакину пожаловать куч. вечера обедать, но непременно в русской военной форме. Колюбакин был принят очень гостеприимно генералом и его семьей в интимной семейной обстановке, а после обеда – с глазу на глаз в кабинете. Здесь фон Богуславский завалил капитана Колюбакина массой вопросов о русской армии, ее воспитании, обучении и настроении. Он просил на те вопросы, которые К[олюбакин] считает секретными, не отвечать.

– Не думайте, что я, немецкий генерал и командир германских войск корпуса, перестал быть славянином. Я прекрасно отдаю себе отчет о том, что готовит нам, славянам, будущее. И меня радует всякий прогресс и усовершенствование в вашей армии. Я один из лучших учеников знаменитого нашего стратега и вождя генерала фон Мольтке. Я знаю твердо, что в будущем предстоит великая война Германии и всех ее сторонников с вашей великой славянской державой. Готовитесь ли вы к этому? Отдаете ли себе отчет о неизбежности войны между вашим государством с германскими армиями? Вот почему я счастлив хоть раз в жизни повидать русского офицера Генерального штаба и услышать из уст его откровенный ответ на мучающие меня вопросы.

Затем генерал ф[он] Богуславский рассказал, как ф[он] Мольтке подбирал себе сотрудников, как их строго и долго испытывал и учил.

– Однажды, разбирая их решения на периодические задачи о войне на разные фронты с соседями, ф[он] Мольтке очень похвалил мою работу. При решении таких задач соблюдалась строгая секретность и изолированность каждого из нас в работе: никто не знал о работе соседа, занимая совершенно изолированную комнату и не сообщаясь ни с кем. Работа подписывалась только номером, под которым лишь ф[он] Мольтке был известен ее автор. При гласном разборе таких задач в присутствии нас, его сотрудников, а часто и лиц высшего командования в армии, никогда не назывались авторы. Поэтому критика со стороны ф[он] Мольтке была строга и откровенна: все ошибки отмечались беспощадно и очень редко мы слышали похвалу. Но вот такой похвалы удостоилась моя работа. В заключение разбора ф[он] Мольтке нам сказал: «Мы, немцы, гордимся нашей железной организацией, выучкой и дальновидностью в своих планах, предусматривая до мелочей всевозможные случайности. Да, я согласен в тем, что мы серьезно и методично относимся к военному делу и вопросам возможных войн нашего государства. Но мы по природе тяжелодумы и ненаходчивы. Меня глубоко смущает мысль о предстоящей и неизбежной войне с нашим великим восточным соседом – славянской Россией. В этой загадочной стране и из среды славянского народа может явиться вдруг гений, который опрокинет всю нашу систему и разгромит наши силы» Вот это мнение моего дорогого и высокочтимого военного учителя генерала ф[он] Мольтке вызывает у меня с тех пор самый острый интерес к вашей стране и ее армии, а главное, понимают ли у вас о необходимости великой войны в будущем с германским государством и готовятся ли к такой войне армия, – закончил разговор генерал ф[он] Богуславский.

Он, между прочим, рассказал к[апитану] Колюбакину, что ф[он] Мольтке любил иногда рассказывать о своей временной службе в Турции, куда его пригласили в качестве военного эксперта. Фон Мольтке, еще будучи полковником, посетил Малую Азию и приграничную с Россией полосу местности. Здесь его внимание остановила замечательная по своему значению и неприступности Зивинская позиция. Он отметил ее в своих мемуарах и добавил свое мнение о ее неприступности, сказав следующее: «Едва ли в мире найдется такой дурак-полководец и такая безгранично послушная, безумно храбрая армия, чтобы попытаться штурмовать с фронта эту неприступную позицию».

«К сожалению, – сказал г[енерал] ф[он] Богуславский к[апитану] Колюбакину, – во время войны 1877–1878 гг. с Турцией в русской армии нашелся и такой генерал, и такая безумно храбрая армия, которые атаковали прямо в лоб Зивинскую позицию с огромными потерями для себя»[30].

Рассказав мне все это, наш консул на прогулке посоветовал мне очень внимательно относится к встречным на важнейших доступах к Эрзеруму позициях, обязательно исследуя возможность обхода их с флангов. После полудня наш консул своей свитой и значительным местным конвоем уехал по дороге в г. Ван.

Я собирался выехать тоже в этот день, но ко мне пришел смущенный переводчик и тихо сказал, что нам паспортов бим-баши Ахмед-эфенди не выдает, ссылаясь на то, что ему необходимо навести о нас справки, так как мы едем не с русским консулом, а совершенно самостоятельно и в другую сторону. Переводчик отметил большую холодность и подозрительность начальника турецкого пограничного кордона. Он долго допрашивал переводчика о моей личности, профессии и значении в России и совершенно не удовлетворился сведениями, какие ему сообщил о всех нас переводчик. Положение мое начинало становиться затруднительным. Я решил не подавать виду, что обеспокоен задержкой и беззаботно сказал переводчику: «Хорошо, подождем; покорми только лошадей, да, кажется, их надо перековать». Переводчик, видимо, успокоенный, ушел выполнять мое приказание.

Но сам я был далеко не так спокоен и, оставшись один, тщательно спрятал в двойной подошве запасной обуви мои карты исследуемого района.

Наступила ночь. Никто к нам не заходил весь день. Люди мои обратили, однако, внимание на то, что два вооруженных <нрзб> дежурили и днем, и ночью около нашего домика. Стемнело. Я лег в дымной и курной, полуврытой в землю сакле на свой войлок с тяжелым сердцем и тревожными мыслями.

Около 11 часов ночи ко мне с переводчиком довольно шумно и властно вошел бим-баши Ахмед-эфенди, разбудил меня и сказал холодно:

– Вот случай доказать лучше всяких справок, что ты действительно доктор: заболел у меня грудной ребенок и кричит всю ночь. Жена просит помочь больному ребенку.

Я тот же час встал, зажег свечу в своем походном фонарике, вынул из хурджим изящный чемоданчик с клеточками для лекарств, инструментами и перевязочным материалом и все это развернул медленно и торжественно. Расспросив о заболеваемости ребенка все подробности и зная, что детей здесь держат в холодных саклях полуголыми, я достал фланелевый бинтик и объяснил, как забинтовать животик ребенку. Затем, достав капель доктора Боткина[31], я на целую мензурку прокипяченной дистиллированной воды, опустил только две капельки, тщательно стеклянной палочкой все размешал и вылил в чистую бутылочку. Подавая это лекарство и бинт, я посоветовал ребенка сейчас не кормить, а, забинтовав ему не туго, но тепло животик, давать ему этого лекарства на конце чайной ложечки по несколько капель только тогда, когда будет очень сильно кричать.

Василий Александрович Гейман

Ахмед-эфенди серьезно меня выслушал, переспросил и ушел. Я после того лег и крепко уснул до утра. Когда я проснулся, переводчик мне доложил, что Ахмед-эфенди просил позволить войти.

Я быстро оделся и принял его. Он с радостной улыбкой сообщил мне, что, когда жена забинтовала ребенку осторожно животик и дала две-три капли лекарства, ребенок успокоился; только еще раз пришлось повторить лекарство, так как ребенок совершенно спокойно спал до утра. Сейчас он не кричит и хорошо принял материнскую грудь. Я искренно порадовался этому известию, так как совершенно серьезно стремился к тому, чтобы оказать действительную помощь, памятуя хорошо все наставления бывалых и опытных в обращении с туземцами моих врачей-учителей в госпитале. Да и сам я немало читал об уходе за маленькими детьми и наблюдал это в нескольких семьях.

Эти скромное и случайное обстоятельство настолько расположило Ахмеда-эфенди в мою пользу, что он высказал мне совершенно откровенно свое сомнение в моей профессии. Он усердно просил меня у него отобедать, а отъезд свой отложить на завтра. Чтобы его не обидеть и не вызвать опять недоверия поспешностью отъезда, я согласился.

В 12 ч. дня он зашел за мною, и мы отправились в его домик, в общем, очень скромно обставленный. Сам он родом из <нрзб>, но воспитывался в Константинополе, где и добился офицерского звания. По службе ему повезло, и он получил это довольно видное и доходное место. Жена его прислала для меня целый поднос с турецкими сладостями. В ответ я послал ей два куска душистого масла, банку духов и ручное зеркало. Все это скрепило нашу дружбу. В откровенной беседе Ахмед-эфенди пожаловался на трудность службы в пограничном районе.

– Очень много контрабандистов, с которыми трудно возиться. А тут еще и Керам перебрался на нашу сторону и продолжает со своей шайкой отчаянных головорезов разгуливать, грабя богатых купцов.

Говоря об отношении к России, Ахмед-эфенди задумчиво сказал:

– Вот я в военной школе учил историю войн с вашим государством. Скажи, хаким-эфенди! Отчего это так странно выходит у нас с вами?

– А что такое ты хочешь сказать? – спросил я.

– Да вот что: когда Аллах захочет нас, турок, наказать, то посылает войну между нашим султаном и вашим Ак-Падишахом. К такой войне мы всегда готовились усердно, и нам помогали оружием и советами разные европейские государства. Мы в военных стратегических местах строим крепости, сильно их вооружаем и ставим туда большие гарнизоны с обильными запасами. Мы сосредоточиваем против вас огромные полевые армии с европейским новейшим оружием; поднимаем массы конных воинов из среды наших кочевых привыкших к мелкой войне народов. Но вот с севера, из вашей таинственной страны, начинают двигаться ваши храбрые воины-блондины. Их никакие препятствия не останавливают: они бегут в лоб самые неприступные полевые позиции и открытым штурмом самые сильные и по-современному вооруженные крепости. Разбивают беспощадно все наши надежды, вынуждал султана просить мира и великодушия к побежденной нашей стране. Ваше обычное великодушие скоро мирит нас, и мы расходимся со взаимным друг к другу уважением. Но едва только отхлынут на север победители-блондины, как со всех сторон ползут на их место в присоединенные к вашей стране по мирному договору области с турецким населением брюнеты, которые захватывают в свои руки все управление народом, торговлей, промыслами; берут с нас взятки и творят неправильный суд. Неужели Ак-Падишах ничего об этом не знает и ему никто правды не скажет?!

Право, я не сумел ничего ответить на эту красочную тираду о страшном засилье в местном гражданском управлении Карской областью, а также и во всем Закавказье армян, грузин и других народностей, к которым чистые турки питают ненависть с незапамятных времен. Привожу это как очень оригинальное и глубоко продуманное мнение умного и любящего свое отечество турецкого чиновника.

Погода сильно испортилась, и стал падать снег; похолодало. Я с тоскою думал о потерянных днях для разведки в намеченном мне приграничном районе и о ранней зиме. Вечером я послал сказать Ахмед-эфенди, что чуть свет предполагаю выехать. Он зашел проститься, принес еще какие-то сладости. Я дал для ребенка присыпку, глазные капли для страдающей глазами старухи родственницы Ахмеда-эфенди, а ему самому механическую зажигалку для курения. Мы с ним дружески простились, причем он обещал дать проводников до выхода кратчайшим путем на большой вековой торговый из Персии через Гассан-кала в г. Эрзерум. Если же я пожелаю, то его «совари» (драгуны) будут сопровождать меня до самого Эрзерума. Вот это предложение заставило меня опасаться за участь всей моей разведки. Я, конечно, только благодарил, и мы расстались.

Чуть свет мои люди были готовы и лошади поседланы. Щедро заплатив за ночлеги, я вышел из дома. Развиднело, и ветер стих, но морозец уже чувствовался довольно сильно. Скоро явилось два «совари», довольно легко одетые. Мы тронулись в путь никем не обеспокоенные и шли бодрым проездом. С рассветом поднялся ветер, и началась метель. Я хорошо изучил карту и знал, что до большого тракта, двигаясь прямо на юг, надо было пройти еще верст двадцать тропой, по которой мы шли. На этом протяжении ее пересекали тропы, идущие параллельно нашей государственной границе. Эти-то дороги мне и нужно было осветить и выяснить степень их пригодности для колесного движения.

Метель усилилась, и трудно было видеть в нескольких шагах от нас. Я остановился и через переводчика поблагодарил «совари», дав каждому по серебряному меджидье. Поручив им передать мой привет Ахмеду-эфенди, я решительно заявил, что теперь дорогу найдем без ошибки, а заставить их по такому холоду нас сопровождать дальше считаю излишним. Получив деньги, совари вполне одобрили мое решение и повернули назад к своему пограничному кордону. Мы некоторое время шли пешком еще по первоначальному пути на юг, но скоро по следам увидели тропу в западном направлении и свернули по ней, пересекая частые овраги и ущелья, которыми пограничный Саганлугский хребет сходит на внутренние плато с тысячелетним торговым трактом из Персии через всю Малую Азию, а в частности, Эрзерум и древний Византий.

Этот путь был всесторонне изучен и интереса для меня не представлял. Свернув на промежуточную тропу, мы шли по ней то верхом, то спешиваясь при переходе глубоких оврагов и ущелий, в течение нескольких часов, пока не наткнулись на небольшое селение в обширной балке с довольно пологими склонами. Выбрав наиболее приличный дом с плоской крышей, полувросший в землю и уже обильно покрытый снегом, мы во имя Аллаха попросили ночлега.

На зов наш вышел высокий худощавый старик с длинной седой бородою и ласково предложил войти в его дом. Это оказалось типичная патриархальная семья оседлых туркмен, с незапамятных времен затерявшихся в отрогах Саганлуга, как остаток продвигавшейся когда-то волны туркменских полчищ-завоевателей.

Нас никто ни о чем не спрашивал: хозяева все сделали сами для удобного ночлега и нас, и наших лошадей. Наутро старик-хозяин наотрез отказался взять с нас деньги за ночлег. Но узнав, что я доктор, просил навестить некоторых больных его родственников, что я охотно и сделал. Главные болезни – глазные и хирургические. Я промывал теплой стерилизованной водою загноившиеся глаза от дыма и грязи, пускал капли и давал капли в бутылочках; делал перевязки язв и ран с йодоформом, промывая их предварительно. Словом, помогал по-настоящему, насколько позволяли мне мои познания и средства. Благодарностям не было конца. При отъезде старик дал нам (верхом на неоседланной лошади) своего красавца младшего сына, чтобы он по наилучшей из всех троп провел нас к большому селению Ид, главному узлу всех горных троп этого района, то есть именно то, что мне и нужно было.

Погода в полдень стала ясная, солнечная. Я хорошо ориентировался, а потому предложил отпустить домой нашего проводника. Когда я сунул ему в руку серебряный меджидие, юноша с ужасом отстранил от себя монету, громко сказав, что за это отец его убьет, если узнает, что он так грубо нарушил обычай гостеприимства. Я горячо поблагодарил милого юношу и невольно сравнил эти чувства, уже исчезающие правила гостеприимства и честного отношения к людям с теми, с какими мы, культурные люди, теперь живем. Юноше я поручил передать мой сердечный привет и добрые пожелания его отцу и всей семье.

Мы сделали небольшой привал. Не стесняясь своих спутников, я вынул из-за пазухи карту, правильно ориентировал ее и проложил путь, по которому мы шли. Тропы этой на карте не было, а вся местность изображена условно и предположительно. Справедливым было лишь общее направление оврагов и ущелий, идущих от пограничного Саганлугского хребта в южном направлении. Но эти-то овраги и давали мне возможность правильно ориентироваться в движении. На отдельных листочках бумаги, удобно свертывая их в катушки, я записывал по времени движения все препятствия для движения по избранному пути, особенно важные места, отходящие на юг и север тропы; на более значащих в военно-географическом отношении пунктах я отмечал показания барометра и температуры.

Двигаться и работать приходилось верхом, спешиваясь на очень трудных спусках и подъемах. На ночлег мы останавливались в маленьких деревушках, обыкновенно расположенных в глубоких балках, дно и бока которых более или менее доступны были для устройства полей, очень часто расположенных амфитеатром. Поднимались мы чуть свет и уходили дальше на запад еще при звездах. Так добрались мы до обширной с довольно отлогими скатами балки, на дне которой виднелось в садах большое селение. Снега здесь оказалось мало, и сады сверкали при захождении солнца золотисто-желтой листвой.

По нашему расчету, это было селение Ид. Попытка спросить об этом встреченного пастуха оказалась напрасной. Увидя четырех вооруженных всадников, пастух бросил свое стадо и быстро куда-то скрылся. Мы двинулись резвее по дороге, спускаясь в балку. Здесь по склону виднелись стада овец и коз, но пастухи тоже поспешили от нас скрыться, а один бегом напрямик устремился в селение Ид. Проводник на это заметил, что нас, вероятно, приняли за разбойников из шайки знаменитого Керама. Я решил поэтому упредить пастуха, и мы помчались по дороге в селение. Встреченные жители бросились от нас в сторону. Только в самом селении у большого и благоустроенного дома мы остановились, соскочили с коней и попросили гостеприимства. Несколько человек турок, вышедших из дома на наш зов, вежливо нас приветствуя, просили войти в дом. Оставив своих людей во дворе, я вошел в саклю только один, приветствуя по обычаю хозяев фразой:

– Салям алейкум!

На что старик, сидевший около местного камина, привстав, ответил с поклоном:

– Алейкуму – салям! Хош гельды[32]!

Мне положили тюфячок у камина на почетном месте, и я сел. Разговаривать я не желала без переводчика, да и устал порядочно. Хозяева тоже почтительно молчали, ни о чем не расспрашивая, но пытливо следя глазами за всеми мелочами.

Солнце село, так как раздался громкий скрипучий голос муэдзина: «Ля Иллаги иль Аллах»[33] – произносимое на очень тягучий распев. Мои хозяева моментально встали и приготовились совершать обычный вечерний «намаз», но я, к их удивлению, не тронулся с места. Сидя молча, я незаметно наблюдал за молящимися, которые частенько и пристально поворачивали в мою сторону головы, следя за тем, что я буду делать. Намаз кончился. Вошел мой переводчик с моими хурджимами. Подойдя вплотную, он тихо сказал мне:

– Нас принимают за бандитов из шайки Керама, а вас за самого Керама. Отказываются продать фураж для наших лошадей.

– А кто сам хозяин? – спросил я.

– Его еще нет, но за ним послали. Он старшина этого селения Ид.

– Как придет хозяин, сейчас же являйся и ты, а теперь устраивай наших лошадей и бери для них корм: расплатимся после, при отъезде.

Мой переводчик вышел исполнять приказания. Молчание между мной и людьми, которых собралось в ските уже несколько мужчин, не нарушалось. Примерно через час явился и сам хозяин в сопровождении моего переводчика. Он почтительно меня приветствовал, пытливо обыскивая меня глазами.

Я привстал и ответил на привет и еще раз попросил гостеприимства у хозяина на одну ночь.

– Все здесь к твоим услугам, эфэндие, – поспешно отвечал с холодным вежливым поклоном хозяин.

Мы сели; разговор начался с погоды, перемежаясь отдельными восклицаниями с именем Аллаха.

Нам скоро подали кофе и принесли сладости. Я достал свой маленький походный погребец и приказал переводчику достать, если можно, яиц или купить и сварить курицу, заявив хозяину, что желал бы только не причинять ему беспокойства.

Хозяин засуетился и вышел, говоря, что сейчас мне приготовит ужин. Но пришедший переводчик тихо сообщил, что все принимают меня за Керама и теряются, как со мной обойтись, опасаясь, что где-либо в горах и вся остальная шайка.

– Хозяин приказал сейчас же тебе готовить курицу. Он, кажется, хочет послать кого-то конным в Гассан-кала, чтобы известить там каймакама (уездного начальника) о твоем здесь пребывании.

В это время вошел и сам хозяин с неспокойным выражением глаз, услужливо хлопоча, как меня получше устроить на ночлег, но в то же время страстно желая узнать, кто я и куда направляюсь. Переводчика он спросил, но ответу его не поверил. Спросить же меня прямо не допускала этика векового обычая гостеприимства.

Я понял затруднение хозяина и пошел ему на встречу. Достав свой паспорт, я показал ему турецкую визу генерального консула в Тифлисе и визу пограничного начальника кордонного района бим-баши Ахмед-эфенди. Хозяин, как будто нехотя, пристально к свету посмотрел визы и отдал мне паспорт с поклоном, ничего не выражая на своем лице.

– Они нам не верят, – сказал мне вполголоса переводчик, – и уже снарядили конного посланца в Гассан-кала.

Я спокойно приказал переводчику постлать мне мой войлок для спанья, а затем, взяв свою винтовку и сбросив с себя шашку и кинжал, обратился к хозяину:

– Так как ты теперь знаешь по паспорту, что мы за люди, то прими на хранение во время ночлега мое оружие, ибо в твоем гостеприимном доме я никого не опасаюсь.

Лицо хозяина сразу просияло, и он радостным голосом сказал переводчику:

– Вот теперь я вижу, что он не Керам, а вы не нукеры этого разбойника. Керам иногда намаза не делает; Керам может достать какой захочет паспорт; Керам переодевается в разные платья так, что его не могут его узнать и близкие ему люди. Но Керам никогда никому не отдаст своего оружия!

Я, конечно, рассмеялся и пошутил на эту тему, говоря, что все-таки Керам горец кавказский и мусульманин и притвориться русским и христианином не сможет. Пусть же хозяин со всей своей семьей успокоится и распорядится нам приготовить ужин, так как мы должны утром рано двинуться на Гассан-кала в город Эрзерум, где меня ожидает русский генеральный консул. Неузнаваемо изменившийся хозяин поторопился теперь гостеприимством наверстать холодность приема, отказавшись взять у меня оружие, которое я повесил на имевшихся колышках на стене сакли.

За ужином, хозяин, угощая меня курицей в перцовом соусе и какими-то сластями, много рассказывал про анекдотические по своей смелости и выдумке похождения Керама. После ужина и хозяин и его члены семьи оставили меня, наконец, в покое. Переводчику и людям моим, ночевавшим около лошадей, я приказал быть готовыми до рассвета.

Оставшись один, я привел в порядок суточную работу, спрятал ее; внимательно всмотрелся в карту и приготовил все для предстоящей работы. Из осторожных расспросов хозяина я узнал, что селение Ид имеет свыше 300 дымов исключительно турецкого населения, живущего земледелием и садоводством; в административном отношении оно составляет центр управления волости; здесь бывают базары; отсюда хорошая, почти колесная дорога в селении Ольту на нашей государственной границе и в селение Гассан-кала. Переводчик по моему заданию собрал еще и другие сведения.

Наутро я решил направиться на Ольту, к нашей границе. Ночь прошла спокойно. Еще небо было покрыто ярко блестящими звездами, когда вошел переводчик и поднял меня. Мы собрались быстро. Хозяин не отказался взять деньги за фураж, и я щедро заплатил и за ночлег. Расспросив дорогу на Гассан-кала, я простился с хозяином, и мы бодро выехали по направлению к этому селению. Пройдя так версты три, мы спустились в один из поперечных в пути оврагов и круто повернули к его верховью. Так шли мы довольно долго, пока не выбрались из ущелья на более торную тропу к Ольты. С высокого склона, обернувшись назад, мы увидели снова и селение Ид в глубокой балке. Ориентировавшись, я убедился, что единственная дорога, пригодная для колесного движения только та, по которой мы идем на Ольту; все же остальные – труднодоступные горные тропы, часто пересекающие верховья оврагов или ущелий, прорезающих южные склоны Саганлугского хребта. По пути к Ольте мы останавливались на ночлег только в маленьких, затерявшихся в оврагах поселках, иногда армянских, иногда греческих.

Достигнув нашего пограничного кордонного поста, занимаемого казаками, мы издали закричали казакам: «Свои! Свои!» Казаки подпустили меня близко, я показал свой паспорт и переехал здесь границу. С турецкой стороны и для турецких подданных здесь пропуска почти нет. От селения Ольты в русских пределах нет прямой торной дороги ни в Гассан-кала, ни, тем более, в Эрзерум. Этот участок границы турецкие пограничные стражи охраняли лишь периодическими объездами.

На казачьем посту я оставил своих людей, а сам в сопровождении казака с кордона поторопился съездить в селение Ольту, где расположен был штаб казачьего полка под командой полковника Домонтовича[34] (офицер Генерального штаба). Явившись к нему, я просил принять меня особо и открыл ему свое инкогнито. Он живо всем заинтересовался. У него я пробыл сутки в доме, никуда не выходя. Здесь я привел в полный порядок всю выполненную часть разведки, все это запечатал в надежный секретный пакет и сдал полковнику Домонтовичу для срочной отправки в г. Тифлис на имя г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого. Простившись сердечно с полковником Домонтовичем, я поторопился на пограничный пост, отстоявший все-таки в ю-12[верст] от сел. Ольты.

Узнав от казаков, что турецкий конный объезд границы был вчера перед закатом солнца, я выждал на посту более благоприятной минуты и незаметно проскочил кустами и лесом на турецкую территорию. От сел. Ольты ведет к г. Эрзеруму единственная горная тропа, по которой движение возможно только летом. Она-то и является единственным обходным путем всего Деве-Бойнинского хребта с его левого фланга, как позиции, прикрывающей доступы от русской границы к этому стратегической первоклассной важности городу и крепости.

Полковник Д[омонтович] предупредил меня, что, по собранным у него сведениям, в горах на хребте Севри-даг (юооо фут) уже давно выпал снег, и жители по этой дороге в Эрзерум не ходят. Я не возражал, но решил рискнуть и убедиться в этом лично. Первый переход от границы у сел. Ольты мы сделали беспрепятственно, постепенно подвигаясь среди совершенно уже покрытых снегом предгорий. Населения почти нигде мы не встретили. Дорога – горная тропа, но на этом переходе допускает с некоторыми работами и колесное движение. Для ночлега с трудом отыскали маленькое селение (4–5 саклей) в верховьях ущелья. Нас приняли молча, гостеприимно, но ни о чем не спрашивая. В глинобитной сакле было так много блох, что заснуть не пришлось всю ночь.

Выехали мы еще до рассвета при довольно крепком морозе, щедро заплатив за ночлег. Хозяин очень удивился, когда мы стали расспрашивать о дороге в

Эрзерум, и прямо заявил на предложение быть проводником, что не пойдет, так как в это время года «коза не перейдет Севри-дага». Мы ограничились расспросными сведениями и, получив верное указание, как идти до подножья перевала к сел. Каракунгар, смело двинулись вперед.

На наше счастье, погода стояла морозная, но ясная и тихая. Мы шли целый день с привалом, на котором вскипятили себе чай. Только очень поздно добрались до деревушки Каракунгар, состоящей всего только из 3-х саклей. Здесь мы решили отдохнуть и провели сутки. За это время я осмотрелся и ориентировался на карте и на местности. Перед нами высился массивный кряж хребта Севри-даг с отдельными куполообразными вершинами и залитый ярко блестящим на солнце снежным покровом. Погода продолжала нам благоприятствовать. Подкормив и перековав лошадей (туземными запасными подковами), мы решили, с Божьей помощью, рискнуть перевалить через хребет в Эрзерумскую равнину. Ни один из жителей ни за какую цену не решился быть нам проводником, и все отговаривали нас от этого движения. Но возвращаться назад не позволяло самолюбие и страстное желание выполнить это движение не только потому, что оно стратегически важное, а именно потому, что все сведущие люди считали его невыполнимым.

Алексей Иванович Домонтович

Расспросив и подробно заметив все сведения о тропе и самом перевале, мы вступили после дневки до рассвета. Верхом мы поднимались долго, все время видя внизу покинутое нами сел. Каракунгар. Наконец, мы уперлись в гладкий, покатый склон, сплошь от вершины влево и вправо в ущелье, а затем круто обрываясь куда-то вглубь. Здесь мы спешились и решили двигаться «гусем», пробивая себе тропу ногами по ребру крутого перелома ската, по которому, вероятно, и проходит летняя тропа. Впереди шел чапар-горец, которому такое хождение по горным тропам было знакомо с детства, когда он был пастухом. Осторожно утаптывая дорожку и постоянно отваливась влево всем телом (к стороне вершины), он медленно поворачивался, подвигаясь шаг за шагом вперед. За ним шел я, так же, как и он, вращаясь и уминая тропу. За мною шла моя горская лошадка с закинутым поводом на переднюю луку. Следом за лошадью шел второй чапар, за ним остальные три лошади гуськом, а последним шел наш переводчик. Молча и серьезно мы двигались по этому опасному месту, при абсолютной тишине во всей окружающей нас природе. Вдруг какая-то лошадь громко чихнула, вызвав неосторожный окрик на нее человека.

Мы услышали вслед за этим какой-то шорох, а затем нас подхватила неведомая сила и помчала вниз, забрасывая снежной пылью сверху… Духу меня замер, и я ждал страшного конца, творя молитву Богу и Его Пречистой Матери… Нас подхватил обвал, протащил в своих объятиях несколько сот фут по крутому склону и остановился, упираясь во встреченные под ним скалы.

Мы и лошади были засыпаны до шеи, но скоро ощутили под ногами твердое основание. Наш вожак оправился первым и стал обтаптывать вокруг себя снег, а затем ощупывать ногами почву. Мало-помалу, следуя его примеру, но в совершенном молчании, мы стали выбираться из цепких объятий обвала. Трудно сказать, сколько мы на это потеряли времени, но выгода была та, что обвал спустил нас по вертикали на несколько сот фут вниз на более пологий скат с более широким карнизом для движения.

Только к закату солнца мы окончательно выбрались из гор и заночевали в верховьях ущелья, в селении, откуда бежит к Эрзеруму шумный и незамерзающий ручей. Жители этого маленького селения не хотели верить, что мы перевалили Севри-даг. Здесь мы основательно отдохнули и первую ночь проспали крепко и спокойно на турецкой территории. Утром открылась перед нами обширная Эрзерумская котловина, с севера окаймленная сверкающим белым хребтом Севри-даг, с востока – подковой охватывающим город и кр[епости] Эрзерум южным отрогом Севри-дага с виднеющимися на нем фортами. На западе и юге котловина переходила в сильно всхолмленную местность, теряющуюся в утреннем тумане. Почти совершенно безлесные склоны гор, но значительные сады около селений показывают, что эта страна плодороднее вулканической Карской области.

Приведя в порядок всю свою работу и уложив ее в укромное место, я решил теперь направиться непосредственно в крепости] Эрзерум. Еще в г. Тифлисе мне был дан адрес нашего топографа капитана Лупандина (второго секретаря генерального консула), давно уже проживающего в Эрзеруме, советуя прежде всего остановиться у этого лица, которое меня направит так, чтобы не раскрывалось мое инкогнито. Заезд сразу в генеральное консульство стал бы немедленно известен турецкому начальству и вызвал бы осложнения крайне нежелательные. После сообщения нашим консулом К[олюбакиным] сведения о генеральном консуле в Эрзеруме, я решил твердо разыскать Лупандина или остановиться у кого-либо из жителей, избегая генерального консула.

Добрались мы по равнине, минуя селения, к вечеру к самой крепости Эрзерум, в которую можно войти только через ворота и до захода солнца (до вечернего намаза). Под крепостными воротами нас остановил караул во главе с малязамом (первый офицерский чин). Я предъявил ему наши паспорта, он их повертел в руках, но, найдя две турецких визы с печатями, молча пропустил нас в город. Проезжая по главной улице, мы случайно встретили консульского каваса[35], знакомого нашему переводчику. Я поручил ему узнать, где живет второй секретарь и проводить нас к нему. Кавас охотно это исполнил, и мы достигли дома, в котором уже несколько лет жил Лупандин.

Только оставшись с глазу на глаз с Л[упандиным], я открыл ему мое инкогнито. Он взволновался и сказал, что какой-то темный слух о поездке в Турцию русского генерала уже дошел до Эрзерума. Он выразил опасение, что генеральному консулу мой приезд удовольствия не доставит. Но мне неизбежно надо будет к нему явиться, так как кавас непременно сообщит товарищам о нашем приезде, а это будет доведено до слуха генер. консула немедленно главным переводчиком-армянином, крепко опасающимся всякого контроля. Он советовал мне прежде всего познакомиться с первым секретарем г. Картамышевым, представителем нашего Министерства иностранных дел. В тот же час Л[упандин] послал записку г. Картамышеву, который скоро явился. Мы познакомились и стали обсуждать положение моего дела. К[артамышев] не скрыл, что генеральный консул моим приездом будет очень раздражен, считая, что я прислан проверить его сведения. Кроме того, он страшно боится всяких осложнений в отношениях с турецкими властями. Но так как моя командировка строго официальна, и я имею к нему секретный пакет, то он, Картамышев, считает своим служебным долгом немедленно уведомить генерального консула о моем приезде и будет настаивать на принятии меня и оказании полного содействия. Я просил только отложить все это до следующего дня и дать мне с людьми отдых после пережитых испытаний в нашем пути к Эрзеруму. На этом и порешили.

Утром в 11 ч. явился г. Картамышев с сообщением, что генеральный консул примет меня ровно в полдень у себя в кабинете.

Мы отправились вдвоем с г. К[артамышевым]. В передней генерального консула нас встретил alter ego консула армянин-переводчик, окинул меня с головы до ног пронизывающим взором и с искательной вежливостью проводил нас до дверей кабинета.

Мы вошли. Небольшого роста, худощавый, с сильной проседью генеральный консул сидел за письменным столом. Я вежливо подошел к столу, поклонился и вручил ему «совершенно секретный пакет в собственные руки». Он молча его взял, прочитал и, вскочив, громко сказал:

– Так вы капитан Генерального штаба?

– Да, – отвечал я. – В пакете все написано обо мне и моем поручении.

– Я не могу допустить вас ни к каким секретным разведкам. Турецкие власти очень раздражены нашим заступничеством за армян, и все население крайне враждебно настроено против всех христиан, а в частности, против нас, русских. Ваши разведки могут вызвать волнение, и дело кончится резней, может быть, и всех нас здесь в консульстве. Я этого допустить не могу и требую, чтобы вы немедленно выехали из Эрзерума.

Я ожидал неприятностей, но то, что я услышал, поразило меня, как громом. Я совершенно забылся и крикнул:

– Как, вы осмеливаетесь не выполнить повеления главноначальствующего и главнокомандующего войсками Кавказского округа и отменить высокой государственной важности секретное поручение?! Так я обойдусь без всякого вашего содействия, но знайте, что в случае моей гибели вы будете отвечать по всей строгости законов. Господин Картамышев, вы свидетель того, как осмелился принять русский генеральный консул русского офицера Генерального штаба с важнейшим поручением от высшей власти на Кавказе. В вашем содействии, г-н генеральный консул, я больше не нуждаюсь, а ваше разрешение мне совершенно не нужно. Однако, предупреждаю, что если туркам станет известно, кто я, то виноваты в этом будете только вы!

Я поклонился и быстро вышел из консульства, попросив по дороге каваса проводить меня на квартиру второго секретаря консульства.

Часа через два пришел г. К[артамышев] и передал мне именем генерального консула, что он извиняется и готов оказать мне внимание, но не может принять на себя никакой ответственности за последствия произведенных мною разведок.

Я просил передать, что вполне удовлетворен вниманием генерального консула и ни в чем не нуждаюсь больше. Секретарь К. стал меня уговаривать, но я наотрез отказался идти снова к консулу. Мы этот день провели с Лупандиным. Вечером опять пришел К[артамышев] и передал, что консул, видимо, трусит последствий своего обращения со мною и готов всячески уладить этот инцидент, но не знает теперь, как выйти из тупика, в какой он зашел, и что ответить в Тифлис.

Невзирая на грозный приказ генерального консула о немедленном выезде из Эрзерума, я и не думал выезжать. Моя ближайшая забота была о моих людях и лошадях, которые требовали серьезного отдыха, которого не знали в течение 2-недельного тяжкого скитания по горам и общего нервного напряжения.

Вторая половина ноября была на исходе. В Эрзерумской котловине не установилась еще настоящая зима, но были по утрам сильные морозы, а днем моросил дождь, и держалась всюду слякоть. Как город, так и крепость Эрзерум были хорошо известны, и я на это не затрачивал своего времени. Я спешил привести в порядок все мои путевые заметки и собрать те сведения, которые особо остро занимали теперь внимание высшего кавказского военного начальства, т. е. о производящихся в Эрзеруме постройках фортов, а в частности, о левом фланге Деве-Бойнинской позиции. К сожалению, никто из консульства там не был и ничего определенного об этих работах не знали, не рискуя их посмотреть. Подтвердилось только, что всеми работами по обороне кр[епости] Эрзерум руководит английский инженер полковник Ляйярд, который познакомился с семьей Картамышевых и у них иногда бывает в доме.

Страхи о будто бы необычайно возбужденном против русских настроении в среде турецкого населения Эрзерума, оказались чрезмерно преувеличенными и имели целью прикрыть безделье генерального консула в отношении сбора сведений

по заданию штаба Кавказского военного округа. Для поверки деятельности ген. консула ничего из Тифлиса не предпринималось, и моя командировка была первой попыткой получить непосредственно нужные об Эрзеруме сведения.

Узнав от г. Картамышева, что я и не думаю выезжать из Эрзерума, ссылаясь на строго законные и официально выданные кавказским начальством паспорта мне и моим спутникам, а также законно визированные турецким генеральным консулом в Тифлисе и на границе, наш генеральный консул серьезно обеспокоился ответственностью за свое поведение. Он поручил г. Картамышеву уговорить меня явиться к нему для переговоров. Но это предложение я решительно отклонил, заявив, что официально я уже ген. консулу являлся, был им отвергнут, и в его покровительстве теперь совершенно не нуждаюсь, так же как в его советах по поводу данной мне задачи. Все сделаю сам, за свою собственную ответственность.

Генеральный консул был совершено переконфужен. Выгнать меня из крепости он не имел никаких оснований, так как я сидел дома и никуда не ездил. О том же, что и когда я намерен предпринять, он не смел меня спросить после разговора в кабинете. Господин Картамышев усилил его опасение за участь его службы тем, что по его словам, генер. консул пошел против высшего начальства кавказского военного округа, притом без малейшего на то законного основания. Сам г. Картамышев, искренне сочувствуя моему положению и желая поправить ошибку генер. консула, предложил мне всякое содействие со своей стороны.

На третий день пребывания к Эрзеруме я был с визитом у г. Карамышева, устроившегося со своей женой очень комфортабельно и по-европейски в этом глубоко азиатском городе. Приняли они меня и Лупандина очень сердечно, и мы от обеда почти до вечера провели у них время.

Здесь я услышал множество рассказов про жизнь в Эрзеруме. Генеральный консул – старый холостяк, немец, скупой и расчетливый, никаких приемов у себя не устраивает. Но жена Картамышева, очень умная и представительная молодая женщина, знакома с семьями всех больших турецких начальников и очень дружна с их женами. Из европейцев больше всего американских миссионеров с их женами. Все они прекрасно устроились в материальном отношении, но с ними знакомства не водят. Вся их цель – распространение христианства – дальше армянского населения не идет; турок приобщать к христианству они воздерживаются. Для армянских детей они устраивают превосходные школы с пансионом как для мальчиков, так и для девочек. Армяне и сами много заботятся об обучении своих детей.

Картамышевы предложили мне на следующий день проехаться по городу в экипаже. Город произвел на меня унылое впечатление, особенно, в глубоко осенний пасмурный день, узкими, грязными улицами и серыми, грязными двух-трехэтажными домами без окон на улицу. Мы зашли в одну из миссионерских американских школ, где были вежливо приняты, и нам все показали; чистота, опрятность повсюду, но чего-то нет в этом добром деле. Веет от него какой-то сухостью и деланностью. Но сами миссионеры со своими семьями живут в полном комфорте и завидной обеспеченности за свой труд.

Заехали и в армянский женский монастырь, при котором содержится гимназия с пансионом для девочек. Здесь нет щеголеватой чистоты и опрятности, как у американцев, но нас приятно поразили здоровые славные и жизнерадостные личики девочек и подростков, очень обрадованных развлечением, какое доставил им наш визит.

Встреченные на улице солдаты, одиночные или командами, поразили своим рваным и не по сезону жалким убранством. Но офицеры один перед другим щеголяли своей формой, особенно, чины старших штабов; по всему видно, воспитывавшиеся в Константинополе.

Вечером я зашел по приглашению к Картамышевым. Он передал мне, что генеральный консул очень извиняется за неласковый прием, оказанный мне первый раз; объясняет это тем, что давно уже страдает нервами, испытывая иногда очень тягостные приступы чисто болезненного раздражения. Теперь он просит забыть неприятное впечатление этого приема и пожаловать к нему завтра в 1 ч. дня на завтрак вместе с Картамышевым. Я ответил на это согласием.

Мы сидели в гостиной у Картамышева и слушали игру на пианино его жены, когда слуга доложил о приходе мистера Ляйярда. Я хотел было просить выпустить меня другим ходом из квартиры, чтобы с ним не встречаться. Но Картамышевы со смехом запротестовали и заставили меня остаться. Вошел в комнату высокий, сухощавый, лет около 50-и, типичный англичанин с великолепной выправкой спортсмена, одетый в изящный штатский костюм. Меня познакомили с ним, как прибывшего по делам консульства врача. Он крепко пожал мне руку и заметил, что для поездок по Турции мой кавказский туземный костюм очень практичен. Его серые стальные глаза с большим вниманием остановились несколько мгновений на моей фигуре, а затем он быстро перешел к общим разговорам, сообщая разные частные и другие новости.

Весь вечер прошел в таких разговорах и в слушании музыки и пения m-lle Картамышевой, обладавшей очень симпатичным голосом. Я больше слушал, но редко говорил, не владея свободно английским языком. Наконец, Ляйярд откланялся, благодаря хозяйку за интересный вечер и, по-видимому, искренне заявляя ей, что ее дом единственное место, где он отдыхает душой от всех своих трудов и связанных с ними неприятностей.

– А разве вы еще продолжаете работать? – спросила m-lle Картамышева.

– О, нет! Строительный сезон до лета уже окончен. Но много хлопот с отчетами и хозяйственными делами, – ответил Ляйярд.

Прощаясь со мной, он еще раз пронзительно обыскал меня с головы до ног глазами, и чуть уловимая улыбка подсказала мне, что этот человек отлично понял, кто я. Он крепко потряс мне руку, а затем вышел, кутая в передней шею большим шерстяным шарфом и жалуясь на климат.

– А ведь Ляйярд, наверно, угадал, кто я – это заметно было по его лицу, – сказал я Картамышевым.

– Может быть, но смею вас уверить, что он никогда об этом не скажет туркам. Англичане глубоко уважают чужой секрет; только крайность и личная безопасность могут изменить их взгляд. Но в данном случае вы можете быть совершенно спокойны. Это сильный характером, но истый по натуре джентльмен в лучшем смысле этого слова.

Мне важно было узнать из уст самого Ляйярда, что все время до моего приезда велись какие-то большие работы под его руководством, а теперь строительство остановилось до будущего лета.

Собрав какие возможно было сведения об Эрзеруме, я теперь решил приступить ко второй части своей задачи, т. е. побывать на левом фланге Деве-Бойнинской позиции, где именно и производились какие-то строительные работы во все теплое время 1888 года. Но я никого не намерен был посвящать в свой план, а меньше всего самого генерального консула. Оставаться мне дольше в Эрзеруме – лишь напрасно терять время. Люди и лошади мои достаточно отдохнули, а снаряжение приведено в полный порядок. Все исполненные путевые заметки сведены на карту и упрятаны в укромное место. Завтра я буду у генерального консула и обрадую его своим отъездом. Заснул я крепко и с легким сердцем.

Утром, переговорив со своим проводником, я сделал все распоряжения для отъезда чуть свет на следующий день, но приказал никому об этом не говорить. Выяснив по карте предстоящий путь, я осторожно справился о нем у капитана Лупандина, но он признался, что по такому направлению еще сам никогда не ездил.

К 1 часу дня я был уже у генерального консула, где меня встретил г. Картамышев и проводил в кабинет своего начальника. Прием был теперь совсем иной. На предложение рассказать мне подробно, что я хочу разведать и когда, я определенно заявил о моем отъезде завтра же утром. Генеральный консул не скрыл своего удовольствия и меня не отговаривал отложить свой отъезд, а только предложил все-таки визировать у него наши паспорта, что я принял с удовлетворением, так как это совпадало с моим планом.

Завтрак прошел в разговорах о приезде царской семьи на Кавказ и о разных посторонних предметах. Я откланялся. Консул еще раз извинился, что не мог мне оказать своего содействия и просил забыть наш неприятный разговор.

В тот же день г. консул визировал наши паспорта строго узаконенным порядком. Я заходил перед вечером проститься с семьей Картамышевых, о которых сохраняю и поныне самое сердечное и теплое воспоминание. Вечер мы провели вдвоем с моим милым и добрым хозяином Лупандиным, превосходным работником, мечтавшим о скором возвращении в Россию.

Ночь я спал крепко. Еще до рассвета были готовы мои люди и лошади. Мы сердечно простились и зарысили по еще пустым улицам Эрзерума в сырое туманное утро. При выезде их крепостных ворот пришлось вытерпеть свидетельствование наших паспортов и расспросы мелязама. Но все было официально в порядке, и мы выехали в западном направлении, т. е. по дороге в Трапзунд. Пробежав так в тумане версты 2–3, я остановился и круто повернул на север, а затем на северо-восток, направляясь с тыла к левому флангу Деве-Бойнинского кряжа. Сначала по равнине мы ехали без дорог, а затем напали на какую-то тропу, поднялись по ней к северу на предгорья: только здесь я окончательно ориентировался, так как совсем рассвело, и я мог видеть Деве-Бойнинский кряж. Мы уходили в горы рано, чтобы выйти из-под возможного наблюдения с вышек в крепости. Иногда мы спешивались и вели лошадей в поводу.

Около полудня мы явно увидели на одном из холмов кряжа Деве-Бойну резко выделяющийся форт в постройке. На бруствере виднелась фигура часового с ружьем. Мы двигались в направлении к этому форту, спешившись и ведя в поводу своих лошадей. Наконец, мы попали на несомненную колесную дорогу с резкими следами арб на буйволах, доставлявших к месту форта строительный материал. Мы поднялись уже довольно высоко над Эрзерумской котловиной; самый город и крепость терялись в туманной дымке. По нашей дороге лежал, уже не тая, снег. Но все яснее представлялось теперь очертание строящегося на возвышенности укрепления; меня только поразила неподвижность фигуры часового на бруствере. Достав свой цейсовский полевой бинокль, я тщательно вгляделся в часового. Почти с уверенностью можно было сказать, что это не живой человек. Я обратил внимание на это моих спутников. Они пристально стали всматриваться в указанном направлении и почти в один голос высказали свое мнение: «Какой хитрый человек: сам сидит где-либо в теплой землянке, а за себя выставил караулить свой мундир и шапку». Это рассмешило моих людей и ободрило меня.

Мы сели на коней и смело двинулись к строящемуся форту. Подъехав почти к его подошве, я оставил двух людей с лошадьми внизу, а сам с переводчиком поднялся к самому укреплению. Зима застала работы в самом разгаре. Всюду валялся строительный материал. Земляные работы были почти закончены; ров имел уже определенную форму и глубину, и я его измерил шагами. Очевидно, внутри шли теперь каменные или бетонные работы по одежде крутостей, устройству убежищ, хранилищ для боевых припасов и пр. Осмотрев снаружи все, что было возможно, и набросав с буссолью самый план форта, я не решился залезать в него, рискуя встретить караул уже настоящий. Мы с переводчиком вернулись к нашим лошадям, сели верхом и двинулись теперь с кряжа Деве-Бойну на восток по вероятной ближайшей к форту обходной дороге, которая должна теперь будет находиться под сильным орудийным огнем с его батарей. К северу от форта местность быстро повышалась, а по характеру, прорванная глубокими трещинами – верховьями ущелий в склоне Севри-дага, – была труднодоступна. Ясно было, что наивыгоднейшим глубоким обходом в левый фланг и тыл Деве-Бойнинской позиции был путь от с. Каракунчар через перевал Севри-даг, по которому мы прошли с таким риском для жизни.

Повернувшись на пригорке еще раз на запад, я тщательно всмотрелся теперь во все существующие форты на этой грозной позиции, и мы стала понятна крайняя важность постройки этого левофлангового форта, известного под именем «Кара-кебек», запирающего наглухо последний незащищенный доступ с востока через Деве-Бойну к Эрзеруму. Теперь мне оставалось только обрекогносцировать путь, ведущий в прямом направлении с востока е «Кара-кебеку». Мы стали спускаться по восточному склону Деве-Бойну и добрались до значительного ущелья, ведущего на юг, с шумным ручьем посередине ущелья.

Уже стало темнеть, и мы с трудом разыскали местное селение с почти совершенно врытыми в землю домами с плоскими кровлями. Население оказалось армянское, и приняли нас гостеприимно. Здесь я привел в порядок свою дневную работу и собрал у хозяев все сведения о дорогах, ведущих на восток. От селения прямо на юг шла дорога в сел. Кепри-кей, расположенное у каменного моста на торном великом караванном пути из Персии на Эрзерум в Константинополь.

Мы отдохнули за ночь, а до рассвета выступили в путь по направлению к с. Кепри-кею и вышли на большую торговую дорогу. По ней я прошел с десяток верст, чтобы лично ознакомиться с ее характером, а затем опять свернули в одно из ущелий на север, нашли тропу, которая шла параллельно торговому тракту (верстах[в] 10–12) и несомненно выводила к форту Каракебек. Теперь мы держались при движении на восток этой тропы, но, периодически поднимаясь по какому-либо из поперечных ущелий, искали еще и вторую, параллельную первой тропу. Трудность для колесного движения представляли поперечные ущелья и балки с очень крутыми склонами и подъемами. Заходить в селения без надобности мы избегали. Для подночевки выбирали маленькое селение, всегда сворачивая с дороги вверх по какому-либо ущелью с торной тропкой к человеческому жилью. На большую торговую дорогу я вышел только у с. Хоросана, уже в одном переходе от нашей государственной границы.

Зима разыгралась не на шутку, сопровождаясь сильными метелями. Страстно захотелось поскорее домой, особенно потому, что при мне был ценный запас моих работ по данной мне секретной задаче. Предстоял же теперь церемонный въезд на русскую территорию у того же бим-баши Ахмед-эфенди, может быть, с какими-либо неожиданными осложнениями. Я решил рискнуть и перейти границу вне пропускного поста.

Переночевав в Хорасане и расспросив хозяев о всех путях, ведущих от этого селения к нашей границе помимо большой дороги на п. Караурган, я получил очень полезные сведения о летних тропах, по которым кочевые курды прогоняли свой скот через Саганлугский хребет. Мои чапары-курды охотно взялись провести нас по одной из таких троп. Мы выступили с после ночевки с рассветом, щедро одарив хозяев последнего ночлега. Шел густой снег, и начиналась метель. Мы рысью шли по торной дороге прямо на пост Караурган, а в нескольких верстах от государственной границы свернули по каким-то курдским признакам напрямик и, невзирая на сильную метель, очутились на русской территории.

Скоро мы встретили пешего пограничника, и он привел нас на пост Караурган, около которого мы и кружились. Трудно передать радость встречи с милейшим подполковником Лукомским, который нас гостеприимно принял, обогрел и накормил. На посту мы впервые спокойно отдохнули до следующего полудня. Простившись сердечно со всеми гостеприимными пограничниками, я прибыл в стоянку Елисаветпольского пехотного полка, где и ночевал. Командир полка и общество офицеров устроило мне обед в своем офицерском собрании, где мы провели время в обмене впечатлениями за период лагерного сбора и прибытия на Кавказ царской семьи. О своей же командировке я уклонился беседовать, ссылаясь на то, что еще не представил отчета тому, кто меня по этому делу посылал.

На полковых лошадях и в экипаже меня отправили в крепость] Карс, а за мной конными последовали и мои спутники с моим кабардинским конем. В Карсе я прямо заехал к генералу Томичу и выразил глубокую признательность за содействие, особенно за назначение превосходных людей в мой личный конвой: я просил о пожаловании им медалей за усердие. Генерал Томич предложил подать об этом письменное мне ходатайство, обещая дать благоприятный ему ход. Томичу я рассказал лишь вкратце о поездке и предъявил визированные в Эрзеруме паспорта.

Своих спутников я удовлетворил вполне деньгами, и мы сердечно с ними простились. Томич уговаривал меня остаться обедать, но долго задерживаться я не стал, не желая раскрывать своего инкогнито.

Я из Карса на почтовых я помчался на кр[епость] Алексан-дрополь, где был штаб 39й пехотной дивизии и проживал ее начальник г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак с женой. Оставив на потовой станции в Александрополе свои вещи, я представился г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку. Он знал в общих чертах о моей командировке, и я кратко доложил весь ее ход и результаты. Он очень серьезно меня выслушал, нашел результат крайне важным и полезным для общего дела и тихо сказал:

– Что вы человек трудолюбивый и решительный, это я сразу увидел в первые дни вашей работы со мною в лагере; что вы человек предусмотрительный и соображающий – тоже допускал; но чтобы вы такое серьезное и ответственное поручение, сопряженное со многими препятствиями, провели так умело и удачно, этого я никак не мог допустить в только еще начинающем работать офицере Генерального штаба. Вот этой «умелости» найтись в трудных обстоятельствах я удивлялся больше всего и сердечно поздравляю вас с полным успехом первого вашего по специальности серьезного и ответственного поручения.

Такой неожиданной похвалы от такого беспристрастного и достойного начальника я не ожидал и был более обрадован ею, чем впоследствии всеми похвалами высоких чинов штаба Кавказского округа с г[енерал]-л[ейтенантом] Троцким во главе. Г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак гостеприимно удержал меня в своем доме сутки, выказав самое широкое радушие. Только на следующий день я помчался на почтовых дальше до места железной дороги (ст. Акстафа), а по ней прибыл в г. Тифлис.

Ночь провел я у себя в квартире, где нашел целую кучу писем от друзей и родных. На следующий день утром, не меняя своего аджарского костюма, и в чалме, с пакетом всех моих разведок я представился г[енерал]-л[ейтенанту] Зеленому: по крайней мере, два часа докладывал ему весь ход своей поездки, отвечая на многочисленные его вопросы по существу.

Мой начальник, ознакомившись со всем мною собранным материалом, выразил мне от лица службы свою благодарность, обещая все подробно доложить г[енерал]-л[ейтенанту] Троцкому.

На память я тотчас же снялся в фотографии в том виде, как вернулся из своей поездки. Скоро мне был назначен день представления с докладом у начальника штаба Кавказского военного округа в присутствии г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого и г[енерал]-м[айора] Мылова. Доклад мой выслушали благосклонно. Инцидент с генеральным консулом я пости совершенно свел «на нет», оставив лишь то, что фактически он мне ни в чем не мог оказать содействия.

Результат моей работы был признан крайне ценным, и приказано было немедленно приступить к его обработке и печатанию в типографии штаба округа, но под этикеткой «секретно». Мне в заключение было сказано, что я вполне оправдал доверие и надежды, возлагаемые на меня моими начальниками, и заслуживаю безотлагательного перевода на штатную должность офицера Генерального штаба в войсках округа. Мне было предложено подготовить для всех офицеров штаба военного округа доклад о моей поездке и сделать его в день по указанию генерал]-л[ейтенанта] Зеленого. Рукопожатие начальства заключило мой скромный доклад. Один только С.Н. Мылов, оставшись со мною, когда все ушли, сказал с сердечной теплотой, крепко пожимая мне руку:

– Ну, и молодчина же вы, капитан! Очень рад, что вы попали к нам на службу! Очень рад! Заходите запросто: жена и дети рады будут вас видеть.

Я сердечно его поблагодарил за эти бодрящие всякого работника простые слова, восклицания или удовлетворение успешным трудом младшего сослуживца.

В Тифлисе зимы еще не было, и стояла теплая осень. Приятно было первые дни опять пожить культурной жизнью: спать на постели без опаски, что ночью могут схватить или убить, без вынужденной крайности сокращать сон и подниматься, двигаться дальше еще при звездах. Я усердно приналег на отчет, и скоро мои маршруты по Малой Азии и Эрзерумскому вилайяту, составленные и развернутые теперь по многочисленным графикам, заполненным собранными мною лично сведениями и наблюдениями, приняли определенный интересный вид. Приказано было их немедленно печатать. В то же время я приготовился и к докладу для офицеров штаба военного округа.

Но доклад состоялся только в первой половине января. Прошло полгода со времени[начала] моей службы в войсках Кавказского военного округа. Это обычный срок для перевода в Генеральный штаб на открывшуюся вакансию каждого окончившего академию по I разряду. Открылась вакансия старшего адъютанта I Кавказской казачьей дивизии. На эту должность я и был назначен с переводом в Генеральный штаб. Однако, я все же считал себя связанным работой в отделе г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого, от которого мне совсем не хотелось отдаляться.

Мой доклад офицерам Генерального штаба, наконец, состоялся в присутствии г[енерал]-л[ейтенанта] Троцкого, всех старших и младших офицеров Генерального штаба и старших войсковых начальников, по желанию. Доклад выслушали с интересом. Но здесь я сделал несомненный «гаф»[36]. Г[енерал]-л[ейтенант] Зеленый хотел до моего доклада говорить и дать общий очерк развития исследований Малой Азии нами, русскими. Он мне сказал об этом вскользь, но я не придал этому серьезного значения. Когда все собрались, я уже стоял перед большой схематической картой Закавказья с отмеченным на ней путем моей разведки. Мне надо было деликатно напомнить г[енерал]-лейтенанту] Зеленому, что ему теперь следует говорить, как он хотел. Но он молчал, все ждали, и я начал говорить.

Свой доклад я сделал прилично. Изложил фактическую его сторону, лишь слегка коснувшись препятствий и трудностей выполнения. Об инцидентах с генеральным консулом сказал глухо. Выводы сделал определенно и кратко, настоятельно указывая на необходимость командировать в Эрзерум инкогнито двух опытных наших специалистов (инженера и артиллериста), которые за 3–4 месяца пребывания там совершенно определенно выяснят характер как существующей крепости, так и вновь созидаемых в ней фортификационных усилений. Рассчитывать же на сбор сведений неспециалистами, да притом еще не лично, а через нанимаемых из туземцев разведчиков, дело совершенно ненадежное.

После доклада меня благодарили слушатели, интересуясь деталями, но мало придавая значения трудности исполнения самого предприятия и находя успех его совершенно обычным и естественным. Это меня немножко покоробило и охладило.

Теперь мне оставалось еще обработать результаты моей поездки и передать для печати с визой г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого в штабную типографию. Они были сильно завалены работой и печатание моего отчета по частям растянулось почти на год. Труд этот вышел из печати в двух томах: «Маршруты по Малой Азии в Эрзерумском вилайете в 1888 году. Часть I и II». Работа эта долго не была использована на большой практике. Но в Мировую войну по направлению от с. Ольты на с. Каракун-чар и перевал Севри-даг был направлен корпус г[енерал]-л[ейтенанта] Пржевальского, который этим смелым обходным движением и захватил Эрзерум. Красная Армия уже при советской власти пользовалась моими маршрутами и считает их ценным, настоящим военным материалом и до сих пор, о чем свидетельствует официальный отзыв Штаба Армии на запрос Высшей экспертной комиссии по присуждению персональных пенсий в 1928 году.

Для меня лично эта поездка имела огромное моральное и воспитательное значение, раскрыв некоторые, мне самому неведомые задатки к таким исследованиям, а главное, дала мне возможность испробовать все мои силы при исключительно трудных обстоятельствах. Слава Богу, все прошло для меня успешно.

Глава IV

Служба в штабе I Кавказской казачьей дивизии

За время моей поездки, освобожденный от всяких других от кого-либо зависимостей, я сильно о себе возмечтал. Назначенный теперь на штатную должность старшего адъютанта штаба I Кавказской казачьей дивизии, я сразу получил множество начальства над собою. Ближайшим моим начальником стал начальник штаба дивизии (старый полковник Клячковский), болезненно нервный и самолюбивый человек, у которого я должен был теперь бывать ежедневно с докладом, и без его одобрения или разрешения не имел право самостоятельно что-либо сделать. Следующая высшая начальственная ступень по службе Генерального штаба был начальник штаба 1го Кавказского корпуса, а за ним еще высшая ступень – штаб военного округа со всей его градацией чинов, причем старшие адъютанты отделов штаба округа держали себя строго начальственно по отношению к старшим адъютантам дивизий.

Начальником I Кавказской казачьей дивизии был тогда г[енерал]-л[ейтенант] Тутолмин[37], коренной офицер гвардейской кавалерии. Получив на склоне своей службы казачью дивизию, он пытался обучать ее по методу строевой регулярной кавалерии, однако, страстно подражая туземцам в ношении казачьей кавказской одежды. Это был благовоспитанный старый холостяк, любящий военную кавалерийскую службу, лошадь и все, что ее касается. Для него старый больной начальник штаба дивизии, служивший всегда в пехоте и не любящий ездить верхом, был в тягость. Но он держал себя по отношению к нему и его семье корректно и большим тактом.

Однако, в объезде дивизии (полки которой были сильно разбросаны по границе, и только один в Кутаисе) он почти никогда начальника штаба с собою не брал, а пользовался услугами старшего адъютанта дивизии по строевой или хозяйственной части. Мой предшественник (капитан Столица) чувствовал иногда, что это неприятно начальнику штаба дивизии и, уходя совсем из округа на штаб-офицерскую должность, посоветовал мне быть очень осторожным с полковником Клячковским, болезненно самолюбивым.

Первые же мои поездки с г[енерал]-л[ейтенант] Тутолминым указали на справедливость замечания моего предшественника: я должен был до мелочей все замечания начальника дивизии передать полковнику К[лячковскому], который ревниво сам уже составлял по дивизии приказ. Нужно было быть очень осторожным и в своих сношениях во время поездок с командирами полков, чтобы как-либо не обидеть полковника Клячковского. Эта мелочная, настороженная штабная работа была для меня неизмеримо тягостнее всех затруднений и испытаний в путешествиях с самостоятельным поручением. Тем не менее, я решил все нести терпеливо, избегая трений с моим непосредственным начальником.

Все же я поддерживал постоянное общение с г[енерал]-л[ейтенантом] Зеленым, продолжая корректировать издание моего отчета о рекогносцировке Эрзерумского виляйета. За эту работу, как было принято в штабе округа, вообще за корректирование секретных печатающихся материалов по исследованию Кавказа и сопредельных стран, офицерам платили по 15 рублей с печатного листа. Это являлось хорошим приработком к жалованью; я такой работой был надолго обеспечен, так как имел уже навык к такому делу и раньше, сотрудничая с генералом Гродековым в писании и печатании «Истории войны в Туркмении». В общем, я зарабатывал много и жил хорошо, не стесняя себя ни в чем, охотно помогая матери и сестре.

Иван Фёдорович Тутолмин

Жизнь в Тифлисе в зимний сезон 1888 года ожила. Кончился траур по супруге главного начальника края, и князь Дондуков-Корсаков решил делать приемы в своем дворце. Был назначен день первого большого бала, к которому усиленно стала готовиться вся прекрасная половина кавказского служилого люда и родового дворянства всех народностей, рассчитывая на приглашение на этот бал. Не скрою, что я любил танцевать, а еще больше дирижировать танцами, проявив в эти мои склонности и в «Кружке» в Муштаиде, и в штабном собрании в Коджарах (летом). Поэтому однажды, совершенно неожиданно, за несколько дней до открытия первого бала я был вызван во дворец к князю Дондукову-Корсакову, который принял меня очень вежливо и ласково, предложив дирижировать танцами у него на балу. Я был сильно этим предложением смущен, но отказаться было невозможно, к счастью, я был не единственным дирижером, а нас, приглашенных, было трое (я и два гвардейских кавалериста из ближайших служащих начальника края).

Состоялся и самый бал. Приглашенных обоего пола было множество. Дворец и его обширными помещениями был весь предоставлен в распоряжение гостей. Играло по очереди несколько полковых оркестров. Вся обстановка и огромная толпа гостей, туземная часть которых явилась в своих национальных костюмах, отличалась сказочной красочностью с экзотическим оригинальным оттенком. Сам хозяин края своим радушием и равным со всеми приветливым обращением много способствовал самому искреннему веселью. Цветник прекрасных представительниц Кавказа блистал действительной красотой многих женских лиц и фигур. Ужин был обильный и роскошный в нескольких залах; гости главноначальствующего, довольные и счастливые, искренно и горячо пели ему старинное кавказское «Мраво-лжамие-квени-ци-цо-целе»[38].

Танцами бал открылся, танцами он и закрылся, завершившись под туземный оркестр лезгинкой, великолепно исполненной в национальных костюмах представителями и представительницами обоего пола туземного разноплеменного дворянства. Долго потом долго потом сохранялись у многих воспоминания об этом неподдельном веселье.

На мою долю выпало нелегкое поручение дирижировать в одной из наибольших зал. Духота и жара в зале стояла непомерная, но гораздо тяжелее оказалось нечто другое. Некоторые из гостей обоего пола, забыв о последствиях, усердно пообедали дома любимым кавказским блюдом («чехартма»[39]), сильно заправленным чесноком (дикий горный чеснок), острый запах которого при смешении с потом человеческим совершенно непереносим для непривычного к Кавказу человека. Этот запах настолько был силен в разгар танцев, что мне, дирижеру, при управлении фигурными номерами, когда приходилось строить колонны, проводить их под поднятыми руками пар и проч., приходилось напрягать все силы, чтобы избежать обморока. Общее же оживление приглашенных было очень велико, а веселье неподдельное, так как давно уже Тифлис такого бала не видел. Надолго и у меня об этом бале сохранилось сильное впечатление, так как в последующей жизни моей он не повторился нигде.

Повседневная жизнь и работа в штабе казачьей дивизии шла своим чередом. Мой сотрудник по штабу дивизии старший адъютант по хозяйственной части (сотник Илья Толмачев), вышедший в офицеры из простых казаков собственными трудами, оказался превосходным товарищем и безупречным человеком. С ним мы крепко подружились. Этот самородок из народа продолжал свое самообразование чтением и очень дорожил моей скромной помощью в деле указания книг, какие надо было читать, а также ответами на его частые вопросы.

Поездки для сопровождения начальника дивизии по полкам представляли большой интерес. Штабы полков стояли вблизи гарнизона от Уч перехода до одного перехода. При штабах полностью оставались по одной и редко по две сотни; все остальные были растянуты по границе кордоном. При стоянке ядра каждой сотни был сам ее командир, а остальные взводы постоем стояли по границе, наблюдая разъездами всю полосу, данную в ведение сотни, и держали связь со своими соседями. Несли казаки службу добросовестно и часто вступали в перестрелки с бандитами и контрабандистами. Не без того, конечно, чтобы не попользоваться захваченным товаром и для себя лично, но, в общем, службу фискальную несли не хуже заправских чинов регулярной пограничной стражи.

Одним из слабых мест казачьей жизни был вопрос фуражный. В этом деле по неискореняемой, кажется, старой традиции, наживался сам командир полка и его хозяйственная часть, затем сотенные командиры, получавшие по казенной мере и расчету фураж на полное число штатных лошадей, умудряясь как можно меньше выдавать наличному числу. Здесь злоупотребления принимали иногда очень одиозный, нередко уголовный характер. Так, при инспекции нами с начальником дивизии одной сотни на опросе претензий казаки показали, что сотенный командир ежедневно отпускает овес лично сам, притом фальшивым гарнцем[40]. Действительно, функционировавший гарнец оказался при внимательном исследовании с двойным подвижным дном к полному конфузу сотенного командира, упорно отрицавшего это обвинение.

Отношение офицеров в казачьих полках к казакам отличалось, в общем, грубостью, что объясняется средой, из которой выходило большинство этих офицеров. Весьма часто сын простого казака, прошедший 6 классов гимназии или реального училища, выходил хорунжим в полк и получал здесь на службе свой первый офицерский чин. Его подчиненные из одной и той же станицы знали всю подноготную и его самого, и всей семьи, откуда он вышел. Поэтому чванство и грубость такого офицера бывала особенно тягостной для сынов станичных богатеев, которых этот офицер по службе подтягивал и крепко наказывал.

– Погоди, мерзавец, – говорил товарищам обиженный казак про такого офицера, – напишу своему батьке обо всем, так он твоему отцу-работнику и рыло разобьет, и с работы прогонит.

Но кроме офицеров по рождению из казачьего сословия в кавказских полках служило и много чисто строевых кавалеристов, а также туземцы (грузины, армяне, осетины и татары), достигшие по образовательному цензу офицерского звания. Среди гвардейских кавалеристов считалось очень желательным и модным получить казачий полк на Кавказе.

Таким полком не побрезгал командовать и принц Ольденбургский[41] (1й Хоперский казачий полк), к сожалению, запятнавший свое командование незаконным расходованием больших сумм.

Но, в общем, с военной точки зрения, дисциплина и выучка казачьих полков сравнительно с полками регулярной конницы, несколько отставали, хотя в отдельности каждый казак по умению владеть своим конем, составлявшим его собственность, ухаживать за ним, быстро ориентироваться на всякой местности, всегдашней сметливости и находчивости представлял собою прирожденного воина. К твердому, но честному и справедливому человеку и начальнику, изучившему характер и казачий быт, казаки быстро привязывались, терпеливо перенося от него даже побои, нанесенные сгоряча. Но они ненавидели пиление, язвительное к себе отношение, пренебрежение к их обычаям, а также бесчестное отношение к положенному довольствию для себя и своих лошадей. Обиду они терпеливо переносили до ухода на льготу от своих офицеров, расправляясь с ними на льготе нередко самочинным порядком. Были в старину факты даже жестокой порки на льготе бывшего командира полка за все его провинности и лихоимство на действительной службе.

Константин Петрович Ольденбургский

Среда простых казаков мне очень нравилась. Встречалось немало пресимпатичных офицеров из коренных казаков, честно и твердо служивших, пользуясь любовью и преданностью своих подчиненных. Мне приходилось в течение года объезжать все стоянки казачьих полков дивизии по сотням в пограничном районе для тактических занятий. Обыкновенно я добирался на почтовых до ближайшей к полку станции, а отсюда верхом в штаб полка, гдк производил занятия с наличными офицерами. При одном из таких объездов персидской границы, обыкновенно, без предупреждения, я прибыл на стоянку сотни – это было огороженное место с конюшней и открытыми коновязями для лошадей и двумя одноэтажными глинобитными с плоской крышей постройками: большая и длинная – казарма для казаков, а маленький домик – для сотенного командира с наличными субалтернами. Я подъехал к домику, спешился, передав лошадь сопровождавшему меня казаку, и вошел в домик.

В чисто выбеленной комнате с глиняным полом стоял посередине грубо сколоченный стол, перед которым в самодельном грубом кресле сидел богатырь без черкески, с большой бородой, имея на коленях двух близнецов (по второму году) и кормил из по очереди кашей из стоящей перед ним тарелки. Я поздоровался, а он, сильно сконфуженный визитом чина штаба дивизии, стал извиняться, что не может бросить сыновей. С трудом я уговорил его не беспокоиться, и мы сразу разговорились сердечно и по-дружески. Детей я всегда любил и люблю, они меня не дичатся.

Я просил его продолжать кормежку. Он, видимо, тронутый моим вниманием, рассказал мне краткую, но обычную в казачьей жизни историю. На службе он уже больше 8 лет. При выходе со льготы вновь на действительную службу он женился на своей же станичной казачке. Молодая жена не пожелал расставаться на 4 года с мужем и отправилась с ним в действующий полк на границу, деля безропотно все невзгоды походной жизни и тревожного существования на аванпостах, дрожа каждый день за жизнь мужа, который очень добросовестно выполнял требования кордонной бдительной службы, часто рискуя своей особой. Казаки очень уважали своего сотенного за его отчаянную личную отвагу, сообразительность и удачливость в преследовании бандитов и контрабандистов. О людях своих он много заботился и честно вел все свои дела, никогда никого из подчиненных не обижая. Очень жалели казаки и его молоденькую жену, которая всюду следовала за мужем верхом, никогда ни на что не жалуясь. Через год она забеременела, а когда зимой наступила пора родов, невозможно нигде было отыскать при бездорожье не только доктора, но даже туземной повивальной бабки. Бедная женщина в тяжких муках умерла, родив двух близнецов, которых принял на свои руки муж со своим казаком-ординарцем. Долго ждали приезда полкового священника и схоронили бедную женщину здесь же около домика сотенного командира. Детишек кормили козьим молоком, добыв дойную козу где-то у местных кочевников. Отец сам пеленал и мыл своих деток, а когда был в отлучке на службе, оставлял их неделями на руках верного ординарца. Дети росли краснощекими крепышами, не зная от рождения ни матери, ни какой другой женщины. Трудно передать, сколько было нежности в глазах и обращении с детьми у этого атлета и грозы всех пограничных разбойников и контрабандистов! Ему оставалось еще 1½ года пробыть на границе, а затем уйти на льготу.

– Вот, ребятишек бабушке и привезу. Дай Бог только благополучно конца службы дождаться, – сказал в заключение своего рассказа сотник.

У него я провел двое суток, выполнил свои обязанности, приятно удивленный живым интересом, с каким отнесся этот богатырь и нежный отец к сухим требованиям военной науки.

Объезды эти дали мне возможность основательно ознакомиться с нашей государственной границей и приграничным районом, изучить быт и службу казаков, а тем самым подготовиться к разведкам в пределах Персии. Штаб Кавказского военного округа ввиду возможности союза Персии и Турции на случай борьбы с нами, поручил мне осветить вопрос о Персии как нашего противника с военно-исторической точки зрения. Результатом моих чисто книжных исследований была небольшая брошюра «Персия как наш противник на Кавказе». Там кратко, но без пропусков изложены все наши взаимоотношения и споры с Персией, закончившиеся войнами, и сделаны соответственные выводы относительно возможного образа действий Персии на случай войны нашей с этой последней державой. Брошюра была встречена благожелательно.

С наступление теплого времени 1889 г. начались поездки офицеров Генерального штаба для обследования еще малоизученных мест в приграничном районе Закавказья. На мою долю выпал район, прилегающий к Персии. Здесь мне пришлось поездить и познакомиться с группой офицеров, привлеченных из строя, решая с ними и тактические задачи в поле.

Пришлось побывать в Шушинском, Даралагезском уездах по долине р. Аракса и на высоком горном плато с озером Гохча. Здесь я познакомился и с поселениями наших сектантов, сосланных за свое религиозное упорство в эти негостеприимные места. Благодаря своему трудолюбию и воздержанию от спиртных напитков, они великолепно устроились, а по зажиточности своей и материальному у всех достатку представляли теперь завидную картину по сравнению с жизнью тех жалких переселенцев-православных, которых ложная молва о легкой и богатой жизни манит на Кавказ; здесь их встречает полное равнодушие высшей местной власти к их участи и беспощадно гнетет чиновничество из туземцев (армян, грузин и татар), всячески тормозя возможности русским-православным переселенцам осесть навсегда на Кавказе.

Я сам был свидетелем, например, такого факта. К армянину – уездному начальнику – пришла с просьбой о содействии группа наших добровольных переселенцев. Он принял их «по-собачьи», рыча на них и ругаясь за то, что они шляются и приносят ему беспокойство.

– Кто вас, подлецов, сюда звал? – кричал армянин в русской чиновничьей форме. – У нас есть земли, но они нам нужны для наших детей, а чужих пускать я на них не намерен. Убирайтесь ко всем чертям в вашу Россию.

Он был очень смущен, когда в числе публики увидел меня в форме офицера Генерального штаба, незаметно для него подошедшего на эту сцену. Он не знал, как извернуться и стал жаловаться мне на переселенцев, якобы капризничающих и не желающих оставаться в отведенных им местах.

– Да там воды нетути, – громко сказал один из просителей, – да и земля – один голый камень…

Я мрачно и сурово молчал, в упор глядя на зазнавшегося чиновника. К несчастью, таких было много. Дух же высшего управления Кавказом благосклонно принимал немецких колонистов, но совершенно не благоволил чисто русским крестьянам, третируя их хуже сектантов, которые надеялись всегда только на свою крепкую общинную спайку и меньше всего рассчитывали на помощь и благоволение кавказского начальства. Но когда начальству нужна была их помощь, сектанты, все забывая, оказывали ее в самом широком размере. Так, в Русско-турецкую войну 1877–1878 гг. по призыву наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича духоборы[42] выставили для нужд кавказской армии свыше тысячи великолепных фургонов, запряженных каждый четверкой, с опытными кучерами. За время войны все фургоны и лошади, а также около половины их хозяев, погибли от всех бед войны, не выразив ни слова ропота и не потребовав за эту геройскую работу никакой компенсации, кроме любезного комплимента, сказанного наместником «духоборской богородице[43]».

Из дальнейшего и более близкого знакомства с управлением Кавказом я убедился, что чисто русскому населению тяжело живется в этом благословенном крае, так как русские совершенно не имеют никакой организации, с которой бы считались туземцы, не желающие допустить колонизации своего края пришельцами; политика же высшего управления всегда заботилась и заботится о приобретении симпатий к высшей власти коренного туземного населения и только на словах оказывает русским переселенцам покровительство, фактически предоставляя низшим инстанциям власти, замещаемым почти повсюду только из туземцев, поступать с русскими, как это им заблагорассудится.

В совершенно иных условиях и при больших заботах высших властей вселялись на Кавказ немцы. Сектанты, ссылаемые в самые гиблые места Кавказа, как наказанные, не возбуждали враждебных чувств в массе туземцев, а, скорее, вызывали к себе внимание и участие. Выдающееся трудолюбие, упорство и настойчивость сектантов, сумевших на бесплодной вулканической почве создать превосходные огороды и даже высадить фруктовые деревья (как, например, «субботники»[44] в Карской области), вызывали у туземцев определенное к ним чувство уважения.

Разъединенность пришлого русского «полноправного» населения, отсутствие всякой спайки и организации, а, как следствие этого, и всякой взаимной поддержки, наконец, пьянство и нравственная расхлябанность огромного большинства – все это безнадежно портило репутацию русского человека, кровью и рудом которого, по существу, и кормился весь Кавказ, так как доходов он всему Российскому государству не приносил, а из общегосударственного фонда на содержание армии и всего управления Кавказом с церквями и культурными учреждениями ежегодно расходовалось в среднем около восьми миллионов рублей.

Меня, конечно, интересовало взаимное отношение между собою других народностей Кавказа, а в частности, отношение их у русским, несомненно, с русским языком связано было среднее и высшее образование, а потому все семьи дворян и высшего класса туземного населения стремились к знакомству с русским языком. Это важно было не только для себя, но, особенно, для своих детей, с целью открыть им путь к высшему образованию и возможности устроиться на Кавказе на государственной службе. Но разговорный язык в семьях оставался туземный.

Русский служащий люд Кавказа довольно охотно женился на туземках, особенно, грузинках, армянках и осетинках. Еще охотнее местное туземное дворянство и высший класс стремился родниться с русскими начальствующими лицами и, вообще, хотя и молодыми, но материально обеспеченными молодыми чиновниками и офицерами. В погоне за интересными женихами не стеснялись иногда никакими средствами, чтобы достигнуть цели. Особенно казался опасным для женихов праздник «собирания винограда», когда в старшую семью рода съезжались все родственники с большим числом незамужних дочерей и сестер.

Как пример, приведу такой случай. В одном из боевых и славных полков Кавказской кавалерийской дивизии адъютантом был поручик князь В. У него было три сестры девушки. В этот полк вышел из Кавалерийского училища молодой корнет, 21 года. Когда пришли документы этого офицера, то из них адъютант полка усмотрел, что офицер – единственный сын у своих родителей, помещиков, владеющих имением свыше 900 десятин в Екатеринославской губернии, с угольными шахтами. Адъютант решил, что это самый подходящий жених для его старшей сестры, 18-летней Тамары. Он очень быстро подружился с молодым своим товарищем, выпил с ним «на брудершафт», а затем от имени своих родителей и своего пригласил молодого товарища в родовое имени своего отца на семейный праздник «собирания винограда». Юноша охотно принял это заманчивое приглашение, мечтая увидеть природу и жизнь в старинной княжеской усадьбе. Когда приблизилось время уезжать, командир полка (русский офицер Генерального штаба) разрешил отпуск адъютанту и юноше-офицеру только на один месяц. Прием, оказанный в доме отца князя всей его семьей, очаровал юношу-офицера сразу. Под непрерывные тосты выпитое кахетинское тоже сделало свое дело. За ужином и обедом юношу всегда сажали рядом с Тамарой, которая весело его занимала. Утром перед возвращением в полк юноша-офицер, проснувшись рано, с величайшим удивлением убедился, что он в чьей-то чужой комнате провел ночь, а на постели с ним рядом спит женское существо, укрывшись с головой. В приоткрывшуюся дверь кто-то заглядывает, в вслед за тем дверь с шумом раскрылась, и в комнату вошел старик-князь со своим сыном, полковым адъютантом, и группой родственников.

– Г-н офицер! – грозно сказал князь. – По рекомендации моего сына я пригласил вас на наше семейное торжество и принял как самого дорогого и близкого моему сердцу гостя. Как же вы отплатили нам за наше радушие и гостеприимство? Вы оказались в спальне моей старшей дочери, на ее постели и скомпрометировали своим поведением честную девушку. Вот она теперь рыдает, не смея открыть лицо в нашем присутствии. С какими намерениями вы так поступили?! – грозно закончил свой допрос старый князь.

Растерянный и смущенный до крайности юноша заявил, что он глубоко уважает князя и всю его семью, что их дочь Тамара ему очень нравится, что он и в мыслях не имел намерения кого-либо оскорбить и не помнит, как он попал в эту комнату, но с радостью готов жениться на княжне Тамаре, если она согласна и дадут согласие и ее родители.

Отношение к юноше сразу изменилось: его предложение было принято. Адъютант посоветовал ему подать рапорт о болезни и просить отсрочки отпуска. С этим рапортом адъютант помчался в Тифлис в свой полк, командир которого на отсрочку отпуска согласился. Но когда через несколько дней был получен от юноши-офицера новый рапорт с просьбой разрешить ему вступить в законный брак с дочерью князя В., то командир полка, поняв в чем дело, решительно отказал в разрешении, сделав выговор адъютанту полка. Однако, последний, не унывая, с заднего крыльца прошел к начальнику Кавказской кавалерийской дивизии князю А.[45] (грузину и родственнику князя В.) и объяснил ему все дело:

– Мой отец просил вас во имя старой дружбы и родства нашего поддержать нас: ведь три дочери-девушки, а приданого нет, и все мы в долгах. Упустить такого выгодного жениха было бы крайне для нас горестно, – докладывал адъютант.

Князь А. взял из рук адъютанта рапорт юноши-офицера с резолюцией командира полка «отказать», прочитал его, справился, действительно ли юноша-жених имеет средства, а затем приказал направить рапорт к нему, из полка в штаб дивизии (что, по закону, было правильно) как в высшую инстанцию. Когда начальник штаба дивизии в числе других бумаг доложил князю A-и и этот рапорт, то князь на нем положил такую резолюцию: «Лично знаю этого молодого офицера. Способный офицер, заслуживает внимания и средства имеет. Разрешаю. Князь A-и». Конечно, брак состоялся, а командир полка получил щелчок по носу.

Офицер, женившись на туземке, очень подпадал под ее влияние и покровительствовал ее родне. Но, помимо этого, туземная молодежь, добиваясь среднего, а меньшинство и высшего образования, а за ним и офицерского звания, старалась всеми способами перебраться из России на Кавказ, заполняя полки Кавказской армии. Так, напр[имер], в Елисаветпольском полку русские по происхождению составляли меньше 20 % всего числа офицеров полка; вс остальные были туземцы, преимущественно армяне, которые держались очень сплоченно. Русскому офицеру в таких полках приходилось тяжело, особенно, когда и командиром становился туземец. В гражданском управлении края засилье туземного элемента было еще боле назойливым, придавая учреждениям совершенно иной дух по сравнению с чисто русскими такого же характера учреждениями. Туземный затаенный лозунг: «Кавказ для коренных кавказцев».

Что касается массы простых туземцев, то с чисто русским начальством, понимающим их язык, население уживалось отлично, но там, где русский начальник смотрел и слушал глазами и ушами своего туземца-переводчика, часто дела шли плохо, вызывая жалобы. Туземцы друг дружку не любили: все мусульмане Кавказа по временам враждебно настраивались против христиан и, вообще, плохо скрывали свое взаимное недоброжелательство. Армяне, более богатые, трудолюбивые и упорные, чем грузины, не ладили с ними, и нелюбовь этих народностей иногда резко проявлялась. Татары и турки предпочитали, скорее, главенство русских, чем армян и грузин, причем тяжело переносили над собою власть чиновника грузинской или армянской народности. К солдатам туземцы относились совершенно терпимо, но с казаками не ладили. Отрыжка старой вековой борьбы казачьих линий с туземцами поддерживалась задором, с каким вороватый казак обращался с туземцами.

Вот несколько примеров. В сырую осеннюю дождливую и грязную пору сотня казаков из штаба полка двигается на границу. Казаки в бурках, с башлыками на головах. Сотня подошла к окраинам имеретинского селения и стала на привал. Хозяин ближайшей сакли, бывший повар, откармливал в глубокой яме огромного борова. Казаки из любопытства подошли к яме и стали любоваться боровом.

– Что зря торчите здесь, а время уходит! – сказал строго один из казаков, подходя к яме с фуражным арканом. – Заходи в кружок все около ямы, да тащи еще аркан! – скомандовал инициатор.

Все сразу сообразили суть дела, исполнили приказание и притащили еще два фуражных аркана. Боров был схвачен предательской петлей и с перевязанным ремнем рылом протащен из ямы в глубокую лужу на дороге. Здесь его закололи, кинжалами нарубили мяса по огромному куску на каждого казака и раздали по рукам, а остальную тушу затопили в грязной луже, которая выровнялась, не оставив никаких следов этой грабительской работы. Видела, как тащили казаки борова из ямы только девочка-подросток, которая и рассказала об этом дома, а известие дошло и до хозяина борова.

Когда он прибежал к яме, то ни борова, ни следов, где он был протащен и убит, никаких не было. Хозяин кинулся с жалобой в деревню, где у старшины казачьи офицеры закусывали и пили чай. Командир сотни был искренне возмущен и решил дело вывести начистоту. Он предложил старшине с понятыми осмотреть казачьи вьюки и приказал казакам снять бурки. Дождь лил как из ведра: люди мокли, охотно открывая все свои сумы для обыска. Ничего не было найдено, к изумлению туземцев. Командир сотни в свою очередь накричал на хозяина борова, грозя привлечь его к ответственности за клевету. Старшина, перепуганный, извинился. Сотня двинулась рысью дальше, а к ночи пришла на ночлег. Казаки весело жарили и варили свинину, причем аппетитный кусок был поднесен вахмистром сотни и своему командиру. Тот был поражен таким нахальством:

– Послушай, Нестеренко, ей-богу, никого не стану наказывать, но только скажи правду: как вы спрятали украденного борова, что сам ничего при обыске не нашел?

Вахмистр подумал, ухмыльнулся и объяснил: борова протащили в глубокую лужу, кинжалами нарубили мяса, а весь костяк с головой и ногами затопили в луже.

– Ну, это я все понимаю. А куда же вы, чертовы дети, куски-то мяса попрятали? Ведь с понятыми все ваши сумы перерыли и в подушки седел даже лазили! – допрашивал сотенный.

– Ведь дождь крепко лил, а у нас на головах поверх папах еще башлыки были напялены – каждый свой кусок положил в папаху, а сверху напялил башлык опять. Вот и не видать ничего было, – ответил, смеясь, вахмистр.

Другой случай. Общий лагерный сбор пехоты с казачьими полками. Поблизости туземное селение. Казак проходил по улице и нагнал большую свинью с крупными поросятами. Быстро схватив по солидному поросенку в каждую руку, казак побежал к пехотному лагерю, за ним мчались с криком хозяева поросят. Пробегая мимо ротной кухни, в которой варились щи, казак бросил в котел обоих поросят со словами:

– Братцы пехотные, выручайте, потом поделимся! – свернул куда-то в сторону и исчез между палатками.

Так и не нашли преследователи своих поросят и казака.

Третий случай. Штаб полка расположился около греческого селения. В ограде штаба домик командира полка, канцелярия и навес для полкового экипажа. Два казака выкрали 8-месячного теленка, крепко связав ему рот и ноги; быстро уходя от преследования, втащили его под навес, втиснули в экипаж на сидение, подняли верх и застегнули фартуком. Скоро прибежали по их следам хозяева, с разрешения заведующего хозяйством (командир был в отъезде) осмотрели весь двор и помещения и ничего не нашли, униженно прося извинения за беспокойство.

Вот эти виртуозные покражи, ловкость, сообразительность и быстрота, с какими воры прятали свою добычу, создали казакам в населении недобрую славу. Но это было далеко от той глухой и неутихающей вражды, какою туземцы-мусульмане дышали по отношению к туземцам-христианам, по временам выражаясь резней.

Наши поездки с офицерами в пограничном районе захватили все лето и частью осень. В лагерном сборе в 1889 г. мне быть не пришлось. Последствием моей стратегической разведки была все-таки командировка в Эрзерум двух специалистов: начальника главного артиллерийского полигона на Кавказе, как знатока артиллерии, а по инженерной специальности – капитана Петра Карповича Стависского[46], выдающегося во всех отношениях инженера и смелого, разумного и зоркого разведчика. Ему-то, собственно, и принадлежит честь и слава за все ценные сведения о крепости Эрзерум и великолепные к ним чертежи. Генеральный консул в Эрзеруме, когда прислали этих офицеров, сам подал в отставку по болезни, а его обязанности, к счастью для общего дела, остался выполнять Iй секретарь г. Картамышев, горячо способствуя успеху работы вышеназванных лиц.

Моя нагрузка в работе по штабу с разъездами в приграничной полосе была достаточно велика, а корректура секретных изданий отнимала все свободное время. Поэтому я не особенно рвался в заграничную командировку, стараясь закончить и издать мои прежние работы.

Так прошел весь 1888 г., и мы незаметно вступили в 1889й. Я решил съездить в отпуск отдохнуть и повидать родных. Это желание облегчилось тем, что летом этого года Мама и сестра Катя приехали на воды в Кисловодск, где я с ними и прожил некоторое время, оказав им и довольно существенную материальную поддержку. Брат Максимилиан был назначен на службу в кр[епость] Карс. Но мы слишком разошлись во взглядах на многое, а потому отношения у нас с ним установились корректные, но холодные, одной из причин была его холодность к нашей дорогой Маме и нелады с сестрой Катей. В этом случае я не мог держать сторону брата, считая его неправым.

Лагерный сбор главной массы кавказских войск в этот год происходил в приграничной полосе в районе расположения Елисаветпольского полка. Сюда стягивалась вся 39я пехотная дивизия, значительные массы артиллерии и несколько конных казачьих полков с казачьей конной артиллерией; кроме того, все армянские и грузинские пешие вновь сформированные стрелковые дружины.

Начальником всего лагерного сбора был назначен генерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак и начальником штаба его – полковник Шлейснер. Войска стояли в трех пунктах: два сильных авангарда, выдвинутых на полупереход каждый, запирали два важнейших и наиболее удобных перевала через Саганлугский хребет, а главные силы стали около постоянных зимних квартир Елисаветпольского полка. Войска находились в мобилизационной готовности и по численности рядов, и по снабжению. Весь приграничный район действий во время маневров считался стоящим на военном положении по причине дипломатических осложнений наших с Турцией. В авангардных лагерях начальниками были старшие из наличных командиров частей, причем в главнейшем из них, на пути из Караургана в кр[епость] Карс, я был назначен начальником штаба.

В составе этого авангарда находилась казачья конная батарея полковника Тихонова. В одном из полков этого авангарда был полковой праздник, на который, по кавказскому обычаю, были приглашены все свободные от прямой службы офицеры всех других отдельных частей авангарда. В числе их прибыли на праздник в этот полк командир казачьей конной батареи полковник Тихонов, георгиевский кавалер и раненый в Русско-турецкую войну 1877-78 гг., и его заведующий хозяйством подъесаул Иванов, тоже герой минувшей войны, в обычное время очень скромный и трудолюбивый человек. Когда у полковника Тихонова, раненого и неврастеника-командира расходились нервы, то он свое состояние духа вымещал на безответном подъесауле Иванове, имеющем жену и семеро ребятишек. Подъесаул Иванов знал о болезненном состоянии своего начальника и терпеливо сносил все его язвительные выходки и издевательства. На полковом празднике щедро угощали гостей вином и всякими другими крепкими напитками. Сильно напился подъесаул Иванов; немало хлебнул и неврастеник-полковник Тихонов. Начался у них разговор в самом мирном духе, а затем быстро обострился – все, что терпел подъесаул от своего начальника трезвым, теперь хлынул наружу. Командир батареи, понимая, что дело может кончиться большим скандалом, поторопился удалиться на свой бивак в свою комнату. Но за ним последовал неотвязчивый подъесаул, требуя объяснения и ответов за многое. Тихонов не выдержал и, задетый за живое напоминанием о какой-то скользкой хозяйственной операции, ударил подъесаула здоровой рукой (другая была ранена) прямо в лицо. Подъесаул выхватил кинжал и вонзил его в мышцу руки командира батареи, лишь случайно не попав в грудь. Их разняли казаки, причем Тихонов приказал людям своей батареи связать пьяного подъесаула и сам топтал связанного и лежащего офицера ногами, пока его не унесли в палатку.

Словом, неслыханный еще в войсках Кавказской армии случай ужасающего взаимного оскорбления начальника и подчиненного в местности пограничной и объявленной на военном положении. Дело было к вечеру, и уже стемнело. Дали знать по команде начальнику артиллерии всего лагерного сбора г[енерал]-м[айору] С., который приехал сюда из лагеря главных сил.

За болезнью полковника Шлейснера, я был вызван в штаб всего лагерного сбора исполнять временно обязанности начальника штаба. Около 11 ч. ночи прибыл в мою палатку г[енерал]-м[айор] С. и с глазу на глаз передал мне со всеми подробностями это крайне печальное и стыдное происшествие.

– Ради всего святого на свете, помогите, – закончил свой рассказ пришедший в отчаяние генерал, – ведь оба георгиевские кавалеры, превосходные специалисты своего дела и незаменимые работники как в мирное время, так, особенно, в бою. Теперь обоим грозит военно-полевой суд, каторжные работы, а. может быть, и расстрел подъесаулу. Измучился, пытаясь их примирить. Разъярились, как два боевых петуха! Ничего и никого слушать не желают, а кричат только о своих обидах и угрожают жалобой друг на друга!..

Я так был всем этим рассказом ошеломлен, что тоже потерялся. Но желая искренне помочь распутать это ужасное дело, я, не говоря ничего генералу С., встал и пошел в палатку г[енерал]-л[ейтенанту] ф[он] Шаку, который уже спал. Я решил рискнуть, твердо надеясь на ум и взгляды на человеческие действия моего мудрого начальника.

Подойдя к полотнищу палатки с той стороны, где стояла походная кровать начальника лагеря, я довольно громко позвал:

– Вильгельм Карлович! А Вильгельм Карлович! Проснитесь!

– Кто меня зовет? Что такое? Что случилось? – спросил спросонья генерал ф[он] Шак.

– Это я, Леонид Константинович. Решился обеспокоить вас по своему частному личному делу, но очень важному для меня. Усердно прошу уделить мне несколько минут! – настойчиво и твердо сказал я.

– А, это вы, Л.К., ну, хорошо, идите! Я сейчас зажгу свечу, – проговорил проснувшийся окончательно г[енерал]-л[ейтенант] ф[он] Шак.

– Усердно прошу не беспокоиться, зажигая свечи. Разрешите так, без свечи зайти к вам.

– Ну, ну, хорошо, входите! – ответил доброжелательным тоном голос, и я вошел.

С Божьей помощью я кратко, сжато, но горячо передал все, что слышал сам от г[енерал]-м[айора] С., и усердно просил дать совет, что делать, ибо С. и другие лица пришли в отчаяние, не зная, как им поступить.

На мой горячий доклад последовало долгое и мучительное молчание, от которого тоже можно было прийти в отчаяние. Наконец, полусонный вялый голос произнес:

– Ах, да! Л.К., знаете ли, какой я сейчас видел скверный сон! (Он кратко повторил суть[мною] сказанного). Во сне я приказал так: если завтра к 10 ч. утра я не получу рапорт о том, что на празднике полка два георгиевских кавалера, повеселившись не в меру, пошли домой, причем старший из них, запутавшийся в веревках палатки, упал на острый кол и поранил себе руку ниже плеча, но не серьезно, а младший, стремившийся помочь старшему, свалился и разбил себе при падении лицо, то по телеграфу потребую немедленного военного полевого суда и строжайшего по закону наказания обоим за тяжкое, неслыханное в пограничной, на военном положении местности и в частях мобилизованного боевого отряда. Ох, как я хочу спать! Прощайте, Леонид Константинович!

Я вышел, как ошпаренный кипятком, но все же радуясь, что это не смертельный ожог. Я точно и буквально передал все генералу С. и сказал:

– Бог вам в помощь! Но знайте, что если не будет так, как он сказал, то последствия всего этого дела ужасны и безнадежны.

Генерал С. помчался назад в авангардный лагерь.

А 9 ч. утра, проведя ночь без сна, прибыл генерал С. с рапортом, точно исполненным в духе сна.

Генерал ф[он] Шак продиктовал мне рапорт главнокомандующему войсками Кавказского военного округа, в котором, порицая невоздержанность в употреблении спиртных напитков этих лиц, вместе с тем указал на болезненное состояние полковника Тихонова, удостоверенное многократно врачами, а также на блестящие в прошлом боевые заслуги каждого. Он ходатайствовал о позволении наложить на обоих высшую меру административного наказания без суда: отстранить от командования частью полковника Тихонову с предоставлением ему 4-месячного отпуска для лечения нервной системы; подъесаула Иванова перевести в Гунибскую крепостную артиллерию. На этом рапорт последовала резолюция по телеграфу: «Разрешено, как испрашивается».

Оба драчуна были немедленно высланы из лагеря: Тихонов в Черноморский округ на льготу, а Иванов в Гуниб. Все дело велось в таком секрете, что о нем не было никаких нигде разговоров, так как праздник продолжался долго, а на двух спорящих и ушедших с праздника гостей никто не обратил внимания. Казакам, свидетелям этой тяжелой драки было предложено молчать ради чести артиллериста и казака, что ими было выполнено свято. Только я позволяю себе говорить об этом в этих строках, преклоняясь перед мудростью незабвенного г[енерал]-л[ейтенанта] ф[он] Шака.

Лагерный сбор прошел в очень интересных тактических упражнениях и при условии преодоления сурового Саганлугского хребта с его обширным скалистым кряжем. Пребывание здесь крупного военного кулака имело и политическое значение, хотя в этом вопросе плохо разбирался. Мне казалось, что, показывая такой кулак, мы лишь подгоняли турок не щадить никаких затрат на усиление во всех отношениях Деве-Бойнинской позиции. Если же это было целью заставить турок удалить английских инженеров и прекратить работы на Деве-Бойну, то такая задача лагерного сбора не была нами достигнута, так как турки продолжали усиленным темпом свои работы, не обращая на нас внимания.

В конце лагерного сбора наши палатки по утрам стали покрываться толстым слоем инея, а вода в стакане замерзала. У меня сильно разболелся зуб. Врач, не специалист по зубной части, сказал, что это простуда; найдя один зуб с дуплом, он предложил его удалить. Зуб оказался основательно сидящим и не поддавался. Тогда врач и его товарищ решили выдернуть с применением нового анестезирующего средства – кокаина. Я никогда не курил и почти совсем не употреблял спиртных напитков, а потому на меня всякие наркотики действовали очень сильно. Врачи не рассчитали дозы кокаина по моему организму, а впрыснули на глазок… Только через 3 часа я опять пришел в более или менее нормальное состояние, перепугав насмерть врачей все-таки не вырвав зуба. Боли зуба, несомненно,[были] нервного свойства.

Я с радостью приветствовал конец лагеря и поспешил в Тифлис, погрелся еще на солнышке, покупался в теплых серных ваннах и, вообще, отдохнул в моей довольно уютной квартире после всех треволнений лагерного сбора. С генералом ф[он] Шаком мы расстались в самых добрых отношениях. Да и со всеми в лагере жилось мне хорошо. Но совсем не ладилось мое дело с моим прямым начальником полковником Клячковским. Для него я был нетерпимым подчиненным, слишком привыкшим к самостоятельности. Кроме того, ему не нравилось непосредственное привлечение меня к делу объезда расположения всех частей I Кавказской казачьей дивизии и то особое доверие, какое выказывал мне начальник дивизии г. Тутолмин. Усилил я эту глухую вражду и своим невольным гонором. Полковник Клячковский был женат, и на особе без всяких средств, но жил широко, стараясь принимать у себя многочисленное общество. На таких званых вечерах, конечно, должен был бывать и я. Отлично я знал, что он никаких средств, кроме жалованья, не имеет и никаким другим видом работы, кроме прямой своей службы в дивизии, не занимается. Однажды, на таком приеме, пораженный роскошным ужином, который предложен был всем гостям, я без всякого злого умысла спросил в частном разговоре хозяйку:

– Скажите, Мария Андреевна, как это вы умудряетесь так жить и так хорошо принимать гостей на одно лишь ваше жалованье с мужем? Я прямо преклоняюсь пред вашим хозяйственным талантом!

Хозяйка ничего мне не ответила, но передала это разговор мужу. Он мне на следующий день в штабе в очень резкой форме выразил свое неудовольствие, как я смею мешаться в его жизнь и денежные дела. Я пробовал извиняться, но неврастеник ничего слышать не хотел, считая себя оскорбленным и полагая, что я узнал каким-либо путем о его каких-то темных совещаниях с командирами полков по некоторым хозяйственным вопросам. Я понял, что нам больше работать вместе невозможно и решил переменить место.

Глава V

Обследование Северного Азербайджана в пределах Персии в в октябре-декабре 1889 г

Личным составом офицеров Генерального штаба заведовал помощник начальника штаба военного округа г[енерал]-м[айор] С.Н. Мылов. Попросив позволения обратиться к нему по своему личному делу, я откровенно рассказал ему о трудности работы с моим болезненным начальником полковником Клячковским и просил меня устроить на какое-либо равнозначащее или другое, низшее место, но убрать теперь же, пока наши отношения не обострились окончательно. Моя личность и мой независимый характер моему прямому начальнику стали ненавистны, и служить с ним при таких обстоятельствах, да еще в мирное время, считаю, безусловно, тягостным и вредным для общего дела.

– Вас и вашу работу не всякий начальник поймет и не всякий ее правильно оценит. Проситься о перемене места вы имеет полное основание. У нас открывается вакансия обер-офицера для поручений при штабе округа. Я представлю вас на это место и назначу в отдел г[енерал]-л[ейтенанта] Зеленого, который давно уже просит себе постоянного и штатного сотрудника из офицеров Генерального штаба. Это вас устраивает? – спросил меня г[енерал]-м[айор] Мылов.

Я отвечал сердечной благодарностью и ушел вполне удовлетворенный. Жаль было расстаться только с превосходным товарищем по штабу дивизии Ильей Толмачевым, а также отойти от непосредственного соприкосновения с войсками, но исхода другого я не видел, а потому примирился с этим.

Скоро наметилась и вторая заграничная командировка для военно-статистического обследования приграничной к Закавказью части Персии – Северного Азербайджана. Все материалы об этой стране очень устарели, а современных сведений в штабе округа совершенно не было. Г[енерал]-л[ейтенант] Зеленый составил по этому вопросу доклад начальнику штаба Кавказского в. округа и предположением возложить это поручение по исследованию Северного Азербайджана на меня. Доклад был принят г[енерал]-л[ейтенантом] Троцким благосклонно, и работу эту предоставили мне, не стесняя меня временем исполнения в течение года, с окончанием лагерного сбора.

К этой командировке я стал готовиться усердно. Прежде всего я налег на изучение татарского языка (азербайджанское наречие), на котором говорит все население предположенной к обследованию части Персии. Мой прежний учитель Мирза Шериф, официальный переводчик штаба округа, с охотой и усиленно занимался моей подготовкой, результаты которой оказались вполне удовлетворительны.

Так как в Персии, в ее столице г. Тегеране, была наша военная миссия, сформировавшая целую бригаду персидских казаков с артиллерией, то к форме русского офицера в стране привыкли, а потому мне было предоставлено право путешествовать в пределах Персии в моей обычной военной форме. В мой личный конвой мне было дано три казака (приказный Иван Найденов, и казаки Иван Кузнецов и Семен Коваличко). Переводчика я должен был получить в г. Эривани от местного губернатора.

В г. Тавриз русскому генеральному консулу действительному] с[татскому] с[оветни]ку Петрову из штаба Кавказского военного округа было своевременно сообщено о моей командировке, а я уже сам должен был заблаговременно известить, где и когда именно я предполагаю проехать границу. Снарядился я несколько обильнее, чем в первую командировку, так как и длительность пребывания в стране намечалась значительно большая, чем при поездке по Азиатской Турции. Задачей мне ставилось обследовать все пути, ведущие от нашей государственной границы из долины р. Аракса в пределы Персии к г. Тегерану.

Попутно я должен был собрать об исследованной стране статистический материал и всякие другие сведения.

Самое подходящее по климатическим условиям время для такой разведки была кавказская осень, т. е. октябрь, ноябрь и часть декабря. В этот период все горные реки маловодны, а потому проходимы вброд, дороги даже в низменных местах сухи; население собрало урожай и легко видеть его запасы. Только на большой высоты перевалы уже выпадает снег, и многие из них становятся труднопроходимы.

По предварительно намеченному плану, мне предстояло за это время успеть пройти обследованием свыше 1000 вер., на что требовалось около 50 дней непрерывной работы. С необходимыми же задержками в важных пунктах время пребывания в стране, конечно увеличивалось.

Как в первую свою командировку, так и теперь я предпочел отправиться скромно и незаметно. Казаков-спутников и переводчика я должен был получить на границе, так же, как и лошадей под верх и для возков. Из г. Тифлиса по железной дороге я выехал 30го сентября 1889 г. до ст. Акстафа, а отсюда на почтовых по отлично шоссированной дороге прибыл в урочище Делижан – в штаб Кавказской саперной бригады, где меня на три дня задержали мои гостеприимные друзья-саперы. Красота этого ущелья, бока которого тогда были покрыты густым летом, а в нем водились медведи, очень меня поразила. Штаб сапер представлял благоустроенное поселение с отличными казармами и домиками для офицеров и поселившихся здесь по окончании службы солдат и всяких выходцев из России. Место здоровое, с прекрасным климатом, но несколько угрюмое. Обитатели его со своими семьями устроились хорошо, а уходили отсюда неохотно.

Меня прекрасно приняли и устроили. Я воспользовался этой задержкой и сообщил в г. Эривань просьбу о присылке мне назначенных для путешествия казаков и переводчика с лошадьми в с. Еленовку, так как на меня возложено также поручение Але! обследовать путь от с. Еленовки на г. Ново-Баязет и далее через горный район на юг, в г. Нахичевань. Моя просьба губернатором (г[енерал]-м[айором] Фрезе)[47] и штабом казачьего полка была исполнена. Простившись со своими друзьями в ур. Делижан, я прибыл на почтовых в с. Еленовку, где и нашел в отличном состоянии присланных мне людей и лошадей, которым я и предоставил здесь отдых, снаряжаясь в дальний путь. Сам я на почтовых съездил в г. Эривань, представился военному губернатору и сделал несколько официальных визитов, а, между прочим, и старшему генералу русской службы хану Нахичеванскому[48], который пригласил меня навестить его по прибытии в г. Нахичевань. Воспользовавшись временем, я внимательно объехал когда-то считавшуюся грозной крепость Эривань, взятие которой доставило генералу Паскевичу фельдмаршальский жезл и титул графа. После грозных, современного типа укреплений г. Эрзерума в Турции крепость Эривань показалась довольно жалкой и ничтожной по сопротивляемости глинобитной постройкой.

Жара в Эривани стояла невыносимая, притом пыль и тяжелый воздух в узких улицах города. В тот же день, закупив все необходимое для предстоящей жизни, я на почтовых вернулся в сел. Еленовку.

Александр Александрович Фрезе

Поразительным контрастом является в этой части Кавказа среди оседлого и кочевого туземного населения типично великорусское селение с обычными русскими избами и рослым, здоровым, северно-русского типа населением обоего пола в своих великорусских одеждах. Еленовка – одно из самых зажиточных и больших селений молокан[49], выселенных сюда на поселение по религиозным причинам.

Устроившись на берегу большого и рыбного озера Гохча[50], молокане, однако, не обратились специально в рыбаков, а занимаются, по преимуществу, извозом, имея в каждой семье не только по одному фургону немецкого типа четверочной упряжки, но часто по несколько таких повозок. Подсобным промыслом является и полевое, но больше огородное хозяйство и лишь отчасти рыбная ловля. Это трудовое, трудолюбивое и упорное в своей деятельности население пользуется среди туземцев большим уважением и даже симпатией. Молокане быстро усвоили себе туземные наречия и свободно объясняются со всеми, кто в них имеет нужду, но в своих семьях упорно и неизменно держатся только великорусского языка.

Мне пришлось, в общем, провести в с. Еленовке три дня. Нельзя сказать, чтобы население отличалось большим гостеприимством по отношению к «чужакам», но в своей среде единоверцев они живут миролюбиво и крепко стоят друг за друга. Впечатление, в общем, о них я вынес глубокое, особенно поразительное по сравнению с поселениями на Кавказе «вольных» переселенцев из тех же великороссийских губерний.

Утром 21/Х 1889 г. наш небольшой караван (из 5 всадников и трех вьючных лошадей) выступил из с. Еленовки на г. Ново-Баязет по годной для колесного движения дороге, которая лишь участками очень пыльна теперь, а в ненастное время года становится очень грязной. Дорога слеует по волнистым склонам, окаймляющим западный берег озера Гохча (Севанг), величественного и красивого бассейн пресной воды, поднятого над уровнем моря. В расположенных по сторонам от дороги попутных селениях было собрано много зерна и сена.

Пройдя в общем 30 верст, мы вступили в типичный армянский уездный город Ново-Баязет, бывший в древние времена столицей царства этого народа. Здесь мы заночевали. Выступив 3/Х утром, мы следовали на юг по колесной дороге, но уже требующей значительных улучшений, а главное, легких мостов через встречные горные речки, недоступные в период половодья для пеших людей вброд. Дорога постепенно сближается с берегом озера Гохча, а в общем, пройдя 29 верст, мы достигли сел. Ад-Яман (129 дворов армян), где и заночевали. В попутных селениях всюду уже было собрано много зерна и сена. сел. Ад-Яман лежит у горного берега озера (Н=1056 м, tI=19 °C, tII=12 °C)[51]; стоит у ручья того же имени, имеет большие запасы зерна и сена.

<…>[52]

В г. Нахичевань мы прибыли до наступления темноты и остановились у начальника уезда, почтенного старого кавказского служаки, проведшего на службе в этом крае больше 30 лет. Он и его жена – коренные русские люди, бездетные и очень радушные хозяева – среди туземного населения пользовались глубоким уважением за твердое, справедливое и доброжелательное ко всем жителям уезда отношение. Старушка-жена, очень интеллигентная и деятельная женщина, в совершенстве изучившая шелководство, много сделала для населения уезда правильным развитием этого промысла. Я немедленно писал письмо нашему генеральному консулу в г. Тавриз[53] почтой с извещением о переходе мною персидской границы у с. Джульфа.

Город Нахичевань – очень оживленный торговый уездный центр. Сюда из Персии и Турции контрабандой ввозится много заграничных европейских, преимущественно английских, товаров, несмотря на бдительный надзор казачьих и пограничных постов. Не останавливаясь на описании города, уже хорошо известного из официальных изданий, скажу, что население смешанное (татары и армяне), причем, высший привилегированный класс, по преимуществу, мусульманский, а торговый – армянский.

Город Нахичевань (Н=712 м, tI=15 °C, tII=12 °C) расположен в самой широкой части левого берега среднего течения речи Аракса и в 7-и верстах от самой реки. Здесь сильно развито пчеловодство и садоводство с искусственным орошением. Славится первосортными фруктами, в сухом виде являющимся очень ценным товаром вывоза в Россию. Однако, на большие запасы хлеба рассчитывать нельзя, так как горожане сами закупают хлеб в районе озера Гохча, обменивая его на мануфактуру, по преимуществу, доставляемую контрабандой из заграницы.

В г. Нахичевани мы пробыли пять дней, в течение которых мы окончательно снарядились для дальнейшего пути. Этим же временем я воспользовался для ознакомления с городом и сделал визит к старому генералу русской службы хану Нахичеванскому, когда-то самостоятельному властителю всей этой страны, а ныне на почетной пенсии проживающему здесь в своей резиденции типично азиатского характера. Старик-хан, одетый в русскую генеральскую форму, принял меня крайне приветливо и пригласил на следующий день к обеду.

Обед состоялся в большой комнате, полуевропейски сервированной, но из азиатских блюд. Хан представил меня вышедшим к обеду двум своим дочерям, недавно окончившим курс в тифлисском институте. Тогда было еще редкостью в семье знатного мусульманина, да еще бывшего владетельного хана, так воспитывать своих дочерей и показывать их гостям с открытым лицом. Очень миловидные девушки интересовались Тифлисом и жадно слушали все мои рассказы о нем и об общих городских знакомых. От хана я услышал добрый отзыв о начальнике уезда г. Останевиче и его почтенной супруге, которую очень любит туземное население: владея прилично татарским и армянским языком, эта чудная сердечная русская женщина много добра делала для всех, особенно женщин, энергично вступаясь за обиженных или впадавших в какое-либо несчастье. К сожалению, эта почтенная чета скоро предполагала покинуть Кавказ, ввиду предстоящих больших перемещений административного состава и выслуги г. Останевичем полной пенсии. Мы расстались с нею самыми сердечными друзьями, но не пришлось мне больше их видеть никогда[54].

Из г. Нахичевани наш небольшой караван выступил утром 13/Х, в солнечный яркий день я двинулся по широкой и пыльной дороге, направляясь на юго-восток.

<…>

Мы достигли русской Джульфы, где оставались все 14/Х, ожидая прибытия из г. Тавриза гуляма[55] от нашего генерального консула. Этим временем я воспользовался, чтобы осмотреть развалины на этом месте древнего города и кладбища. По дороге видел ключи содовой[56] воды по прибрежья р. Араке, бьющие из земли. Все это когда-нибудь будет использовано с лечебными целями. К вечеру прибыл гулям от действительного] с[татского]с[оветника] Петрова, ожидающего моего приезда. Гулям сообщил, что одновременно прибыл в персидскую Джульфу английский консул из Тавриза и ночевал там, а завтра направляется в г. Тегеран. Слухи об эпидемии в персидских пределах оказались вздорными. Нас приютили на ночлег служащие местной русской таможни, оказавшие нам радушное гостеприимство.

Перед вечером на местном базаре я первый раз в своей жизни видел индийского факира и его гипнотические фокусы. Часть его представлений была понятна; даже не удивила меня круглая плоская плетеная корзина, в которую факир запихивал своего худощавого, небольшого роста помощника, а затем протыкал середину корзины огромным кинжалом. Но последний фокус был поразителен: факир достал из клетки небольшую обезьянку, усевшуюся ему на плечо; затем он взял длинную узловатую веревку и, удерживая в левой руке один конец, всю остальную часть веревки, свернутой около большого узла, сильным движением бросил вверх. Веревка, вытянувшись, повисла в воздухе, как подвешенная на крючке; тогда факир пустил обезьянку на веревку, и зверек быстро полез по ней наверх,, а затем все исчезло из наших глаз. Что это гипноз – нет сомнения, но тонкий, искусный, какого я еще в жизни не видел и плохо тому верил…

Все утро 15/Х я провозился с исполнением всяких таможенных формальностей на посту пограничной станции Джульфа до 11 ч. 45 м. утра, выступили с ночлега в этот час.

<…>

Пришли на ночлег в с. Эйран-диби (60 д.) (H=885m, tI=8 °C, tII=12°R). Селение это принадлежит шаху, но он подарил его марандскому[57] шейх-уль-исламу[58]. На ночлег мы устроились в чапар-хане[59]. Ночлег был убийственный по массе всяких насекомых др. неудобств. Сопровождающий меня гулям, рекомендовавший это место ночлега, оказался порядочный негодяй. Правда, по оживленному движением караванов пути очень трудно найти приличный ночлег, но гулям действовал с чисто корыстными целями. Это мне было хорошим уроком в первом же соприкосновении с чистокровными персиянами. Всего были в движении 5h 05m по торному караванному пути, что составит 35 верст (или 5 персидских фарсанга[60])… Первые впечатления о Персии, как стране, неудовлетворительные. Нет лесов, ни в долинах, ни на горах. Растительность только там, где человек добыл воду и искусственно орошает свои поля и сады. Население в попутных селениях угнетено, живет бедно и настороженно; большинство селений и домов построено так, чтобы в них можно было отбиться или отсидеться от нападений. Движение по большой дороге довольно оживленное. В припутных селениях жители не отличаются гостеприимством и живут тем, что рвут с проезжих. 16/Х наш караван выступил с места ночлега у с. Эрандиби.

В движении были 6h42m и достигли с. Шор-дере (Н=925m, tI=10°C, tII=1°R). В селении 150 д., но в лучшем доме нам наотрез отказали в гостеприимстве, и мы с трудом приютились у очень бедного поселянина, принявшего нас радушно, причем прислуживали его жена и дочь. Мы устроились довольно удобно, ибо впервые за весь путь ночью нас не продувало. Ночлег обошелся дорого, но этих денег было не жаль, ибо они попали в руки бедных и достойных внимания людей. Селение, в общем, бедное. Жители питаются больше ячменным хлебом… Дорога разработана недавно для колесного проезда ввиду путешествия в текущем году шаха в Россию. К общему изумлению, в войсках шаха, сопровождавших его до нашей границы, царствовала большая дисциплина, и жителей они не обижали. Приказано было только в счет подати внести провизию на продовольствие войск шахского конвоя. Местные власти использовали это повеление: провизии население внесло так много, что губернатор Лаверджана (приграничной к р. Араке персидской провинции), выпоротый по повелению шаха за лихоимство и насилие над женщинами, и поныне торгует награбленными у жителей излишками. Ночью был мороз (-4°R), и вода в канавах замерзла. Ночь прошла благополучно, и, согретые жарко натопленным персидским камином, мы проспали в бедной мазанке гостеприимного поселянина.

Утром 17/Х, поднявшись рано, я решил во что бы то ни стало дойти до г. Тавриза и нашего в нем консульства, учитывая раннее наступление морозов. Щедро расплатившись за ночлег и сопровождаемые добрыми напутствиями наших бедняков-хозяев, мы выступили из с. Шор-дере.

Всего были в движении 6h 47m, что равно протяженностью перехода этого дня около 45 верст. Все протяжение пути от переправы через р. Араке у таможенного поста Джульфы до города Тавриза составляет около 125 верст. Мы долго шли по улица города чисто азиатского характера; прошли через огромный крытый базар, наполненный характерным шумом оживленной разнообразной по составу толпой и работающих многочисленных кустарных мастерских всевозможного рода; пеших и конных людей разных типов Востока; вьючные разнообразные животные, арбы, иногда коляски знатных сановников движутся густой толпой с характерным персидским криком. Это действительно крупный и оживленный центр всей страны. На площадях и углах улиц часто расположены караул-ханы с плохо одетыми сарбазами[61], составляющими караул от войск для поддержания порядка. Многочисленные торговцы всевозможными видами продуктов на лотках и корзинах, и продавцы воды громко на все лады предлагают свой товар. В многочисленных лавках этого огромного базара, тянущегося больше, чем на версту, можно найти всякие товары, стекающиеся сюда со всех стран света, но в отдельности каждая лавка невелика, а выбор в ней товара тоже.

Уже подъезжая к городским стенам Тавриза, мы были поражены множеством нищих, особенно прокаженных, сидящих у самой дороги и сиплыми криками требующих милостыни; еще больше нищих было на базаре, выкрикивая свои мольбы и подаче пропитания. Проезд через толпу, особенно в узких улицах, какого-либо видного лица, сопровождался громкими криками окружающих его слуг, которые не щадят палочных ударов ротозеям, затрудняющим движение сановника. Словом, картина жизни красочная, чисто азиатская, и со своими характерными персидскими особенностями. Чувствуется меньше влияние западноевропейское, а твердо сказывается тысячелетний собственный вкус и выработанный с древнейших времен быт замкнутой семейной жизни. Все женщины на улицах с закрытыми густой черной сеткой лицами и под покрывалами; знатные из них – верхом на мулах или в коляске, окруженные всегда свитой. Настроение всей этой массы равнодушное к иностранцам, замкнутое в пределах своих узких меркантильных интересах.

Без переводчика-гуляма мы нескоро бы добрались через эту толпу в русское генеральное консульство. Гулям знал по каким улицам лучше и удобнее всего двигаться, но и то мы шли по городу больше часа.

Здание нашего генерального консульства полуевропейского типа с высокой стеной кругом и воротами, охраняемыми часовыми от гарнизона, внутри – каменные постройки, конструктивно приспособленные для жизни европейца. Генеральный консул (действительный] с[татский] с[оветник] Петров) уже несколько лет живет здесь со своей большой семьей. Он женат на итальянке, родной сестре итальянца, личного доктора шаха, верховного правителя всей этой страны.

В ген. консульстве мы встретили самый сердечный и радушный прием. Нас превосходно устроил, приютили и накормили. Расспросам о России не было конца. Супруга г. консула вполне овладела русским языком, дети тоже говорили по-русски, но с персидской прислугой, а также со всеми персидскими сановниками или деловыми людьми страны все в консульстве, как и сам консул, совершенно свободно объяснялись по-персидски. Я был в восторге от такого сердечного и ласкового приема; впервые за долгое время заснул крепким сном в самом чудном настроении духа.

На следующий день 18/Х я официальным докладом генеральному консулу изложил все, что касалось цели моей командировки, испросив указаний для наиболее успешного ее исполнения. Внимательно выслушав, г. Петров подумал и высказал в свою очередь самое искреннее желание быть мне полезным. Он прежде всего ориентировал меня в общей административно-политической обстановке страны.

Традиционно, с отдаленных времен, официально признанный наследник шахского престола (валиахд) занимает по достижении совершеннолетия пост правителя Азербайджана со столицей этой страны г. Тавризом, где имеет в настоящее время пребывание один из старших сынов шаха – Музафар-Этдин-Мирза (около 30 лет от роду). Права его над имуществом и самой жизнью и смертью населения неограничены. Но, по традиционному же недоверию азиатских деспотов даже к родным детям, при валиахде состоит в ранге негласного гувернера и исполнителя всех его повелений доверенное лицо шаха, с высоким титулом «эмир-низам[62]» Гассан-Али-хан. По существу, правит страной фактически это лицо, почтительно предоставляя валиахду все почести, веселую жизнь и развлечения поездками на охоту; в то же время очень секретно донося шаху и о поведении валиахда по отношению к владыке престола.

Во всяких делах генеральный консул прежде всего считается с мнением «эмир-низама»; как этот последний порешит, так дело и исполняется. Мне, следовательно, необходимо было прежде всего побывать с визитом у этого сановника. Господин Петров признался, что он лично рад прибытию в генеральное] консульство офицера Генерального штаба, так как на его плечах есть несколько очень важных пограничных недоразумений, которые ему необходимо лично распутать и разрешить уже давно, но он не мог так далеко уехать из консульства; теперь же он на законном основании возложит все эти пограничные дела на меня, официально предоставив мне права заместителя ген. консула. В таком духе он объяснит мой приезд эмир-низаму и валиахду, успокоит их совершенно относительно цели и намерений моей поездки, а также предупредив ложное истолкование моего появления в болтливой среде подозрительных интриганов-иностранцев.

Мне был продиктован ряд этих пограничных недоразумений, среди которых главнейшим был вопрос о шахсевенах[63], самовольно перекочевывающих по Муганской степи из персидской стороны в нашу и обратно. Вопрос этот был давно яблоком раздора между нашими и персидскими пограничными властями; нередко недоразумения заканчивались даже жестокой перестрелкой на границах, ухудшая наши взаимные отношения с Персией. Я с радостью ухватился за это предложение г. Петрова, так как оно позволяло мне теперь составить совершенно реальный план обследования путей по Сев[ерному] Азербайджану, притом на строго законном основании и при официальном содействии местных персидских властей.

Весь день я провел в приведении в порядок своих записок, в писании рапорта об уже исследованном пути и отправил это с почтой ген. консула в штаб в г. Тифлис.

На следующий день 19/Х мы с ген. консулом побывали с визитом у эмир-низама Гассан-Али-хана, который был уже об этом предупрежден. Отправились в экипаже в 11 ч. утра. Резиденция этого сановника по-азиатски обставлена с большой пышностью, караулами и множеством прислуги. Эмир-низам, небольшого роста худощавый человек с очень интеллигентным лицом, зоркими, внимательно осматривающими всякого глазами, но мягким и вкрадчивым обращением, произвел на меня впечатление умного, сильной воли человека, знающего себе цену. Он нас принял радушно и приветливо, проведя вглубь своих палат и усадив на диван, покрытый роскошным ковром. Немедленно нам принесли кофе и сласти. Движением головы удалив всю сопровождавшую нас его свиту, он скромно приготовился слушать г. петрова и все время молчал, пока тот говорил. Быстро окинув меня инспектирующим взором, он с любезной улыбкой сказал, что очень рад содействовать разрешению всех пограничных недоразумений, так как его глубокое убеждение, что счастье наших дружественных государств не должно ничем омрачаться, и он верит полной возможности уладить все такие вопросы самым дружелюбным способом при моем энергичном содействии. Эмир-низам обещал телеграммами всем пограничным с Кавказом властям дать инструкции о полном мне содействии. Разговор принял затем незначащий характер; после обмена взаимными любезностями мы простились, провожаемые эмир-низамом до вестибюля лестницы, а его свитой – до посадки в экипаж.

Отсюда мы проехали с визитом ко второму сановнику, Мирза-Асад-Ула-хану. Здесь тоже нас встретили парадно, с большими претензиями и желанием сравняться в наших глазах по важности с эмир-низамом. Хозяин, средних лет горячий брюнет, одетый почти по-европейски, очень мило и льстиво ворковал о дружбе с Россией, о всякой с его стороны готовности быть полезным российскому] ген. консулу, но г. Петров почти не говорил с ним о делах, а лишь поставил в известность, что я – то лицо, которое ему прислано в помощь для выяснения пограничных недоразумений. Визит наш был короче и суше. Проводы очень предупредительные и почтительные.

Возвращаясь в г. консульство, г. Петров рассказал мне историю борьбы этих двух сановников между собою за фактическую власть и влияние на валиахда. Эмир-низам. подозрительный и ревнивый к власти, не дает никакой самостоятельности своим сотрудникам всех степеней и значения, если не твердо уверен в их преданности своей особе. Векиль[64]-эль[65]-мульк[66] [67] Мирза-Асад-Ула-хан, очень льстивый и честолюбивый, старается всеми способами угодить валиахду, стать ему необходимым, спихнув эмир-низама. Этот последний через своих шпионов знает все интриги своего старшего сотрудника, сохраняет полное спокойствие, а наружно выказывает большое внимание и любезность интригану. В то же время агенты эмир-низама выслеживают (и уже собрали) большой фактический материал о казнокрадстве и вымогательствах с населения в делах с векиль-уль-мульком. «Скоро эта борьба разрешится безусловно в пользу эмир-низама, а его соперника не в силах будет защитить и сам валиахд, да, пожалуй, и не захочет, – сказал в заключение г. Петров. – Мы здесь привыкли к таким взаимоотношениям, и надо очень серьезно знать всю подноготную жизни персидских сановников и чиновников, чтобы проводить с успехом какие бы то ни было дела». Предсказание это сбылось еще до моего отъезда.

Дом российского генерального консула охотно посещался персидскими сановниками, которых привлекали и чисто русское, радушное гостеприимство, и прекрасный персидский язык хозяина и хозяйки. Еще охотнее сюда заглядывали в установленные обычаем дни и часы представители всех европейских наций. Здесь поэтому можно было услышать все новости как чисто персидского характера (о жизни всех сильных и знатных лиц это страны) до самых интимных подробностей семейной жизни, так и всех важнейших европейских событиях, иногда большими подробностями, ярче и ближе в истине изложенные, нежели те же сведения, попадающие в наши высшие инстанции в России. Вообще, в Персии любят говорить, а певучий, превосходно выработанный веками персидский язык позволяет вести очень тонкие и вуалированные беседы о самых рискованных предметах разговора.

Ясно теперь, откуда в российском генеральном консульстве сходились все такие известия, и г. Петров знал все, что только могло его заинтересовать и быть полезным для общегосударственных дел. Но прирожденные ум и такт, а также полное достоинства и доброжелательное отношение ко всем без различия создали ему в Тавризе исключительно высокую для европейца репутацию, симпатии населения и даже самого валиахда, очень часто спрашивающего у него советов.

Мне пришлось за 10 дней пребывания в Тавризе видеть много людей разнообразных национальностей и специальностей. Персия, как некогда и Московское царство, охотно принимает европейцев, сведущих в разных нужных для жизни специальностях. В Тавризе таких много, а в частности, австрийцев, особенно, офицеров и музыкантов: первые служат в персидской армии инструкторами, а вторые организуют оркестры музыки, но чаще занимаются торговлей и др. специальностями. В Тавризе при войсках валиахда главным инструктором состоял тогда майор австрийской службы Вагнер[68], которого валиахд и шах за многолетнюю службу в их стране возвели в чин сартипа (генерала), и ему пожалован титул хана.

Это был очень подвижный, энергичный, неопределенного возраста военный, всегда в полугусарском ментике, расшитом генеральскими галунами. Очень любезный и услужливый в обращении, он превосходно владел персидским языком и пользовался большой популярностью среди персидских офицеров, прошедших через его инструкторскую школу. Он был частым гостем консула и всегда раньше других знал множество новостей. От него я узнал много интересующих меня сведений, осторожно задавая ему вопросы.

Самым же частым посетителем консульства был личный доверенный врач валиахда, рослый и красивый итальянец (старший брат жены г. Петрова), чрезвычайно впечатлительный и говорливый. Он-то и приносил с собою целый ворох разнообразных новостей, выслушанных им во дворце валиахда от множества лиц, во враче заискивающих и старавшихся ему угодить. Режим в консульстве установился английский; время еды распределено строго и пунктуально выполнялось, а потому жизнь пробежала в эти дни быстро и как-то незаметно среди подготовки, визитов и осмотра города и его достопримечательностей.

Меня больше всего поразил в Тавризе огромный базар в яркий солнечный день. Трудно передать то глубокое впечатление, какое производит экзотически пышная и красивая картина оживленной и самого разнообразного тапа людей толпы, заполняющей сплошь огромное протяжение базара. Толпа привычно мирится с движение среди нее гордо шествующих тяжело нагруженных и разукрашенных верблюдов, позванивающих своими колокольцами, торопливо пробирающихся у ног верблюдов еще тяжелее завьюченных осликов; среди множества пеших гордо продираются всадники на кровных красивых лошадях или коляски с важными лицами. Над всей толпой стоит немолчный крик торговцев-разносчиков всякого рода товаров, овощей, мяса, рыбы, фруктов и воды для питья. У раскрытых лавок по обе стороны широкой дороги в какой-то характерной полутени под крышей кипит самая оживленная работа: здесь сосредоточены всевозможные кустарные мастерские, группами по специальности, где желающие могут заказать и купить свое изделие в течение короткого времени, пока их бреют уличные парикмахеры. Шум и грохот этих работ заглушает голоса людей. В лавках всевозможные товары Востока и Запада, пробирающиеся сюда караванами со всех границ Персии. Здесь же всевозможные закусочные, где любители могут получить на их глазах изготовленные яства и напитки. По временам в этом широком потоке людей проходит волна – это проезжает какой-либо очень важный сановник, в модной венской коляске, предшествуемый бегущими впереди и по сторонам феррашами, усердно очищающими дорогу коляске ударами палки по головам толпы… Чувствуются в этой картине жизни человеческой прошедшие тысячелетия и твердо установившийся быт, каким в древних городах жили люди еще по сказаниям Библии и по раскрытым ныне археологическими раскопками сведениям об Ассирии и Вавилоне. Ведь именно через Тавриз проходит древнейший торговый «царский путь» с отдаленного Востока к портам западного берега Малой Азии, устроенный еще тысячи лет тому назад ассирийскими и халдейскими владыками древнего мира!

Однако, я старался не терять даром времени. Ознакомившись по делам консульства с теми вопросами, какие надо было разрешать на границе, я осмотрел и укрепления города и присмотрелся к войскам, какие удалось видеть. Все, что касается таких специальных сведений, мною было изложено в особых записках и при рапорте отправлено с перепиской ген. консула почтой в Тифлис.

Выработав себе план поездок, одобренный ген. консулом, я собрал и предварительные сведения об этих направлениях и местах. К поездкам наш маленький караван изготовился, и все наши запасы были пополнены. Становилось уже достаточно прохладно, а потому и одеться надо было потеплее. От приглашений на обеды отказывался. Господин Петров меня предупредил, что валиахд заинтересовался моим приездом и, хотя по времени он должен был выехать на охоту, но почему-то задержался и пожелал меня видеть. Оказалось, что валиахд о дне своего выезда погадал на Коране: прочитанный стих был понят и истолкован ему как неблагоприятное время для такой поездки. Валиахд поездку отложил и пожелал меня принять 27/Х в пятницу, день отдыха от его административных трудов.

В этот день в 11 ч. утра мы с ген. консулом отправились во дворец валиахда. Резиденция его похожа на маленький арсенал, но в персидском стиле. Из экипажа пришлось выйти, следовать пешком через дворы, наполненные сарбазами и дворцовой прислугой, и подняться во второй этаж здания чисто персидского типа из кирпича. По лестнице внутри, устланной коврами, стояли иногда часовые и дворцовые слуги, одежды которых не отличались особой свежестью и даже целостью. В приемном покое толпилось много чиновных людей. Нас провели в кабинет валиахда.

Большая комната со смешанного стиля мебелью европейской и персидской с превосходными коврами почти заставлена разнообразными столиками; как на столиках, так и на стенах часы – некоторые идут, другие не заведены. Сам валиахд сидел за столиком, где лежала колода игральных карт. Он встретил нас, привстав, и, любезно отвечая на привет г. Петрова, представившего меня, очень крепко пожал нам руки и просил садиться. Разговор начался с азиатскими вступлениями о здоровье и погоде, быстро перешел на проезд шаха в Россию, выражение пожелания самому побывать в Европе, а затем расспросами обо мне лично.

Валиахда заинтересовала моя форма Генерального штаба; он закидал меня вопросами о том, чему там учат. Из всех наук ему больше всего нравится география, и он с гордостью указал на большие массивные атласы в переплетах, которые ему высылают из Парижа и Вены. Он взял французский атлас и демонстрировал перед нами свои познания. Меня стал расспрашивать о России и Сибири, интересуясь, меду прочим, нашими реками, а в частности, Волгой, даже блеснул своим познанием относительно длины больших рек всех частей света. Узнав, что я был в Закаспийском походе с генерал-адъютантом Скобелевым против туркмен под Геок-Тепе, валиахд очень заинтересовался моими рассказами об этой войне, уважительно отзывался о храбрости туркмен, считавшихся в Персии непобедимыми в своих недоступных кочевьях, с еще большим почтением назвал имя генерала Скобелева, победившего этих грозных грабителей пограничных в Хорасане и Мазандеране персидских поселений.

О моих предстоящих разъездах по стране сказано было несколько любезных пожеланий, и аудиенция кончилась; валиахд простился с нами, проведя нас до дверей приемной, наполненной его чиновниками и прислугой. Валиахду в это время было уже более 30 лет. Будучи сыном шаха от каджарской[69] принцессы, он усвоил коренной татарский тип каджарского племени, т. е. большой рост, крепкое сложение, открытое лицо без бороды, но с усами, с большими выразительными глазами, страстную любовь к верховой езде и охоте. Малообразованный, он в то же время уважал науку и стремился приобрести познания, но без затраты особого на то труда. Шахом он был избран как валиахд (наследник) помимо старшего брата своего Зели-Султана, сына шаха от персидской чистокровной наложницы (из г. Испагани). Чтобы смягчить горечь старшего сына, обойденного в праве на престол, шах предоставил Зели-Султану все южные (от г. Тегерана) провинции Персии с центром управления в г. Испагани. Честолюбивый Зели-Султан, соприкоснувшись в п. Бендер-Бушир неожиданно с англичанами, совершенно подчинился их влиянию, организовал свои войска при их содействии и руководстве, а с представителями английских властей в п. Бендер-Бушир завел самые тесные отношения. Поэтому при дворе валиахда уверены, что в случае смерти шаха Зели-Султан попытается силой взойти на престол. Говорят, что Зели-Султан умнее и хитрее Музафер-Этдина, но очень жесток, мстителен, обладая значительно более твердой волей, чем все его братья. Это в Персии отлично знают и учитывают, а потому симпатии большей части населения, особенно северных провинций Персии, будут на стороне валиахда, по общему мнению, человека благодушного и не любящего жестоких мер.

На меня валиахд произвел впечатление довольно благоприятное, но, по существу, он малосведущ в делах, ленив и суеверен. Для благополучного царствования такого владыки нужна крепкая и надежная спайка преданной ему партии, готовая самоотверженно положить за него жизнь, не соблазняясь никаким подкупом ни золотом, ни богатыми обещаниями, ни угрозами.

К г. Петрову валиахд питал большое уважение и доверие. Парадно провожаемые до своего экипажа, мы сделали еще визит принцу Шуджа-ад-Даул-Абдул-Гусейну, кажется, дяде валиахда. Это уже зрелых лет один из многих принцев, живущих в свое удовольствие, пользуясь большим имуществом как по наследству, так и благоприобретенным во время управления какими-либо провинциями, откуда его и сам шах удалил с немалым трудом, а население благословляло час его отъезда.

Вернувшись в консульство, я решительно заявил г. Петрову выехать завтра же, так как я вполне готов для поездки, а уже сильно холодает – горы в снегах.

В этот день в консульстве был званый обед, и я имел возможность еще раз видеть множество лиц и слышать разнообразные новости. Семья г. Петрова была разделена: две старших дочери воспитывались в Петербурге в Смольном институте; дома оставались только малые дети. Ласка и внимание, какое я встретил в этой семье, меня глубоко тронули. Я обещал г. Петрову, по возвращении на Кавказ и получении отпуска, непременно побывать в Петербурге и навестить в Смольном его дочерей. Это моим хозяевам доставило большое удовольствие.

Меня обильно снабдили на дорогу всякими припасами. От ген. консула я получил мандат на производство расследований всех пограничных недоразумений (на русском и персидском языке). Все было предусмотрено, рапорты мои со всеми сведениями вручены генконсульской почте, а я с легким сердцем улегся в постель.

О городе Тавризе писалось очень иного и на всех европейских языках. Точное описание его имеется по-английски и по-немецки; имеются достаточные сведения о нем и на русском языке. Я позволю себе лишь вкратце сказать, что город этот, несомненно, велик, так что имеет самостоятельного губернатора (беглер-бега) и делится на 18 кварталов; каждый из кварталов имеет своего ответственного начальника с помощниками и отрядами полицейских (феррашей); начальник армянского (христианского) квартала, прежде представлявшего крепость, носит и теперь титул коменданта. Ночью кварталы запираются воротами, причем оставляется во всех кварталах единственный проход, охраняемый сменными караульными. О действительной числительности населения города нет возможности собрать точные данные, так как кроме постоянного оседлого населения очень много приезжающих и отъезжающих. Насчитывают максимально до 300 тысяч душ обоего пола всех возрастов и наций. Главную массу составляют шииты по религии, по национальности – персияне, татары, туркмены и курды; коренным христианским населением считаются армяне и айсоры[70], которые и живут отдельным кварталом; все прочие – в разных. Порядок в городе, кроме полицейской силы, поддерживается и нарядом сарбазов от гарнизона в многочисленные караул-ханы, в консульства представителей европейских и др. держав и к правительственным складам и магазинам. Нарушение порядка карается безотлагательно, чаще всего на площадях и базарах, у караул-ханов, нещадным битьем виновного по пятам палками. Состоятельные и откупаются. Словом, быт и образ жизни напоминает нам древнюю Москву или, вернее, мы, русские тоже усвоили этот тысячелетиями выработанный уклад жизни, сохранившийся в Тавризе и до наших дней.

Утром 28/Х 1889 я поднялся очень рано, проверил всю укладку и снаряжение нашего маленького каравана, позавтракал в гостеприимной семье ген. консула и, простившись, выступил из пределов ген. консульства в 11 ч. 25 м. утра, имея теперь в роли проводника вполне надежного гуляма-татарина, хорошо говорившего по-персидски, достаточно понимавшего и русский язык. Сам я тоже мог довольно сносно объясняться по-татарски, но меня сопровождал и грамотный переводчик-армянин, данный мне из г. Эривани. Весь наш караван состоял теперь из 6 всадников и 3-х вьючных лошадей.

<…>

Мы достигли караван-сарая Шабли, места нашей ночевки. До этого караван-сарая мы шли по ущелью, иногда над самым краем обрыва в сухое русло при ширине самого ущелья до 45 шагов. Вообще, весь пройденный за день путь 5 часов протяженностью около 35 вер. вполне годен для колесного движения, местность, за исключением части дороги по ущелью, не препятствует движению войск широким фронтом. Местность, кроме садов у селений, безлесная. Вода главным образом у колодцев в пути. Поражают по дороге часто встречающиеся прокаженные, ютящиеся в развалинах или в ямах близко дороги, выпрашивая милостыню и проходящих или проезжающих. Караван-сарай Шабли состоит из нескольких обширных зданий: в нем имеется чайхана, кузница и обширные загоны для животных… Ночлег был хороший, а ночью очень холодно. Выступили с ночлега в караван-сарае Шабли 29/Х 1889 в 8 ч. 15 м. утра.

<…>

Селение Дуз-Дуран – это место нашего ночлега. Селение принадлежит помещику Гуссейн-кули-хану, живущему в Тавризе. В этом селении разводятся лучшие в стране верблюды. Деревня отдавалась в аренду за 250 халваров[71] пшеницы. Имущество жителей: верблюдов 300 голов, овец до 3000, лошадей 60. Селение расположено в виде буквы П с большой площадью посередине. Живут довольно прилично, но тяготятся поборами. Мы устроились на ночлеге сносно, но стоило дорого; скаредность и расчетливость с путниками твердо вошла в обычай. Всего были в движении 7h 35m. Весь переход 52 вер. утром 30/Х мы выступили с ночлега в 8 часов.

<…>

Мы вступили в сады и затем селение Перкюз; в некотором расстоянии и другое селение того же имени, а в обоих по 50 домов; оба селения принадлежат помещику (Мирза-Ибрагим-Мустафе)… Это селение считается пограничным и входит в Ардабильское губернаторство. Всего движения в пути 4h 27m. Весь переход от сел Дуз-Дуран до сел. Перкюз около 50 вер. На ночлеге меня поразила алчность и негостеприимство жителей. Выступили с ночлега в сел. Перкюз утром 31/Х в 8 ч. 10 мин.

<…>

Вступили мимо мельницы в узкие улицы селения Нир (450 д.), принадлежащего помещику (Хозрой-хану). Сел. Нир расположено по склону амфитеатром, скучно и почти без садов. Всего были в движении 7h 36m. Весь переход этого дня около 50 верст. На ночлег устроились в доме зажиточного поселянина: чисто, опрятно, но дорого; не только продукты, но и топливо, которое продается на вес по фунтам и дороже хлеба и яиц. Хозяин подал мне за ночлег отряда по-персидски написанный счет со скрупулезным наименованием всего, для нас израсходованного. Первый раз я встретился с такой ресторанной манерой расчета, а впоследствии уже она меня не удивляла в придорожных персидских селениях; но гораздо проще и гостеприимнее отношение чистых татар, особенно кочевых или полуоседлых.

Ночлег прошел благополучно (варили себе кашу из крупы). С ночлега в сел. Нир выступили 1/XI в 8 ч. 28 м. утра.

<…>

Наша дорога вступает в узкие улицы города Ардабиля. Ночлег у старшины русских подданных, проживающих здесь, армянина Шахбазова. Хозяин был очень предупредителен и старался выказать свое гостеприимство. Оказалось, ардабильский губернатор выезжал уже с вооруженным отрядом в Муганскую степь для сбора податей с шахсевен и разбора всяких между ними споров. Бивакирует[72] с отрядом в сел. Кельхуран (в 4-х верстах от города Ардабиля. Я решил переночевать, а на следующий день утром съездить в с. Кельхуран с официальным визитом. Всего были в движении 6h43m. Весь переход сегодняшнего дня составляет 40 верст.

Утром 2/XI в 9 ч. 45 м. я выехал с визитом в с. Кельхуран. Губернатор Али-хан принял нас очень любезно. Он бивакировал в своем весьма комфортабельном шатре. Меня сопровождали старшина русскоподданных (мирза Акоп Шахбазов), мой переводчик и старший нукер. Губернатор, лет 50-и, видный и благообразный человек, долго побывавший за границей: в молодости он несколько лет был секретарем персидской миссии в России и жил в Петербурге, о котором вспоминает с восторгом; в более зрелом возрасте был советником персидского посла в Париже, а оттуда уже был вызван на родину и получил это губернаторство, которым, видимо, тяготился, привыкнув к более цивилизованной жизни. Он любезно предложил всякое содействие со своей стороны к разрешению всех интересующих наше генеральное консульство вопросов, о чем он уже известил эмира-низама по телеграфу. Мы быстро условились с ним относительно всех пограничных недоразумений, где их рассматривать.

Он закидал меня множеством вопросов о жизни петербургской и вообще европейской. Подтрунивал над фанатичностью и заскорузлостью быта подчиненных ему людей, сравнивая их жизнь с западноевропейской. Губернатор, по-видимому, человек слабый, доверчивый и все делает по подсказу и совету своего помощника вице-губернатора (мухтамана), ловкого и пронырливого мошенника, отчаянного взяточника, как потом выяснилось из всех сделанных мне заявлений в разных местах губернии. После обычного утреннего угощения сластями и кофе я простился и поторопился вернуться в Ардабиль, где в 3 часа дня ко мне явились представляться все проживающие здесь русскоподданные – это, преимущественно, мусульмане-купцы из г.г. Ленкорани, Шемахи, Геокчая и Баку; пришел только один армянин. Записал их заявления. Надо сказать, что перед отъездом от губернатора я спросил его мнения о старшине русскопод-данных в Ардабиле.

Он ответил серьезно по-французски: «C’est un homme cruel et n’est pat honiable»[73].

Приведу для примера несколько заявлений…

Хаджи-Менаф, купец из Геокчая заявил следующее: «Больше года тому назад приказчика его, Келбалай Амида ограбили близ города и отняли у него 1812 руб. кредит, билетами, бывшими в сумке. Так как векиль-аль-мульк не обратил на мое заявление внимания, поданное ему через старшину, то мною было подано прошение в российское] ген. консульство; был получен ответ-приказ эмира-низама о розыске виновных и возвращении денег. В приказе было сказано: пусть присягнет или мухтаман, что не взыскал с преступников денег, или присягнет истец, что с преступников ничего не было получено мухтаманом. Этот последний присягать не захотел, а возвратил через купца (Аги-Замина) только 620 р[ублей], остальных же денег возвращать не хочет. Старшина свидетельствует, справедливость этого заявления. Все заявляют, что 4 года тому назад они не терпели таких притеснений в торговых векселях и только теперь, в эти годы, когда настоящий мухтаман подчинил своему влиянию и прежнего, и нынешнего губернатора, наши русскоподданные купцы терпят большие убытки, а на их заявления не обращается никакого внимания».

Хаджи-Али-Акбер, сын Хаджи-Аласкара из Ленкорани заявил: «Много нам причиняет затруднений и неприятностей официальный переводчик в Белясуваре Мирза-Иббадула, который был еще переводчиком при г. Ограновиче (пограничный комиссар в Мугани), но этот последний знал татарский язык, и с нуждами нашими мы прямо обращались к нему, теперь же не так, и огромное значение имеет переводчик и как он передает наши заявления. Все русскоподданные избрали меня, чтобы я все это изложил. Но старшиной здесь, армянином Акопом Шахбазовым, мы все довольны: он только не ладит с губернатором из-за интересов русских подданных; старшина мусульманин был бы здесь для нас хуже. С армянами мусульмане живут отлично».

Конечно, все эти заявления мною энергично были подвинуты, и решение о возвращении денег губернатором исполнено: мухтаман серьезно испугался моего приезда. Узнав о таком благополучии жалоб, ко мне стали приходить с заявлениями и персидские подданные…

Вечером в 5 ч. пришел ко мне с визитом сергенк (полковник) Мир-Джафар-хан-Талылханов, начальник артиллерии Ардабиля. Явился в полной парадной форме. С ним мы (верхами) отправились[в] Нарын-калу. См. схему. Сергенк человек усердный, занимается обучением своих людей старательно, хотя малосведущий сам, но с большими претензиями и самомнением. Сарбызы (солдаты) люди рослые и крепкие, но полуобразованные.

Схема Нарын-кала (рис. Л.К. Артамонова)

Ардабиль – город несомненно очень старинный; улицы в нем не хуже и не лучше тавризских, а некоторые даже вымощены камнем. Нарын-кала отделяется от города только узкой эспланадой[74] и устроена под руководством английских офицеров; постройки городские от крепости начинаются в 300 шагах; вся крепость глиняная, и только единственный вход с восточной стороны одет камнем; через ров равелина[75] и главный ров перекинуты мостики. Собственно крепость состоит из ограды (т. е. главного вала с глиняным парапетом[76] для стрелков и куврфаса[77]) кругом всей крепости, затем 2-х равелинов (с восточной и западной стороны), причем последний (т. е. западный) совершенно разрушен. Более длинные фасы – южный и северный; восточный до 250 шагов, а западный до 300 шагов; толщина стены главного вала – 12 шагов вверху и до 15 шагов внизу, у основания. Казармы в восточном фасе в 2 яруса, а каждая комната на 4 или 5 сарбазов. В крепости имеется топчи-хана (артиллерийкие мастерские) и пороховой погреб.

В городе Ардабиле около 20 000 домов; это оживленный торговый узел караванных путей; в городе много лавок и разнообразными товарами. До позднего вечера я записывал всякого рода сведения, и все специального характера здесь не изложено, так как эти сведения в особых записках предназначались к отправке мною при возвращении в Тавриз в штаб в[оенного] округа в Тифлис. Впечатление от всего виденного пестрое: полное самоуправство администрации (в лице отчаянного и наглого мухтамана и слабодумного, ни во что серьезно не входящего губернатора); взяточничество во всех инстанциях; полное бесправие и угнетение не только сельского, но и городского торгового населения.

Так как губернатор 3/XI должен был быть в с. Разее и разбирать там местные дела, то мы с ночлега утром 3/XI тоже решили двинуться дальше. Поднялись рано. Из дома старшины Шахба-зова мы выступили в 9 ч. 35 м. утра; задержал меня прием депутации русскоподданных, явившихся проститься и благодарить за быстрое заступничеств и получение давно присужденных им по долгам денег и вещей. По пути мы встретили много людей, ожидавших возвращения хоросанских богомольцев, ходивших в город Мешед на поклонение гробнице[78] Имам-Резы[79]; навстречу богомольцам из Ардабиля выступила целая процессия с духовенством и знаменами. Настроение толпы фанатическое и недоброжелательное к иноземцам и иноверцам.

Вступили в сел. Намин (400 д.) и по его узким улица достигли занского дворца. Нас принял хан в лучшей своей комнате, где были уже приготовлены сласти для нашего угощения. Мы проехали сегодня несколько сокращенной дорогой в с. Намин, и весь переход около 18 вер. Всего в движении были 2ч48м.

Весь день я провел в обществе хана. Это молодой человек, лет 28, наследственный владетель своего ханства, переданного ему отцом и утвержденного в своих правах шахом. В своих владениях он полный хозяин над своими подданными, но лишен права смертной казни, предоставленной только азербайджанскому губернатору, которому он в высшем управлении и подчинен, но на ограничен в праве жаловаться валиахду в Тавризе на губернатора, нарушающего законные его феодальные права. Хан устроил меня очень хорошо, угощал усердно, стараясь не лишать своего общества, что мне было стеснительно. Я обратил внимание на то, что хану постоянно приносили какие-то бумаги, которые он быстро читал и немедленно писал ответ, удивившись его работоспособности, я спросил, неужели он не отдыхает от дел даже когда у него гости? Хан со смущенной улыбкой ответил мне вопросом, женат ли я? На мой отрицательный ответ он изумился:

– Сколько же тебе лет?

Я ответил.

– Да ведь ты же мой сверстник! А еще не женат! Ну, я в 16 лет был уже женат – родители женили меня на дочери их друга, которой было 19 лет. Мы хорошо с ней жили, но детей у нее не было, и теперь она уже стара для меня. Родители, желая передать мне ханство, женили меня вторично на дочери персидского принца, который проживает у вас в г. Тифлисе; она училась у вас в институте, хорошо знает и по-русски и по-французски, играет на рояле. Наша свадьба состоялась всего 3 месяца тому назад. Ты меня теперь поймешь и прости меня. Ты мой гость и, по адату, я должен быть с тобою. Она же, узнав, что ты из Тифлиса, сгорает нетерпением узнать все новости о своих родных и друзьях, и эти записки я получаю от нее с разными вопросами, но я совершенно стесняюсь тебя об этом спросить…

Я поторопился выразить свою полную готовность удовлетворить все запросы молодой ханши, которых действительно было много.

Оказалось, что старшая сестра ее замужем за полковником Алихановым[80], очень известным кавказским деятелем, моим хорошим знакомым. Поэтому я смог дать ответы и о родственниках ханши, и о ее знакомых и друзьях. Она прислала нам всякие свои вопросы запиской по-русски, извиняясь, что в силу очень строгих обычаев страны она, к величайшему ее горю, не может поговорить со мною лично; она просила книг для чтения. Охотно исполняя ее просьбу, я передал ей через хана кое-что из книг, захваченных мною в путешествие.

Вечером хан опять довольно долго сидел у меня, записки к нему и от него летели, и это был уже заочный разговор ханши со мною. Перед прощанием, чтобы и мне дать отдых, хан выразил искреннее сожаление о том, что я еще не женат. Я в свою очередь выразил ему некоторую зависть, что он две жены имеет сразу.

Лицо красивого молодого хана, вообще интеллигентное и выразительное, немного омрачилось, и он сказал чистосердечно:

– Быть может, вы, христиане, глубоко правы, имея на всю жизнь только одну жену.

Я сильно удивился и спросил почему.

– А вот, видишь ли, когда я был еще почти мальчиком, у меня была первая жена, с которой мы росли вместе с детских лет; это был друг моего детства, почти старшая сестра, а затем и жена. Она меня очень любит, и я этому верю. Но когда я женился вторично, тогда лишь понял, что такое настоящая любовь, да еще к молодой, красивой и высокообразованной женщине, впервые мое сердце заговорила так, как это описывают классические поэты. И вторая жена меня любит, в это я верю. Теперь каково же мое положение?! Мне жаль первую, хотя очень ревнивую и настойчивую в своих требованиях. Знаешь, на кого я похож? На человека, стоящего перед двумя пушками: они обе в меня стреляют, но только старшая – картечью, а молодая розовыми лепестками. Вот счастья-то желанного и нет у меня в семье.

На этом мы расстались с опечаленным молодоженом. От посторонних я узнал, что молодая ханша страшно томится гаремной жизнью, воспитавшись при совсем других условиях, а теперь находясь под ревнивым надзором и старшей жены и фанатически настроенной толпы родственников и слуг молодого мужа, не допускающих для нее ни малейшей ни в чем возможности прежней жизни.

Оставшись, наконец, один, я обдумал план предстоящего разбора пограничных недоразумений, а потому решил проехать в сел. Разей на свидание с губернатором, предварительно проследовав вдоль нашей государственной границы. Утром, простившись с гостеприимным ханом, а заочно и с его молодой женой, закутанная фигура которой жадно наблюдала нас где-то с крыши дома, мы тронулись в путь, направляясь вдоль границы от сел. Намин на северо-запад.

Наш путь выходит на открытую и ровную котловину… В котловине расположена группа селений, носящих общее название Пилячая. Всех этих селений 12, а во всех вместе 500 домов; из всех этих селений хлеб возят молоть на мельницу за русскую государственную границу. Это один из источников недоразумений. Верстах в 5-и от Пилячая нас встретил владелец этих селений Самед-бек с большим эскортом всадников и проводил в селение, где нам был предложен чай и фрукты. Это человек необычайно ловкий, который искусно воспользовался[моим] приездом, чтобы поднять свой престиж и значение в глазах населения. При разговоре о постоянном и незаконном нарушении границы он торжественно признал этот факт, обещая немедленно приступить к сооружению мельницы на речке Пилячай и не допускать больше перехода государственной границы. Теперь наш приезд дал ему законное основание к поборам в населения на постройку мельницы, а затем исключительную монополию помола на ней за цену, неизмеримо более значительную, чем жители платили русской мельнице.

Из сел. Пилячая выехал в сопровождении всадников Самед-бека до персидского поста на государственной границе. Дальше за мной последовал только один всадник (скорее, лазутчик); через 20 м, с переездом границы, меня встретили уже два сторожевых казака, а на кавказском посту и весь отряд с офицером (хорунжий Кравченко), у которого я и нашел гостеприимный ночлег. По его рассказам, все пограничное персидское население занимается контрабандой, а руководителями контрабандистов – особенно ловкие, в совершенстве знающие местность, одним из которых является и Самед-бек со своими нукерами. Казаки на посту живут в одном казарменного типа здании с офицерской комнатой; служба трудная и напряженная, а главное,[люди] часто хворают лихорадкой. Весь переход сегодняшнего дня з^1118m составляет около 22 вер.

Утром 5/XI 89 г. в 9 ч. 45 м. я в сопровождении почетного конвоя казаков сначала приехал на персидский пограничный пост, где нас должны были ожидать 2 проводника от Самед-бека; оказался только один, да и тот заявил, что не знает дороги в с. Разей. Поэтому мы поехали кружным путем до сел. Ходжа-булах (40 д.); здесь меня встретила депутация местных жителей с просьбой разрешить им по-прежнему ездить для помола за государственную границу на русскую мельницу, так как она всегда работает (много воды), хорошо мелет, а их никто и никогда не обижает. Я отвечал, что это вопрос решится в переговорах с губернатором, и, вероятно, он устроит для них хорошую мельницу.

Прибыли в сел. Разей в 1 ч. пополудни, ибо ехали частью на рысях, а большей частью – скорым шагом и с песнями. Жители попутных селений смотрели на нас с любопытством и уважением, но без всякой враждебности. В сел. Разей в доме, занятом для губернатора, на дворе был разбит для меня шатер, где мы и устроились. Тотчас по прибытии нам подали сласти, а губернатор прислал справиться о здоровье. Казаков отвели в конюшни, где дали лошадям ячмень и сено. Мои вьюки, прибывшие несколько раньше, были там же.

Скоро губернатор и сам лично явился с визитом. Поговорили о делах, причем за прошлое время (старого губернатора) Али-хан просил ведаться с его мухтаманом. Затем губернатор выразил желание видеть мой казачий эскорт. Сделав соответствующее распоряжение, мы с губернатором в сопровождении всей его свиты вышли за деревню в поле; туда стройно прибыл и казачий эскорт, которому я произвел учение с джигитовкой; эта последняя на паханном поле не могла быть особенно блестящей, но персиян привела в восторг.

Меня просили оставить казаков ночевать. Казаков угостили на славу, но денег от губернатора я приказал не брать, внушив казакам, что они не фокусники. Губернатор был особенно доволен, говоря, что вид казачьего учения напомнил ему его молодость, проведенную в Петербурге, где он постоянно любовался гвардией.

Вечером, около 5 ч., нам подали весьма обильный обед, а затем чай. Перед обедом ко мне являлся с визитом мухтаман. Оказалось, что в сел. Разей губернатор за это время успел разрешить несколько серьезных дел, виновные по которым давно томились в тюрьме, а одного преступника даже казнил смертью; виновный был привязан спиной к пушке, заряженной большим холостым зарядом пороха: при выстреле несчастного разорвало на куски, далеко разлетевшиеся по полю. С мухтаманом мы условились расследовать на месте старый пограничный вопрос о незаконном прохождении караванным трактом через русскую территорию у нашего пограничного Даманского поста. Вопрос этот давно назрел, и г. Петров должен был лично для этого сюда прибыть, чтобы закончить многолетнюю и бесплодную канцелярскую переписку, не решившую этого дела до сих пор. Теперь это выпало на мою долю; со мною были и все нужные документы. Губернатор от себя это дело решительно отклонил, как старое.

Утром 6/XI я был с ответным визитом у губернатора, которому сказал, что отправляю свой почетный эскорт на его постоянное место, но казаки выразили желание поблагодарить губернатора за вчерашнее угощение. Подсказав губернатору, как по-русски поздороваться и попрощаться с людьми (что он вспомнил отчасти и сам), мы вышли с ним из дома, во дворе которого в конном строю ожидали нас казаки. На привет и прощание губернатора казаки громко и четко ответили, титулуя его «ваше превосходительство», что очень всем персиянам понравилось. Лично я в свою очередь сердечно поблагодарил еще раз хорунжего Кравченко и его отряд за тяжкую и напряженную службу, а затем казаки и проводником от губернатора и песнями выступили на свой пограничный пост.

Сегодня погода скверная, идет снег. Губернатор просит остаться на месте еще и этот день, так как у него есть дела. Ко мне толпой явились русскоподданные с разными заявлениями. Записав их, я после обеда отправился к мухтаману и окончательно порешил с ним дела. Не знаю, правду ли он мне говорил, но на все мои требования он отвечал немедленным согласием. Блестящий казачий эскорт с офицером в полной парадной форме и телеграмма эмира-низама, что я представляю лицо генерального консула, произвели сильное впечатление на мухтамана Мирза-Хаджи-агу, который до сих пор признавал только силу денег.

Сегодня опять хотели казнить одного преступника, но из уважения ко мне казнь отложили. Наш обед подали на час раньше губернатора и в мою комнату, куда я переселился из шатра по причине сильного холода. Вечер мы провели в разговорах с губернатором (на французском языке), причем он рад был отвести душу и поговорить о жизни, не похожей на персидскую. В мою честь играли музыканты-сарбазы, которым я дал в их собственные руки 20 кранов[81] (серебром). В этой стороне деньги, переданные для солдат через начальника, до них доходят в очень малой доле. Простившись с губернатором, я еще долго писал у себя в комнате рапорт ген. консулу обо всем, что мною уже исполнено, а также письма моим родным.

Всю переписку я сдал старшине русскоподданных, который озаботился отправкой всего этого по назначению. Люди мои и лошади хорошо отдохнули, исправили снаряжение и приготовились к предстоящему дальнему пути через Муганскую степь.

Выступили всем моим маленьким караваном из сел. Разей в 9 ч. 30 м. утра и следуем по пути, восточнее торного караванного пути… Местность волниста и камениста, местами совершенно неудобна для колесного движения. Пройдя 30 м., мы достигли караван-сарая. Здесь нас встретил почетный конвой от Мир-Лютер-хана с приказанием, что им делать. Я вошел в караван-сарай с мухтаманом (который сопровождал меня теперь для разбора на месте дела о нарушении гос. границы) и, по совещании с ним, просил передать хану приглашение прибыть в сел. Ленгян для совещания о делах. Из караван-сарая в 1 ч. 15 м. пополудни мы выехали на государственную границу, где меня встретил почетный эскорт казаков (в парадной форме) по главе с подхорунжим.

Поздоровавшись с казаками, я немедленно приступил к делу. Вынув карту, я на ней указал положение государственной границы, старое направление караванного пути в Белясувар[82] и незаконное направление через выступ нашей территории в настоящее время. Мухтаман, внимательно выслушав и всмотревшись в карту, затем на местность, согласился с моим мнением и признал перед всеми, что de facto наша граница незаконно нарушается. Пока мы обсуждали это дело, на полях началась джигитовка всадников Мир-Лютер-хана, составлявшего как бы почетный эскорт мухтамана. Кончив деловые разговоры, мы стали смотреть на джигитовку персидских всадников, у которых были очень хорошие лошади.

Я вызвал из казаков охотников поджигитовать, но по пахотным полям казаки скакали плохо, а подхорунжий даже упал, что вызвало смех в толпе персиян, окружавших мухтамана. Тогда я, подбодрив казаков, приказал произвести атаку лавой со спешиванием и батовкой[83] коней, а затем быстрое наступление пешей цепью. Четко исполненное приказание немного поправило дело. Лица персиян стразу стали серьезными. Быстрое восстановление конного строя из лежавших, как трупы, лошадей произвело большое впечатление.

Похвалив и поблагодарив казаков, я[дал] приказ передать смеющимся всадникам мухтамана проделать такой же маневр и сделать то же, что казаки. На это все персияне молчали. Тогда я приказал передать им, что с такими людьми мы, русские, покорили много земель и основали величайшую империю, а они до сих пор ничего не сделали, только растеряли и ту территорию, какую им оставили их предки.

Это, кажется, произвело сильное впечатление. Закончив здесь спорный пограничный вопрос, мы двинулись в сел. Лен-гян. Пройдя по волнистой котловине, которая составляет сильно выдающийся на запад уступами зигзаг русской государственной территории, пересекаемый большой караванной дорогой, мы начали постепенно спускаться в персидские пределы. Спуск тяжелый, каменистый и без разработки для колесного движения не годится. Постепенно спускаясь, мы достигли сел. Лен-гян, перейдя перед тем вброд ручей. Казаков у границы я поблагодарил и отпустил на их постоянное место – Даманский пост, находящийся в глубине спорной котловины, в общей линии всех других постов. Расположение здесь этого поста во всех отношениях удобно, но истолковано было персиянами как отказ от территорий, выдающейся] сильно уступом на запад, чем и воспользовалось караванное движение, сокращая себе путь по нашей территории. Если выкинуть 15–20 м. на остановку и рассматривание карты, а затем на маленькое учение казакам, то, в общем, мы прошли в этот день 5h5m = около 40 верст…

Утром 8/XI приехал с визитом наминский хан; поговорили о делах; человек он симпатичный и любезный. Между прочим, я указал ему на бесчинство его нукеров, грабящих за его спиной жителей. Я выждал еще их визита с мухтаманом к себе; кажется, мы разрешили вполне удовлетворительно все дела, какие мне были поручены. Поэтому я решил сегодня же ехать в сел. Арзана, а оттуда с губернатором в Муганскую степь. Мы тронулись с ночлега в сел. Ленгян в 9 ч. 30 м. утра.

Достигли сел. Арзана, состоящую из полуврытых землянок и шатров кочевников. К вечеру вразброд пришли персидские войска, причем орудие везлось двумя лошадьми, а трубач трубил все время. Последним прибыл губернатор, предшествуемый скороходами и окруженный всадниками. Рассказывают, что он приказал выстрелить из пушки разбойником в сел. Ра-зее. Вечером я был у губернатора; он не согласился дать письменного заключения о дороге мимо Даманского поста, боясь векиль-уль-мулька. Совет этот ему подал, конечно, мухтаман. Оба они спихнули это дело в Тавриз на усмотрение высшей власти – пусть решает эмир-низам с российским генеральным консулом. Так вот этот вопрос и тянется уже многие годы. Может быть, теперь его и закончат.

До наступления темноты наблюдал персидский военный лагерь: сарбазы брали все у жителей даром, сопротивлявшихся били; баранов резали подле своих бивачных кибиток, причем женщины и собаки растаскивали выброшенные внутренности, а одна женщина за дымом, отрывая куски жира от требухи, поспешно прятала все за пазуху.

Для меня мухтаман распорядился поставить старую дырявую кибитку. Я приказал передать хозяину кибитки, что за все будет заплачено ему деньгами непосредственно – тогда нашлись для меня и дрова, и хозяин сам притащил в кибитку чувал пшена, чтобы мне было удобно было на нем сидеть. Очень поздно вечером принесли ужин от губернатора. Голодный гулям был очень смешон от долго[го] ожидания еды. Ночью, как и вечером, в персидском лагере стреляли из пушки, а трубачи трубили зарю. Переход этого дня составил 14 верст…

Утром 2/XI я осмотрелся на местности. Сел[еление] Арзана, собственно говоря, состоит из четырех небольших поселков (10–12 д.). Утром рано пришел ко мне с визитом топчи-баши (майор), говоривший несколько слов по-французски. Обменялись любезностями. Губернатор прислал мне в подарок голову сахару и 1 ф[унт] чаю; я ответил посланной ему банкой хины и капсюлей (капсул. – С.З.) к ней, так как он в ней нуждался. Написал письмо пограничному комиссару в Белясувар (пропускной пограничный пост для всех караванов) о делах; пришлось взять бумагу и конверты заимообразно в писца (мирзы) мухтамана, так как у меня больше нет.

Когда после сигнала «подъем» сарбазы стали вьючить верблюдов и лошадей, то жители поспешно хватали и прятали данные для ночлега ковры и паласы, чтобы их не взяли сарбазы и всадники мухтамана. Хозяину кибитки было заплачено за все взятое и особо за ночлег 2 крана серебром – он был в восторге и признался, что за просьбу о плате с других лиц его только били. Он говорил, что, обыкновенно, жители до прихода губернатора и, вообще, властей, особенно с войсками, зарывают зерно и все ценное имущество: войска, каждый год проходя по этой дороге, все берут даром, в счет податей, но без всякого порядка и записи.

Губернатор еще не снимался с бивака. Утро было ясное, но холодно. Я решил выехать раньше, не ожидая губернатора, и мы тронулись в путь с ночлега в 8 ч. 45 м. утра… По пути встречали депутации пешие и конные, поспешающие навстречу губернатору.

В сел. Гадеш мы прибыли раньше губернатора, который был задержан встречными депутациями; он прибыл 1½ часа спустя, окруженный 2 скороходами и всадниками. С обозом губернатора, высланным вперед, шла его коляска, запряженная парой, и прошла без поломки всюду. Когда губернатор приехал, то сейчас же послал человека справиться о моем здоровье и выразить сожаление, что я не вместе с ним; затем прислал нем холодный завтрак, который мы отлично разогрели на костре в нашей кибитке. Затем я расположился было отдыхать, когда мой переводчик (Халилов) разбудил меня с извещением, что губернатор прислал фотографа снять меня и мою кибитку. Сам губернатор 20 лет занимается фотографией и очень любит это дело, собирая за этот промежуток времени огромные коллекции снимков всего его интересующего; со своими фотографическими аппаратами он никогда не расстается.

Присланный им его постоянный помощник по фотографическому делу снял два раза меня, а по моей просьбе и весь персидский лагерь; карточки обещал мне прислать в г. Тавриз. Воспользовавшись временем, я отправился отдать визит персидскому майору, начальнику артиллерии в отряде. Лагерь артиллеристов стоит особняком; подле пушки (горное орудие системы Ухациуса[84]) втыкают красный с белыми каемками флаг, и ходит часовой с обнаженной полусаблей; прислуги при орудии 32 человека, расположившихся в 2 линии в круглых палатках (по 5 чел.); подстилку устроили себе из соломы, а поверх положили кошмы. Также устроились и сарбазы, но в палатках по 10–12 человек в каждой. Майор принял меня и Халилова очень любезно и был, видимо, польщен моим визитом. Он учился в Тавризе у Вагнера. Угощал нас чаем, который разливал и мыл посуду младший офицер, прислуживающий майору. Отношения между ними – офицера к денщику. Майор родом кровный каджар, лет 30-и, неглупый и только 2 месяца как назначен в г. Ардабиль. Расспрашивая меня обо всем, он был поражен тем, что я знал артиллерию и легко отвечал ему на довольно хитро предложенные вопросы о стрельбе. Перейдя затем к вопросу о службе в Персии, он рассказал, что чин сартипа (генерала) покупается за деньги, и часто ничего не делающий человек обскакивал по службе знающих и работающих добросовестно и много.

Перейдя к вопросу о походе на Мугань, я спросил его о шахсевенах. Прислуживающий за чаем векиль[85] Насир-бек, человек бывалый и давно живущий в Ардабиле, рассказал следующее: шахсевенов много племен, в которых числится до 50 000 душ; наиболее значительные и сильные в о всех отношениях, дающие тон всем шахсевенам, это полатинцы и ходжабейлинцы; каждое из этих племен может выставить до 3000 всадников, вооруженных винтовками Пибоди или Бердана. Когда эти племена перекочевывают, то по несколько верблюдов нагружают патронами; патроны покупают в Тавризе, а затем они выучились и сами их переснаряжать и делают это отлично. Все вместе шахсевены могут выставить до 10 000 вооруженной конницы. Векиль рассказывал, что во время мятежа шейха Обейдуллы[86] против шаха главную помощь государству оказали шахсевены именно этих вышеназванных обществ. Полатинцы кочуют между сел. Разей и г. Ардабилем, а ходжабейлинцы – около сел. Берзента. За страшные разбои этого племени эмир-низам разрушил их сел. Берзент и приказал построить там калу, предполагая держать в ней гарнизон. Старшину Нур-Али вызвали в Тегеран и держат там до сих пор.

Вот с двоюродным братом этого старшины я и познакомился по дороге из сел. Разей на Даманский пост, причем он назвал себя сергенком (полковником).

Распростившись с майором и его векилем, я вернулся в свою кибитку и тот же час все записал. Вспомнил и разговор с одним всадником-шахвсевеном дорогой в сел. Гадеш. Оказывается, что до запрещения ходить к нам на Мугань шахсевенцы были богаты лошадьми и скотом; в каждом дыме (семье, или кибитке) было 3–4 лошади, до 20 штук рогатого скота и две-три сотни овец, а также до 4-х верблюдов. После запрещения переходить нашу границу скот стал сильно падать зимою от бескормицы, ибо места мало для них, а персидская часть Мугани часто бывает плохой, когда почти не идет дождь, как, напр[имер], в настоящий год. Теперь дымы сильно обнищали, а в иных уже почти совсем нет скота; лошадей уже повсюду мало. До запрещения персидские шахсевены роднились с шахсевенами, постоянно живущими на русской территории. Теперь между ними нет никакого общения, и они совершенно разрознились. Подати с них взимают непомерные; так, напр[имер], берут с каждой лошади 3 р., причем 1 верблюд считается за 2 лошади; за одну лошадь считают 4 головы рогатого скота или 10 шт. мелкого. Кроме того, много берут старшины в свою пользу: если губернатор накладывает на общество 600 туманов[87], то старшина взыскивает 1000–1200 туманов, не считая разных других сборов.

Власть старшины велика, и попасть на эту должность мечтает всякий. Так, я видел, как лебезил и заискивал перед мухтаманом бывший старшина общества сарханбайлинцев, смененный в прошлом году и добивающийся теперь нового назначения. Говорят, что он страшный мошенник и грабитель своего общества, которое его не хочет, но если он даст 200 туманов взятки мухтаману, то, наверно, будет опять восстановлен в своей прежней должности. Он и меня лично просил замолвить о нем слово мухтаману. Я ответил, что если услышу о нем хороший отзыв, то не откажусь сказать об этом его начальнику.

Вечером я заходил к мухтаману. Старый плут ловко творит свои дела за спиной губернатора. Пошутили, и я возвратился к себе, чтобы писать, пока светло. Но мухтаман скоро отправился к губернатору, и меня пригласили. Зашли к нему, говорили больше по-французски. Решили вопрос о конвое. Губернатор остается здесь еще 5 дней, а затем отправится в Белясувар, чтобы не допустить перехода шахсевен на русскую сторону Мугани.

Вечером возвратился к себе; устроили костер в кибитке, чтобы согреться. Прислал губернатор человека со столиком для меня. Он присел к огню и простодушно заметил, что «русские в самом деле недурные люди». Посмеялись мы только над вечно голодным гулямом, который умрет в ожидании обеда, а посланный действительно запоздал, и нам его принесли только в 9 ч. вечера. Ночь прошла благополучно, хотя и было холодно.

Утром 10/XI приходил ко мне с приветом переводчик мухтамана Мамед, человек бывалый и хорошо осведомленный о шахсевенах и о многих делах своего господина. Он рассказа: всех обществ шхсевенского племени 46, из коих в магале[88] Мешкин -31 общество, а в магале Ардабиль – 15 обществ. Самое большое из всех обществ – это муганлы; летом кочуют в верхнем Мешкине (около гор), а зимой перекочевывают к р. Араксу; в обществе считается 600 дымов; оно богаче всех; в каждом дыме – от 2 до 30 верблюдов, от 5 до 50 голов рогатого скота, от 2 до 10 лошадей и от многих десятков до тысячи овец, старшина этого общества Мурад-Али-бек распоряжается на правах пристава всеми другими старшинами 31 общества в магале Мешкин.

Только что успел записать эти сведения, как пришел сам мухтаман звать меня к губернатору, который прогуливался около своего шатра. Говорили о разных вещах, а между прочим, и об управлении в Персии. Губернатор предложил сняться группой перед его кибиткой: мы с переводчиком Халиловым, губернатор, мухтаман и два его чиновника (визирь[89] и мирза-баши[90]). Затем я получил пришедшее с персидской почтой письмо, простился окончательно и поспешил к себе в кибитку. Оказалось, стащили ночью у нас попону. Скоро пришел с прощальным визитом топчи-баши, которого мои познания в артиллерии, по-видимому, очаровали. Много комплиментов. В лагере сарбазы стали производить учение с музыкой, состоящее почти исключительно в маршировке.

Все-таки удалось выехать с ночлега в 9 ч. 30 м. утра 10/XI 89.

Всего двигались 2h35m. Длина перехода 18 верст. Сел. Зейва вместе с 7 селениями, начиная от сел Гадеш, составляет отдельное ханство, входящее в состав провинции Карадаг. Прежде был здесь Измаил-хан, но после его смерти и за малолетством его 3-х летнего сына Ахмета всем управляет вдова – ханум Зеният – вследствие чего вовнутрь дома (дворца) никого не впускают. Поэтому, когда мы, не зная всех обстоятельств, приехали и вошли во двор, то нас хозяйка дома не приняла и заставила ждать во дворе. Это меня рассердило, и я приказал заехать в какой-либо дом в селении. Однако, скоро пришел от ханши посланец, Пашалык-бей, с просьбой пожаловать во флигель дворца. Я резко отказался от гостеприимства ханши, а посланцев просил уйти. Но они никуда не пускали моих людей, кроме флигеля во дворце, и пришлось туда отправиться. Через несколько времени, пока я завтракал своими припасами, от ханум принесли готовый чай и угощение. Я просил благодарить, а когда узнал все обстоятельства жизни ханум, то послал своего переводчика и гуляма с извинением перед ханум.

Маленького хана только что обрезали, и он лежит в постели. Нукер ханши рассказал нам, что они платят ханше, управляющей именем сына, очень много податей: 2 халвара зерна с каждых 10 халваров, а вообще, их никто не обижает; хан, кроме того, что ему дают подданные, засевает и собственные поля; правительственных податей они не платят никаких, но взамен этого жители ханства обязаны содержать в готовности на случай войны 122 всадника, которым население платит постоянное жалованье натурой (пшеницей); все всадники имеют верховых лошадей и винтовки Пибоди, а кто беден и не в состоянии купить себе винтовку, того снаряжает хан на свой счет.

Скоро пришли с поклоном беки селений: Паша-бей, Тедали-бей и Ханлар-хан – дяди по матери маленького хана – и другие лица.

Тедали-бей, человек бывалый, жил 9 лет в Шуше, пробираясь, обыкновенно, в Россию тайком и периодически. Он мне рассказал, что в их ханстве от 35 до 40 семейств беков, и это много. Всадников хан обязан выставить по требованию персидского правительства до 150 человек, которым платят деньгами и пищей, а несостоятельным хан сам покупает лошадей и оружие; живут всадники по своим домам и являются лишь по требованию хана. Власть хана над подданными ограничена, и права смертной казни он не имеет. Платит ханство правительству 150 туманов; хан же взыскивает с населения 400 туманов и до 500 халваров пшеницы. Настоящая правительница, ханум Зият, подати взимает умеренно и своих подданных не обижает. Оружие всадники получают контрабандой, главным образом, из Шуши, преимущественно,[винтовки] Пибоди и только отчасти – берданки, так как последние плохой работы, и здесь не уважаются; но патроны идут также из г. Шуши, и их предпочитают тавризским. В сел. Зейва до 300 д. ханский дворец построен еще отцом покойного Измаил-хана тавризскими мастерами. Дворец имеет вид крепости, окружен стенами с башнями и стоит на отроге при слиянии р.р. Хамза-чай и Самбур-чай, но плохо поддерживается и разрушается.

Пашалык-бей, сборщик податей в ханстве, рассказал: «Ханство наше составляет магал Унгют провинции Карадаг. Всего в этой провинции 18 магалов; в их магале считается до 2500 дымов, на 2/3 оседлых и 1/3 кочевых; на каждый дым приходится в среднем 5 душ. Сеют жители пшеницу и рис (по долине р. Карасу (правый приток р. Аракса)); скота держат много: лошадей от 2 до 10 на каждый дым. В их магале рогатого скота не меньше 3500 голов, а овец очень много; пашут на волах и сохой. Зависимость от правительства слабая, платит магал, и то неаккуратно, 150 туманов в год».

Он же рассказывает, что к ним бегают русские из г. Шуши и др. мест. Так года 4 тому назад, бежал к ним солдат с Баграмского пограничного поста; солдат этот проживает в сел. Гадеш, но, узнав, что я пришел в это селение, он бежал из него куда-то вверх по р. Карасу. Брат рассказчика в свою очередь сообщил, что встретил сегодня 2-х конных и вооруженных русских беглецов.

Наконец, мои гости ушли. Ханум очень любезна, прислала сластей и фруктов. Я немедленно послал ей У2 фунта чаю (подарок губернатора мне), в котором она имеет нужду. Говорят, что вверх по течению р. Карасу в Каляндарском лесу богатая охота, водятся и крупные звери, встречается лев и тигр.

С губернатором еще на прошлом ночлеге мы расстались окончательно: он принял на себя обязательство вооруженной силой не допустить перекочевки шахсевен из его провинции на русскую часть Мугани, и я счел себя совершенно излишним контролировать его образ действий, так как никаких указаний, а, тем более, полномочий от нашего генер. консула на это не получил; все же другие вопросы были или совершенно решены, или выяснены, и на окончательное решение отправлялись письменно в высшую инстанцию в г. Тавриз. Моя же специальная[цель] была обследование путей из глубины Азербайджана к русской границе. Обдумав предстоящие мои задачи, я решил направиться теперь к р. Араксу на наш Асландузский пограничный пост. От персидского военного конвоя я решительно отказался, а просил только давать мне проводников, и в этом духе ардабильский губернатор написал мне открытое письмо ко всем по пути персидским властям о содействии, указав в этом письме, кто я такой, и что поездка моя совершается с ведома валиахда и о содействии мне отдан приказ эмир-низама. Лично я ограничился лишь теми людьми, с какими я вышел из Тавриза.

В 8 ч. утра 11/XI мы были уже готовы в путь, но пришли Пашалык-бей и другие и задержали нас своими разговорами. Передав мою горячую благодарность ханум Зият за гостеприимство и распростившись с беками, мы выехали в сопровождении одного всадника-про-водника. Наша дорога, пройдя по улицам селения,, пересекает ущелье, уходящее вправо в долину р. Карасу, называющееся Алаканы (пестрые ворота). По преданию, живущему у местных жителей, по этому ущелью пришли русские войска с князем Мадатовым[91]. Из этого ущелья дорога переваливает через небольшой хребет, а затем… вступает в долину р. Карасу. Вправо, на левом берегу р. Карасу видно сел. Лякяван, еще дальше вниз по правому берегу – сел. Теулкан, не доходя которого, против ущелья, развалины крепости Ала-Каны, разрушенной, по преданию, князем Мадатовым.

Через 10 м. езды по долине за уступом скалы – кочевье[92]. Отсюда мы направились поперек русла Карасу, по которому река пробегает многими рукавами… Поднявшись на более высокий уступ и продираясь сквозь густые камышовые заросли по руслу, мы достигли другого кочевья, но оказалось, что рекомендованный нам ханшей тесть Ахмед-хан-бек живет дальше от берега, куда мы и двинулись по волнистому дну одного из побочных ущелий и прибыли в кочевье, атакованные здесь, как и раньше, собакам и любопытными женщинами. Тестя не оказалось дома, а только его сын, в кибитку которого мы и зашли.

Валериан Григорьевич Мадатов

Женщины грязны, весьма похожие на цыганок, толпились у входа, и когда я вышел из кибитки, одна из них поднесла ко мне ребенка, которого я взял на руки. Она тот же час попросила у меня для него в подарок что-либо из оружия. Хозяин кибитки взялся сам отвезти предписание ардабильского губернатора к Ахмед-хан-беку, старшине их общества, который живет в кочевье, верстах в 10-и вверх по Карасу. Лошади шахсевен, в районе кочевья которых мы теперь и находились, были все в поле, и потому они просили лошадь у нас, что вызвало страшное неудовольствие черводара[93] – хозяина наших вьючных лошадей. Пока шла перебранка черводара с шахсевенами, один из них рассказал нам, что подати с магала Унгют собирает Шуджа-эль-мульк, родственник маленького Ахмет-хана, и что только деньгами одними он взимает с жителей 900 туманов. Это правдоподобно.

Забитые жители гласно никогда не скажут правды чужеземцу про свои дела с начальством, а лишь тайком и когда убеждены, что ничего им за это не угрожает от своих властей. Жители, которых мы видели до тех пор, бедны, а вчера черводару даже за деньги не хотели продать фураж, хотя его и сопровождали ханские нукеры. Но я также думаю, что они не пожелали в присутствии ханской челяди обнаружить, что у кого еще уцелело от поборов, ибо, прикрываясь именем ребенка-хана и его матери, беки просто бесчинствуют теперь в ханстве, вымогая, что возможно, в свою личную пользу.

Пока шли бесплодные препирательства, приехал Ахмед-хан-бек со всадниками. Он просил остаться у них ночевать и объяснил, что проводить меня он может только до Асландуза, а дальше не смеет, ибо их племя во вражде с племенем Челяби, которые кочуют вверх по р. Араксу от Асландузского брода. Я не хотел оставаться ночевать в этом кочевье, а предпочел продвинуться вниз по р. Карасу. Мне дали в проводники всадника-красавца шахсевена с винтовкой Пибоди, изукрашенной серебром. Мы простились с Ахмед-хан-беком и выехали из кочевья под лай собак и гомон женщин и детей…

Через 40 м. хорошего хода мы достигли полукочевого сел. Ленкован; оно основано недавно и, так как находится на границе с кочевьями шахсевен, то не подчинено унгютскому хану, и жители обложены сравнительно небольшим налогом, а именно, 2 пуда с каждых 10 пудов пшеницы и 1 туман деньгами с каждого дыма. Селение бедное и состоит из полуврытых землянок с камышовыми потолками. Здесь камыш в русле реки достигает 2½ саж., и его густые поросли сопровождают все течение Карасу. Осенью камыш срезают, устраивают крепко связанные фашины, а выгибая их, устраивают сводчатый потолок, который сверху еще покрывается камышом, обсыпая уже этот последний землей.

Жители жалуются, что трудно сеять хлеб, так как кочевники беспощадно потравляют его скотом. Потому они разводят преимущественно хлопок, а также рис на заболоченных местах, куда скот боится ходить; жаловались также жители этого селения и на грабежи шахсевен; так, напр[имер]., вчера шахсевены силою захватили в селении 3-х быков и несколько вьюков пшеницы. Беки, наезжая в селение во время охоты, тоже обирают жителей: стравляют соколами домашнюю их птицу и все припасы берут даром. Жители извинялись, что не могут предложить мне даже яиц.

На правом берегу Карасу, против сел. Ленкован, видны развалины калы Али-Каны, уже наполовину подмытые отступающим на восток руслом реки; я с трудом рассмотрел их только по указанию жителей. Вечером приехал брат старшины общества ходжа-хайму Махмуд-хан-бек с одним всадником, чтобы проводить меня к Асландузу.

Вечером за чаем долго беседовали о порядках в Персии и у нас. Все в один голос говорили о мухтамане как о страшном взяточнике, у которого можно откупиться от наказания за любое преступление. Шахсевены ушли спать. Наш черводар, бывший когда-то поваром на пароходе, приготовил отличный плов, и мы хорошо поужинали. Ночью нас атаковали паразиты с такой яростью, что нельзя было сомкнуть глаз. Утром до восхода солнца приехали шахсевены, и надо было встать. Пока напились чаю, взошло солнце, но скоро стало пасмурно, а в общем, холодно. Весь переход от сел. Зейва до сел. Ленкован в движении были 3h05m, что составляет около 25 вер.

Ночью меня поражало большое шуршание в камышах потолка и в стойках из камышовых фашин. Объяснилось оно только утром, когда рассвело, и я моими собственными глазами увидел пару змей, проползавших по полу землянки к выходу и исчезнувших в камышовых стенах. Жители объяснили, что змей здесь водится множество, как и всюду на Мугани. Я вспомнил рассказ римского историка о том, как армия Помпея, направлявшаяся было на север через Мугань, была остановлена массой змей, кусавших солдат за голые ноги; войска подняли ропот, и Помпей вынужден был вернуться.

Жители и хозяева на ночлеге в сел. Ленкован, по их словам, уже привыкли к соседству змей и приучают к тому же детей: они говорят, что между змеями есть очень ядовитые, но все они, если их человек не трогает, проползают мимо, не причиняя вреда. Маленькие дети, ползающие по полу жилища, так приучаются, что если змея проползает мимо ребенка, то он старается замереть и не шарахнуться, пока она не уйдет. Случаи укуса поэтому редки, но бывают. Если не высосать моментально ранки, то сильно распухает человек и даже умирает, особенно в жаркое время года, когда змеиный яд особенно действителен. Не скрою, что этот ночлег произвел на меня такое сильное впечатление, что я решил во что бы то ни стало выбраться поскорее из этого района страны. Щедро заплатив хозяевам за ночлег, закусив на дорогу холодными остатками ужина, мы быстро снарядились в путь. Утром 12/XI мы выступили из сел. Ленкован в 7 ч. 45 м.

Спустились в русло Карасу через поля Махмуд-хан-бека, который рассказывал о своих планах постройки деревни и мельницы; незаметно за разговором дошли до сел. Асландуз (6 д.) у подножья исторического Асландузского холма, где в 1812 г. наш генерал Котляревский[94] с небольшим отрядом разгромил армию валиягда Аббас-Мирзы, зайдя ему ночью в тыл его огромного лагеря[95]. У самой подошвы Асландузского холма устроены теперь шалаши, в которых жители живут летом, а зимою в таких же замлянках, как и в сел. Ленкован. Старшину сел. Асландуз я отправил с запиской к начальнику нашего пограничного поста; в ожидании ответа нам предложили арбуз, но только после уверения, что за него будет заплачено. Махмуд-хан-бек уверяет, что земля здесь крайне плодородна: из одного гарнца пшеницы получается 8 чувалов (по 4 пуда каждый).

Пётр Степанович Котляревский

Скоро нам принесли арбуз почти 1 пуд весом, за который я немедля дал 2 крана, приведя в отличное расположение духа жителей. Арбуз был красный, превосходного вкуса и хватило на всех. Лично я пошел осмотреть место блестящей победы Котляревского над Аббас-Мирзой: холм, высотою в 5 саж. имеет вид врезанного конуса (наверху по окружности 200 шагов) с остатками круглой батареи на вершине; у подошвы холм окружают остатки траншей, имеющие вид непрерывного бастионного начертания, причем со стороны верховья реки и запада видны остатки двойного вала. Все эти работы производились под руководством англичан, состоявших при Аббас-Мирзе, роскошная ставка которого находилась на склоне холма и богатейший лагерь внизу с восточной стороны. Обойденный в тыл, Аббас-Мирза бежал верхом с англичанами и личным конвоем, бросив свой лагерь и армию на произвол судьбы.

Прибыл, наконец, и посланный старшина с ответом, что записка моя получена. Мы двинулись с места привала в направлении на северо-запад, достигли первого рукава Карасу и перешли бродом по колено лошади, а спустя 5 м. – второй, главный, причем черводар (Баба-Киши) упал с лошади, которую удалось с большим трудом поднять; остальные все перешли лучше. Отсюда мы направились через поросли к реке Араксу, но перейти его в этом месте было нельзя, или, вернее, шахсевены не хотели показать мне, что знают, где здесь брод, а провели через густые поросли камыша и тростника вниз по реке не меньше 20 м., и мы очутились против 2 рукавов реки Аракса: первый шириной до 40 сажень, который мы перешли благополучно, а второй, 60 сажень, и глубже (вода до седла всаднику); течение очень быстрое. Мы переходили в таком порядке: юз-баши[96] Махмуд (из сел. Асландуз) посадил на круп своего коня черводара Мамеда, который держал в поводу свою вьючную лошадь; за ним Махмуд-хан-бек, за ним другой черводар на крупе коня и с вьючной лошадью в поводу; потом гулям, потом я, а за мной переводчик Халилов и нукер. Переправлялись с криком, чтобы заглушить рев реки и ободрить лошадей. Были мгновения действительно страшные. Баба-киши даже плакал от страха. Прошли благополучно, но промокли сами и подмочили вещи во вьюках.

На том берегу нас поджидали казаки, которые присматривались к нам весьма подозрительно, так что я еще с того берега кричал им во всю глотку, спрашивая, где брод. На самом берегу нас встретили казаки. Я поздоровался с ними и поехал на пограничный пост, сначала медленно, а потом вскачь, так как лошади сильно озябли. Конь под гулямом упал, и он сильно расшибся. Доехали до поста шагом. Уложили гуляма на постель начальника поста приказного Молчанова (Полтавского полка, 4й сотни), а я сейчас же послал за фельдшером на соседний пост. Казаки приняли нас гостеприимно и устроили на ночлег. Конечно, я щедро им заплатил. Скоро прибыл фельдшер с вахмистром сотни: ничего опасного гуляму не приключилось.

На ночлег после горячего казацкого ужина и нашего чая нас устроили троих (меня, Халилова и гуляма) в офицерской комнате; больного гуляма мы положили на постель, а сами улеглись на полу. Казаки с интересом слушали мой рассказ о странствовании по персидской территории, удивляясь многому, особенно тому, что я так благополучно прошел через кочевья шахсевен и карадагов, отчаянных разбойников и контрабандистов, с которыми они часто ведут жестокие перестрелки с потерями с обеих сторон.

Всех меня сопровождавших тоже угостили и хорошо устроили на ночлег. Протяжение перехода сегодняшнего дня составило 6h 11m хорошего хода, т. е. около 50 верст.

Утром 13/XI 89 я встал в 8 ч. утра, отлично отдохнув. Все, кажется, благополучно. Гуляму лучше, он может ехать. Черво-дар Мекади приготовил нам закуску, а я в ожидании отпустил вахмистра и фельдшера с моей запиской на офицерский пост (4й сотни) с извещением о моей переправе через Араке, а сам пошел рассматривать развалины имам-задэ[97], шагах в 200 от поста. Развалины, судя по архитектуре и материалу, вероятно, куфической постройки[98]. Вернулся, позавтракал. Наш черводар, который получает от меня, по договору, постоянную плату за каждую вьючную лошадь с его прикормом, набрал у казаков фуража для своих лошадей и увильнул от уплаты – пришлось, конечно, уплатить казакам и за черводаров. Казаки слушали мои рассказы, но и от них я услышал много интересного. Вахмистр рассказал о бедствиях шахсевен, особенно летом, когда они теснятся в долине Аракса со своими стадами и ведут настоящую смертную войну за каждый клочок пастбища; падеж скота от бескормицы у них прямо ужасно. «Вчуже[99] нам жалко даже на них смотреть с этой стороны, как они мучаются там у себя», – закончил вахмистр.

По его убеждению, не только шахсевены, но и все оседлые жители Приаракской долины занимаются провозом контрабанды, и отчаянные, жестокие разбойники. Начальник поста приказный Молчанов сообщил, что 12 контрабандистов, бежавших из тюрьмы г. Елисаветполя, находятся теперь в с. Асландузе или в окрестностях. Три всадника, которых мы видели в пути, вероятно, из этой компании. Он же рассказывал о многочисленных хитрых уловках, к каким прибегают контрабандисты для провоза товаров. У поста всего 3 брода, и тот, по которому мы прошли, считается лучшим. Но все броды закрываются поздней осенью и весной во время половодья.

Махмуд-хан-бек, (отъявленный контрабандист и разбойник) оказался очень словоохотливым и много нам рассказывал о шахсевенах и порядках в Персии. Эти рассказы вместе с другими материалами вошли в особую мою записку о шахсевенах. Между прочим, по его словам, всех шахсевен до 60 000 человек… Он много рассказывал и о своих личных похождениях, не скрывая своих занятий; о борьбе, однажды, против 4-х вооруженных человек, из которой он случайно вышел живым; о тяжких и кровавых междоусобицах шахсевенских обществ из-за места кочевок, а также по недостатку места на них; об охоте и о тиграх, водящихся по зарослям в долинах речек, впадающих в реку Араке и по ее долине. Так, напр[имер], 2 года тому назад тигр напал на трех охотников и всех тяжко изранил, но был все-таки убит. Много говорил о своих планах основания селения и мельницы, так как пришел к глубокому убеждению, что будущее шахсевен в разумном переходе из кочевого в оседлый быт. Этот разбойник и держал себя с полным достоинством, зная себе цену, и говорил логично, разумно, без всякой тени лжи и угодливости.

И на персидской территории, и на нашей отношение ко мне было дружески почтительное и, несомненно, искреннее. Быть может, ему я обязан благополучным проездом и ночлегами в районе кочевок шахсевен, в которых свободно проживают и русские, и персидские беглые каторжники, для которых я с моими вьюками мог быть объектом грабежа.

Все эти рассказы о грозивших опасностях гораздо приятнее выслушать после благополучного труда, а не до него. Ведь свой казачий конвой я оставил в Тавризе, а путешествую только с мусульманскими спутниками, из которых лишь один Халилов русскоподданный. Словом, я сердечно поблагодарил Махмуд-хан-бека, который отказался от денег за свой труд проводника.

Разъезжал я в русской военной форме, почти всегда в тужурке и фуражке, вызывая среди кочевых женщин громкий и саркастический смех над моей короткой верхней одеждой и видными из-под нее рейтузами в обтяжку с ботфортами и шпорами. На одном из кочевьев женщина долго что-то мне громко с сочувствием говорила. Оказалось, что она спрашивала, есть ли у меня мать и жена, и как же это они поскупились сшить мне такую короткую одежду, которая не закрывает стыдной части тела. И неужели я не мог купить себе хорошей одежды в Тавризе или Ардабиле? Если же я захочу, то они, женщины, могут мне сшить приличную одежду за деньги, только чтобы я дал им сукна и т. п.

Я поручил Халилову и гуляму разъяснить ей, что это наш обычай, а что мне не холодно, я расстегнул и показал под тужуркою шерстяную рубашку и белье свое. Женщины, как цыганки, наивно трогали все руками, а для полного их успокоения я дал каждой по серебряной монете. Детям я давал обыкновенно сахар или леденцы, которыми запасся достаточно, так как сам их люблю, и на ночлегах быстро приобретал сладостями их детскую дружбу. Это действительное средство приобрести доверие и взрослых. Отъезд с каждого ночлега поэтому был дружеский, тем более что я ничего не брал даром, а платил за все; где же, при бедности хозяев, видел сердечное гостеприимство, платил вчетверо больше, чем спрашивали.

Словом, я, слава Богу, живой и здоровый, опять на русской территории. Почти половина моих задач была исполнена благополучно. Теперь предстоит путь вдоль нашей государственной границы по постам левого берега реки Аракса.

Утром 13/XI, сердечно простившись с казаками, которые меня вспомнили по моей прежней службе с ними (старший адъютант штаба 1й Кав[казской] каз[ачьей] дивизии), я в 12 ч. 15 м. пополудни выехал с Асландузского поста и в течение 1 ч. 15 м. мы достигли поста Мирза-Махтулинского (17 каз[аков] с урядником, из них 2 больных)… По докладу начальника поста (урядник Онисим Бескровный) минувшего 7/XI 89 г. на Мирза-Махтулинском потсу была с 8 ч. вечера и ночью перестрелка: контрабандистов было 15 человек с лошадьми; нарвались они на казачий секрет против селения. Казаки их окликнули, а бандиты открыли пальбу; казаки отвечали. Контрабандисты, бросив своих лошадей и вьюки с мелким товаром, уже успели переправиться на ту сторону, лошадей казаки все же захватили.

Передохнув немного на Мирза-Махтулинском посту, мы выступили дальше и через 50 м. езды рысью прибыли на Джан-гирлинский пост, где нас встретил начальник поста урядник Алексей Кузьмин; на посту всего 26 казаков, из них 13 пеших пластунов… Спустя 1½ часа «ходом» прибыли на Маральянский пост, расположенный на возвышенной террасе над низменностью Аракса у подножья террасы сел. Маральян, в садах. На посту 30 чел. и начальник поста (есаул Михаил Софронович Нарижнян). По словам начальника поста, перестрелка была 27/Х 89 на нижнем броде: вахмистр с 6 казаками отправился в секрет, причем сам с 3 казаками засел на среднем броде, а остальных послал на нижний брод. С вечера, как стемнело, один караван контрабандистов нарвался на вахмистра: казаки окликнули бандитов, а те открыли стрельбу; казаки дружно отвечали, а в результате бандиты бросили 6 своих лошадей, которые и достались казакам. С рассветом бандиты нарвались и на другой секрет, но только казаки имели неосторожность перебежать на открытый остров и попали под сильный огонь прикрытия контрабандистов. На выручку подошел вахмистр со своими людьми: два бандита были убиты, остальные бежали. Жители противной стороны, усердно занимаясь контрабандой, сильно настроены против казаков, и вообще, против русских. День был пасмурный и холодный. Весь переход до ночлега з^11 35m, или 21 вер.

Переночевали отлично. Заплатив казакам за фураж и сердечно поблагодарив за гостеприимство, утром 14/XI 89 в 9 ч. 50 м. двинулись дальше и через 40 м. достигли Махмудинского поста, который расположен на более высокой террасе берега, господствующей над низменной его частью… Через 30 м. прибыли на пост Саржалинский (14 чел.), расположенный на буграх, высоко над равниной… Перестрелка была 13/XI 89. Секрет (З чел.) заложили на нижнем броде, против сел. Саржали; в 4 часа пополуночи началась переправа 6 вьюков контрабанды; казаки окликнули, бандиты бросились назад под прикрытием со своей стороны огня; дело кончилось ничем…

Мы двинулись дальше от Саржалинского поста и через 25 м. прошли сел. Саржали, поравнявшись влево на персидской стороне с сел. Кулебайли. Персидская часть долины р. Аракса быстро суживается, а наша открывается вправо до сел. Чедары-Байляры (верст 7 до подножья гор). Пройдя еще 15 м., достигли поста Чикчинарский (или Шахчинарский) (30 чел. с офицером). Отсюда мы повернули на с.-з. и отличной почтовой дорогой (пригодной для всех родов войск) прошли 2h 15m; здесь с ней соединяется дорога, идущая с севера от почтовой станции и сел. Джабраиль; через 35 м. мимо кладбища мы подошли к Араксу, где скалы почти сближаются с обрывом в русло, оставляя для дороги 1½ саж. шириною проезд. На скале казачий пикет. Старший пикета немедленно подъехал ко мне с громким отчетливым рапортом; бравый рапорт казака вызвал почтительное удивление гуляма. Спустя 10 м. наша дорога поворачивает вниз по Араксу, следует карнизом от 2 до 10 саж. шириной и достигает старинного полуразрушенного каменного моста, а через 7 м. мы подъехали к сожженному двору Худаферинского моста.

Немного ниже сожженного двора через р. Араке перекинут каменный мост старинной персидской постройки, причем только в 1854 году на нем воздвигнуты высокие перила. Мост имеет 14 быков, 2 береговых устоя и 15 арочных стрельчатых пролета. Устои поставлены на скалистых порогах всегда здесь бушующей реки. Ширина моста 1½ саж., а длина 258 аршин или 86 сажень.

По существующему преданию, один из древних персидских шахов, задержанный рекою Араксом при походе на север в этом месте, повелел лучшим из своих инженеров построить во что бы то ни стало на этом месте мост для всей армии, под страхом смерти за неисполнение повеления. Удрученный всей этой задачей глава инженеров несколько дней все разведывал реку у порогов, соображая возможности работы на этой узкой и бурной части реки и пришел в совершенное отчаяние. Но вдруг он увидел лань, за которой гнались охотники, гоня ее прямо к Араксу, очень полноводному и бурному, причем только кое-где пороги торчали из бушующей реки. Собаки охотников уже достигали лань, которая подбежала к порогам: смело прыгая с одной скалы на другую, она переправилась через бурную реку вполне благополучно. Персидский строитель пришел в восторг и возблагодарил Аллаха за откровение: он тот же час составил проект моста с постановкой устоев на выдающиеся скалы порогов: мост, с невероятным напряжением и потерями многих жизней, но был осуществлен к удовольствию шаха. Мост и называется Худа-аферинский, т. е. Богом устроенный.

На нашей стороне моста здания таможенно-карантинного ведомства, в которых помещается отряд пограничной стражи: 1 офицер (семейный) и 17 стражников. Самый мост принадлежит пополам русским и персиянам, а потому на обоих его сторонах имеются ворота, у которых стоят часовые. Против моста на скале памятник погибшей в волнах Аракса девушки, дочери одного из наших пограничных служащих…

Начальника казачьего поста подъесаула Будника я встретил еще на дороге к Худаферину, обменявшись с ним приветом. Прибыв на сотенный двор, я увидел, что казаки ремонтируют свое помещение, а потому я отправился на таможенный пост и просил гостеприимства. Начальник поста ротмистр Рудыковский тоже был в служебных разъездах, но меня крайне радушно приняла его жена. Скоро вернулся и муж. Они оба превосходно устроили нас в комнате пограничного вахмистра и оказали самое широкое гостеприимство. Вечером вернулся из служебного разъезда и подъесаул Будник; был устроен общий ужин, за которым полились разговоры с обеих сторон. Переход этого дня составил 43 версты отличной колесной дороги.

Переночевали мы превосходно, но тяжелое впечатление произвело множество скорпионов, фаланг и змей, которыми славится Худаферинский пост и его окрестности.

Меня удивило жилье ротмистра и его жены. Отведенный им офицерский домик (из 3-х комнат и кухни с передней) отличался поразительной чистотой: потолки, стены и полы (глиняные) были тщательно выбелены; нигде на стенах никаких картинок, а на окнах занавесей, кроме внутренних деревянных ставней; кровати стояли на бутылках, горлышком врытых в землю. Начальник поста и его жена бездетны, но у них в домике меня встретили 4 собачонки (пинчеры), очень выхоленные, которым хозяйка уделяет много заботы и попечения. Вот, что я услышал от этой раньше времени состарившейся, но de facto еще молодой женщины: «Мой отец занимал важный пост в пограничном ведомстве в П[етербур]ге, а я была единственная дочь в его семье, воспитываясь в Смольном институте. Когда я окончила курс, то на первом же балу в одном из гвардейских полков познакомилась с молодым офицером этого полка. Мы скоро с ним сошлись, а мои родители, согласившись на мой брак и зная, что будущий муж личных средств не имеет, предложили ему (тогда поручику) оставить гвардию и перейти в Пограничную стражу, обещая прекрасную карьеру в этом ведомстве. Так мы и сделали. Поженились, а мужа из гвардии чином ротмистра перевели в Пограничную стражу с назначением обер-офицером для поручений при штабе корпуса Пограничной стражи. Мы весело и счастливо жили в доме моих родителей в П[етербур]ге, не помышляя ни о чем грустном. Но вот мой отец внезапно захворал, болезнь осложнилась, и он умер. Скоро за ним последовала и мать моя. Болезнь и смерть их поглотила все сбережения, и кроме долгов ничего у нас не оказалось. Жить на одно жалованье мужа в столице было совершенно невозможно. Муж решил взять место где-либо на окраине, где и жалованье больше, а главное, сразу дают на подъем и проезд крупную сумму денег, которыми явилась возможность покрыть наши долги. Прибыв в Тифлис, где мужа никто не знал, мы почувствовали себя очень тягостно: встретили нас холодно и недоброжелательно, оказалось, что он годами моложе множества офицеров П[ограничной] стражи, но чином старше их. Нас не сразу послали на место с определенным окладом и только по усиленной просьбе назначили сюда, где мы безвыездно живем 8 лет. Муж ежедневно в разъездах с риском быть убитым или раненым на перестрелках, а я дома. Единственная отрада моя – привезенная мною пара собачек, еще покойной мамы: эти – уже второе поколение первых. Первый год я приходила в отчаяние от множества гадов и кусающих всякого рода насекомых. Но жизнь и тяжкая нужда, да мои собачки меня выучили. Видите наше жилье? В нем все бело, а углы у стен оклеены бумагой; на полу дорожки, по которым надо ходить (из овечьей шерсти ткань). Ни один скорпион или фаланга не смеет войти в комнату безнаказанно, так же как не заползет и змея – собачки услышат шорох, немедленно бросаются на них и, смело хватая, уничтожают. О! Они ничего не боятся! Это удивительно умные и преданные сторожа!»

На мой вопрос, а были ли случаи укушения, она сказала: «Да, бывали, но у нас в запасе настойка скорпионов в масле; это верное туземное средство, и нам помогало. Теперь мы приспособились и привыкли. Но трудно забыть всю горечь пережитых 3-х, 4-х лет. Теперь муж заработал себе солидную репутацию, и нам обещают перевод на лучшее место. Но для меня это уже поздно – я отстрадала мою молодость и от всего уж отвыкла. На людях мне будет тяжело: слишком я уже опростилась и отвыкла от всякого общества».

Муж и жена произвели на меня самое хорошее впечатление как своей дружеской взаимной заботой, так и внимательным и сердечным отношением к своим подчиненным всякому же гостю они радовались, как самому близкому родственнику.

Итак, первая половина моего задания была исполнена. Теперь мне предстояло безотлагательно продолжать мои исследования дальше, т. е. снова двинуться в пределы Персии для рекогносцировки путей в западной части Сев[ерного] Азербайджана. Этот вопрос обдумал я и раньше и готовился на следующий день выступить, послав предварительно гуляма на персидскую сторону с извещением о моем проезде. Утром 15/XI 89, узнав, что предержащие власти на той стороне – это Мирза-Ахмет-хан, я направил к нему гуляма с открытым листом ардабильского губернатора просить всадников для сопровождения меня в г. Тавриз. Хан счел необходимым лично явиться в 10 ч. утра. После обмена любезностями меня просили мои новые знакомые не торопиться, а задержаться на этой стороне, пока хан все приготовит. Такое предложение хана очень одобрили мои хозяева русского ночлега, ссылаясь на то, что теперь уже не рано, и я не успею доехать по персидской стороне до ближайшего селения для ночлега. Щадя здоровье гуляма, еще не вполне оправившегося от падения, я остался. Хан откланялся и поторопился к себе домой, так как он проживал на русской стороне. Обедали мы всей маленькой русской колонией у подъесаула Будника. Вечером хан просил нас всех к себе в гости. К нему отправились поздно, около 7 ч. вечера.

День стоял солнечный, жаркий, и даже вечером было душно в этой щели Аракса, сжатого с обеих сторон высокими, мощными, черного цвета базальтовыми стенами. Хан принял нас чрезвычайно гостеприимно и любезно. От него я почерпнул много интересных сведений. Наше общество как раз увеличилось к вечеру новым офицером, прибывшим сюда на службу. Разошлись по домам около 10 ч. вечера.

Мирза-Ахмет-хан – это паспортный персидский чиновник, без воли которого ничто и никто из персиян законным порядком не может пройти по Худаферинскому мосту в Персию или из нее к нам. Жалобы на него я услышал уже на той стороне.

Мой план предстоящего последования заключался[в следующем]: пресечь провинцию Карабаг по наилучшему из путей от Худаферинского моста на город Агарь, а оттуда в Тавриз; там сдать отчет ген. консулу в его поручениях и двинуться из Тавриза через западную часть Сев[ерного] Азербайджана на крепость] Хой, а оттуда на север по лучшей дороге в долину р. Аракса. Зима наступала быстро, и надо было спешить до закрытия перевалов домой.

Утром 16/XI, простившись сердечно с русской колонией, напутствовавшей меня самыми добрыми пожеланиями, мой маленький караван двинулся в путь в 8 ч. 15 м. утра. Перешли мост 5 чел.; здесь меня встретил Мирза-Ахмет-хан со своим конным эскортом, который должен был сопровождать меня дальше.

Дорога от Худаферинского моста идет по правому берегу Аоакса вниз по течению долиной до 150 м. ширины; местность волнистая, отроги с глинисто-каменистым грунтом. Долина русской стороны очень узка; река Араке местами не шире 10 саженей, но глубина больше 6 сажен при очень быстром и бурном течении.

Очень крутой тропой поднимаясь по склону, мы столкнулись с кочевниками, спускавшимися вниз со своими стадами и навьюченным имуществом. Произошла довольно длинная задержка. Картина двигающегося кочевья с криком, воплями и ревом скота очень красочна, напоминая историческое передвижение гуннов, а затем татар в южных пределах нашего Отечества… Вид назад, на Худаферинский мост и горы Карадага чудный, особенно в сегодняшний яркий солнечный день. Наша дорога крутой волной продолжает подыматься, лесная растительность становится гуще.

Дав немного отдохнуть лошадям, мы с ханом взобрались на вершину влево от перевала. Отсюда развернулась чудная панорама всей местности от Асландузского до Шарафанского поста; только ближайшие отроги закрывают несколько ближайший вид. Но вдаль, на громадное расстояние был виден Карабагский хребет: вершины гор до Худаферинского моста были в снегу, равно как и высокая часть хребта. К Араксу склон этого хребта постепенно понижается, и вся видимая местность представляет волнистую котловину, причем Араке течет вдоль южной ее стороны, а местами отделен вправо от Худаферинского моста высокой каменной группой от остальной части котловины, по которой пятнами разбросаны селения, а вдоль Аракса белеют точками здания наших пограничных постов. На перевале видны следы кочевки, а слева сюда подходит тропа от Аракса. От перевала наша дорога поворачивает вправо и, слабо волнуясь, следует по хребту перевала. Вправо от дороги пахотное поле, которое при нас пахал сохой селянин со своей женой. Отсюда дорога продолжает подыматься по широкому вершинному гребню хребта, на котором местами уже лежал снег; грунт черноземный; у дороги кладбище, от которого мы сходим в котловину, открытую и большей частью обработанную. У котловины дорога становится торной, постоянно подымаясь среди тутовых деревьев, сливается с полевой тропой и продолжает ровно следовать по склону высоты. Так, медленно подымаясь, мы достигаем двух вершин хребта, связанных котловиной, уже покрытых сплошь снегом; мы идем несколько ниже их, по склону. По обе стороны дороги видны на склонах обработанные поля и слышны голоса пахарей на работе.

Дорога подходит к гумнам (где молотят хлеб) и кладбищу, подле которого родник отличной воды, затем поворачивает вправо по ущелью и через 5 м. поднявшись в сел. Гиявагин (30 д.), подходит к дому Гасан-кули-бея, которому принадлежит это селение, на ночлег. Общее протяжение перехода 4h 32m = 27 верст.

Хозяин принял нас очень гостеприимно, но довольно холодно. Все же нас устроили хорошо. После завтрака сходили на охоту, но неудачно. Меня поразила фигура старика-хозяина: это по внешности типичный русский человек, больше всего лицом и всеми манерами напоминавший курского помещика, резко отличаясь от азиатского типа и склада других обитателей селения; ему было уже больше 60 лет. Из разговоров о том, что я русский, редкий гость их страны, старик-хозяин перешел к воспоминаниям более старых времен, а именно, войны с русскими Аббас-Мирзы в 1827 году: воспоминания эти были невеселого характера, так как русский отряд в этом году, пройдя в их селение, ограбил его. Старый бек признался откровенно, что они и теперь сильно боятся русских. Отец бека рассказывал ему, что их мать (а его жена) замазала в стену золотые и серебряные вещи, но русские солдаты скоро все нашли. Я был теперь первый русский, который попал после этого к ним в деревню. Но после этого рассказа мне стало ясно, почему старый бек похож на курского помещика и видом, и манерами – мать его в ту пору была еще очень молодая женщина.

Но уже в совсем ближайшее время сел. Гиявагин послужило полем сражения между двумя крупными феодалами: Махмуд-Вали-ханом и Ахмет-ханом. Они оба двоюродные братья и после смерти своих отцов должны были разделить наследство. Но Ахмет-хан не захотел отдавать должной части Махмуд-хану, противником которого стал также и Насир-хан, сын его сестры. Сражение произошло на высотах около селения; со стороны Ахмет-хана действовало около 6000 воинов, а со стороны Махмуд-хана до 800о чел. (пеших и всадников). Перестрелка длилась 5 дней. С обеих сторон было убито 2 бека и до 15 чел., ранено до 30, из них многие умерли. Война была прекращена появление аграрского губернатора с войсками и артиллерией (З пушки). Он помирил обоих ханов, которых вызвали затем в г. Тавриз; здесь их нещадно били палками. Ахмет-хан и ныне живет в Тавризе, а Махмуд-хан оставил там заложником своего сына, а живет у себя дома.

Вечером в сел. Гиявагин разыгралась у жителей семейная драма, перешедшая в настоящее сражение между женщинами не только на словах, но и на кулаках. Драка вышла из-за того, что жена убежала от своего мужа после нескольких месяцев брака; считая себя разведенной по собственной инициативе, она, по адату, должна была свое приданое (два чувала, или шерстяных мешка) оставить в пользу мужа; этот последний не замедлил обручиться с другой женщиной и на требование первой жены отдать чувалы, конечно, их не возвратил. Во время отлучки мужа разведенная пыталась взять чувалы сама, но за интересы мужа яро вступилась его сестра – девушка (20 л.), подняв крик и драку с разводкой; в этой общей ссоре приняло участие много посторонних, и драка вышла всеобщей с отчаянным криком и руганью, продолжавшимися часа два…

В 1827 году здесь проходил русский отряд с горными орудиями, кажется, были и легкие полевые, но их снимали в трудных местах и тащили на руках, отпрягая от передка. Аббас-Мирза, находясь со своей армией под г. Елисаветполем и ощущая тяжкий недостаток в продовольствии для войска (так как ничего не нашел в опустошенной стране), отдал приказ своему главному интенданту, под страхом смертной казни (его лично и всех его сотрудников) доставить к г. Шуше во что бы то ни стало мяса, муки и соли, интенданты разрешили благополучно этот вопрос: из Азербайджана немедленно погнали на север реквизированных у населения баранов, козлов и мелкий скот, причем на спину каждого животного прикрепили от 10 до 20 фунтов муки или зерна, а частью – соли. Стада прогоняли поэшелонно по обследуемому мною пути на Худаферин, а отсюда в г. Шушу.

17/XI утром в 7 ч. приехал назначенный мне проводник-армянин. Расплатившись за ночлег и любезно простившись с хозяином, мы выступили из селения.

<…>

Вступили в сел. Келяйбер – место намеченного ночлега. Двигались 5h 47й1. Весь переход этого дня составляет около 36 верст вьючной дороги, местами крайне тяжелой даже для вьючного движения.

Хозяин дома в селении, куда нас привел армянин-проводник, сначала поместил меня в конюшню, но я таким тоном этому воспротивился, что он немедленно послал приготовить для нас свою лучшую комнату. Затем я послал гуляма в крепость с извещением к Фаррух-хану (хозяин селения. – С.З.) о своем приезде и просил указать, где мне остановиться в г. Агари, а также написать, чтобы мне там дали проводника в г. Тавриз. Скоро вернулся гулям и доложил, что кроме хана еще есть помощник агарского губернатора (хакима), который приехал сюда подготовлять шатры и все прочее к приезду сюда валиахда на охоту. Хан явился очень скоро с мирзой-баши визиря. Поговорили, обменявшись обычными приветами. Оказалось, что валиахд сюда на охоту не приедет, ибо справка по Корану дала неблагоприятный отзыв о такой поездке; валиахд поэтому отправится на охоту в окрестности города Маранда. Хан извинился, что не может дольше оставаться, так как у него гости. Я в свою очередь благодарил и отказался от его гостеприимства. Визирь обещал в эту же ночь послать письмо в г. Агарь, чтобы мне приготовили ночлег и дали проводника.

Наш хозяин после визита хана стал сразу очень любезен и предупредителен. Он женат только на одной жене (курдского племени) и имеет трех красавцев-сыновей. Младший из них (Иззатулла), бойкий и смышленый мальчик, все время занимал нас своей болтовней, повторяя русские и французские фразу, как попугай. Вечером хозяин угостил нас пловом, а хан прислал ужин. Халилов-переводчик, по профессии купец и смышленый человек, записал мне сведения о Карадаге со слов нашего хозяина. Келейбар – это не селение, а местечко в 300 д., имеет 12 лавок; в местечке большая старинная мечеть и высокий, немного обрушившийся минарет времен шаха Аббаса[100]. Местечко расположено в высокой горной и весьма холмистой котловине, а потому дома и сады расположились, главным образом, по лощинам и ущельям, вследствие чего самое местечко очень широко разбросано. Центральный холм занят старинной крепостью с башнями по углам и единственными воротами с северной стороны. Кала – местопребывание хана, и туда ведет тропа. Русские в прошлые войны с Персией до сел. Келейбар не доходили. Из проезжих русских я оказался единственным и первым для всего населения, возбуждая своим костюмом и видом величайшее любопытство жителей, особенно женщин.

Глядя, как я расспрашиваю и записываю разные сведения, брат хозяина заметил, что у русских это всегда так бывает перед войной. Мне с огромным трудом удалось рассеять это подозрительное ко мне отношение, объяснив все мои расспросы чисто торговыми и таможенными целями, без чего никакие торговые сношения не могут развиваться, если не знают, каковы пути, по которым должны купцы провозить товары. Я указал на плохое состояние дорог, особенно переправ, на которых мучаются, а часто гибнут караваны, и объяснил, что у нас всюду проездные дороги и крепкие мосты. Слушатели, видимо, согласились с правдивостью моих объяснений.

Ночью выпал снег и покрыл все окрестности. Утром 18/XI 89 снег продолжал падать. Армянин-проводник заявил мне, что теперь в горах легко сбиться с пути, а потому просил взять еще второго проводника из местных жителей, но они запросили 3 рубля. Поэтому я послал гуляма к хану, который дал нам пешего проводника. Выступили с ночлега в 9 ч. утра 18/XI 89 г.

<…>

Вступили в г. Агарь при наступившей уже темноте. В этих сумерках мы разминулись с людьми, которых местные власти выслали мне навстречу, а потому больше получаса путались по улицам города, пока попали в дом для ночлега. Сильно устал и чувствую себя нездоровым, так как по холоду и под ветром шли горами 10 часов, с 9 ч. утра до 7 часов вечера. Вечером послал гуляма с письмом к вице-губернатору (шах-задэ). Этот чиновник отвечал, что даст мне всадников-проводников до Тавриза и просил утром быть у него.

Устроились мы на ночлег довольно удобно, конечно, за плату и, по аптекарскому счету, за все. Вечером меня пришел навестить сеид, родной брат по отцу наминского хана. Он ведет себя святошей и поражает верующих мусульман своими чудесами. Я невольно наблюдал весь вечер за этим субъектом: все его проделки – самые обычные фокусы; самый эффектный из них – тушение углей щипцами. Но когда гость наш ушел, то на полу подняли мокрую вату, которую он ловко вкладывал в щипцы. По всему видно, что это отчаянный мазурик и дармоед, но его зеленая чалма (потомок одного из пророков) и напускная важность с наглостью и ловкостью его рук вполне обеспечивают ему безбедное существование в этой фанатически преданной своей религии массе персидского народа. Улеглись спать… Весь переход вчерашнего дня от м. Келейбар до города Агари составляет 8h28m непрерывного движения, что примерно равно 56 верст.

Утром пришел ко мне человек от шах-задэ с разными извинениями. В 9 ч. утра 19/XI я отправился к шах-задэ. Визит длился около 20 м. Принц человек красивый и очень похож лицом на шаха. Дал мне открытый лист и 3-х всадников, так как по дороге к Тавризу грабят и еще недавно ограбили чанара (почтальона). Мои хозяева представили мне писанный счет, в роде палкинского[101] (в Петербурге). Армянин-проводник тоже явился с большими ожиданиями, жалуясь, что он много проехал от своего дома со мною, и теперь ему надо возвращаться в одиночку назад. Словом, туземная жадность сказалась вовсю: я уплатил по счету хозяину, а армянину-проводнику дал 20 кранов. Удовлетворились.

Выступили мы с ночлега 19/XI только в 11 ч. 40 м. утром.

<…>

Вступил в сел. Шахсувар (110 д.). Нас сопровождали 2 всадника и наиб Фет-Али-бей, который получил от принца приказание служить нам хорошо. Вечером я купил барана и устроил им угощение. После этого пригласил наиба и через Халилова проверил сведения о Карадаге.

Весь переход сегодняшнего дня составляет 5h06m = 35 верст.

Утром 20/XI 89 г. поднялись рано: ночлег был неважный по причине грязи и блох. Позавтракали, расплатились и выехали в 9 ч. утра из селения…

<…>

Дорога вступила в сел. Ходжа (300 д.), расположенное на отдельном бугре. Остановились в доме муллы Кярбалай-Ам-Акбар, единственного человека, который захотел пустить нас к себе на ночлег, ибо из всех других домов гуляма выпроваживали с бранью. К вечеру кое-как устроились в конюшне, которую отвел нам мулла. Наш черводар Мекади приготовил ужин. Ночь чудная, лунная. Поистине восхитительную картину представляет освещенная и теряющаяся во мгле долина р. Аджичая, а также глиняные и без садов дома самого селения, производили сильное, но вместе с тем какое-то тоскливое впечатление. Ночью нас разбудил стук в дверь – то запоздалые путники просили пустить их ночевать. Мы в свою очередь им в этом отказали. Утром я спросил муллу, что ему следует. Он ответил, конечно, персидской любезностью, но за искренность в тоне его голоса я приказал дать ему 4 крана. Тогда, к моему удивлению, этот первый человек в Персии заявил, что ему дано очень много и не стоит. Со своей стороны я дал ему 6 кранов, кроме платы за ячмень и дрова. Молла, растроганный, бросился целовать мои ноги. Это, видимо, искренний старик. Он рассказал, что русские генералы, Паскевич и Мадатов, были в 1827 г. в сел. Ходжа, но что русские никого не обижали… Весь переход этого дня составляет 4h06m движения, или около 28 верст.

Выступили 21/XI с ночлега в 8½ утра.

<…>

Вступили в предместья г. Тавриза, которое называется Бач-Машад; следуем по предместьям 20 м., а затем по улицам города Тавриза еще 30 м. и достигаем дома р. ген. консула. Было 2 ч. пополудни. Весь переход этого дня составил 3h52m хорошего хода, или около 28 верст.

Слава Богу за все! Большая и труднейшая часть порученной мне сложной задачи была выполнена благополучно. Остается меньшая, но уже с движением обратно в Россию и домой.

В тот же вечер я кратко доложил ген. консулу все, что требовалось от меня в этой поездке по вопросам, интересовавшим ген. консула, и, к моему большому удовольствию, получил от него совершенно искреннюю благодарность за правильное деловое исполнение его поручений, притом в трудных условиях. По всем же вопросам я обещал представить письменный отчет и особую записку о шахсевенах. Все это, да и мои прямые военно-статистические задачи, требовали времени, и я решил задержаться лучше в Тавризе, выполнив их на месте, чем исполнить это в России, закончив предварительно командировку, а потом переслать ген. консулу касающийся его материал.

Ночь все мы превосходно отдохнули. Утром 22/XI я все-таки встал рано. Еще вчера я узнал, что Вагнер-хан оставляет службу в Персии и сегодня уезжает в Тифлис, а оттуда в Европу. Вчера вечером он вручил мне пакет с обещанными сведениями, и я сегодня в 9 ч. поспешил к нему с визитом и благодарностью за внимание. У него застал я много персидских офицеров, исключительно австрийской инструкторский школы в Тегеране, где они обучались у Вагнера, а теперь пришли с ним проститься. В этой школе обыкновенно находится на выучке строевых персидских офицеров в отделениях: артиллерийском – 30 чел.; в инженерном – 20; в пехотном и кавалерийском – до 200 человек. Всего в Персии до 500 человек учеников Вагнера, прошедших эту школу. Ученики выразили своему учителю искреннее огорчение, прощаясь теперь с ним навсегда. Он ушел добровольно, с честью, по расстроенному здоровью и желанию закончить остаток жизни у себя на родине в иных условиях жизни. Я видел от него много совершенно искреннего внимания, и мы простились с ним сердечно.

В этот же день я послал телеграммы в Одессу и в Киевскую губернию (в г. Ильинцы), так как долго не писал родным, да еще не рассчитывал так скоро вернуться домой. Не откладывая дел в долгий ящик, я принялся за составление рапортов и специальных докладных записок обо всем, что я видел и что удалось собрать.

23/XI я был на именинном обеде у секретаря нашего генконсульства (г. Штритера). Здесь я меня много расспрашивали, и сам я наслушался разных новостей. Между прочим, валиагд все еще не выезжал на охоту, выжидая благоприятного указания Корана на счастливый день. Все последующие дни я был усердно занят писанием своих отчетов и записок. Погода в Тавризе 23/XI была почти летняя, и перепадали дожди почти ежедневно, разводя грязь на улицах, но 28/XI выпал первый снег, который скоро растаял. 29/XI вместе с ген. консулом мы были приглашены на обед к векиль-эль-мульку. Здесь завязался длинный разговор о нарушении нашей территории у Даманского поста. По-видимому, собранные мною данные приведут к окончательному решению этого вопроса в нашу пользу. Продолжает каждый день падать снег, и сильно похолодало.

29/XI 89 г. Мы с ген. консулом были приглашены на обед к директору банка (англичанину г. Маклину), где я видел и познакомился с цветом деловой европейской колонии, прочно обосновавшейся в Тавризе. Со стороны хозяина и его гостей я встретил полное внимание и интерес к своей скромной особе как участника знаменитого похода г[енерал]-а[дъютанта] М.Д. Скобелева в Закаспийском крае. Обед был строго чинный, в английском стиле и вкусе, а после него оживленная беседа и сообщения множества разнообразных новостей и рассказов не только из местной жизни, но и почти всех стран света.

Весь день 3/ХII 89 я заканчивал мои письменные отчеты и вручил ген. консулу подробную заметку о шахсевенах, которую ген. консул немедленно прочел, выразив свое удовлетворение за успешно исполненное поручение при очень трудных и опасных для жизни условиях. Копию этой записки он обещал почтой отправить в штаб Кавказского] в[оенного] округа в Тифлис со своим отзывом по этому вопросу. Обед, данный в генконсульстве в мою честь, а вечером большое собрание всех знакомых г. Петрова и его семьи произвели на меня самое чудесное впечатление своей сердечностью и радушием.

За истекшие дни отлично отдохнули и мои спутники, и наши лошади, а я вполне снарядился для дальнейшего движения по западной части Азербайджана от г. Тавриза к берегу озера Урмии, а оттуда на кр[епость] Хой и далее к северу в Джулеру, в пределы России. Последнюю, и притом вполне спокойную, ночь я провел в своей жизни в г. Тавризе, еще раз обещая гостеприимной семье г. П[етро]ва навестить их дочерей в Петербурге. Тавриз был под глубоким снегом.

Утром 4/ХII 89 г. я, по обыкновению, проснулся рано и привел все в порядок, что оказалось несложным, так как вчера с вечера уже все мои вещи были уложены и приготовлены к вьючке. Семья П[етровы]х заботливо постаралась накормить нас ранним завтраком и снабдить провизией на дорогу. Меня сопровождали переводчик Халилов, гулям, мои казаки и проводник, данный нам от местной власти; вьюки вели черводары на своих лошадях.

Сердечно простившись со всеми в генконсульстве и сдав на почту мои письма, мы в 9 ч. 30 м. выступили из консульского дома…

Хорошим ходом достигли сел. Софиан в 3 ч. 15 м. пополудни, 6 м. спустя, по узким улицам этого селения прибыли в дом Кербалий-Курбана, намеченный для нашего ночлега. Ночь мы провели спокойно и удобно. Жители, кроме кизяка (сушеные плитки из прессованного навоза), употребляют корни орехового дерева, которые в горных селениях жители выкапывают из земли и продают на вес, на батманы[102], по высокой цене. Этим можно объяснить полное обезлесение этой страны во всех давно культивируемых оседлым населением районах; жители выкапывают корни срубленных деревьев, а стада пожирают вместе с травой все зеленые древесные побеги и посадки, которые сохраняются только там (в садах), где окружены надежной стеной и искусственно орошаются.

На всем пройденном пространстве я встретил лесные поросли только в труднодоступных и малонаселенных частях Карадага. Во всей восточной стране Сев[ерного] Азербайджана лесной и даже кустарниковый покров не существует; лишь сады и отдельные группы тутовых деревьев, специально насаженные, орошаемые и охраняемые, можно встретить, но и там лишь, где имеется в излишке вода после орошения полей.

Хозяин нашего ночлега был очень любезен и предупредителен. Оказывается, что в его доме останавливаются все более знатные проезжающие, именами которых испещрены стены дома. Весь переход сегодняшнего дня составляет 5h06m хорошего хода, или 40 верст.

Утром 5/ХII 89, расплатившись по счету с хозяином ночлега, мы выехали в 9 ч. 10 м. утра и, спустя 15 м., вышли на открытую равнину.

<…>

Мы вступили в сел. Диза-Халил (600 д.) и, пройдя по его улицам 8 м., остановились на ночлег в доме Хаджи. В селении многочисленные сады, много фруктов и винограда. Это селение дано в последнее время шахом на прокормление Шуджи-Султану, которому жители ежегодно платят 2500 туманов деньгами. От селения Диза-Халил жители обязаны поставлять на службу шаху 2 султанов (капитанов), 6 наибов (поручиков) и 150 сарбазов, которые и находятся в настоящее время в Тегеране. Все постройки в селении персидского типа в лучшем смысле этого слова. Дом моего хозяина блещет удивительной чистотой и опрятностью. Хозяин прежде был богат, но уже 8 лет как он разбит параличом, сильно обеднел и живет тем, что у него останавливаются проезжающие. Хозяйничает в доме его племянник, бывший купец, много разъезжавший по разным странам, бывавший и в Тифлисе, и в Константинополе; дядя вызвал его к себе по случаю тяжкой болезни, и теперь он занимается хозяйством в доме и мыловарением. Устроились мы не ночлег довольно комфортабельно. Хлопотал о нас много племянник, с сожалением рассказывая нам о болезни дяди и невозможности его лечить. Я подал совет, на основании того, что мне было известно об этой болезни от наших врачей. Тогда вдруг оказалось, что были в другой комнате слушательницы нашего разговора, которые изъявили желание тоже полечиться и от своих болезней. Жена сына Хаджи, служащего сейчас сарбазом в Тегеране, жаловалась на завалы живота и отрыжку. Я дал ей слабительное в капсюлях (капсулах. – С.З.) и посоветовал делать сухие согревания живота (горячая тарелка, обернутая полотенцем). Эти средства подействовали благотворно к общему удовольствию наших хозяев.

Пройденное сегодня расстояние на 4h 37m хорошего хода составляет 32 версты…

Сегодня на привале в сел. Мирза-Кяра меня встретили страшным хохотом уличные мальчишки: оказалось, что здесь никогда не видели русского, да еще в военной форме (короткая тужурка, рейтузы и высокие сапоги со шпорами, а на голове фуражка). У дверей комнаты, куда я вошел, столпилось много сельчан, рассматривая меня с величайшим любопытством. В сел. Диза-Халил европейцы останавливаются редко; в течение этого года – только наш консул, а 4 месяца тому назад – проездом в г. Урмию – американские миссионеры (2 мужчин, 2 женщин с 2 слугами из туземцев)…

Утром 6/ХII 89 г. выступили с ночлега только в 9 ч. 40 минут…

<…>

Походим к стенкам садов сел. Тасучь, следуем вдоль них 10 м., вступаем на ночлег в пределы селения, идем по его улицам 5 м., достигая дома Хаджи-Фетта (в 5h30m вечера). День был пасмурный и холодный. Снега нет. Здесь наш ночлег. Хозяин наш, старик 70-и лет, встретил нас любезно и устроил довольно удобно, предложив гостеприимно свои услуги, конечно, за плату, словоохотливый старик рассказал мне много интересного. Отцу его было 100 лет, а дуду – столько же. Память у него ясная и четкая; он рассказал нам: 1) «Когда мой отец был молодым человеком, то, проснувшись как-то утром, он с удивлением увидел, что озеро Урмия исчезло. Вместе с другими жителями, человек 15, отправились они отыскивать озеро; оказалось, что вода усохла, обнажив дно озера до горной группы, что на восточном берегу этого озера. Отец собственными глазами видел колоссальные развалины города, построенного по плану из больших камней и большого (2 фута) кирпича. Город назывался в наших старых книгах Ховаразм. Эти развалины находятся в 3-х фарсагах. Всадники довольно легко ехали по обнаженному дну и видели эти развалины только издали, но въехать в улицы по причине заполнявшей их грязи никто не отважился. Через три дня вода прибыла и дошла до прежнего своего места» 2., «Селение наше называется Тасучь (до 1000 д., 100 лавок), входит в состав магала Гюней. Прежде здесь был густой лес. Лет 200 тому назад Ядна-Шах[103] охотился в этих местах, в горах, в 1 фарсанге от селения, около сел. Алмаелы. Место ему понравилось, и он приказал построить здесь селение. Были выписаны мастера и заложена в первый год мечеть. На следующий год мечеть была выстроена и около нее мало-помалу вырос город в 10 000 домов. Во время борьбы с турками м. Тасучь было ими взято и разрушено до основания. Сначала жители хотели сопротивляться и устроили деревянные пушки, большим числом которых испугали турок. Но через лазутчиков турки скоро узнали истину и разгромили персиян. Местечко Тасучь много раз поправлялось и опять разрушалось. Воспоминанием о старых временах служили только мечеть времен Ядны-Шаха, стоящая в местечке и поныне»

Кроме того, хозяин показал нам свои конюшни, которые представляют капитальную старинную сводчатую и подземную постройку, свидетельствующую о характере зданий в отдаленной и седой старине, каких теперь персияне не сооружают…

Мы устроились на ночлег довольно сносно. Поужинали основательно. Выпал глубокий снег в течение ночи. Паразиты мало беспокоили, благодаря чистоте помещения. Весь переход этого дня составляет 6h движения, или 42 версты.

Поднялись 7/ХII 89 г. не рано. Пасмурно, продолжает идти большой снег и сильный холодный ветер. Позавтракали, напились горячего чаю, и, расплатившись по счету, довольно приличному, с милым стариком-хозяином выступили с ночлега в 10h05m утра…

Вступили в пределы садов сел. Алма-сарай (120 д.), шли 3 м. и достигли в селении дома сарбаза Хабиба (2го Хойского фоуджа). Он принял нас очень приветливо, устроил хорошо наших лошадей и нам предложил свою лучшую комнату. Хозяин оказался простосердечным и словоохотливым человеком. Обогревшись и обсохнув, мы побеседовали с ним, и он рассказал нам про свою жизнь и службу, а также и про войска. По его словам, он сейчас на действительной службе Хойского фоуджа, которых два: старый и новый; по очереди они несут службу там, куда их потребуют в Тегеране, приблизительно 1½ года каждый; в настоящее время теперь новый фоудж (батальон) в Тегеране, а старый – на турецкой границе. С науруза[104] (велик[ого] пост) они обменяются местами. Он рассказал, что теперь, по новому положению, сарбазов поставляют каждые 5 домов. Напр[имер], от их селения выставляется 10 сарбазов, потому что по правительственной переписи в сел. Алма-сарай считается только 50 д[омов]. За службу в Тегеране каждый сарбаз получает по 7 туманов в год, а за службу на границе, в пределах комплектования своего Хойского фоуджа, только 3½ тумана в год. но деньги эти до них не доходят. Кроме жалованья, сарбаз получает дачу натурой: 3 смены платья в год, а именно: 3 шапки, 3 пары кандара (башмаков), 3 штанов из нанки с красными лампасами и 3 мундира однобортных из полушерстяной материи с желтыми медными пуговицами (9 спереди и 4 сзади) с красными из кумача поясами и красными клапанами на воротнике. Продовольствие ежемесячно: в Тегеране на 7 кран 10 шай (2 р[убля] 25 коп.), а в пределах своего фоуджа натурою, именно: 6 чанагов пшеницы s 18 батманов = 5 пуд[ов] 16 ф[унтов] (1 батман равен 12 ф[ун-там] в Тавризе). Офицеров-инструкторов из европейцев сарбазы очень хвалят и уважают, ибо они заботятся о них и не мучают службой понапрасну; своих же, персидских офицеров сильно не любят и совершенно не уважают, но боятся. По его словам, свои офицеры-персияне притесняют и грабят подчиненных им сарбазов, а часто и бьют. Особенно хвалят персияне русского полковника[105] в Тегеране, ласкового в обращении и не дающего сарбазов в обиду; он отлично знает свое дело, разумно их обучает и пользуется полным доверием шаха. Разверстка рекрутов в селениях производится следующим образом: если во всех 5 домах есть сыновья, годные для службы, то каждый дом посылает своего ставленника по очереди на 2 или 3 года; если же в 5-и домах нет ни одного годного на службы сына, тогда нанимается посторонний за 20 туманов в год на все время, пока нет своего. Живут сарбазы на службе земляческими обществами (напр[имер], односельчане) и едят артелью, складывая то, что им полагается от казны. На службу сельские жители идут охотно, ибо служить сравнительно недолго (1½ – 3 года), а затем возвращаются домой и только по требованию сартипа своего фоуджа являются снова на службу – один сарбаз от каждых 5 домов. На службе молодым приходится очень тяжело, пока не выучатся.

Наш хозяин-сарбаз видный молодец, лет 25, только что вернулся вместе с 9 товарищами из Тегерана после 1½ летнего пребывания там на службе. Теперь они могут быть призваны на службу в пределах фоуджа, т. е. на турецкой границе, а пока живут по своим домам, сарбаз всячески старался услужить мне и, извиняясь своей бедностью, принес для угощения, кажется, последний оставшийся арбуз.

Весь день падал снег с ветром, что через перевал идти в такое время крайне опасно, ибо метель заносит все тропы. Встреченный нами у караван-сарая большой караван с европейскими товарами рассказал, что они шли от сел. Саид-Хаджи до этого караван-сарая расстояние 2 фарсага (17 вер.) более 6 часов подряд, так как караванную дорогу занесло снегом, и они сбились с пути. Метели на перевале зимою бывают часто.

Все говорили, что зимою из Тавриза в Хой лучше ехать на г. Маранд, вдоль подошвы северного склона Мишод-дага. В таком же направлении ходит и персидская почта. Рассказывали, что валиягд вчера прибыл в г. Хой и охотится теперь в окрестных деревнях. Завтра еще пробудет в Хое, а послезавтра уезжает в г. Урмию. С ним 500 всадников, которых население должно поить и кормить, давая приют и бесплатно все, что они потребуют.

Написав письмо старшине русских подданных (тарджи-баши) в Хой, я отправляю это извещение о моем прибытии завтра с двумя пешими черводарами. Все, что нам надо было для нашего ужина, было куплено за деньги; мы подкрепились. Весь переход сегодняшнего дня составил 3h 53m тяжелого движения по липкой грязи при холодном ветре и снеге, что составило до 15 верст.

Утром 8/ХII 89 нас порадовало солнышко и ясная погода. Поднялись рано, позавтракали. Хозяин скромно спросил за свой фургон и услуги всего 2 крана. Я дал ему 8, и он был счастлив, провожая нас самым горячими напутствиями. Выступили с ночлега в 9 ч. 15 м.

<…>

Вступили в сел. Саид-Ходжа (300 д.). Это селение больше чем наполовину состоит из сеидов. Владеющих землей наследственно и не платящих никаких податей. Отличаются все они негостеприимством и другими несимпатичными качествами, вошедшими у народа даже в поговорку. Мы остановились отдохнуть в бедном доме Мирза-Латифа. В этом селении русского видели в первый раз. Пустое и назойливое любопытство.

<…>

Вступили в пределы города Хой, во внекрепостную его часть – Шивана. Через 5 м. мы достигли дома нашего тарджи-баши Ага-Гасым (жителя гор. Ордубада), который встретил нас далеко за пределами своего дома, помещение оказалось невзрачным: в конюшне, отделенная перегородкой и несколько возвышенным полом маленькая комната с камином, где мы и устроились. Но хозяин своей приветливостью и любезностью старался возместить свою бедность… Всего были в непрерывном движении 6h 13m, что составляет до 36 верст.

Хойское губернаторство состоит из 2-х магалов: 1. Хойского, простирающегося на запад до турецкой границы, в котором 170 селений, по официальному фирману, выданному губернатору при назначении на должность; этот магал ему подчинен вполне. 2. Магал Чай-пары, с главным селением Каразнадин (500 д.; почти все селения этого магала куплены макинским ханом[106] Теймур-агой, которому магал и подчиняется фактически. Губернатор собирает только 10 % всех податей в пользу шаха. Судебная власть по праву принадлежит в этом магале губернатору, но все жители из боязни сурового макинского хана, очень властного, хитрого и коварного владетельсного и наследственного вассала шаха, всегда обращаются к Теймур-аге, который в сильных неладах с губернатором; этот последний права смертной казни не имеет, но макинский хан не побоится жестокой расправы с провинившимся перед ним подданным. Для всякого случая смертной казни губернатор должен получить разрешение из Тегерана или из Тавриза. Макинский хан, считая себя мало зависящим от самого шаха, мало сообразуется с такими разрешениями. Главная причина, почему и сам шах снисходителен к проступкам Теймур-аги – это огромное влияние, которое он сумел приобрести на всех курдов Персии и в Турции, лаская и одаряя их родовых старейшин и влиятельных начальников. Темир-ага (так в тексте. – С.З.) всегда ведет, как и его предки, двуличную и даже 3-х личную политику с Турцией, Персией и Россией, с которыми непосредственно граничит его ханство.

Из рассказов тарджи-баши оказывается, что русскоподданных в самом Хое очень мало, а бывают они проездом в Урмию для заказа сухих фруктов…

Ночь прошла спокойно. Мои тавризские черводары не захотели следовать со мною до границы; я их рассчитал и нанял местных, знающих хорошо все дороги. Тарджи-баши угостил нас великолепно приготовленным пловом. Паразиты нас ночью беспокоили довольно милостиво, и мы хорошо отдохнули.

Утром 9/ХII 89 г. я послал свою визитную карточку губернатору Магомет-хан-вали – это старший брат ардабильского правителя Мирза-Али-хана. Валиахд ожидается в город в 11 ч. утра… Около 12 ч. дня явился ко мне от лица губернатора сергенк (полковник) Зиа-Эддин-хан, просидел часа четыре, обедал, выпил все мое вино и, наконец, предложил идти к губернатору, пошли пешком, так как у него не было верховой лошади. Идти пришлось долго, а грязь была большая, и мы порядочно запачкались.

Пока известили губернатора о моем приходе и принесли из внутренних комнат стулья, мне показали помещения, приготовленные к приезду валияхда. Много мещанства и безвкусия, но всюду караулы, и, как говорят, приезд этот недешево станет губернатору. Наконец, отправились к хакиму (губернатору), который устроился в частном доме, уступив свои покои валияхду. Это старик, лет 55–60, но недавно женившийся на красавице, дочери базарного писца. Говорит по-французски, но уже много слов забыл; его население считает недурным человеком. Поговорили несколько минут о пограничных интересах в провинции его брата, о холере, которая, по слухам, где-то была на юге Персии и т. п. Присутствовали его доктор, секретарь и еще какой-то чин. Говорили с губернатором по-французски. При нас приходили старшины, жалуясь на излишне собранные деньги и спрашивали доложить ли об этом валияхду (это были люди из собственной семьи валияхда). губернатор категорически заявил, что ему повелел взыскать эмир-низам, а потому он и взыскал, нисколько не беспокоясь о том, что скажет валияхд. Характерное положение этого принца, властителя Азербайджана. Губернатор выразил сожаление, что я не остаюсь дольше и не увижу приезда валияхда; я тоже – и мы расстались.

По возвращении на место ночлега мне рассказали, что присланный ко мне сергенк – порядочный прощелыга, и что губернатор был крайне недоволен его продолжительным пребыванием у меня. Словом, визит мой к губернатору был актом вежливости и предлогом осмотреть крепость, в которой и находится резиденция губернатора…

Утром рано 10/XII 89 г. тарджи-баши отправился на розыски для меня черводаров и вьючных лошадей, но все поиски оказались напрасными. С приездом валияхда все лавки закрылись, и все черводары со своими лошадьми заблаговременно скрылись куда-либо, чтобы не быть захваченными под тяжести обоза валияхда. Встреча этого властителя произошла за городом: здесь были выстроены шпалерами 4 шеренги сарбазов; во главе каждой шеренги стоял султан; а в общем, из 2-х фоуджей (до 2000 чел.) de facto было не более 800 чел. Кроме войск тут же выстроились городские цехи со своими представителями, причем каждый цех, как только с ним равнялась коляска валияхда, резал в его честь барана. Валияхд ехал в открытой коляске; сын его и губернатор ехали верхами сзади кареты, а за теми следовало до 400 всадников. Обоз валияхда (too верблюдов и кашеров) под надежным прикрытием пришел еще сюда утором рано. Валияхд справлялся через губернатора о здоровье каждого цеха, представители которого отвечали на это глубокими поклонами. Стоявшие шеренгами сарбазы свернулись в колонну со своими султанами впереди и следовали дальше за валияхдом с его эскортом. Для салюта в честь валияхда пушки вывезли к р. Парчи и сделали 14 выстрелов, а затем стреляли еще, когда он вышел из коляски.

Сегодня, при дальнейшем движении, я основательно осмотрел крепость и внес поправки в ее размеры по профили.

К 2 ч. пополудни нашли все-таки для меня лошадей. Простившись с тарджи-баши и уплатив все, что следовало, мы выехали из дома старшины в 3hO5m пополудни…

<…>

Достигли сел. Шамчули… Всего в этот день 6h36m = около 44 верст. В сел. Шамчули мы довольно сносно переночевали. Выступили 12/ХII 89 г. с ночлега утром в 8 ч. 45 м…

<…>

Дорога наша достигает гостиницы в погранично-таможенной станции Джульфа на персидской стороне. Всего в движении 5h 43m, или до 40 вер. дороги. В гостинице я встретил персидского топографа (Мирзу-Махмуд-хана), который в прошлом году снимал нашу государственную границу по Ленкоранскому уезду, Мугани и р. Араксу. Мы прибыли в Джульфу куч. вечера, передохнули; я расстался со своими черводарами, а затем в тот же вечер переехал на русский берег, отпустив сопровождавших меня персидских нукеров, кроме гуляма нашего консульства. На ночлег меня гостеприимно приютили в русской таможне (Поповы), где я мог, наконец, вздохнуть легко: слава Богу, удалось благополучно закончить командировку. Всего прошли в этот день 5h43m = около 40 верст.

Подвожу теперь итог пройденным с исследованиями путями в Северном Азербайджане за время этой командировки

I. Переправа у там[оженной] заст[авы] Джульфа – г. Маранд – г. Тавриз (дом Р[оссийского] И[мператорского] ген. консульства) = 5h 05m + 6h 42m + 6h 47m = 35 вер. + 45 вер. + 45 вер. = 125 вер.

II., Г[ород] Тавриз – г. Сераб – г. Ардабиль – сел. Намин = 5h + 7h 35m + 7h 27m + 6h 43m + 2h 48m = 35 вер. + 52 вер. + 50 вер. + 50 вер. + 40 вер. + 18 вер. = 245 вер.

III. Сел. Намин – Кельвасский пост – сел. Разей – Даманский пост – сел. Лянгян – сел. Берзент – сел. Арзана – сел. Зейва – кочевье Ленкован – переправа через р. Аракс у Асландузского поста = 3h 18 + 4h + 5h 15 + 2h 10m + 1h 35m + 2h 35m + 3h 05m + 6h 11m = 22 вер. + 28 вер. + 40 вер. + 14 вер. + 12 вер. + 18 вер. + 25 вер. + 50 вер. = 209 вер.

IV. От Асландузского брода по казачьим пограничным постам до Худоферинского моста по русской территории пройдено 3h 35m + 4h 42m = 21 вер. + 43 вер. = 64 версты.

V. От переправы через р. Аракс у Худоферинского моста – сел. Гельвагин – сел. – Келяйбер – город Агарь – сел. Шахсувар – сел. Ходжа – г. Тавриз = 4h 32 + 5h 47 + 8h 28 + 5h 06m + 4h 06m + 3h 52m = 27 + 36 + 56 + 35 + 28 + 28 = 210 верст.

VI. От г. Тавриза – сел. Софиан – чел. Диза-Халил – с. Тасучь – с. Алма-Сарай – гор. Хой – с. Хаккишлы – с. Шамгули – там[оженная] стан[ция] Джульфа = 5h 06m + 4h 37 + 6h + 3h 53m + 6h 13m + 2h 30m + 6h 36m + 5h 43m = 40 + 32 + 42 + 15 + 36 + 17 + 44 + 40 = 226 верст.

Всего в пределах Персии обследовано:

I + II + III + IV + V + VI = 125 + 254 + 209 + 210 + 226 = 1015вер.

По государственной границе вдоль р. Аракса – 64 вер.

От озера Гохча через горный район до Джульфы – 300 вер.

Всего отрекогносцировано 1379 верст.

Времени израсходовано всего на командировку 72 дня (37 на коне).

Из 56 дней пребывания в Персии в движении по дорогам пришлось быть 36 дней, а остальное время – остановки на местах, где того требовали обстоятельства, главным образом, в самом городе Тавризе. Средняя скорость суточного движения до 30 вер. Для выполнения командировки, кроме получаемого жалованья, мне отпускалось по 15 руб. золотом в сутки за все время пребывания в пределах Персии. На эти деньги я должен был организовать всю свою поездку и оплачивать все расходы как свои, так и своих спутников.

При моих скромных потребностях этих денег мне хватило, невзирая на довольно щедрую расплату во время движения. В нашем генеральном консульстве мне отвели помещение и не разрешили никаких платежей за содержание мое и моих спутников. Казаки считались на казенном довольствии (суточные), которые целиком остались в их личную пользу, а сверх сего получили еще наградные деньги и от меня лично.

Фактически моя командировка оканчивалась с выходом на русскую территорию у Джульфы. Предстояло простое возвращение в г. Тифлис без производства исследований, так как часть нашей государственной границы, соприкасающейся с полунезависимым Макинским ханством, была поручена моему старшему товарищу Генерального] штаба капитану Карцеву[107], которому ставилась небольшая, но больше дипломатического характера задача проехать к макинскому хану и выяснить вопросы о нарушении нашей границы кочевыми курдами ханства, переходящими на нашу сторону. Это – официальная задача, а негласная – ознакомиться на месте, что затевает этот хитрый и коварный хан Маку, волнуя курдов Персии, Турции и живущих на нашей стороне. Мне оставалось только дополнительно собрать какие возможно было по этому вопросу сведения, не мешая работе моего товарища, что я уже и сделал.

Утром 13/XII я побывал у всех своих джульфинских друзей (а особенно у Озерецких), одарил спутника-гуляма и отпустил его в г. Тавриз с благодарственным от меня письмом ген. консулу г. Петрову за все внимание и содействие, какое я от него получил и за сердечное радушие, с каким был принят в его семье. В тот же день с остальными своими спутниками я прибыл до вечера в г. Нахичевань и нашел самый дружеский и сердечный отдых в семье Останевич, еще не уехавших из этого города. Рассказам и расспросам не было конца. Хорошо знающие быт и характер туземцев, мои хозяева одобрили мое поведение и отношения к населению в пути, объясняя этим и успех моей задачи.

В Нахичевани я провел и все 14/XI, дав отдых людям и лошадям, а рассчитавшись с казаками и наградив их, предоставил им право следовать в г. Эривань в свой полк с предоставленной мне лошадью. Для переводчика Халилова я лошадь нанимал. Поэтому предпочел теперь взять его с собою.

Утром 15/ХII 89 г., сердечно простившись с незабвенной четой стариков Останевич, мы с Халиловым помчались большим и торным почтовым трактом на г. Эривань, причем в этот же день ночевали на почтовой станции Давали, пробежав на перекладной больше 103 верст. Почтовый смотритель любезно устроил меня на ночлег, а Халилов умудрился соорудить на ужин отличный шашлык и плов. Заснули мы как убитые, даже не обращая внимания на паразитов.

Утром рано 16/ХII мы уже мчались дальше в г. Эривань, куда и прибыли к 10 ч. утра, пробежав всего около 40 вер. на перекладной. На станции я привел себя в порядок и явился официально военному губернатору (г[енералу] Фрезе), принявшему меня очень дружески, интересуясь всем, что я видел и узнал. Он искренне удивился удачливости, с какой выполнена была моя командировка в трудных условиях и по времени года, и по другим причинам. Он удержал меня на завтрак, и простились мы с ним очень сердечно, причем он выразил мне, как старый офицер Генерального] штаба, свое искреннее удовольствие[от] настойчивости и добросовестности в проведении от начала до конца такой трудной командировки. От г[енерала] Ф[рез]е я зашел еще в штаб казачьего полка и поблагодарил за наряд отличных казаков и лошадей и сделал все необходимые о них сведения. О добросовестной работе переводчика Халилова я свидетельствовал лично в[оенному] губернатору. Теперь же, наградив своего верного спутника сверх условленной платы (з рубля в сутки и на моем полном иждивении), я дружески с ним простился и, наняв рессорную повозку, на почтовых помчался домой; пробежав с утра 18/ХII 103¼ вер., я был уже к вечеру в Делижане у своих друзей-сапер, где и заночевал. Здесь в офицерском собрании я сделал коротенький очерк моего путешествия, принятый очень живо и с большим интересом. Как я заснул и кто меня уложил – не помню, потому что по старому кавказскому обычаю за мое здоровье много пили, и я должен был выпить огромный буйволовый рог, обделанный в серебро, в который входило больше бутылки старого кахетинского вина: оно меня, непьющего человека, сразу доконало, и я уже перестал после того сознавать все.

Утром 19/ХII после энергичного обмывания холодной водой я пришел в полный порядок, а после раннего и радушного завтрака был отпущен с миром домой гостеприимными саперами.

От Делижана через ст. Каравансарайскую до ст. Акстафа -62½ версты – мы пробежали быстро, и я успел еще, рассчитавшись за экипаж, захватить поезд, на котором ночью прибыл в город Тифлис, на свою квартиру, сильно обеспокоив свою спящую хозяйку таким поздним по времени суток возвращением. У себя на столе я нашел кучу писем от родных и друзей и не спал до утра, читая письма и просматривая газеты.

Утром 20/XII я встал поздно, привел себя в порядок и в парадной форме отправился в 12 ч. дня в штаб в. округа, где представился прежде всего г[енерал]-л[ейтенанту] Зеленому, сдав ему письменные мои документы и письмо ген. консула действительного] с[татского] советника Петрова. Добрейший Александр Семенович сейчас же забросал меня вопросами, живо всем интересуясь, так что связного и отчетливого доклада у нас в этот раз не вышло. Я поторопился представиться в штабе г[енерал]-м[айору] Мылову, как помощнику начальника штаба, и отрапортовать о возвращении из командировки. И здесь самый дружеский прием. «Да, и молодчина же вы, Л.К., как быстро и успешно справились с такой командировкой. Ну, да такая работа вам, как доброму коню овсяный корм», – сказал мне С.Н. Мылов, крепко пожимая руку на прощание. Исполнив все формальности явки, я получил общее указание незамедлительно приступить к составлению отчета, а по представлении его, сделать и доклад в особо назначенный для сего день. Товарищи приветливо встретили, мельком расспрашивая о путевых впечатлениях.

Жизнь потекла опять обычным порядком, и я скоро вошел в свою служебную колею, усердно работая и дома, и в штабе по составлению своего отчета.

В своем письме в штаб военного округа ген. консул Петров отметил большой такт, с каким я выполнил мою командировку в Персии, где теперь под влиянием наших политических недругов Европы очень косо смотрят на всякого приезжающего туда русского офицера. Это обстоятельство, между прочим, было причиной, почему я вынужден был отказаться от производства маршрутной съемки и пользоваться какими-либо инструментами во время пути. Так как ген. консул передал мне временно свое представительство для разбора всяких пограничных недоразумений, и персидские власти должны были меня всюду официально встречать, оказывая содействие, то производство всякого рода наблюдений и работ с инструментами считалось несовместимым с лицом ген. консула, ибо сейчас бы было понято персиянами, или внушено им нашими недругами, что мое представительство лица ген. консула только маска, а цель моей поездки другая и вредная Персидскому государству.

В силу этих соображений, по прибытии в Тавриз, я в дальнейших поездках вынужден был отказаться не только от съемки, но от барометрических и термических наблюдений. Да и то в одном селении, ведя записи, я вызвал очень громкое осуждение моего писания, которое говоривший хан объяснил всем присутствующим как верный признак того, что русские собираются войной на Персию.

Огромных усилий стоило мне убедить подозрительного хана и его служителей в том, что моя запись имеет цель чисто коммерческую и торговую, а знакомство с путями, по которым мы обмениваемся с ними товарами, дело насущное и безусловно необходимое. Случайно нашелся среди присутствующих один купец, побывавший в г. Тифлисе. Я спросил его, видел ли он наши дороги, по которым быстро провозят в огромных фургонах с четверной упряжкой товары и видел ли он на дорогах наши мосты? тот отвечал, что видел, и что очень все хорошо у нас для торговли наложено.

– А где же ваши дороги для провоза наших к вам товаром? Где ваши каменные надежные мосты, чтобы без риска жизни переправляться через ваши реки? Их нет. Как же вы хотите, чтобы мы уширяли и увеличивали нашу торговлю с вами, не зная, по каким дорогам и когда лучше посылать наши товары и получать ваши. Вот это я и затеваю.

И поднявший вопрос о подозрительном записывании и все присутствующие вполне согласились с моими доводами, хваля заботы наших властей о торговых путях и осуждая бездействие и улучшении дорог и мостов своего персидского правительства. Употребление же инструментов объяснить было бы тогда невозможно, так как среди персиян было немало лиц, знакомых со съемкой, особенно, среди военного элемента. Словом, отсутствие инструментов увеличило мою суточную работу ведением очень подробной записи пути. Так я выполнил мои исследования в Азиатской Турции, в Эрзерумском виляйете, так же работал и теперь.

В силу такого рода соображений, по прибытии в г. Тавриз, я отказался в дальнейших поездках, особенно в Муганскую степь, взять с собою казачий конвой, а предпочел пользоваться услугами наемных туземцев, предоставляя заботу о моей личной безопасности местным персидским властям или гостеприимству населения. У наших казаков с пограничным населением ведется ежедневная война и много кровников считают персидские контрабандисты (а также беглые каторжники) за казаками. На себя лично я мог рассчитывать, но за какую-либо бестактность казака за длительное время поездки я отвечать не мог. И действительность вполне оправдала все мои соображения, горячо одобренные ген. консулом, особенно в кочевьях шахсевен.

Слава Богу за все! Поездка моя вторая закончилась благополучно, а это все, что надо было для поставленной мне задачи.

Сделав больше, чем предполагали мои начальники, которые уже по моему краткому отчету очень высоко оценили мою скромную работу, я также приветливо и радушно был встречен и обществом, где уже приобрел много знакомых и друзей, получая ежедневно приглашения на обеды, ужины и т. п. Среди многих таких проявлений дружбы и симпатии я закружился и, кажется, сильно о себе возомнил, что не понравилось некоторым из моих товарищей по службе. С родными я восстановил переписку, которая принесла немало печальных новостей: постоянно хворала Мама и сестра Катя, а старший брат Николай был так серьезно болен, что его в сопровождении врачей отправляли в Египет, в Каир.

Об отпуске мне нельзя было и думать, так как на мне лежала обязанность не только составить подробный отчет о последней командировке, но руководить напечатанием и нести последнюю ответственную корректуру при напечатании обоих отчетов в типографии штаба округа. Кроме того, с юга приближалась к государственной границе Кавказа холера, и все инстанции были в горячих хлопотах, принимая и вырабатывая всякого рода мероприятия для ограждения Кавказа от этой страшной гостьи. Ко всему, предстояла смена нашего высшего начальства: уходил на покой князь Дондуков-Корсаков, и все гадали, кто будет его заместителем.

Князь Д[ондуков]-К[орсаков] недолго пробыл на Кавказе. Он с полным достоинством и твердо поддерживал русскую власть и русское население, не поощряя даже знатных туземцев, если они нарушали основные законы империи; решительно боролся и со взяточничеством. Но в обращении со всеми он был ровен и доступен. Среди туземного населения о нем сложилось своеобразное мнение: «Принять – примет. Слушать – выслушает и прикажет: “Князь Дондуков разрешает, а Корсаков – отказать”. Куда пойдешь и кому скажешь? Бог высоко. Царь далеко. А Михалко (б[ывший] наместник вел[икий] кн[язь] Михаил Николаевич) спит», -т. е. власти не имеет. Трудно и не по силам было старику князю Д[ондукову]-К[орсакову] управление таким краем, где до него был полномочный наместник императора, строивший все благополучие своего управления на поддержке туземной родовой аристократии и дворянства, избаловав их ласкательством и государственными пенсиями, нередко за фиктивные заслуги Российской империи.

В свои ближайшие сотрудники по администрации Кавказа князь Д[ондуков]-К[орсаков] избрал дельных и честных людей: управляющего всеми делами г[енерал]-м[айора] Шатилова и действительного] с[татского] советника Мицкевича. Эти трудолюбивые и добросовестные, знающие хорошо Кавказ и туземное население деятели влагали все свои познания и тяжкий труд в дело управления таким разнообразным и капризным населением каря. Они много добра сделали и за короткое управление князя Д[ондукова]-Корсакова]. Выяснилось, к радости туземной аристократии, что в Петербурге в высших сферах решено назначить заместителем князя Д[ондукова]-Корсакова] его помощника, графа Шереметьева[108], который до этого ни в какие дела почти не входил, но широкое гостеприимство оказывал всем, как знатный и богатый вельможа, супруга которого всегда приветливо принимала туземную аристократию и была поэтому среди нее очень популярна. Граф Шереметьев, спокойный, мягкий и доброжелательный ко всем человек, пришелся по духу Кавказу и был приветствован как заместитель князя Д[ондукова]-Корсакова] с удовольствием. Он прежде всего просил остаться на местах всех старших сотрудников, избранных князем Д[ондуковым]-Корсаковым], предоставив им продолжать их полезную работу по-прежнему. Но все же дух высшего управления был не тот, а, скорее, подражание благоволительному к туземной аристократии властительству б[ывшего] наместника Кавказа в ущерб чисто русским интересам империи.

Сергей Алексеевич Шереметьев

Но по отношению к себе лично я с добрым чувством вспоминаю доброжелательное и поощрительное отношение высшей власти Кавказа: за мою сравнительно короткую службу и за две удачно выполненные командировки за границу я был представлен к ордену Св. Владимира 4й степени (помимо Св. Станислава 2й степени и Св. Анны 2й ст.). Моя записка о шахсевенах была принята с должным вниманием, и этот важный вопрос разрешен окончательно, соответственно с теми соображениями, какие мною были высказаны после знакомства с шахсевенами в их кочевьях. Шах Персии в свою очередь, по представлению валиахда, за благополучное разрешение этого старого спорного дела прислал мне орден Льва и Солнца 2й степени со звездою. Словом, внимания свыше было более, чем следовало, как казалось некоторым из моих старших товарищей по службе, которые не особенно симпатизировали моим служебным успехам. Это, признаюсь, кружило мне голову, и я не совсем тактично поступал по отношению к тем, кто скептически относился к моей страсти путешествовать, считая меня просто отчаянным эгоистом и карьеристом. Мне оставалось только упорным трудом над составлением и напечатанием моих отчетов доказать, что в моем карьеризме нет никакой другой подкладки, кроме Божьей воли, моих личных тяжких трудов и готовности рискнуть жизнью или здоровьем там, где не все на это решатся.

Кроме того, я был холост, совершенно независим и без всяких путаных связей в личной жизни, не увлекался игрой в карты, кутежами и женщинами. Конечно, я не жил монахом, но никому не давал оснований мною верховодить и жить по чужому требованию или подсказу. В течение зимы вышел из печати мой первый труда по рекогносцировке в Азиатской Турции, в Эрзерумском виляйете обходных путей левого фланга Деве-Бойнинской позиции, и сейчас же я приступил к печатанию моего второго труда – рекогносцировки в Персию и исследования Северного Азербайджана. Из поездки в эту страну я привез несколько превосходных курдистанских ковров и шелковые материи, послав их в подарок моей матери, сестре Кате и кое-кому из друзей детства и старых друзей нашей семьи.

Однако, напряженная деятельность и энергия, начиная с выпускных экзаменов в академии в течение 2-х лет без перерыва и отдыха стала сказываться. Невзирая на все развлечения и удовольствия, какие выпадали на мою долю по возвращении из Персии, а также на упорный и непрерывный труд, я затосковал, чувствуя себя все-таки одиноким. Мне казалось, что уходит из моего сердца нечто, смягчающее жизнь на всех ее ступенях и во всех людских положениях, и заменяется какой-то сухой губкой вместо сердца, весьма чуткой лишь к уколам самолюбия, что я нередко даже не в силах был скрыть.

Мне страстно захотелось повидать мать и своих близких родных. К работе я стал относиться вяло, и темп ее замедлился. Обычные тифлисские вечера и в клубах, и в богатых гостеприимных семьях потеряли для меня почти всякую привлекательность, и я стал редким гостем на них, почти всегда зрителем, не принимая участия в веселых развлечениях. Стал больше читать. Купленное случайно сочинение Монтегацци[109] с горячей статьей о Колумбе заставило меня плакать. Изречение, вычитанное мною у Сенеки: «Magna res est unum hominem agere[110]»? – «великое дело подстрекнуть человека», – произвело на меня глубокое и неизгладимое впечатление. Я сразу вдруг почувствовал, что именно это мне и не достает. Как бы я был счастлив и сразу бы изменился, если бы встретил человека, который поступил бы со мною по мудрому изречению Сенеки! Немного успокоили меня и мысль Генриха Гейне: «Пусть каждый, не спеша, но и не отдыхая, движется вокруг своей оси». Но как важно каждому твердо знать, что ось его правильно поставлена и вертится не зря!..

Я решил все-таки временно освежиться. Предлог этому явился неожиданно. Бывший мой боевой начальник в экспедиции в Ахал-Теке и знаменитый сподвижник г[енерал]-а[дъютанта] М.Д. Скобелева по войне в Турции в 1877-78 гг., а затем и в Закаспийском крае, подвигаясь быстро в служебной иерархии, был произведен в генерал-лейтенанты и назначен начальником Закаспийской области и командующим в ней войсками. От него из Петербурга я получил любезное письмо с приглашением занять у него в штабе области место старшего адъютанта штаба войск. Письмо это меня обрадовало, но скоро я задумался. Предложенное мне место было даже немного ниже того, какое я занимал, но главное, я должен был уйти с Кавказа, где впервые меня, скромного офицера, оценили и наградили превыше всех моих заслуг, предупредив, что высшее кавказское начальство имеет в виду вскоре дать мне очень важную и длительную заграничную командировку (намечалось назначение меня консулом в Азиатскую Турцию) с большим окладом содержания и полным обеспечением во всех других отношениях (т. е. сохранением своего места и старшинства в списках Генерального] штаба и дальнейшего производства).

Самое же главное – чувство благодарности к людям, оказавшим мне на первых шагах моей служебной деятельности полное доверие и к моим знаниям, и к моим силам. Это жуткое чувство совестливости заставило меня сильно призадуматься. Я решил просить свое начальство дать мне 2х месячный отдых, приостановив временно печатание (но не набор) моей книги. Добрейший Алесандр Семенович и благороднейший Сергей Николаевич с полным доброжелательством дали мне этот отпуск; в конце мая помчался я прямо в Петербург, решив выяснить безотлагательно предложение г[енерал]-л[ейтенанта] Куропаткина личным свиданием. Памятуя о своем обещании, я, по прибытии в Петербург, навестил в Смольном дочерей нашего ген. консула в Тавризе Петрова и снабдил их гостинцами. К отцу они в этом году не поехали, ввиду холеры в Персии. Девочки были искренне рады меня видеть, а я все сделал, чтобы доставить им в их положении удовольствие в благодарность за прекрасный и сердечный прием в доме их родителей в Тавризе.

Алексей Николаевич Куропаткин

Мое свидание с г[енерал]-л[ейтенантом] Куропаткиным меня не вполне удовлетворило. Он и его жена Александра Михайловна[111] приняли меня приветливо и любезно, оставили позавтракать, а затем в кабинете мы разговаривали с Алексей Николаевичем Куропаткиным о его предложении. По важному тону, которого теперь придерживался А.Н., я понял, что он считает сделанное мне предложение большой честью с его стороны. Я выслушал его скромно, а затем с твердостью изложил, как я начал службу на Кавказе, что мне там поручили и что я уже сделал, наконец, как я превыше всех заслуг там награжден. Не скрыл я того смущения, какое я испытываю при мысли объявить своему начальству о том, что от него должен уйти. Куропаткин этим в свою очередь был несколько озадачен и сказал, что он был так твердо уверен в том, что я не откажусь от его предложения, что уже сделал общее представление в Главный штаб о замещении всех вакантных должностей во вверенных ему войсках Закаспийского края и с моей фамилией. Вышло как-то неловко: похоже было на то, что я недоволен предложенной мне должностью, ожидая чего-то более высокого. Куропаткин, прощаясь, сказал: «Если Вам там давали командировки, то в Закаспии, пограничном и с Персией, Афганистаном и Ср[едней] Азией, я предоставлю Вам полную возможность поработать в неисследованных и крайне важных для нас частях соседних государств». На этом мы расстались. Он был теперь очень занят, очень важен, всюду встречал много внимания, как блестящая восходящая звезда. Посетив в Петербурге кое-кого из старых друзей, задержавшихся в городе или близко на даче, я, между прочим, случайно встретил старого полковника Генерального] штаба, немца г. Ш., в доме и семье которого я был дружески принят еще молодым офицером, когда только первый раз приехал в академию. Он и с интересом стал расспрашивать о моей службе, искренне порадовался моим успехам. Тогда я ему откровенно и рассказал, что привело меня в П[етербур]г, и мое смущение по поводу приглашения на службу в штаб г[енерал]-л[ейтенанта] К[уропатки]на.

Старый служака на это кратко сказал: «Нечего Вам и раздумывать. На Кавказе везло в начале, а затем затрут Вас товарищи, которым станете лишь мешать своим выдвижением, особенно, при смене старшего, расположенного к Вам начальства. Вот ушел с Кавказа князь Д[ондуков]-К[орсаков] Скоро уйдет и начальник штаба г[енерал]-л[ейтенант] Троцкий, которого здесь уже наметили в генерал-губернаторы в Вильно. Новые начальники могут и не оценить Ваших трудов по прежнему масштабу, да и соперники Ваши об этом постараются. А.Н. Куропаткин считается теперь у нас восходящей звездой Iй величины, и предложи он мне у себя соответствующее место, я с готовностью пошел бы к нему на службу. Правда, неловко Вам как-то уйти с Кавказа сейчас, когда Вас так наградили. Но связь Закаспия с Кавказом старая, а вы как бы продолжите службу, переходя в область, ранее бывшую в полном подчинении наместнику Кавказа. Мой дружеский совет – не отказывайтесь и не смущайтесь. За и соперникам Вашим не в чем будет Вас упрекать, так как Вы уходите из округа в область и на низшую должность».

Я сердечно поблагодарил старого полковника за совет. Обдумав этот вопрос у себя в гостинице, я на следующее утро побывал еще раз у К[уропатки]на, поблагодарил за внимание и выразил согласие на принятие места, на которое он меня наметил. А[лексей] Николаевич] сообщил мне, что жена его пока останется на месте, а он скоро выезжает на Кавказ, а оттуда к месту своего назначения – в г. Асхабад. Мы дружески расстались.

Теперь я поторопился в Киев навестить своих родных. Устроились они недурно. Мама моя терпеть не может каменных, а, особенно, многоэтажных домов – разыскали для нее (на Б. Подвальной ул., д. № 9) удобный деревянный дом с крыльцом в три ступеньки, чистым двором и небольшим садиком. В доме чистота и большой уют с нашей старинной (в полном порядке) мебелью, очень удобной, к которой наша мать привыкла. Верный друг «Попка» в своей клетке оказался в гостиной. Брат Коля вернулся из Египта, проведя там зиму, и значительно оправился.

Все мне были рады. Много рассказов и обмена впечатлениями. Мама продала свой участок земли в Херсонской губернии, и с Колей они приобрели небольшой хуторное хозяйство в Каневском уезде (Полтавской губ.), где Катя с увлечением хозяйничает, наезжая в г. Киев проведывать Маму и брата Колю. Все другие братья уже самостоятельно служили по разным местам, широко раскинувшим нас друг от друга. Переписывались редко, но все же общение между всеми нами не прерывалось. Пробыл я у матери и старшего брата Николая две недели, отдохнув душой, и помчался через Одессу на Кавказ.

В Одессе я задержался на сутки и посетил своих старых друзей, которые рады были меня видеть. Выехал из Одессы 2/VIII 90 г. на пароходе «Цесаревич» и задержался два дня в Ялте, где покупался в море. Жара в Ялте стояла ужасающая, и съезд[112] был небольшой.

В г. Тифлис через Батум я прибыл 9/VHI ночью. На следующий день, узнав, что Куропаткин через Владикавказ в одно время со мною прибыл тоже в г. Тифлис, я к нему явился. Он, по-видимому, уже поговорил с начальником штаба г[енерал]-л[ейтенантом] Троцким и др. чинами штаба о вопросах, касающихся вверенной ему области, предложил мне прежде всего закончить возложенные на меня кавказским начальством работы, а затем уже только ехать в Асхабад.

Вследствие этого, я вынужден был самое жаркое и скверное время провести в городе у себя в комнате на старой своей квартире, изнывая от жары. Работа днем поэтому вяло продвигалась вперед. Мое штабное начальство предложило мне переселиться на дачное место штаба (в Коджоры), где (на большой высоте) не жарко и дышится легче, но я отказался, сердечно поблагодарив: там помещение неудобное и неуютное, а главное, слишком много развлекаются; мне же забирать все мои материалы и отдаляться от штабной типографии было и трудно, и вредно для скорого окончания дела. Кавказское начальство доброжелательно примирилось с моим уходом, учитывая общность не только не только военных, но и административных интересов Закаспия и Кавказа, особенно в военное время. Даже научно-военные исследования в Закаспии издавались часто на средства и в типографии кавказского штаба в Тифлисе. Я же никому поперек дороги не становился и ничем никому своим уходом не мешал. В обществе мои друзья сожалели о моем уходе.

Сильная жара в самом Тифлисе поразогнала публику, так что даже в летнем помещении клуба бывало очень мало народа не только в будни, но и в праздники. Однако, однажды я встретил в «Кружке» на веранде большое общество, собравшееся ужинать. Это был старый заслуженный полковник Линевич[113], командовавший на Кавказе Ширванским полком и теперь назначенный в Закаспийский край командовать 2й стрелковой бригадой в г. Мер-ве. Туда он и направлялся со своей семьей (сын, четыре дочери, из которых старшая замужем за инженером), и друзья устроили ему в «Кружке» ужин. Я счел долгом представиться Н.П. Линевичу как будущий сослуживец. Старик сердечно пожал мне руку и представил своей семье и друзьям.

В этот вечер я провел исключительно и приятно время. Все дочери (младшей было 17 лет, а самой старшей и замужней 25) выглядели цветущими, здоровыми и привлекательными, а главное, жизнерадостными. Старик был давно вдовцом, дочери воспитывались в институтах и теперь, наконец, соединилась вся семья, так как муж старшей их них служил на Закаспийской железной дороге. Много я видел уже в своей жизни красивых девушек, но такой красавицы, какою была вторая дочь (Лидия Николаевна), я еще не встречал. В ней сочетались в высшем порядке все лучшие стороны польской крови отца и поэтическая прелесть красавицы матери-грузинки. Манера держать себя просто и с полным достоинством, дружеская приветливость и чудное выражение больших глаз меня совершенно очаровали. Она это сейчас же заметила и очень благосклонно приняла мое восхищение. Целую ночь я не мог спать: она, как живая, стояла передо мной. Семья эта в Тифлисе задержалась на 3 дня, чтобы отсюда по железной дороге на Баку, а затем на пароходе следовать в Закаспий. Только в последний день перед их отъездом я зашел в гостиницу, чтобы их проводить на вокзал, мечтая о том, что я опять поговорю с ней. Здесь я застал у них зятя (мужа старшей сестры) и красавца-инженера, которого старик Н.П. представил мне как жениха его второй дочери Лидии… Страшно сознаться, но я готов был упасть в обморок от такой неожиданности… А я-то в своих мечтах за это время улетел далеко, далеко. И все мои мечты сразу разлетелись, как дым. Слезы, вероятно, засверкали в моих глазах, потому что Л.Н. смущенно отвернулась. Пересилив себя и стараясь быть любезным в своем поздравлении, я скоро откланялся, а на вокзал приехал только к отходу поезда, когда все уже были в вагонах, прощаясь из окон с провожающими их друзьями. Мне был послан грустный, но благодарный взгляд из чудных очей, который я долго не мог забыть. Этот маленький эпизод окончательно оттолкнул меня от развлечений в «Кружке», и я с головой ушел в свою работу, стараясь как можно скорее ее закончить.

Николай Петрович Линевич

Как-то, сидя вечером у окна своей квартиры в сумерках, я услышал пение: очень приятного тембра баритон с чувством и понятием в музыке (а на юге много певцов!) пел романс Пасхалова «Нет, за тебя молиться я не мог»[114]. Это пение потрясло меня, ударив по самой чувствительной струне моего организма, вообще, с сильно взвинченными нервами. Не успокоился я в последующие дни до тех пор, пока не разыскал этот романс и не выучился его петь. Он мне доставлял большое утешение. Зашел как-то меня проведать во время моей работы мой товарищ по штабу (подполковник Коссаговский[115]) и рассказал, между прочим, следующую историю. Один его хороший знакомый, казачий офицер (кабардинский князь), очень вспыльчивый и горячий по натуре, был на словах оскорблен грубым выговором наказным атаманом своего войска, а в ответ на это побил своего начальника при всех, за что теперь осужден в Сибирь с лишением всех прав состояния. Заключенный в пересыльную тюрьму наравне с другими каторжниками, он письмом просил свою любовницу, молодую казачку, быть у моего товарища (подпол[ковни]ка К[оссаговск] ого) и просить его содействия для устройства свидания между ним, осужденным, и его любовницей, которую не хотели допускать к нему. Казачка едва сдерживала слезы от горя, передавая Кос[саговско]му просьбу и письмо заключенного.

– А вы, может быть, с ним поедете в Сибирь? – спросил ее К[оссаговск]ий.

– А то как же! – совершенно просто ответила казачка. – Да разве можно теперь его оставить?! Ведь он без меня там пропадет!

Товарищ, конечно, все сделал, чтобы состоялось это свидание, и, под сильным впечатлением факта такой сильной и дивной любви, шел поделиться со мною. Меня это глубоко растрогало, и я немедленно записал этот рассказ в своем дневнике. Вот она, настоящая, неподдельная, искренняя женская любовь, которой держится род людской!!!

Владимир Андреевич Косоговский

Продолжаю упорно работать, но жара, духота и какое-то привходящее унылое настроение не дают желательного мне успеха. Перестав посещать клубные развлечения, я все-таки 8/VII 90 г. вспомнил, что это день моего Ангела. Обдумав свое положение, ясно сознаю, что успех работы кроется не в количестве затраченного на нее времени, а в умении располагать этим последним. Узнав, что в «Кружке» устраивается специальный детский вечер, я бросил работу и пошел в «Кружок». Здесь я сразу почувствовал, что получил то, чего мне недоставало. Исчезли всякие унылые мысли, и я среди детей нашел полную отраду своего сердцу, наблюдая с наслаждением это неподдельное и ничем не отравленное веселье, которое в наше время встречается только у детей.

Упорно работая, я мало теперь где-либо бывал, но меня все-таки навещали интересные люди, делясь со мною своими впечатлениями. Зашел недавно старый знакомый, есаул Маковкин[116], который провел в Персии 10 лет инструктором персидской казачьей бригады. Сравнивая то, что я видел сам с тем, что слышал от него, думаю, что никогда Персия не способна будет на что-либо самостоятельно враждебное против России, а если и решится, то лишь в роли манекена, который будут искусственно оживлять и двигать англичане или немцы.

Зашел ко мне также и известный мировой писатель Ф.А. Байков[117], только что возвратившийся из своей поездки на Кедабский медный рудник. По его словам, это сплошной участок Германии, перенесенный целиком на Кавказ. Служащие – прусские подданные; язык – немецкий, на котором говорят даже рабочие персы и татары. Словом, по мнению Ф.А., не мы, русские, вводим культуру и прогресс в край, а иностранцы, и нечего поэтому удивляться сепаратистским наклонностям просвещенной части туземного общества, ожидающего веяния цивилизации от Запада, но не от нас.

Марья Гавриловна Савина

В августе, во второй его половине, прибыла на гастроли на короткое время на короткое время знаменитая драматическая актриса Савина[118], а одновременно с нею нашумевшая уже на всю Россию первая и великолепно слаженная из выдающихся и прирожденных артистов и артисток малороссийская труппа Крапивницкого[119]. Удалось видеть Савину только два раза. Но с детства владея малорусским языком, я поистине наслаждался теперь почти каждый вечер в малорусском театре. Репертуар этой труппы был невелик, а потому она дополнила его и пьесами на великорусском наречии. Но игра всех артистов и артисток была выше всякой похвалы. На каждое представление довольно большой тифлисский театр был всегда полон до отказа. Игра артистов и артисток всей труппы была такова, что пьесу слушали и понимали люди, совсем не знающие малорусского языка. Со многими из артистов и артисток я подружился, поддерживал связь письменно и впоследствии много лет. Этой труппе я обязан тем, что она урегулировала время моей работы, которую я строго распределил на уроки. Теперь я поднимался чуть свет, энергично работал весь день, пока не выполнял своего урока, а затем шел в театр и наслаждался игрой моих друзей-малороссов, среди которых даже самые маленькие роли выполняли настоящие таланты, по убеждению пошедшие в труппу, заветная цель которой была пропаганда малорусского языка и театра в Великороссии, да и вообще, во всех пределах империи. Этой цели труппа достигла с успехом, так как интерес к малорусскому театру пробудился, и куда бы труппа не являлась, Кропивницкий со своим артистическим составом, имел головокружительный успех.

На Кавказе все общество и масса горожан полюбили малороссов, да и этим последним «подобался дуже чудный красавец-Кавказ» с его снежными хребтами и глубокими, почти тропического климата долинами – полная противоположность гоголевским степям и долам плоской Малороссии. В сентябре Крапивницкий с труппой уехал, и мы все проводили малороссов с большой сердечностью и горячностью.

Я же лично им обязан тем, что мое настроение унылое исчезло, и я с полным успехом довел до конца свое дело: в конце сентября я представил г[енерал]-л[ейтенанту] Зеленому мою книгу «Северный Азербайджан» в 450 страниц, заключавшую в себе все, я счел нужным и уместным внести в отчет о своей командировке в Персию. Книга была встречена весьма благосклонно высшим начальством Кавказа, а я получил теперь предписание отправиться к новому месту службы в Закаспийский край, о назначении куда уже состоялся высочайший приказ. Этим актом заканчивалась моя почти 2½ летняя служба офицером Генерального штаба на Кавказе, о котором я вспоминаю с чувством искренней и сердечной теплоты, горячей признательности всем, кто оказал мне за это время внимание, справедливую оценку моих скромных трудов и дружеское участие как в жизни, так и в службе. А таких доброжелательно настроенных людей я там встретил много.

Марк Лукич Кропивницкий

Нисколько не претендую и на тех, кто ко мне относился недружелюбно, так как это чувство я вызывал своим самомнением, очень чутким самолюбием и стремлением сделать все лучше других, браться за такие поручения, от которых уклонялись более опытные и благоразумные сослуживцы. Но успех сопровождал все мои предприятия, а это и вскружило мне голову, создав невольно и недоброжелателей и даже врагов, хотя я никому никогда ничего дурного не сделал.

Все-таки нашлось много истинно дружески расположенных ко мне лиц, которые устроили мне в «Кружке» проводы с очень горячими пожеланиями, закончившиеся на вокзале. Мне было предоставлено купе I класса, и я, закончив заблаговременно все мои расчеты и визиты, уехал из Тифлиса, сердечно растроганный проводами друзей, товарищей и знакомых.

В г. Баку мне пришлось задержаться двое суток, поджидая у п. Петровска пароход «Князь Барятинский» (общества «Кавказ и Меркурий»). Знакомств у меня в городе не было, но я охотно осмотрел город, а главное, нефтяные промыслы. Здесь все вращается около нефти и ею живет. Был в театре, какой-то разжиревший татарин-нефтяник вместо букета презентовал понравившейся ему артистке квитанцию на получение цистерны нефти. Тон жизни города мне противный. Жара стояла сильная, хотя был конец сентября. В городе почти нет никакой зелени, плохая питьевая вода. Копоть при ветре со стороны нефтяных разработок покрывает человека и на улице, и даже в доме. Но особенно тяжкое впечатление производило то, что вся добыча нефти не в русских руках, а у шведов, евреев, армян, персиян и татар. Русский элемент, за малыми исключениями, или на низких должностных местах в торговых конторах, или грубая рабочая сила на нефтяных разработках, вечно грязная и живущая в отвратительных санитарных условиях. Магнаты нефтяной промышленности ни во что не ставят русскую административную власть, ведя искательную дружбу с высшими заправилами Кавказа, а потому и е соблюдая никаких забот о заарендованных русских рабочих. Даже пришлые из Персии бедняки лучше живут, более организованы, чище и опрятнее, чем наши русские пришлые на разработки выходцы из различных центральных губерний.

Присматриваясь за истекшее время жизни и странствования по Кавказу, я был поражен одной особенностью русского администратора в этом крае, какую бы должность он ни занимал – это боязнь быть обвиненным в пристрастии к коренному русскому населению. Такой русский чиновник, разбирая в подчиненном ему районе дела между русскими и туземцами, всегда склонен дать преимущество, а вообще, оказать покровительство туземцу перед коренным пришлым русским элементом, ради беспристрастия. Кроме того, с русским простым (а иногда и не простым) человеком такой русский администратор принимает сухой, официальный, а иногда и грубый тон. Администраторы-чиновники из туземцев действуют совершенно обратно: армянин-начальник всегда поддержит своего земляка-единоверца и покроет его в трудное время, но отчаянно берет взятки со всех, особенно неармян; так же поступают и грузины, и татары, занимая в огромном проценте все административные средние и местные должности в крае и с худо скрытым недоброжелательством относясь к пришлому русскому населению.

Поразила меня также в г. Баку полная беззащитность простой русской женщины и, особенно, девушки. Агенты торговых контор на своих пароходах привозят здоровых, красивых девушек, законтрактовывая их в Астрахани и поволжских городах на службу, расписывая все выгоды и прелести будущей службы и выдавая авансы родителям или родственникам законтрактованной. Такая девушка, нанятая прислугой в семейный дом, de facto попадала в гарем принципала торговой конторы, а потом, спускаясь вниз к другим любителям, продавалась в местный публичный дом и даже насильно увозилась в Персию. Я верить не хотел людям, которые с горечью мне об этом рассказывали, но впоследствии не только убедился в непреложности таких вопиющих фактов, но и сам разбирал такие дела, убеждаясь в искусстве мерзавцев обходить основные государственные законы империи, имея толстый денежный карман и зная, кому надо заплатить взятку.

С приходом «Князя Барятинского» я перебрался на пароход, на котором провел почти весь день в оживленной компании пассажиров, направляющихся из разных портов Каспийского моря в г. Асхабад, а некоторые в туркестанский край. Перед вечером наш пароход тронулся в путь при довольно свежей погоде, что было очень приятно после жары, пыли и копоти г. Баку. Итак, какой-то по счету акт моей житейской драмы или комедии окончен. Занавес опущен.

На пароходе я узнал от одного из служащих на Закасп. ж. дороге, что молодой красавец-инженер (И.К. Ивановский), получив место на этой дороге, обвенчался с Л.Н. Линевич. Мне от этого известия стало сразу не по себе; я, кажется, круто прерывал разговор со своим собеседником и быстро поднялся на верхнюю палубу, где оставался до ночи, напевая романс Пасхалова «Нет, за тебя я молиться не мог…»

Слава богу за все прожитое! Что ожидает меня впереди?!

Глава VI

Служба в штабе Закаспийской области (1890–1891 гг.)

Из г. Баку мы прямым рейсом направились в порт Узун-Ада. Восточный берег Каспийского моря очень мелководен, кроме порта Красноводска, у которого в море упирается западный конец хребта Копет-дага, отделяющего наш Закаспийский край (в его восточной части) от Хоросана (северной провинции Персии). Еще в 70-х годах прошлого столетия наши пароходы, кроме п. Красноводска, подходили близко к берегу (и южнее этого порта) к месту Чикишляр, перегружая все привезенное на туземные туркменские лодки, которые и перевозили грузы к длинной, далеко вдающейся в море деревянной пристани. Но берег Каспия быстро мелел и уже во время Ахал-текинского похода наши пароходы не могли приближаться к Чикишляру ближе 5 верст. Это создавало такие трудности при выгрузке, что место порта изменяли: сначала на Михайловский залив, а затем на Узун-Ада. Во время Ахал-текинского похода в этом месте устроили отличную деревянную дамбу, шагов 200-и углублявшуюся в море, и к ней приставали пароходы.

Меня интересовало теперь, в каком виде я найду этот порт теперь, а вообще, я стал оживлять в своей памяти все пережитое за время войны под начальством г[енерал]-ад[ъютанта] М.Д. Скобелева в этом крае. Не скажу, чтобы я ехал теперь сюда с радостным чувством. Определенной цели у меня впереди не было. Обещания Куропаткина предоставить мне возможность широко использовать мою страсть к путешествиям тоже меня не прельщали. Ведь инициатива в этом деле была не моя: мне предстояло быть только усердным исполнителем воли моего молодого, энергичного и очень самолюбивого начальника, про которого говорили, что «он умеет из людей выжимать пот». Когда же в жаркое утро наш пароход «Князь Барятинский» ошвартовался в 2-х верстах от п. Узун-Ада и стал выгружать все привезенное и людей на туземные лодки, то мне живо вспомнилось мое начало Ахал-текинского похода. Перед нашим взором расстилался бесконечной полосой с песчаными дюнами унылый берег, совершенно лишенный растительности. Порт составляли широко раскинувшиеся вдоль берега деревянные астраханского типа домики и большие сараи. Мы на шлюпке подошли с трудом к голове длинной и широкой деревянной дамбы с дековилькой[120]посредине и вагонетками для грузов, которые со шлюпок выбрасывались на дамбу. Море изменило и порту Узун-Ада, уходя от него далеко на запад.

На дамбе было шумно, встречали приезжающих все не занятые работой обыватели порта. На рейде стояли, ожидая разгрузки, пароходы разных торговых контор. Оживления, в общем, было мало. Мы прошли довольно большое расстояние по сыпучему песку среди разных торговых контор и др. построек до деревянного вокзала. Вправо на хорошо укрепленной дюне я обратил внимание на кокетливый домик, перед которым в больших деревянных ящиках, заполненных черноземом, были какие-то растения, жизнь которых поддерживалась искусственной поливкой. На мой вопрос о хозяине дома я получил ответ: это домик начальника дистанции инженера Ивановского. С горячим интересом я всмотрелся в этот домик, окруженный тенистой террасой, и почувствовал горечь, которая влилась на много дней во все мое душевное настроение.

Питьевую воду в Узун-Ада привозят из родников ст. Казан-джик или ст. Кули-Арват в больших цистернах на железнодорожных платформах. Роскошь иметь какую-либо растительность допускают себе только самые старшие железнодорожные служащие. Между тем, утро ясное и солнечное (а мы прибыли сюда утром) превратилось в самый жаркий летний день, почти невыносимый без тени, которую не дает вагон железной дороги. Кругом безнадежные пески. Словом, «настоящая закаспийская песочница», как называл этот край покойный М.Д. Скобелев. Тем не менее, воспоминания о прошлом оживили меня, и я с нетерпением ожидал отхода поезда.

На вокзале собралось все местное общество. В буфете можно было получить напитки, шашлык, кофе со сгущенным молоком и чай, и вообще, всякие консервы. К радости моей, оказались арбузы, привезенные откуда-то туркменами. Мы успели позавтракать до отхода поезда вполне основательно.

Познакомился кое с кем из сослуживцев и послал телеграмму начальнику штаба войск Области о моем прибытии в п. Узун-Ада, что требовалось по закону. Осмотревшись, решил, что люди всюду живут, значит и мне надо примениться к новому месту и в нем работать, достигая возможного успеха в делах и жизни. Не оставлял меня Господь на всех путях моих до сих пор, и я, твердо надеясь на Его помощь и милость, буду честно трудиться и здесь.

С этими мыслями я и покинул п. Узун-Ада, сидя в вагоне, выкрашенном обязательно здесь белой краской и с высокой крышей для вентиляции. Перед нами расстилалась бескрайняя пустыня. Осенью, т. е. конец сентября, октябрь, ноябрь и часть декабря, пустыня лишена всякой растительности. С мая месяца все зеленое начинает выгорать при температуре 5O-56°R, обращаясь в пыль; сохраняется зелень только в глубоких впадинах, где неглубоко вода, питающая корни кустов и тростника. На маленьких станциях люди живут привозной водою из цистерн, сохраняя ее в больших деревянных бочках. На ст. Казанджик и особенно Кули-Арват уже своя родниковая вода.

На этой последней станции (т. е. Кули-Арвате) – главные мастерские всей Среднеазиатской ж. дороги с 4000 рабочих, почти исключительно русских, из всех губерний империи; много и солдат-мастеровых, окончивших срок службы в крае и оставшихся здесь на постоянной работе. Очень многие выписали себе семьи и живут с ними целым поселком. Поезд стоял довольно долго, и я с интересом обошел весь рабочий поселок: жилище русского рабочего, получающего здесь высокую сравнительно с Европейской] Россией плату, представляло простую землянку со стенками из ящиков разной величины и вида, худо перекрытых досками из таких же ящиков и обсыпанное сверху землей. В такой землянке ютилась целая семья с детьми. Я был поражен этим убожеством и грязью. Рабочие, да и их семьи, ходили в какой-то рвани. Но в поселке я насчитал 32 духана (кабака), принадлежащих грузинам и армянам, где продавалась водка и плохое кахетинское вино, а также закуски (шашлык или вареная баранина, чурек (плоский хлеб) и консервы). По словам сведущих лиц, нигде во всей Ср[едней] Азии не пьют так много и так безобразно, как в Кизил-Арвате, пропивая весь свой заработок и оставляя часто семьи жить впроголодь, несмотря на дешевизну хлеба и мяса (3 или 4 коп. фунт баранины).

Мастерские великолепно устроены, и впечатление о них большое. В рабочий день все там оглушительно и оживленно. В Кизил-Арвате[есть] и небольшая, но очень изящная церковь. Здесь штаб Iго Закасп[ийского] железн[одорожного] б[атальо] на, который обслуживает подвижным составом и охраной весь путь на 1000 вер. от п. Узун-Ада до г. Чарджуя на р. Аму-Дарье.

Мы обедали на вокзале, довольно прилично сервированном. Скоро после того помчались дальше. Я с глубоким волнением из окна вагона смотрел теперь на места, по которым 10 лет тому назад мы шли походом, завоевывая каждый шаг. Вот и ст. Вами, которая была нашей передовой базой, и мы упорно ее защищали горстью войск в течение полугода. Вот, наконец, вдали и стены Геок-Тепе, которые мы взяли самоотверженным штурмом 12/11880 года, положив здесь из всего 10 000 экспедиционного корпуса около половины, главным образом, умершими о болезней, тяжкого напряжения, ран и убитыми при многочисленных рекогносцировках, при осаде крепости, вылазках неприятеля и, наконец, при окончательном штурме. Ведь всего осталось меньше 100 офицеров из действующего корпуса, остальные полегли в разных местах края, честно и доблестно трудясь во имя интересов нашей великой Родины!..

Прибыли, наконец, в г. Асхабад, который поразил меня массой городских (из сырцового кирпича), очень опрятных построек с садами, своей строгой планировкой улиц и освещением их фонарями. Наш поезд пришел вечером. Внешний вид – настоящего, но широко раскинувшегося города. На вокзале кто-то из штабных чинов подошел ко мне и после обмена приветствиями порекомендовал ехать прямо в военное собрание, где меня обязательно устроят на ночь, как служащего в штабе. Извозчики – татары и экипажами парной упряжки и очень предприимчивы.

В собрании меня действительно очень любезно приютили в одной из комнат для приезжающих. В читальной комнате я увидел много газет и журналов. В бильярдной шумно шла какая-то партия. В зале кто-то играл на рояле, а кое-где виднелись столы с играющими в карты. Словом, обычная картина хорошей кавказской армейской штаб-квартиры.

Ночь я провел почти без сна: было душно в глинобитных стенах моей комнаты, а открыть на всю ночь окна было нельзя – масса москитов. Забылся только под утро.

Проснулся и встал в 9 ч. утра. Было уже начало октября, но здесь это еще разгар лета, притом самого безнадежного, так как в это время года не падает ни капли дождя. Растительность в Асхабаде только при искусственной поливке: все арыки в городе с обеих сторон обсажены деревьями, еще молодыми, но быстро растущими. Напился в буфете кофе, а затем в полной парадной форме проехал на извозчике в штаб Области.

Здесь я представился прежде всего сослуживцам: старики ушли почти одновременно с прежним начальником края. Теперь все новые, за малыми исключениями. Из офицеров Генерального] штаба я познакомился с капитаном бароном фон Клодт[121], вр[еменно] исполняющим] обязанности] старшего адъютанта и причисленного к Генеральному] штабу, только что окончившим Академию Генерального] штаба полевой конной артиллерии капитаном бароном Майдель[122] и л[ейб]-гв[ардии] Конно-гренадерского полка штаб-ротмистром Орановским[123]; затем ст[аршим] адъютантом по хозяйственной части штабс-капитаном Шишкиным и др. Приняли меня очень приветливо и радушно. Около полудня прибыл в штаб и начальник его, г[енерал]-м[айор] Федоров[124], почтенный седовласый старик, назначенный уже по выбору Куропаткина. Я представился начальнику штаба и вручил ему мой рапорт о прибытии и документы. Он поинтересовался моей службой, поговорил несколько о большом количестве дел и об отсутствии опытных работников в штабе, а затем отпустил меня представиться начальнику Области.

Дом начальника края очень скромен с виду, но довольно удобный внутри. Тяжелая сторона его постройки – совершенно нетерпимая конструкция в жарком климате: железная двускатная крыша, толстые стены из кирпича, долго удерживающие тепло, небольшие сравнительно окна и отсутствие электрической вентиляции. В таком доме летом невыносимо жарко даже при всех открытых окнах и дверях.

Яков Дмитриевич Федоров

Ждать в приемной пришлось долго, так как у начальника края кто-то был с докладом. Разговаривал с адъютантом его сотником Ал. В. Поповым: он окончил Академию по II разряду и, надеясь скоро попасть в Генеральный] штаб, принял предложение Ку[ропатки]на занять у него место личного адъютанта, обещая ему в будущем и дальнейший ход.

Наконец, докладчик вышел, и я мог представиться начальнику Области. Он выслушал мой рапорт, с удовольствием принял орт меня мой новый печатный труд, законченный в Тифлисе, – «Северный Азербайджан» – 45- стр. с картой этой страны. Затем поговорил о предстоящей мне работе, которой очень много, а исполнителей не хватает даже на самые важные и срочные дела. Время приближалось к завтраку, и он меня пригласил в столовую, где мы втроем с А.В. Поповым и подкрепились.

Отпустил он меня любезно, дружески, но тон держал важный и наставительный, как бы давая понять, что не на Кавказе была настоящая работа, а вот здесь и под его руководством. Спросил, где я устроился и посоветовал поскорее найти себе квартиру и уже сразу прочно осесть на месте. Кажется, в этот день я больше нигде не был, но разыскал только своего знакомого горного инженера Льва Ивановича Цимбаленко[125], который поступил вольноопределяющимся в один из местных стрелковых батальонов, исполняя в то же время и службу по орошению в крае. Это устроил ему сам А.Н. Куропаткин, предоставляя возможность отбыть вольноопределяющимся воинскую повинность и не теряя для Области крайне нужного инженера. Мы с Л.И. скоро отыскали целый отдельный дом, только что выстроенный одним из чиновников на даровом участке земли, взяли в аренду по контракту и стали там устраиваться. Трудно было с мебелью, но мы кое-как обзавелись самым необходимым, и я тут с ним и вселился. С этого времени мы жили вместе несколько лет, не меняя квартиры.

Питались мы у себя дома. У меня был постоянный вестовой-стрелок, по рекомендации которого мы наняли русскую женщину Катерину (лет 40), вдову какого-то одиночки-переселенца, умершего здесь в крае от лихорадки. Эта почтенная женщина оказалась честной и заботливой, а в общем, недурной кухаркой. Нам было достаточно этих услуг, и мы очень мало заботились о каких-либо других удобствах и лишнем комфорте, так как по ходу и темпу жизни часто приходилось быть в разъездах. Первые два месяца моей новой службы протекли в чисто штабной работе, которая оказалась очень интенсивной.

Организуя, а часто перестраивая все в крае, Куропаткин лично входил во все мелочи дела, требуя по каждому вопросу обстоятельных и обоснованных справок, причем весьма часто направлял свои записки с требованием справки помимо начальника штаба непосредственно кому-либо из его подчиненных. К этому уже все привыкли, особенно сам г[енерал]-м[айор] Федоров, обремененный и своим прямым делом, и ежедневными длительными докладами или совещаниями на квартире у Куропаткина. Мне поручено было ведать операционно частью штабных дел, и на мою долю выпадал наибольший процент таких справок. Занятия в штабе, невзирая на жаркий климат, начинались в 8 ч. утра, а оканчивались в 2 ч. дня, но часто продолжались и по вечерам, с 5 до 9 ч. Перерыв был на самое душное время. Но вечером, часов в 11, нередко являлся казак-ординарец с черного цвета разносной книгой. Аккуратно ложась спать в 11 ч. ночи, А.Н. К[уропатки]н, пробегал перед сном свой суточный блокнот с разными заметками и претворял это в записи нам, грешным, такого типа: «В[есьма] срочно. Капитану X. Прошу завтра к 8 ч. утра представить мне справку о положении вопроса (или ходе работ)» и затем перечислялось по пунктам, что надо было или что интересовало так срочно нашего начальника.

Приходилось немедленно вставать, идти в штаб, будить писарей, разбираться в старых материалах, иногда до 2 или 3 часов пополуночи. Утром, не выспавшись и утомленный, приносил к 8 ч. утра справку. Оказывается, ровно в 8 ч. начальник края пьет свой утренний чай, просматривая какие-то доклады. Входил, постучав в кабинет:

– А, здравствуйте! Это вы с чем?

– Справка по вашему срочному требованию о том-то.

– Хорошо, благодарю. Положите на стол, – говорил начальник, кивнув головой и продолжая просматривать интересующий его доклад.

Иногда поданная справка валялась не столе по неделям, так как более важные дела затемняли ее. Но не представить такой справки ночью по требованию нельзя было, так как исполнение отмечалось начальником по блокноту, а очередь этой справки приходила с свою очередь. Иногда такая справка вызывала новые задания, требование дополнительных поисков в материалах штаба, усидчивой разработки, а все это являлось нагрузкой к текущей работе. Моя работа, вероятно, нравилась К[уропатки] ну, и он зачастил с такими именными справками ко мне. Сначала я докладывал всякий раз об этом своему непосредственному начальнику (г[енерал]-м[айору] Федорову), но старик как-то, махнув рукой, сказал: «Да вы уже меня больше не беспокойте: у меня и своего дела по горло. Делайте, что от вас требуют, но и нашего штабного дела не упускайте, а то работать некому».

Молчаливый казак-ординарец К[уропатки]на со своей черной разносной книгой находил меня вечером, где бы я ни был: и в собрании, и в театре, и в частном доме, в гостях. Не скрою, что это было очень нудно и подчас тяжело, но все работали не меньше моего на своем месте, а больше всех сам А.Н. Куропаткин, которому в это время исполнилось только 42 года, и он, полный энергии и живого интереса, вкладывал всю душу, ум, опыт и чрезмерную трудоспособность в порученное ему дело организации и управления Закаспием, приобретшим особо важное политико-стратегическое значение в сношениях с Англией, благодаря приграничному положению с Афганистаном и Хоросаном. Англия стала серьезно присматриваться теперь к деятельности молодого, энергичного и с блестящим боевым опытом начальника Закаспийского края, причем некоторые английские газеты назвали г[енерал]-л[ейтенанта] Куропаткина «тучей на горизонте Индии». И это была правда, потому что он впервые поднял и стал разрабатывать вопрос о действиях на случай войны с Англией из Закаспийского края через Афганистан к стороне Индии. К разработке этого вопроса был привлечен и я. Сознавая всю его важность, я терпеливо нес ту нелегкую нагрузку и черную работу в этом деле, какая выпала на мою долю.

Так проходили дня за днями весь октябрь, ноябрь и начало декабря. Жизнь сложилась определенно, но монотонно и безрадостно. Какой-либо строго определенной и захватывающей цели впереди не было видно. Все мелочи организации и бесконечные справки.

Развлечений[было] крайне мало. Из моих новых товарищей к барону Клодту приехала жена с сыночком Володей из Одессы. Это была очень нежная супружеская пара, у которой иногда я и проводил свободное время. Семья Федорова состояла из старика-генерала, его очень подвижной и жизнерадостной пожилой жены, 2-х подросток-дочерей и сына в кадетском корпусе. Были семьи и других сослуживцев в Области. Все собирались в гарнизонный клуб и, конечно, были знакомы между собой. Кроме страшной жары (в течение 8 месяцев в году со второй половины апреля и по ноябрь включительно) закаспийский край уже прославился длительной и тяжелой лихорадкой и затем «пендинской язвой»[126]. Эта болезнь, родная сестра прыщу города Алеппо в Сирии, выражалась появлением на самых нежных частях тела, а в частности, на лице, грудях и руках у женщин и детей особой болезненной опухоли, сначала с горошину, которая краснела, постепенно разрастаясь и иногда раскидываясь и на другие места, и близко[от] первоначального и совсем далеко; были случаи (у одного казака), что таких опухолей на разных частях тела одновременно появлялось более 500. Каждая опухоль в течение 11 месяцев развивалась в гноящуюся и мокрую язву, которая в этот период достигала своего апогея, а затем сама собой заживала, оставляя глубокий шрам, иногда отъедая часть уха или носа. Никакое лечение этой болезни не помогало, лишь ухудшало и затягивало естественное течение болезни. Физиономия, пораженная такой язвой на носу, губах и ушах, страшно безобразилась у человека во время полного развития этой болезни, действуя удручающе и на больного, и на его окружающих. Особенно тяжким являлось положение женщин и девушек, которые только по ночам решались выходить на улицу или закрывали лицо густой вуалью.

Бедный барон Клодт получил язву на оба уха и губу. Он пришел в такое отчаяние, что хотел застрелиться. Жена его поторопилась приехать из Одессы и самым нежным уходом за ним, вытираясь с ним одним и тем же полотенцем, для доказательства, что не брезгает его болезнью, сильно поддержала его дух и дала спокойно протечь 11 месяцам этой болезни. Сама она получила язву только на руках, выше локтя. Меня язва пока не трогала. Дети Ф[едоровы]х получили язву, а старшая дочь на лбу и на щеках; у некоторых дам – на носу. Словом, было, по крайней мере, 10 % обезображенных из всего общества офицеров, посещавших гарнизонное собрание.

Выработался молчаливо прием «не замечать болезнь» и ничем не выдавать больному, что он болен. Больных дам и девушек упрашивали посещать собрание, с ними танцевали и разговаривали как с совершенно здоровыми. Этот глубоко верный прием поднял психическое настроение больных и значительно облегчил их положение. Как и какими путями эта болезнь поражала человека, не было точно выяснено исследователями не только наших специалистов-врачей, но и приезжавших в Закаспий представителей германской науки, которые за свой визит в этот край почти все увезли на своих телах эту язву.

Житейский опыт выяснил только одно: надо каждое утро и вечер промывать осторожно язвы раствором борной кислоты. А затем присыпать сухой рисовой пудрой, которая, ссыхаясь со слизью, образует твердый покров для язвы, отпадающий утром при промывке. Словом, чистота и предохранение язвы от пыли – единственные средства. Вторично язва больного почти не посещала больше, а заживая естественным порядком, хотя и оставляла углубленный шрам, но и он в течение 2-х лет выполнялся, сказываясь только во время сильного холода багровым пятном там, где была язва. Для многих пендинская язва была тяжким пугалом при назначении в Закасп[ийский] край.

Центральным местоположением этой язвы считается Пендинский оазис, на полпути от города Мерва до границы с Афганистаном по р. Кушке, оттуда ее занесли в Мерв, а по железной дороге она расползлась во все стороны. По-видимому, эта болезнь такая же древняя, как и прыщ Алеппо, а возбудители ее живут в почве, так как всюду в Закаспии, где стали устраивать огороды, сады, рыть арыки, пендинская язва поражала и работающих, и живущих на этих тронутых культурной работой почвах. Словом, откуда бы и каким путем эта гнусная гостья ни пришла, она сильно понизила жизненное настроение людей обоего пола. Туземцы реже и в меньшей степени заболевали ею, чем пришлые русские и европейцы вообще.

В войсковых частях иногда заболевание принимало такой характер, что до половины численного состава людей носило на себе язву. Но у солдат она часто поражала ноги и поясницу, те места, которые сильнее всего потеют и где часто встречаются потертости и царапины. Так, напр[имер], приехавшему инспектору стрелковой части (г[енерал]-л[ейтенант] Сипягин) в оазисе представлялся на смотр батальон, в котором на 75 % оказались люди с язвами на ногах, пояснице и руках: они с трудом ходили, одетые в валенки и без амуниции, но стреляли прекрасно, поразив инспектора бодростью своего духа, невзирая на раны, при которых они стойко исполняли повседневную службу и учение. Оба адъютанта инспектора увезли на лице пендинскую язву, хотя принимали всевозможные предосторожности.

В этот 1890 г. пендинская язва с особой активностью поражала население Асхабада, благодаря, вероятно, строительству домов, устройству садов, в вообще, проведению оросительной сети. Мой сожитель Л.И. Цимбаленко не избег общей участи и получил язву на ухе. Не скрою, что несколько позднее получил язву и я на частях тела более покрытых, что вызывало зависть у многих дам и мужчин. Протекла моя болезнь естественным порядком, хотя иногда и мешала, особенно езде верхом. Все это не способствовало жизнерадостному настроению асхабадского общества. Но явившиеся сюда на службу офицеры и чиновники, часто со всей семьей, сожгли свои корабли и уехать раньше 4-х лет службы в крае права не имели. Только при условии возврата казне всех денег, выданных служащему в виде подъемных, прогонов и вспомоществования для устройства на месте картирования данной части войск, можно было бы выехать из края раньше срока. На это почти никто е решался. Видя же кругом себя таких же как они людей, живущих с семьями, недовольные быстро мирились со своей участью и начинали энергично и надолго устраиваться и сами. Этой стойкости содействовали и льготы за службу на дальних окраинах (з года за 4 г. при выслуге пенсии) и те заботы, какие действительно прилагал и энергично осуществлял г[енерал]-л[ейтенант] Куропаткин по отношению к своим подчиненным с их семьями. Каждому на месте его службы отводился в городе (или в штаб-квартире) даровой участок земли и выдавалась долгосрочная ссуда на постройку собственного дома. Старые служаки устраивались превосходно и даже оставались в крае, уходя в отставку с пенсией. Такая же помощь оказывалась и окончившим срок действительной службы солдатам, пожелавшим остаться на жительство и работу в крае.

Меня лично все эти льготы нисколько не привлекали, а смотрел я на место своей службы как на этап в движении куда-то в еще более далекие и культурные, и некультурные части света, стараясь лишь добросовестно и и с интересом делать то, что мне выпало на долю. Надо правду сказать, что у Куропаткина все работали много и добросовестно, а он поражал нас всех своим бесконечным трудолюбием и живым интересом, какой вкладывал во все отрасли управления краем, зажигая всюду своей энергией и своих подчиненных.

Так пробежала жаркая и душная осень. Наступил декабрь. По ночам похолодало. Кое-где хмурилось и небо даже днем. Однажды казак-ординарец явился ко мне с запиской: «Прошу Вас, Л.К., прибыть ко мне по важному служебному делу. Ваш А. Кур[опаткин]». я немедленно поторопился явиться. Это было утром 14/ХII 1890 г. Других никого не было, и меня тот же час приняли. Не скрою, что я переволновался, с трудом сдерживая себя, чтобы сохранять официальное спокойствие.[Куропаткин] поздоровался ласково и посадил. Начал несколько издалека и очертил бегло наше военно-стратегическое положение в Области, недостаточность в ней войск и трения, какие происходят в политике с Англией: «Мы соприкасаемся на огромном пространстве с Афганистаном, где теперь полные хозяева в политическом отношении англичане. Им важно постоянно держать Афганистан во враждебном настроении против нас и войсками эмира этой страны причинять нам неприятности в первую голову, если отношения наши в Великобританией придут к нежелательному разрыву. Что же сделано в нашей Области, чтобы встретить такой удар английского вассала на всем протяжении государственной границы нашей с ним? К сожалению, ничего. У нас до сих пор нигде не создано на важнейших путях в пределы Афганистана никаких опорных укрепленных пунктов, где бы могли задержать временно противника до подхода подкреплений из центральной части Области. Сейчас назрело это время обрекогносцировать нашу афганскую границу и выбрать места для таких опорных пунктов, а в первую голову на важнейшем направлении – из долины р. Кушка к городу Герату. Эту важную стратегическую задачу я возлагаю на вас, и выполнение ее считаю крайне срочным и неотлагательным. От вас многое требуется:

1. Обрекогносцировать местность к югу от Кушкинского пограничного казачьего поста в целью выбора места для одного или двух опорных пунктов с артиллерией и двух-трех пунктов для ружейной обороны (блокгаузов). Общее протяжение линии не должно превышать 2-х верст. Предположенный гарнизон: 1 крепостная рота (250 штыков), 1 рота пехоты (150 штыков), 1 сотня казаков (150 винтовок), команды артиллеристов и сапер (по 50 чел.), а всего[от] 600 до 700 бойцов.

2. Обрекогносцировать с юга подступы к этим укрепленным пунктам, имея в виду, что у противника могут быть орудия, следовательно, укрепления должны быть дефилированы[127], по крайней мере, от ружейного огня, т. е. с 450–500 сажень.

3. Произвести съемку ((в масштабе 1 или 2 версты в дюйме), причем ближайшую к опорным пунктам в масштабе 200 саж. в дюйме) к югу от Кушкинского поста, по крайней мере, на 2 версты или более, чтобы выяснить обстрелы местности.

4. Выбрать тип постройки укрепленного пункта применительно к местности и согласно со всеми другими требованиями, зная свойства нашего солдата.

5. Собрать сведения об имеющихся у нас в Области орудиях и об осадном парке (предполагается придать ему еще мортиры).

6. На обрекогносцированном районе выбрать наивыгоднейшее в тактическом отношении места для опорных пунктов и применить их тщательно к местности, дефилируя от командующих высот.

7. Выяснить орудийный и ружейный обстрелы для каждого опорного пункта на местности, нанеся это параллелями на плане с показанием мертвых пространств.

8. Определить протяжение проволочного заграждения, места фугасов и др. искусственных препятствий.

9. Указать на местности и на плане (250 саж. в дюйме) расположение складов, казарм и др. построек в избранном районе опорных пунктов.

Такой укрепленный пограничный пункт, хорошо снабжаемый водою, продовольствием и боевыми припасами, как показала наша боевая история войн в Азии, может выдержать напор превосходных по численности сил противника не только до подхода подкреплений, но стать передовой операционной базой для активных действий против англо-афганцев.

Вот задача, которую возлагаю теперь на вас, твердо веря, что вы имеете все данные и достаточный опыт для ее исполнения. Приступить к работе надо немедленно, чтобы с годовым отчетом в конце января 1890 года я мог представить весь обоснованный проект создания такого опорного пункта в долине р. Кушка военному министру. Все подробности командировки получите от начальника штаба».

Я выслушал с глубоким интересом директиву-задачу г[енерал]-л[ейтенанта] Куропаткина и ушел от него жизнерадостный: и задача очень серьезная, и доверие к моим скромным силам большое со стороны моего главного начальника. В штабе г[енерал]-м[айор] Федоров дал несколько указаний относительно материальной и денежной стороны командировки, предоставляя способы и самый план выполнения вполне моему собственному усмотрению.

Я быстро собрался и 16/ХII с утренним поездом уже мчался в город Мерв, с полным удобством устроенный в служебном вагоне, сердечно простившись с моим сожителем Л.И. Цимбаленко. Командировка и вся ее суть принадлежали к числу военно-секретных, а потому, кроме прямо заинтересованных в этом старших начальников, никто не знал о порученной мне задаче. Из штаба, однако, по маршруту дано было знать начальнику Мервского уезда полковнику Арандаренко[128] об оказании мне полного содействия, в чем окажется надобность.

В Мерв я прибыл 17/ XII ночью. На вокзале меня встретил высланный специально чиновник, который и доставил меня на квартиру п[олковни]ка Аран[дарен] ко, встретившего меня самым сердечным и гостеприимным образом, накормил и уложил спать. Утром при содействии моего хозяина я пополнил все, чего мне не хватало для предстоящей командировки, так как магазины Мерва нисколько не уступали асхабадским. Здесь я купил все недостающие канцелярские и съемочные принадлежности, консервы, чай, сахар, коньяк и ром (на случай заболевания), а главное, теплые вещи (полушубок, теплую папаху, подспиночную кошму и др. вещи. Уже сильно холодало и к югу, в отрогах Гиндукуша, могло быть и очень холодно. Однако, снега еще не было, и я из Мерва, сердечно простившись с п[олковни] ком Ар[андарен]ко, помчался на перекладной в оазис Пенде, в урочище Тахтабазар, место стоянки стрелкового батальоа и части казачьего полка, сотни которого были выдвинуты далеко на юг постами по государственной границе. Командир и общество стрелкового батальона в Пенде приняло меня с чисто старинным кавказским радушием. Батальон здесь стоит уже несколько лет и устроил обстоятельно свою штаб-квартиру: глинобитные высокие казармы для стрелков и уютные офицерские домики с садами, в которых офицеры жили со своими семьями, как и сам командир батальона (армянин).

Георгий Алексеевич Арандаренко

Все здесь переболели пендинской язвой, а потому о ней не говорят. В офицерском собрании я увидел много газет и разных журналов, а также солидную библиотеку. Офицерство живет дружно и примирилось со своим положением. Многие из офицеров, кроме прямой службы, занимаются разными полезными отраслями знания и хозяйства, а также охотой на зверя (волк, дикий кабан и тигр), так как его здесь много. Есть любители-садоводы, культивирующие превосходно растущие в этом климате (при орошении) редкие и ценные растения и деревья. Есть любители, коллекционирующие насекомых, птиц, разных ползающих гадов и пр.; собирают коллекции камней и горных пород; изучают древние развалины.

Меня поразила интеллигентная струя в жизни этой воинской части на самой южной окраине нашей Ср[едней] Азии, по сравнению с воинскими частями в центре и больших городах Е[вропейской] России. Есть среди молодежи и желающие подготовиться и поступать в академии. Деловая, служебная часть в батальоне поставлена хорошо. Именно этот батальон на смотру генерала Скарятина, выйдя в строй в валенках (на разные ноги), в расстегнутых мундирах и без ранцев и поясов по причине множества язв на теле, показал блестящую стрелковую и тактическую подготовку.

Проведя сутки в Тахтабазаре и снарядившись для дальнейшей командировки на границу, уже верхом, с небольшим казачьим конвоем, я простился сердечно с обществом офицеров и командиром батальона и утром 19/ХII 90 г. направился в долину реки Кушк[а] (приток реки Мургаба, протекающий через г. Мерв). Было прохладно, но сухо и пыльно. На Кушкинский пост мы прибыли до наступления вечера. Стоящая здесь сотня казаков (сотник Миленький) расположилась в урочище Гюмбезли, представляющее из себя пологую лощину в предгорьях, в верхней части которой пробивалось по склону 6 или 7 водных родников с питьевой водой превосходного качества. Склоны предгорий, обращенные к северу, были густо покрыты фисташковым лесом и кустами. В лощине, севернее и ниже родников, была довольно неуклюжая длинная казарма для казаков с небольшим отделением для офицеров с маленькой для них кухней. Лошади стояли открыто на коновязи. Офицеры сотни встретили меня приветливо, но сдержанно и предложили в своей комнате место у окна: всех было в ней четверо[129], две охотничьих собаки и три маленьких горных козочки, захваченных живьем на охоте. Повернуться в этой крошечной комнатушке было трудно, но мне наскоро соорудили топчан из каких-то ящиков, на них я положил кошму и свой походный мешок, и мы отлично провели ночь. Легли мы осенью, а проснулись глубокой зимой. Всю ночь шел, не переставая, снег, и температура сразу упала до -9°R.

Утром рано я немедленно приступил к рекогносцировке всего Кушкинского района. Зима разыгралась в этот год не на шутку. Каждый день с тяжкими усилиями выполнял я свою нелегкую задачу, в которой мне помогали выбранные мною казаки. С утра и до заката солнца бродили мы и конные, и пешие, изучая и нанося на план все, что было надо. Работа подвигалась вперед, но медленно. Зная всю ее важность и срочность, я, наконец, стал отчаиваться в успехе вот, что записал я в дневнике от 6/I 91 г.: «Грустное, тяжелое чувство на душе: точно отупел я.

Жду и сам не понимаю, чего жду: я ли погоды или она меня. Вот уже 16й день, как я живу на посту Ключ (урочище Гюмбезли). Работа не окончена, и чувствую, что мало охоты ее кончать, а с другой стороны, чувство самолюбия не позволяет мне все бросить и уехать. Лучше пережду и докончу, о чем и послал телеграмму с джигитом Аманом в Тахта-базар (а оттуда через г. Мерв в Асха-бад). Утром сегодня в 9½ часов было -16°R, затем температура резко изменилась и к 2 ч. дня было +6°R. Вечером всего только —2°R. Если погода будет такая же завтра, непременно пойду в поле на работу, сегодня еще глубок снег и совершенно нельзя слезать с лошади – грузнешь по поясницу. Объявил сегодня, что принимаю, как старший, внешнее командование, не вмешиваясь в дела сотни. Кажется, это сильно не понравилось С[азоно] ву, который надулся. Вообще, мне кажется, что мое присутствие, как заезжего «глаза» не совсем по нутру, хотя мириться приходится и мне, и другим с этим. Однако, как только окончу работу, хотя бы вечером – немедленно уеду. Вчера вечером к нам постучались два едва живых полузамерзших чабана, которые бросили свое стадо околевать с голоду и холоду: их пригрели в околотке, растерли замерзшие ноги, словом, возвратили в жизни, причем казаки выказали много теплого участия. Офицеры дали валенки, казаки – полушубки; сшили им штаны взамен мокрой рвани, примерзшей к голому телу, благодарности, видимо, не было пределов. Сегодня приезжали за ними товарищи их, которым сообщил Аман, уехавший в тахта-базар. Пытались казаки пригнать стадо, покинутое чабанами в ущелье: невозможно – все овцы полегли и большей частью подохли. Чабаны просились еще остаться, чувствуя себя очень плохо, и не поехали с товарищами. Новостью дня служила охота: по ту сторону р. Кушки по склону ходило два зверя. Сотник Миленький с охотниками погнался за ними: оказалось, что это волки. Не захотели охотники взбираться на гору, так как снег очень глубок. В конце концов затравили двух зайцев, которые совсем не могут бегать по глубокому снегу: одного дикого кота убили, а одного нашли замерзшим. Вечером в долину р. Кушка спустился кабан, в 3/4 вер. от поста. Погнались за ним хорунжий Феськов с охотниками: собаки догнали, остановили кабана, и казаки зарезали его кинжалами. Весьма тяжело заболела лошадь».

Так в упорной работе в поле днем и вечером при плохой лампе на своей кровати (вместо стола) протекали сутки за сутками. С Божией помощью преодолел я и трудности зимы, и разные другие неудобства и закончил свою задачу 11/I 91 г. вечером. Решил выехать 12/I обязательно. Это день штурма Геок-Тепе 10 лет тому назад, и я хотел в этот день обязательно уехать с Кушкинского поста с готовой работой. Условились с подъесаулом С[азоновы]м относительно конвоя, и я решил возвращаться, не теряя даром времени, т. е. не по старой дороге (обратно на г. Мерв), а верхом обрекогносцировать всю нашу афганскую государственную границу, а далее границу с Персией, направляясь из долины р. Кушк[а] на запад, через разв[алины] Акробат[130]к г. Серахсу, а оттуда уже проехать до ст. Теджент и по жел[ез-ной] дороге а Асхабад.

Об этом я заготовил телеграмму и поручил отправить ее немедленно в тахта-Базар и далее в штаб Области, прося содействия в посылке мне навстречу поддержку продовольствием и топливом из г. Серахса, так как приходилось теперь идти по совершено пустынному району, да притом в холодную зиму.

Когда я кончил свою работу и кратко познакомил с сутью дела офицеров сотни, которые видели мои труды все время, удивляясь, зачем я так мучаюсь, настроение у них резко переменилось: они и доктор наперегонки старались быть теперь чем-либо мне полезными, усердно помогая снарядиться для предстоящего трудного пути. Заснули очень поздно, так как из кабанятины и зайцев устроили ужин с вином, песнями и добрыми пожеланиями. Нет худа без добра: страшно суровая зима этого года разогнала афганцев по теплым закоулкам, и за все время разъездов и разведки я не видел и не встречал никаких препятствий с их стороны.

Утром 12/I 91 г. поднялись рано, а с поста выехали только после обеда в 2 ч. 30 м. дня, но сначала я проехал еще раз по выбранной окончательно позиции. В 4 ч. 10 м. дня после проводов меня всей сотней (с криками «ура») выехали окончательно из ущелья. Оборвался вьюк у лошади. Оказалось, что передовые казаки дороги не знали и ожидали нас недалеко. Случайно встретили казака-охотника с собакой, и я послал его за знающим местность проводником. Прислали казака Плотникова, но он тоже скоро сбился. Пошли дальше сами. Перевалив через высокую гору, спустились в длинное ущелье, по которому в 8 ч. 15 м. вечера дошли до соленых колодцев в долине Егричай. Переночевали, натопив воды из снега. Всю ночь шел сильный дождь.

Утром 13/I 91 г. – сильный туман. Я отправил казака Плотникова назад в сотню. Все, слава Богу, прошло благополучно. Подле колодцев – сухое место для бивака на 1 батальон. Дорога легко может быть обращена в колесную; грунт глинисто-песчаный. По дороге снега мало.

Выступили 13/I 91 г. с ночлега в 8h05myrpa. Дорога следует правым берегом р. Егричая; грунт песчаный. Через % часа влево, у подножья высоты – колодезь. Долина шириной в этом месте до Уч версты. В 9 ч. 45 м. утра достигли родников Ислим-четме. Колодцев 5. Родник 1. Вода прекрасная, хватит на большой отряд войск. Встретили здесь текинца.

Выехали дальше в 10 ч. утра. По дороге много дохлых баранов. Отары ходят по левым высотам. Ровно в 11 ч. утра достигли пограничного столба посередине долины на пологом бугре и уже полуразрушенного. Через 40 м. встретили 3-х туркмен. По их словам, пост афганский имеет[ся] только в Гурла. По всей афганской территории, верст на 20 к югу от границы, расхаживают наши туркмены с отарами овец, тесня афганских пастухов… В 12 ч. 45 м. спустились в низину долины р. Егричая. Вправо, в % вер., видно соленое озеро в возвышением посередине. По долине – кусты гребенщика, пройдя вверх по долине, пересекли ее поперек (на запад W) и в ihi5m дня перешли ручей Егричен у слияния его с притоком: вода настолько солона, что совершенно не пьют лошади; речка теперь до 1½ саж. ширины и % саж. глубины, течение очень быстрое, вода мутная от притока после таяния снегов. Летом речка, вероятно, высыхает, но по следам видно, что в половодье разливается до 25 саж. ширины. Долина речки шириной до 1½ версты; левый берег значительно выше и командует правым; грунт песчано-глинистый; кое-где видны поросли камыша и гребенщика, который встречается по всей долине. На середине долины – топкий солонец. Пройденный путь ль ночлега вполне пригоден для колесного движения.

Выступили с привала в 3h20mдня. Следуя по местности волнистой (ряд невысоких хребтов), с песчано-глинистым грунтом, достигли пограничного столба и перешли на свою территорию в 4h48m пополудни. По пути – гребенщик и камыши; дорога годна для колесного движения. В 5 ч. 20 м. достигли настоящего пограничного столба из обожженного кирпича (разрушенного) в лощине (№ 15). Подъем к нему по хребтику тяжелый для колесного движения. В 8h вечера прибыли на колодцы Ак-Робат. Все время (с 4h пополудни) был сильный туман. С 8h вечера пошел сильный дождь, не прекращавшийся всю ночь. Промокли и продрогли мы сильно. Ночевали в мазанке, примитивно устроенной чабанами, но она сильно протекала. Одна из наших лошадей заболела. Всех колодцев в урочище, или котловине Ак-Робат, насчитывается 37, из коих с годной для пойла скота водою – 10, а для людей только 2. Лучшие колодцы 1) у развалин древнего караван-сарая и 2) у мазанки чабанов. Овцы и верблюды пьют и из других колодцев, вода которых тоже пресна.

Утром 14/I 91 поднялись очень рано. Дождь с изморосью. Скверно. Надеемся теперь только на Бога и Его милость к нам. Все кругом обложено густым туманом. Глубина колодцев для воды 2½ сажени; воды иеперь много, но, по словам казаков, и летом воды не меньше. Обыкновенно летом на этих колодцах скопляется много туркменских отар, но воды всей никогда не выбирают. Все колодцы обложены внутри обожженным кирпичом (квадратным и очень старинного типа); подле каждого колодца круглое кирпичное корыто для пойла скота. Выступили в ночлега в 9h 50m утра. Пронзительный холодный ветер с дождем, быстро замерзающим. В 10h 15m утра мы встретили караван из 5 верблюдов с 2 самирами[131], высланными нам навстречу в Ак-Робат по распоряжению серахского пристава. Это нас спасло, иначе мы бы погибли.

Туркмены прождали нас здесь 11 дней, терпеливо ожидая нашего прибытия. Слава Богу за все! Сердечное спасибо и приставу, а главное, исполнительности и твердости туркмен. Мы с радостью обогрелись в разбитой ими кибитке и напились горячего чая.

Весь караван теперь повьючился и в 11h 08m мы двинулись дальше. Сильный ветер с морозом. Все на нас обледенело. Лошади едва идут. В 3h дня достигли перекрестка: влево по лощине пошла дорога в с. Зюльфагар[132] и вправо в Пуль-и-Хатун[133], по которой и мы двигаемся под сильным, сырым, обледеняющим нас ветром. В 9h пополудни дошли до солонца в котловине: здесь обыкновенно ночуют отары и собрано в виде изгороди большое количество топлива. Решились ночевать, кое-как устроились. Всю ночь ветер, мороз, а под утро – снег. Холод пронзительный.

Встретившие нас на Ак-Робате самиры-джигиты: Султан-Нияз-Сафр-оглы, Курбан-Назар и верблюдчик Йолдаш с 5 верблюдами рассказали что они ждали нас 10 дней и только на 11й день дождались и пришли сюда по приказу пристава быстро. За последние два дня у них вышла вся их провизия, и они не ели даже хлеба, но и не подумали даже коснуться того продовольствия, какое имели для нас. Меня глубоко тронула эта честность и твердость в исполнении своего слова и долга со стороны кочевников, 10 лет тому назад доблестно с нами сражавшихся. Только благодаря их честности мы остались дивы.

Ночью на ночлег к нашему костру пришел полузамерзший персидский чабан. Пригрели его. Лютая зима погубила много скота и пастухов. Много персидских отар заходили сюда к нам через границу. Необходимо иметь казачий пост в Ак-Робате или в Акар-Чашме. От сильного холода мы спать не могли. Поднялись 15/I 91 г. в 1h 30mпополуночи. Сварили чай и суп: поели все люди, а также подкрепили лошадей.

Решаю прямо ехать[в] Пуль-и-Хатун (стоянка казачьей сотни) и беру проводником Султан-Нияза, а других самиров с верблюдами отпускаю в Серахс домой, чему они очень обрадовались. Оказалось, однако, у нас две лошади с побитыми спинами. Утро проясняется, но очень холодно. Все время пути мороз с сильным ветром. Встретили стада джейранов (от 5 до 12 штук в каждом); ходят близко около нас и не боятся выстрелов. Убили одного на обед. В 9h45m прибыли на колодец Коенгруэли. Вода в колодцах на глубине 2¼ саж. горько-соленая, но лошади пьют ее охотно. В лощине поросли, годные для топлива.

Тронулись в путь в 10h 10m. Пройдя немного по лощине, волнистой, с тяжелыми подъемами и спусками, неудобной для колесного движения, в 12h 15m сошли с гор на низину лощины, по которой в 12h50m достигли родника Агар-Чашме. Вода в родниках прекрасная и в большом количестве.

Окрестные горы покрыты довольно густым фисташковым лесом; грунт глинисто-песчаный на каменисто-скалистой подпочве. Местами скалы обнажаются, принимая причудливые формы.

От колодца Конгруэли начался сильный мороз, обледенивший все подъемы и спуски. Прибыли к роднику. Остановились передохнуть. Поблизости от родника ходил большой дикий кабан, который нас нисколько не боялся. Мы, обмерзлые, поленились на него охотиться, да и не смогли бы использовать убитого. Выступили с привала в 1h 35m дня. Спустились опять в лощину, шириной до 200 шагов, по которой шли до 2h15m дня, а затем втянулись опять в горы узкой опасной тропой по откосу вправо до 2h 45m, затем по плато и втянулись в фисташковый лес, где и остановились под отдельным деревом. Мороз и холодный ветер все время. Спуск террасами, а при разработке дорога годна и для колесного транспорта.

В 4h дня пришли на колодцы Адам-Ели: вода годна для питья. К югу, в лощине, в 3 или 4 верстах, прекрасный родник Мамет-Айман. Северные склоны приграничных нам гор покрыты фисташковым лесом. По дороге много диких свиней. Казаки охотились, но раненый зверь ушел в поросли. В 4h 45m дня поравнялись вправ[о] (в 1 вер.) с Шорчешме: это группа из 6 колодцев, вода годна для питья и пойла скота (по словам Султан-Нияза). местность представляет собой глинисто-каменистую равнину, которую по временам пересекает с N на S длинные пологие хребты и овраги, вполне доступные для колесного движения. Ветер и мороз к вечеру усилился. В 8h 45m вечера мы достигли, наконец, Пуль-и-Хатуна. Вперед я выслал казака на самой сильной и здоровой лошади известить сотню о нашем движении.

Добрались до поста. Здесь меня встретил дежурный по сотне и сам командир сотни подъесаул Левченко. Я так обмерз и ослабел, что не смог сам слезть с лошади и просил сейчас же меня растереть спиртом, но не вносить в теплое помещение. Скоро, как говорили мне, я стал бредить и потерял сознание. Сотенный фельдшер и жена сотенного командира провозились со мною всю ночь. Помню только, что я все время просил растереть и казаков спиртом, ибо все одинаково морозились. Подъесаул Левченко и все его сотрудники приняли в нас самое сердечное и горячее участие. Видя, в каком состоянии мы добрались сюда, он очень обеспокоился за участь 29 казаков, высланных ми по приказу свыше на 13/I в урочище Гюмбезли. Такой лютой зимы туземцы-старожилы не помнят уже более 3-х лет. По их словам, огромные количества овец были в лощинах и ущельях занесены снегом и погибли.

Как я заснул, не помню, но проснулся утром 16/191, чувствуя себя, в общем, довольно хорошо. В 10 часов утра я уже привел себя в окончательный порядок, выпил горячего кофе с коньяком и познакомился со всеми офицерами сотни и роты, составляющих гарнизон Пули-и-Хатуна на границе нашей с Персией.

Обошел размещение людей, поздоровался с ними, а затем, во исполнение общей директивы, как чин штаба области, записал все нужды этого гарнизона, тщательно освидетельствовал все постройки, склады запасов; ознакомился с состоянием здоровья людей, их пищей, одеждой, ходом обучения по годовой программе. Словом, вник во все детали потребностей гарнизона во всех отношениях. И здесь я вынес такое же отрадное впечатление, как и от знакомства со штаб-квартирой в Тахта-базаре. Все мои люди и лошади оправились.

Офицерский состав гарнизона Пуль-и-Хатун был невелик: командир сотни подъесаул Константин Никанорович Левченко (он же и начальник гарнизона), сотник Павловский; командир 1й роты 5го стр[елкового] б[атальо]на поручик Говоров и его субалтерн-офицер подпоручик Карамышев; врача не было, а его замещал классный фельдшер. Офицеры жили дружно, вкладывая в службу и заботу, и всю душу свою, что видно было по лицам казаков и стрелков, отношение к которым их начальников было безупречно во всех отношениях.

Мой приезд был совершенно неожидан и то, что я увидел и нашел, свидетельствовало само за себя. Я провел целый день в ознакомлении со всеми обстоятельствами жизни и службы гарнизона, а при осмотрах – всего, что требовало ремонта, замены или пополнения, производил осмотр комиссией и составлял акты. Гарнизон был доволен. Крайне редко заезжал на такой пункт кто-либо из полномочных чинов штаба, кто мог бы вникнуть в действительные нужды гарнизона, отнестись ко всему с полным доброжелательством и ходатайствовать об улучшении условий жизни и службы[людей], закинутых в отдаленнейшую и глухую местность, пограничную и лишенную регулярных сообщений даже с центром в своем крае. Мне выпала эта честь, и, невзирая на слабость, я все сделал, что мог. Днем мы смотрели, а по ночам я диктовал секретарю комиссии акты осмотра.

Перед вечером прибыли в Пуль-и-Хатун из г. Серахса 2 джигита с запиской от серахского пристава: «Командующий войсками приказал выслать вам навстречу 4-х верблюдов с проводниками к Ак-Робату». Ночью прибыл ко мне еще джигита с тревожной запиской от начальника Серахского гарнизона (полковника Фока) обо мне, где я и в каком состоянии. Все это было запоздалые хлопоты, которые прошли обычным канцелярским порядком и, конечно, с огромной потерей времени для того, кто в такой помощи остро нуждался. Выручила меня инициатива младших инстанций. Полковник Арандаренко, получив мое письмо, в котором я высказал о своем желании вернуться в Асхабад через Ак-Робат, Серахс и Теджен, сообщил об этом от себя начальнику Тедженского уезда ротмистру Крылову, и этот последний – своему подчиненному приставу серахскому. Пристав (стрелковый офицер), зная местность и учитывая суровость зимы, немедленно приказал 2 своим надежным джигитам с 5 верблюдами и вожаком отправиться с кошмами и продовольствием мне навстречу и непременно меня там ждать, а затем проводить в Серахс. Все, слава Богу, вышло хорошо, но если бы к этому отнеслись люди только по-канцелярски, то, вероятно, я так же бы замерз, как и многочисленные чабаны со своими отарами. Пребывание в Пуль-и- Хатуне меня оживило. Утром 17/I проснулся рано, но встал лишь около 8½ ч. утра, чувствуя все еще большую слабость. Продолжил работу с комиссией и составлял акты, а также привел в полный порядок и свою прямую работу по заданию Куропаткина. Вечером мы все ужинали в дружеской гарнизонной семье у подъесаула Левченко.

Решил завтра ехать дальше на Серахс, Теджен в г. Асхабад. Работа моя личная была в таком состоянии, что я мог представить ее немедленно г[енера]лу Куропаткину, а он мог использовать ее для отчета.

Утром 18/I я встал рано, все приготовил к отъезду и набросал кроки расположения гарнизона в Пуль-и-Хатун. Сердечно простившись с дружеской гарнизонной семьей, я выступил с ночлега в 9 ч. 30 м. утра 18/I 91 г. сотня провожала меня с песнями и джигитовкой версты 2 или 3. Дружески еще раз простились, и я унес самое отрадное впечатление о честных и добросердечных тружениках на дальней окраине нашей великой Родины.

Достигли кр[епости] Серахса до наступления полной темноты. остановились в офицерском собрании 5го стрелкового б[атальо]на, в комнате для приезжающих. Приняли меня радушно, но я так устал, что рад был скорее лечь спать.

Утром поднялся рано и в 8 ч. у. 19/191 съездил осмотреть место спорного с персиянами пограничного столба, занес все сведения в особую записку. Поручик Вышенский составил маршрутную съемку от кр. Серахса до родника Ислим-Чешме. Обедал у к[оманди]ра 5го стр[елкового] батальона полковника Фока[134]. Чувствую еще большую усталость и после обеда уснул. Получил депешу из Асхабада ехать возможно скорее. Решил ехать на почтовых лошадях до ст[анции] ж[елезной] дороги Теджен. Пошел на почтовую станцию, но лошадей нет: в Серахсе только одна жалкая тройка, которая возит почту. Вечером был в офицерском собрании: весело танцевали 4 пары. Вся обстановка и взаимные отношения в гарнизоне напоминают на турецкой границе штаб-квартиру Сарыкамыш (Елисаветпольского пехотного] полка), но только в миниатюре, так как мало сравнительно людей здесь. Конечно, со всеми перезнакомился. Впечатление отличное: это хорошая стрелковая часть в руках твердого холостяка-командира, старого туркестанца, сподвижника генерала Куропаткина. Полковник Фок, георгиевский кавалер и знаменитый охотник и на людей, и на тигров, но теперь уже часто хворает. В собрании засиделись допоздна, и лег спать поздно.

Забронировав заранее почтовую тройку, мы с полковником Фоком утром 20/I 91 г. выехали из г. Серахса. Снег все время покрывал окрестности, выпадая ночью. Мороз и ветер. Ждали лошадей.

Только в 11h 30m, простившись с гостеприимным гарнизоном, мы уселись в сани, запряженные тройкой малосильных лошадей. Все время дует сильный ветер, морозит и метель. Первый перегон от Серахса до ст. Коушут 31 верста. Первые 10 верст дорога проходит по бугристому солонцу и очень тяжела… В пути разыгралась жестокая метель, которая окутала нас непроницаемой пеленой (поземка). Глубокий снег сильно затруднял бег лошадей. Ямщик заявил, что «елок не видать» (полевой телеграф с тонкими шестами, на которые навязаны пучки прутьев), и что мы сбились с дороги. Решились все-таки двигаться вперед, но лошади сразу повалились в глубоком снегу в какую-то промоину и стали. Ямщик заявил, что «эти лошади дальше не повезут, потому что вообще заморены, а в такую погоду и вовсе ослабели».

По его словам, мы ехали долго и, вероятно, станция Коушут теперь совсем близко. Он предложил вытащить из колдобины, в которую лошади увязли до самой холки, одну из пристяжных и отправить его верхом на станцию за свежей тройкой с санями, которая уже, вероятно, вернулась после провоза почты. Обещал очень скоро вернуться. Мы его отпустили. Наши сани так глубоко увязли, что без помощи людей и лошадей их вытащить казалось невозможным. Наступил вечер, а затем взошла луна, осветив бесконечную во все стороны снежную равнину. Метель стихала, но мороз крепчал. Пол[ковни] к Фок, болезненный и зябкий, был очень тепло одет на теле, а поверх всего в медвежьей шубе и высоких теплых калошах, в меховой папахе на голове. Я же был в простых высоких сапогах, фуфайке, тужурке, в осеннем офицерском пальто с башлыком и имел еще бурку.

Сначала мы терпеливо сидели в санях. Бедные лошади, зарывшись по самые головы в снегу, дрожали и фыркали. Скоро холодный ветер и возраставший мороз вынудили меня вылезти из саней, так как ноги мои замерзали. Выбрался с величайшим трудом за спинку саней, обтоптав там снег. Ветер дул в лицо, и за спинкой было лучше. Но мороз крепчал, и я стал всячески себя согревать движением. Мало все это помогало: я начинал чувствовать, что плохо владею ногами. Ветер стал усиливаться. Пол[ковни]к Фок зашевелился, укутываясь в свою шубу. Мне же моя одежда больше ничего не давала, и с усилением холода я стал приходить в самое мрачное настроение духа, отлично сознавая всю безнадежность нашего положения. Ямщик давно уже вышел из моего поля зрения при ярком лунном свете, и кругом нас было чисто, бело и мертво.

Александр Викторович Фок

Тогда я вспомнил, что в моих походных вьючных сумках (хурджимы) есть огарок стеариновой свечи, спички, коньяк чай и сахар. Был также мой походный котелок. Блеснула мысль сварить чаю и согреться. Принявшись в санях шарить руками, я нашел свои сумки под почтенным п[олковнико]м, погрузившимся в сон, и без церемонии вытащил и хурджимы, и порядочный клок соломы. Трудно передать те торопливые усилия, с какими удалось полузамерзшими руками расшнуровать оба мои ковровые мешка, найти там спички и свечу. Добыл все. Теперь возня с костром. За спинкой саней не так сильно дует ветер. Здесь я утоптал площадку, положил соломы, но зажечь ее было нельзя: ветер сразу тушил спички. Пришлось, утаптывая, углубить площадку колодцем; на дне его я воткнул свечу, обложил кругом соломой, и после многочисленных попыток свеча загорелась от спички, зажгла солому и, таким образом, явилось нечто вроде костра, который требовал теперь топлива. Я стал без церемонии вытаскивать его из саней, беспокоя п-ка Фока, который, к моему ужасу, на мой зов не откликался. С большим трудом удалось его растормошить. Оказывается, по его словам, он сильно озяб, и его стало клонить ко сну, который и является началом замерзания. Почти насильно я вытащил его из саней и подвел к огню, усадив за спинкой от ветра. Но этого было мало.

На наше счастье, поблизости нашей колдобины росли кусты саксаула, полузасыпанные теперь снегом. Саксаул легко ломается руками, первая же экспедиция за ним дала сразу настоящее и жаркое топливо. Мы оба возблагодарили Господа Бога и повеселели. Огнь уже был настолько силен, что на него пристроили котелок со снегом и скоро наполнили водой, насыпали туда чаю и сахару, вскипятили; влили туда и полбутылки коньяку. Этот напиток нас серьезно согрел. Мы оба уже стали ходить за саксаулом. Поближе, что был от нас, мы скоро сожгли, а далеко ходить в медвежьей шубе и калошах Фок по слабости отказался. Пришлось идти мне. Я наломал первый раз и благополучно добрался до саней. Но когда я пошел вторично и по другому направлению, то недалеко от кустов саксаула при ярком лунном свете на свежевыпавшем снегу я увидел и свежий след тигра: очевидно, он обходил нас, но боялся огня и притаился где-либо в овраге, скрываясь от наших взоров. О присутствии его давали знать особым фырканьем и лошади, что сразу мы не поняли. Теперь уже в дальнюю экскурсию за саксаулом и я отказался идти. Винтовок с нами не было, а револьвер карманный был только у меня. Экономя топливо и поддерживая маленький огонь, мы провели всю остальную часть ночи, страдая и от холода, и от боязни, что потухнет наш костер.

Только в 7 ч. утра прибыла тройка саней с 2 ямщиками нас выручать. По их словам, наш ямщик, полузамерзший, добрался до их станции лишь к полуночи, но, войдя в комнату, упал и заснул мертвым сном. Лишь утром он пришел в себя, рассказал в чем дело и нас выручил. Слава Богу за все!

Утром 21/I 91 г., обогревшись на ст. Коушут, мы тронулись дальше, перегон от этой станции до ст. Переправа считается 31¼ вер., a de facto и все 38 верст… Перегон от ст. переправа до ст. Кара-бенд считается 30 верст…От ст. Карабент до ст. Теджен 27 верст.

Утром 22/I 91 г. я побывал у начальника уезда Крылова и поблагодарил его за содействие. Он в свою очередь просил его выручить. Стоит еще лютая зима, и хотят отправлять от ст. Теджен партии новобранцев, требуя по депеше заготовить им караван верблюдов с провожатыми. Ближайшие аулы[лежат] не менее как в 40 верстах от ст. Теджен. Физически невозможно по телеграмме в кратчайший срок заготовить потребное число верблюдов со всей рухлядью. На это нужно 6–7 суток, он просил убедить начальство, приготовившее партии к отправке на ст. Теджен, сначала телеграммой запросить его, когда будет готовы караваны на такое-то число людей. Только получив его ответ с указанием дней, пересылать уже партии к назначенным дням и по железной дороге. Простое это дело, а канцелярии не додумаются и людей поморозят, удивляясь потом тому, что так вышло. И этот, и другие вопросы я записал, простился с этим превосходным и заботливым начальником уезда и попал на поезд, который домчал меня к полудню 23/I 91 года в г. Асхабад.

Слава Богу за все! Первая моя самостоятельная работа офицера Генерального] штаба в этом крае закончилась благополучно.

Мой сожитель Л.И. Ц[имбален]ко встретил меня радостно, передал кучу писем, рассказал все новости, а также и то, что суровая неожиданная зима стала серьезно беспокоить Куропаткина за участь моей работы и, кажется, моей личности.

Оправившись и собрав всю свою работу, я представился сначала г.-м. Федорову, а затем меня потребовал г[енерал] Кур[опатки]н. Принял приветливо, справился о здоровье и сейчас же с жадностью стал читать мой рабочий отчет, просматривая все мои съемки и чертежи. Кроме того, что я сам выполнил в поле и на месте, я собрал, по расспросам туземных жителей, сведения о всех путях от урочища Гюмбули в Герат и разные другие сведения. Помимо сущности задания, объем всей работы вышел большой, выполнена она была добросовестно и тщательно, да и самое решение много поставленных мне задач оказалось для моего начальника приемлемым. Держал он меня с разными вопросами долго, а отпустил с большими комплиментами.

Несколько дней я отдыхал, но скоро опять был вызван сумрачным казаком с черной книгой. В кабинете я увидел г. Кур[опатки]на, а также мой отчет на столе. Кур[опатки]н после приветствия дал мне на прочтение его записку военному министру об устройстве Кушкинского укрепленного опорного пункта. В эту записку моя работа вошла как основной, но сырой материал. Я был поражен, что мои соображения о потребных частям артиллерийских орудий и пулеметов были от моего числа почти удвоены. Критически разбирая мой отчет и соглашаясь со многими стратегическими и тактическими соображениями, г[енерал]-л[ейтенант] Куропаткин признавал названное (якобы, мною) количество артиллерийского вооружения чрезмерным, и в видах государственной экономии, а также старой доблести русских войск в Ср[едней] Азии, считал необходимым сократить цифры эти почти наполовину, т. е. de facto оставив то, что я и высказал в своем отчете.

Когда я изумленными глазами посмотрел ему в лицо, он иронически заметил:

– Чему вы удивляетесь? Ведь у нас теперь все помешаны на экономии. Если я поставлю ваши цифры, так как у вас они значатся, то найдется у военного министра докладчик, который, чтобы ему угодить, непременно все цифры урежет. А теперь военный министр вполне будет доволен тем, что это уже сильно урезано, экономия соблюдена и утвердит мой доклад.

Годовой отчет отправился в Петербург вместе со специальным докладом о Кушкинском укреплении.

В результате, все было утверждено, как ходатайствовал Куропаткин; высочайше повелено было приступить к выполнению проекта безотлагательно и ассигнованы деньги. На этом и закончилась моя работа, и выполнение ее перешло уже в руки начальника инженеров области и его сотрудников.

С возвращением из командировки на афганскую границу в долину р. Кушка потянулась обычная штабная жизнь, нередко нудная и лишенная интереса. Также мало интереса представляла и жизнь нашего гарнизонного общества и однообразными клубными развлечениями. Моя переписка с родными оживилась, и я изливал свое настроение в письмах к родной моей Маме, которая желала знать все подробности моей жизни и планы личной семейно. Никаких планов такой жизни у меня не было. После тяжелого напряжения за время рекогносцировки мною стал овладевать апатия и равнодушие ко всему. Я даже забыл послать накануне поздравительную телеграмму матери с днем рождения, совпадавшим с моим собственным (25/II 1859 г.) получив от своей Мамы поздравление в этот день утром, я со стыдом немедленно послал мое поздравление по телеграфу с извинением за опоздание.

Мечты о личной семейной жизни меня покинули и только во время случайных и мимолетных встреч с Л.Н. Ивановской я чувствовал боль где-то глубоко внутри от чего-то дорогого и безнадежно потерянного. Между тем, в общественной жизни Асхабада произошла крупная перемена: с наступлением короткой и прелестной весны этого края прибыла из Петербурга жена начальника края Александра Михайловна, разрешившись там от бремени здоровым мальчуганом, которого она и привезла с целым штатом ухаживающим за мальчиком Алексеем: здесь были и фельдшерица (подруга по гимназии когда-то в Ташкенте), и ученая бонна, и дебелая русская баба-кормилица, а затем и прочая прислуга.

Время, когда жены начальника края еще не было, было использовано разными честолюбивыми дамами по-своему, чтобы поставить себя и свой дом центром всего общества. Вне службы Алексей Николаевич не отказывал себе в развлечении бывать изредка в таких семьях. Но кое-где он и засиживался подольше. Общественная молва перетолковывала все по-своему, что не мешало жизни, уложившейся уже в известные рамки, идти спокойно. Приезд властной и самолюбивой жены начальника края сильно взволновал эту гарнизонную идиллию. Досталось и самому принципалу, и тем, кто считал себя неофициальной заместительницей – хозяйкой края.

Скоро мы все почувствовали перемену в жизни общественной и в гарнизоне, и в области. До резиденции нашего принципала стали доходить все новости общественной, деловой, служебной и частной жизни каждого из нас. Это было неприятно, порождая массу сплетен, так как досужие языки не стеснялись прибавлять или переиначивать факты, происшествия или сказанные кем-то слова, критический отзыв о действиях кого-либо и проч.

Надо сказать, что сам Ал[ексей] Ник[олаеви]ч Кур[опатки]н к такого рода сведениям относился равнодушно, но настойчивое повторение неодобрительного отзыва о каком-либо из подчиненных все же засиживалось иногда в его памяти. Выяснились мало-помалу и любители переносить в центр всякие сплетни. Словом, приезд «начальницы края» свое влияние на местную жизнь обнаружил, и не скажу, чтобы с хорошим результатом. Лично я не имел никаких оснований жаловаться на какое-либо неприязненное к своей личности отношение. Меня в числе некоторых других приглашали к семейному столу запросто, и мы почти каждое воскресенье обедали в семье нашего старшего начальника. Мне было только всегда не по себе, когда я слышал резкую критику о тех или других лицах, служащих в крае, которая в очень категоричной форме (на основании неофициальных сведений разных недобросовестных вестовщиков) высказывалась за столом нашему старшему начальнику. Правда, он часто подтрунивал над этим, но не всегда оставался к этому равнодушным.

Александра] Мих[айловна] скоро выделила себе кружок интимных гостей, которые стали постоянными посетителями, а в общем, интересовалась и всей жизнью в крае до мелочей. Несомненно, она желал быть полезной своему мужу. Обладая мужского типа умом, большой способностью разбираться в людях, она, может быть, предупредила его от многих ошибочных шагов, удержав от излишнего доверия, но, к сожалению, часто внося в суждения о людях свои личные к ним симпатии и антипатии. За 10 лет сожительства до законного венчания, когда Александра] Мих[айловна] была лишена возможности и права выступать как супруга, она, изучив в совершенстве характер Алексея Николаевича, умела всегда добиться принятия им своего совета или даже решения дела.

Как бы то ни было, но мы все, служащие, почувствовали, что кроме самой честной и добросовестной службы мнение о ней для каждого складывается еще и от того, часто резкого отзыва, какой даст его супруга на основании массы дошедшей до нее сведений о службе и жизни данного лица путем закулисным, через преданных ей лично людей. Это освещало фигуру нашего принципала для нас с новой стороны и, признаться, не к лучшему.

Наша нежная и чудная весна, сменившая короткую, но суровую зиму, загубившую многие сотни тысяч мелкого скота в крае, быстро заменялась жарким летом уже с апреля месяца, причем только яркая зелень в глубоких впадинах и логах указывала на то, что это еще не лето, которое уже в мае переходит в африканскую жару. Влажность в воздухе, очень разрежающемся, понижается до minimuma, благодаря чему организм человека выносит здесь зной в 56–62°R. Жаркий день сменяется безнадежной

душной и пыльной ночью, так как с закатом солонца и охлаждением более высоких слоев атмосферы устанавливается вертикальный ток воздуха, уносящий с собою тонкую лессовую пыль. Высоко расположенные в горах Копет-дага урочища, сохраняющие влагу и растительную поросль даже без искусственного орошения, являются единственными пунктами, куда можно и должно переселяться из жаркой и пыльной низины. Славились такими качествами две местности: Фирюза, а еще выше Хей-рабад, который и был избран местом летнего проживания начальника края с его семьей.

Мы же все были обречены проводить все жаркое лето в городе. Ясно, что я всей душой стремился куда-либо умчаться, изнывая от душной жары и в штабе, и в своей комнате в глинобитном, сильно нагревающемся доме.

В конце апреля 1891 г. я был привлечен к срочному выяснению о провозоспособности Закаспийской железной дороги совместно с ее начальником – Генерального] штаба полковником Андреевым[135].

От нас требовалось разработать срочно:

1) Провозоспособность Закаспийской железной дороги.

2) Новый военный график этой дороги.

3) Проект перевозки войск Закаспийской области и части войск Туркестанского военного округа с 2-х месячным запасом продовольствия при существующем коммерческом графике.

Михаил Семенович Андреев

4) Перевозка и сосредоточение корпуса в 46 000 человек с 8-месячным запасом продовольствия для действия: а) против афганцев и б) против Хоросана.

Учитывая все недостатки обмелевшего порта Узун-Ада, было решено строить ветку от магистральной линии у ст. Мулла-Кары на Красноводск, обратив его в основной порт всей Среднеазиатской жел. дороги.

Для рекогносцировки этой ветки тоже привлечен был и я. Предварительно должен был:

1. Собрать технические сведения о Закаспийской железной дороге у полковника Андреева и состоянии насыпей, выемок, поворотов, профиля и пр. Составить опись всего и произвести точную техническую рекогносцировку, возложив эту работу на одного из ротных командиров 1го Закаспийского железнодорожного батальона.

2. Всю военную часть предположено возложить на меня, командируя в те пункты, где это считалось важным.

Фактическое выполнение работ по срочному устройству ветки на Красноводск возлагалось на командируемого из Петербурга инженерного генерала Яцкевича[136] и инженера полковника Келлера[137]; приезд их ожидался в самом скором времени. Все мы работали усердно, выполнив в срок возложенные на нас задачи.

В первой половине мая 1891 г. я был привлечен к участию в объезде и инспекторских смотрах железнодорожного батальона. Затем шла чисто штабная работа, но у генерала Куропаткина созрела мысль обследовать все провинции приграничной нам Персии, о которой сведения очень устарели, а во многом не было никаких сведений. Он приказал представить ему от штаба проект такой поездки, а начальник штаба возложил эту работу на меня. Проект мною был составлен: надо было начать рекогносцировку южного берега Каспийского моря, а затем, подвигаясь на восток, все пограничные с нами провинции: Астрабад, Шахрудо-Бостам и весь обширный Хоросан, которым управлял на правах наместника шаха один из особо доверенных его сановников. Проект этот был своевременно через начальника штаба представлен г[енера]лу Куропаткину, который с семьей проживал на даче в горах Копет-дага в урочище Хейрабад.

В конце июня 1891 г. я был вытребован в Хейрабад, где мне начальником края было предложено выполнить это очень важное поручение, начав свою работу по окончании тех поручений, какие на меня уже были возложены раньше, а свою штабную сдать одному из офицеров Генерального] штаба по указанию начальника штаба, от которого и получить все дальнейшие распоряжения.

Глава VII

Командировка в Персию для обследования приграничных к Закаспийской области провинций (1891–1892 гг.)

В развитие общего плана ознакомления с приграничными государствами Закаспийской области г[енерал]-л[ейтенант] Куропаткин, испросив разрешение военного министра и после предварительных сношений с российским] и[мператорским] посланником в Тегеране, равно как и с нашим генеральным консулом в Мешеде и консулом в Астрабаде, решил начать разведку соседней части Персии командированием в нее офицеров Генерального штаба уже в 1891 году. Окончательное разрешение этих командировок состоялось лишь в первой половине июля 1891 г. В Сеистан предполагалось послать причисленного к штабу области ротмистра Стрельбицкого, прослужившего уже в крае несколько лет и знакомого с персидским языком, а в непосредственно граничащие с Закаспийской областью провинции Персии командировать меня. В сношении с нашим посланником в Персии (тайным советником Бютцовым) я прикомандировывался на 3 месяца (август, сентябрь и октябрь) в российском] и[мператорском] консульстве в Астрабаде и должен был путешествовать в присвоенной мне форме, руководствуясь советами и указаниями нашего консула при поездках в местности, населенной туркменами, а равно в сношениях с местными властями и населением. Также точно консул мог возложить на меня попутно небольшие поручения по делам консульства. Для сопровождения меня в путешествиях был назначен мне личный конвой из трех казаков 1го Таманского конного полка, а в роли переводчика – урядника Туркменской конной милиции. На мою поездку мне было ассигновано авансом 2500 рублей кредитными билетами, из которых лично предназначалось мне 400 рублей на подъем и по 5 рублей в сутки за все время командировки; остальную сумму предоставлялось расходовать на все нужды экспедиции с таким расчетом, чтобы денег хватило более чем на 3 месяца.

Весьма секретной инструкцией на меня возлагалось выполнение следующих задач:

I. Рекогносцировка берега Астрабадского залива с целью десанта 1 бригады пехоты (по военному составу или 1 дивизии по мирному составу) с 4 батареями и двумя полками казаков, для каковой цели надлежало задержаться на острове Ашур-Адэ[138] и при содействии морской станции выполнить эту работу, после чего отправляться в г. Астрабад.

II. Выбор и кроки позиции для отряда такой же силы на перевале через Эльбургский хребет по лучшей и удобнейшей дороге из города Астрабада в город Шахруд.

III. Рекогносцировка путей от г. Астрабада к нашей нагорной границе в бассейне р. Атрека и выбор лучшего из них для движения войск.

IV. Рекогносцировка путей от г. Астрабада на восток к линии Асхабад – Кучан – Себзевад.

V. Сбор военно-статистических сведений о посещениях местности применительно к утвержденной программе.

В начале июля 1891 г., закончив мою штабную работу, я был вызван к генералу Куропаткину, проживавшему в это жаркое время года на даче в горах Копет-дага в урочище Хейрабад. Здесь я встретил очень любезное гостеприимство от него и его супруги, пробыв там сутки, и получил на словах указание на предстоящую мне командировку, к которой предложено было готовиться безотлагательно.

Свои текущие штабные дела я сдал штабс-капитану барону Майделю. Из казначейства я получил 15/VII 1891 г. кредитными билетами 2500 рублей (1400 р[ублей] сторублевками, 1000 р[ублей] десятирублевками и 100 р[ублей] по рублю).

Немедленно прикупил в магазинах гор. Астрабада все необходимые канцелярские и чернильные принадлежности, каких мне не хватало. От ротмистра Стрельбицкого я приобрел в собственность секстан, ручной фотографический аппарат, дифференциальный термометр[139], магнитный деклинатор[140], маленький термометр и ручной планшет особой и очень удобной формы всего за 42 рубля. Кроме того я получил из штаба исправный барометр-анероид.

Ввиду скорого наступления дождливого периода в Астрабадской провинции надо было торопиться отъездом. Пришлось сразу снарядиться и по-летнему, и по-зимнему (ввиду предстоящих рекогносцировок в высоких горах).

Назначенных мне спутников я тщательно осмотрел и опросил.

Переводчик – урядник Туркменской конной милиции Каракозов, по национальности армянин, сухощавый, очень энергичный и толковый человек, хорошо владел русским, татарским языками и туркменским наречием; хорошо понимал персидский язык и довольно прилично говорил на нем. лошадь со всем снаряжением была в полном порядке, так же как и его личная одежда, снаряжение и оружие. Казаки: Митрофан Пацан – срока службы 1890 г., бравый и энергичный; снаряжение хорошее; конь гнедой, слабый; Григорий Калюжный – срока службы 1890 г., исправный казак; конь гнедой, довольно порядочный, сбруя хорошая; Яков Маломуж – срока службы 1888 г., исправный казак; конь вороной, хороший, сбруя и снаряжение исправное. Люди и лошади здоровы.

Для довольствия людей и лошадей я получил специально на три месяца кормовых и фуражных 129 р[ублей] 39 коп., из расчета кормовых – по 18 коп. в день на человека, а фуражных – по 7 рЕублей] 46 коп. в месяц на каждого.

Немедленно по получении денег я выдал на руки своим спутникам денег на подъем: 3 казакам (по 10 р[ублей]) – 30 р[ублей], переводчику 15 рублей. В дальнейшем на экспедиционные расходы общего характера я выдавал деньги под отчет переводчику Каракозову или казаку Пацану; назначил старшим в конвое урядника Каракозова, а старшим между казаками – Пацана, как заместителя старшего в конвое.

Во все время путешествия я старался довольствовать казаков за свой счет, оставляя их кормовые им в личное вознаграждение.

К 20/VII 1891 г. мы вполне изготовились в путь. Утром я выполнил официально все, что требовалось для отъезда. Не были упущены с нашей стороны и расспросы и бывалых людей о характере службы в предстоящем путешествии, о населении, курсе денег, стоимости дорогой необходимых предметов продовольствия, найме вьючных животных и пр.

Курс наших денег в Хоросане в этом году был таков: за 100 р. кредитными билетами давали 36½ туманов золотом. Персидский кран равнялся 27 копеек серебром; наша монета 20 к. серебром называлась персиянами абаз и шла по номинальной своей цене, но не всюду, а лишь в местах, близких к границе.

Наш кредитный рубль всюду стоил в 4 крана без 5 пул (7½ коп.). Наш полуимпериал (5 р.) нового чекана разменивали на 26½ – 27½ кранов. Курс на золото вообще колебался в разных частях Персии. Наем вьючных животных в горной части Хоросана – от 25 кран до 4 туманов за подъем и суточную перевозку 1 харвара (6-и пудов). Опытные торговцы, побывавшие в приморских частях Север[ной] Персии и в Хоросане, высказали также советы: в Гязи, а вообще, в Мазандеранской и Астрабадской провинциях не следует пить воду и кушать фруктов, особенно сладких, и не есть масла (коровьего в сыром свежем виде). Предупреждали, что в городах Астрабаде, Шахруде, Нишпуоре, Себзеваде водится много клопов, по-персидски «шабгяз», укушение которых крайне болезненно. Следует для отдыха и ночлега останавливаться в палатке и на зеленой траве, а не вблизи развалин или вообще вытоптанного места.

Из г. Асхабада я выехал 20/VII 1891 г. Поезд на п. Узун-Ада отходил вечером. Погрузились мы (5 чел и 5 лошадей) заблаговременно в предоставленный нам вагон. Вечером на вокзале меня очень мило проводили офицеры-сослуживцы по штабу области, а также капитан Шиманович и мой сожитель Л.И. Цимбаленко. Полковник Андреев (нач[альник] Закаспийской] ж[елезной] д[ороги]) любезно предложил на ночь мне лично поместиться в отдельном купе вагона II класса (I класса ходят только в исключительных случаях). Казаки погрузили в тот же вагон свои вещи, где и наши лошади. По их словам, так и получше: «Хотя и темно, да все при себе». Последние добрые пожелания, и поезд помчал нас на запад к Каспийскому морю.

На остановках я постоянно заходил проведывать своих спутников. От всех хлопот, особенно за последний день, какой-то сумбур в голове. Рад доброму пожеланию Алексея Николаевича, переданному мне на вокзале через личного адъютанта А.В. Попова с позволением писать ему и частные письма. В душе я не так спокоен, а то как будто и равнодушен к будущему. Что Бог пошлет впереди?! Этими вопросами как-то не особенно волнуюсь.

Ночь на 21/VII прошла благополучно. Из Кули-Арвата я телеграммой в Казанджик просил командира железнодорожной роты (кап[итан] Курдюмов) оставить в роте обед для моих людей. Фуража взял на три дня, сена на два: на дорогу хватит.

В Казанджике мои казаки отлично пообедали. Со ст. Молла-Кары я дал знать в п. Узун-Ада командиру роты (кап[итану] Котову) о приезде и просил приютить на одну ночь. Котов любезно встретил нас по прибытии в порт Узун-Ада на вокзале. Ночью было очень трудно выгрузить лошадей, и мои казаки заночевали в вагоне. Меня офицеры железнодорожной роты пригласили в свою компанию ужинать, где мы весело провели вечер.

Утром 22/VII выгрузили лошадей и вещи; коновязь разбили подле платформы. В этот день в гарнизоне п. Узун-Ада было торжественное молебствие по случаю царского дня. Мои вещи было трудно разбирать, а в кителе идти неловко, а потому я не пошел. После полудня промяли застоявшихся лошадей, сделав проездку верхами с подполковником Брюнелли (штаб-офицер 1го Зак[аспийского][железнодорожного] батальона). По возвращении ходил купаться в море: редко испытываешь такое удовольствие. В этот день был семейный праздник у одного из офицеров гарнизона (пор[учик] Чоглоков), и собралось большое общество с дамами, где я и обедал. Казаков моих прекрасно разместили в роте. Поручик разыскал для нас в путешествие уксусной эссенции и фруктовой (лимонной) кислоты. Это крайне важно в этом крае.

В 4h 30m стали грузиться на пароход «Туркмен», который только что вернулся с севера, их порта Александровского с тремя старшими начальниками управляемой области (артиллерист, интендант и медицинский инспектор), ездившими туда раз в год для инспекции. В 6h вечера после маленькой суеты с вещами, я распростился с любезным хозяином дома и его гостями, которые проводили меня до пристани. Взял из местного склада на 6 дней сена и на 3 дня овса. Интендант области не позволил мне заплатить.

Пароход отчалил. На душе легко, спокойно. Погода стояла хорошая до ночи, но с полуночи на 23/VII 1891 г. сильно посвежело, и зыбь не унимается утром и днем. Моряки называют качку в Каспийском море «толчеей», ввиду часто меняющегося направления волн, которые пересекаясь, создают совершенно неправильные покачивания (крен) судна, непереносимые в сильной степени даже привычными к морю людьми. Наше общество в I классе состояло из 2-х морских офицеров, едущих на морскую станцию Ашур-Адэ, дамы с дочерью (жена доктора Наумова), молодой девушкой; агента Общ[ест]ва «Кавказ и Меркурий» капитана Шредера с его помощником и меня. Качка на женский пол подействовала убийственно: ночью они сильно промучились, оставаясь в столовой; внизу в каютах качка еще более несносна и неприятна по причине духоты. Вчера до полуночи я располагался на верхней палубе, но дождь прогнал меня вниз.

В 5h пополудни 23/VII 1891 г. мы стали в виду бывшего когда-то первоначально русского порта на восточном берегу Каспия – это Чикишляр, к которому теперь нельзя подойти ближе 4½ миль, так обмелело здесь Каспийское море. Лодки с берега уже были в море, но около часа лавировали, чтобы причалить к нашему борту. Дам встретили сын и брат и увез их с собою. Это агент О[бщест]ва «Кавказ и Меркурий» (Пицгер, которого тетка служит экономкой у жены генерала Куропаткина). Тронулись далее на юг. Погода испортилась. Меня сильно беспокоит трудность высадки лошадей ночью.

Моряки говорят, что на Ашур-Адэ высадить нельзя или очень трудно. Надо лошадей предварительно опускать в лодку и в ней уже перевозить на берег. Наконец наш пароход стал у ст. Ашур-Адэ. Я сейчас же в форме съездил представиться начальнику военно-морской станции (капитан 2го ранга Медведев). Решились лошадей высадить на баржу у пристани Гязь и завтра днем как-нибудь на персидский берег. К дебаркадеру этой пристани мы подошли в 8h3Om вечера. Темно. Дождь льет, не переставая. Познакомился в местным управляющим агентством о[бщест]ва «Кавказ и Меркурий» г. Оттен. Приставили две сходни с «Туркмена» на баржу, которая значительно выше, и благополучно выгрузили сначала вещи, а затем и лошадей. Вещи и людей моих поместили в каюте передней части баржи, а на заднюю перевели лошадей. Назначил ответственным старшим в моем конвое урядника Каракозова.

На пароходе сегодня люди пообедали и хлеб у них есть; фуража у лошадей – тоже. Г[осподин] Оттен предложил мне съехать на берег к нему и переночевать. Закутавшись в бурки, под сильным дождем добрались мы в лодке (с % версты) до пристани, а отсюда по скользким доскам в дом г. Оттена, где и переночевали во флигеле конторы вместе с помощником Засыпкиным после горячего спора о хлопководстве в г. Мерве.

Утром 24/VII я познакомился с семьей г. Оттена. Он англичанин, воспитанный в Петербурге, отлично владеет русским и английским языками. Оставаясь английским подданным, он женился на русской и имеет 2-х детей. Прежде 2 года был в Ардабиле; теперь года два здесь. Все агентство состоит из двух деревяных домиков с балконами на высоких фундаментах из свай по причине большой сырости. Г[осподин] О[тте]н предложил ехать на дебаркадер и попытаться перевезти лошадей в лодке. Хотя начальник в[оенно]-морской станции и обещал прислать военный пароход «Чикишляр» за мной и поднять на дебаркадер мой груз и лошадей, но пока никого не было, а времени терять было нельзя. Решили с г. О[ттено]м спустить лошадей в туркменскую лодку. Г[осподин] Шредер был так любезен, что еще с вечера оставил приспособление для выгрузки. Сначала она не удавалась, ибо ручной кран действовал медленно, так что лошадь казака Пацана едва не задохлась. Мы начали подкладывать сначала в три раза свернутую кошму: лошади не было так мучительно, и выгрузка пошла хорошо.

Около полудня подошел к дебаркадеру воен[ный] пароход «Секира» с начальником в[оенно]-м[орской] станции, который извинился, что услал «Чикишляр» стоять пока на месте маяка, и только завтра, быть может, мне он будет дан для моей специальной работы. Хотя Медведев ничего из Баку от своего адмирала не получил об оказании мне содействия, но мое весьма секретное предписание он признал документом вполне уважительным, а потому охотно дал сне пароход «Чикишляр» и еще назначил мне в помощь офицера (лейтенанта Соловцова, с которым я ехал сюда из п. Узун-Ада). Отправив казаков с вещами и лошадьми на берег, мы и сами съехали туда на командирской шлюпке.

Г[осподин] О[тте]н предложил завтракать, но я решительно отказался, занявшись выгрузкой лошадей из лодки на помост, что оказалось трудным: помост выше уровня воды на 5 или 6 фут, а шириной до 1½ сажень. Местами он больше чем наполовину загружен громадными бочками с сахаром. Причалили лодку к помосту и приладили сходни в самой лодке, а с нее на помост: лошадей удалось выгрузить. Вещи перенесли амбалы (носильщики), и я разбил палатку для казаков сейчас за домом агентства на сухой площадке. «Секира» скоро после того ушла. Казаки устроились недурно; готовить обед им разрешено на кухне агента Оттена. После дождей к вечеру стало очень сыро, хотя день был ясный и солнечный.

1. Рекогносцировка юго-восточного побережья Астрабадского залива Каспийского моря

Утром 25/VII 1891 г. ездил верхом по береговой тропе в направлении к селению Ашрефу. У самой воды песчаная полоса берега суха и вполне доступна, шириной от 5 до 10 сажень. Затем начинается топкое и вязкое, по колено лошади, болото, густо поросшее травой и кустарником (гранаты). Ширина этой поломы не меньше 1 версты, за редкими исключениями. Далее грунт становится песчаным и твердым…

На бахче, где мы остановились отдохнуть, нас угостили арбузом. На бахчах жители устраивают себе высокие сторожки, и только крайне бдительный надзор спасает бахчи от разорения их дикими свиньями, которыми кишат густые болотистые заросли. Хотел купить у жителей тигровую шкуру. Говорят жители, что тигры часто встречаются зимой в прибрежной полосе. Летом же редко и надо за тиграми идти вглубь лесов. Мне принесли шкуру барса, но плохую…

По возвращении с прогулки мы застали на рейде военный пароход «Чикишляр», который пришел за мной по приказанию начальника морской станции. Отправились на «Чикишляре» вместе с начальником телеграфной станции в г. Астрабаде (г. Кульжинским). После завтрака я решил заняться исключительно рекогносцировкой побережья при содействии в[оенного] парохода, а потому на несколько дней оставил мой конвой на месте, а сам с частью вещей перебрался на «Чикишляр». Через 1½[часа] мы подошли к Ашур-Адэ. Здесь ссадили на берег г. Кульжинского, а я еще раз представился начальнику в[оенно]-морской станции и уведомил его о начале моих работ.

«Чикишляр» остановился в 80 до 100 сажень от остова старого парохода «Калмык», служащего теперь местом склада и амбаром. Покрытый двускатной крышей «Калмык» напоминает гроб и производит крайне нвыгодное с первых шагов впечатление. По длинным деревянным мосткам, местами полусгнившим, следуем далее вглубь острова. Вытянуты в ряд ветхие домики на свайных фундаментах (на случай прибыли воды во время бури) располагаются преимущественно севернее единственной улицы или длинного полотна. Слева небольшая церковь, старый кирпичный дом и пустой госпиталь. Все это укутано зеленью и довольно интересно выглядит лишь на первый взгляд. Но всмотревшись ближе, сразу видишь полный упадок станции сравнительно с тем, что было даже 10 лет тому назад. Остров ежегодно теряет свою лучшую часть (с западной стороны), размываемую бурунами от Потемкинской косы. Несколько дней тому назад берег здесь отливало на 5 сажень по ширине, и я видел печально торчавшие из-под воды остатки изгороди и деревьев. Для спасения острова необходимо окружить его с севера и запада гранитной набережной и устроить отбойный защитный мол. Но каких денег это будет стоить?!

На острове нам служила гидом очень молоденькая барышня, сестра жены одного из морских офицеров. Дам на острове всего 5 или 6, но по обыкновению они все в ссоре между собою и еще более отягчают невыгодное впечатление станции. Отпечаток упадка виден во всем. Обитательницы острова собираются почти все теперь же оставить станцию, чему начальник ее очень рад и не скрывает этого.

В 6h 30m пополудни мы снялись с якоря, и «Чикишляр» направился через пролив к маяку. Чтобы заночевать в виду кочевья Ходжа-Нефеса, а с утра я должен был приступить к рекогносцировке. Уже было темно, когда мы прошли у самой воды и в 8h 15m вечера стали на якоре в виду огней на Ходжа-Не-фесской рыбной ватаге.

Утром 26/VII в 7h мы снялись с якоря, направляясь к Гюмюш-тепе; отсюда я хотел начать свою разведку… Спустили шестерку и четверку: первая не дошла до берега шагов полтораста. Пришлось пересесть на кулас (выдолбленная из целого ствола узкая и валкая лодочка), который сидит в воде не глубже фута, тогда как шестерка почти вдвое. Кулас шел на шесте до устья речки Гюргень (северный мелководный ее рукав), которая здесь шириной ¾ сажени при глубине в 1 фут. По речке на шесте мы шли до рыбной ватаги с ¼ версты и здесь вышли на берег…

Выйдя на берег у ватаги, состоящей из 5 разбросанных деревянных зданий на сваях, мы двинулись пешком по левому берегу реки. Нас окружила толпа детей и взрослых. На другую сторону (правую) р. Гюргени мы переправились на куласе и заявили о желании идти в гости к Сафар-хану – старшине и консульскому агенту, состоящему у русского правительства на жалованье (180 полуимпериалов в год).

Живут туркмены здесь как и всюду, но кажутся беднее наших текинцев. Прием у Сафар-хана отличался сдержанностью, причем гости, наполнявшие кибитку, вмешивались в разговор, высказываясь враждебно к русскому владычеству и находили свое положение под властью персиян безусловно лучше и выгоднее. Они главным образом упирали на медленное производство дел у нас. Сравнивая правосудие и скорость решения дел у нас и астрабадского губернатора, туркмены говорили мне: «Приедешь к хакиму (губернатору), он выслушает тебя и через ½ часа или один час дает решение. Хорошо ли оно или худо, но человек напрасно не томится. Тогда как у вас арестуют человека, держат его в тюрьме целый год, а потом спрашивают, что ты сделал и в чем твоя вина. А то приедешь по своему делу к начальнику морской станции, а он или спит или занят; наконец, если и выслушает через переводчика, то не даст никакого решения и продержит даром несколько дней на станции. Переводчик же у вас на станции, армянин Авет, мошенник: если ему пишкеш (взятку) не дашь, всегда прогонит или скажет начальнику станции, что это пустой человек и по пустому делу пришел. Вот прежний переводчик Гавриил был хорош. Теперь насчет податей. Персияне берут с нас в Гюлюш-тепе по туману с кибитки и таможенный сбор с лодок в Гязи, а в других селениях – по 4 тумана с кибитки. Но так-то все эти деньги на нас и расходуют, нанимая из нашего племени «казаков» на службу (наши инструкторы организовали в Тегеране по просьбе шаха целую бригаду казаков с артиллерией из персидских подданных). Шах нас, туркмен, любит и говорит, что мы «его рубашка». Поэтому мы тоже ему служить правдой будем. А к русскому начальнику придешь, он дело нескоро решит и обругает туркмена «собачьим сыном». Русские разных разбойников и нехороших людей из туркмен к себе принимают и ласкают их».

С грустным чувством я записал все эти разговоры, в которых было много правды, особенно за прошлое время. Надо отдать справедливость г[енерал]-л[ейтенанту] Куропаткину, что он самое серьезное внимание обратил на улучшение во всех отношениях военно-административного управления населением Закаспийского края. И моя командировка доказывала это, так как я впервые явился сюда в среду персидских туркмен-двое-данников познакомиться с ними и узнать их настроение к русской власти.

Просидев часа два у Сафар-хана, мы довольно скоро пригляделись к туркменам. В кибитке все время присутствовала одна из жен Сафар-хана (кажется, самая молодая) с ребенком, которого отец очень нежно ласкал. Нас угощали чаем и чуреком (плоский хлеб, испеченный на угольях в золе) из затхлой муки. На словах хозяева порывались зарезать для нас барана, но как только мы заявили, что нам пора уходить, хозяева охотно в этим согласились и нас нисколько не удерживали…

Высадка здесь может быть оправдана лишь исключительными обстоятельствами и желанием быстро и неожиданно повлиять на прибрежных туркмен и удержать их от участия в действиях против нас. Во всяком случае, едва ли мыслимо высадить в этом месте больше 1 батальона и 4-х сотен казаков при 2-х орудиях. Для подъема такого десанта лучше всего употребить туркменские лодки. Вместимость большой лодки до 150 человек, а средней до 100 человек, но при этом осадка будет очень глубоко, и лодки не смогут близко подходить к берегу. На каждую лодку можно погрузить 6 лошадей, а на большую 8, со всадником, равно также 1 орудие с передком или зарядный ящик или 6 лошадей. По такому расчету для подъема 1 батальона (800 чел. с тяжестями) надо рассчитывать не больше 50 человек на одну лодку; следовательно, потребно от 16 до 20 лодок. На четыре сотни казаков потребуется до 70 лодок; для взвода артиллерии с 2 зар. ящиками (всего 56 лошадей) и с тяжестями потребуется до 15 лодок. В общем, для производства десанта в этом пункте моря указанной силы отрядом необходимо предварительно собрать от 100 до 110 лодок… Коммерческие транспортные суда едва ли ближе 2-х миль не подойдут, ибо только на таком расстоянии глубина моря 11 фут. При сколько-нибудь свежем ветре необходимость заставляет держаться еще дальше от берега. Лодки не доходят до берега почти на Уч мили. Отсюда придется свести в воду людей и лошадей, следуя дальше пешком, но в половодье выгоднее вести лодки поодиночке в устье речки и далее вверх по ней то твердого грунта.

Оборону берега у сел. Гюлюш-тепе легко организовать: туркмены, перекрыв лодками реку примерно ниже ватаги, могут сильным огнем (ружейным и пулеметами) решительно задержать высадку.

Покончив с рекогносцировкой северного рукава р. Гюргени, мы в 3h15m снялись с якоря и в 4h дня были уже в виду сел. Ходжа-Нефеса, где и бросили якорь. Мы с лейтенантом Бутаковым (командиром «Чикишляра». – С.З.) и Сафар-ханом, которого пригласили с собою, и переводчиком Гусейном сошли в шлюпку. На шлюпке мы не дошли до берега на ¼ мили, но лодки туркмен обыкновенно подходят до ¼ мили от берега. Потребовали кулас и на нем вошли в устье южного рукава р. Гюргени. Выйдя на берег у ватаги, мы продвинулись вглубь на юг.

Все рыбные промыслы по берегу Каспийского моря сданы шахом в аренду армянину Лианозову оптом за 67 000 туманов золотом. Арендатор от себя уже сдал ватаги Гюлюш-тепе, Хаджи-Нефес и в Черной речке (Карасу) в аренду армянину Гулюмову. Самая богатая из ватаг – это Хаджи-Нефесская. В настоящее время года на рыбных промыслах никаких работ не производится, ибо лов прекращен на три летних месяца (июнь, июль и август). Интересно об этих промыслах собрать более подробные сведения.

Между тем, ветер сильно свежел. У берега стоял уже высокий бурун. Мы на куласе вышли от ватаги часов B 7½ вечера и довольно легко добрались до туркменских лодок, где приютилась и наша шестерка. Соловцов с «Чикишляром» отошел на 12-футовую глубину. Пересев с куласа в шлюпку, мы вступили уже в область буруна. Дав туркменам-лодочникам 4 крана, я приказал помочь нашей четверке с рыбаками-матросами, желавшим к ужину привезти товарищам рыбы. Они раньше нас сошли на берег и в один прием выловили 23 рыбы, преимущественно сомов (один экземпляр в 1½ пуда весом), но побросали сомов назад, кроме нескольких молодых экземпляров. Туземцы говорят, что летом здесь рыба вредна. Вернувшись на пароход, мы отошли к маяку и заночевали здесь на якоре… Поужинали в кают-компании весело, пригласив к столу Сафар-хана, обнаружившего большое умение управляться с ножом и вилкой.

Жизнь на военном судне резко отличается от нашей сухопутной, преимущественно осмысленностью своей повседневной деятельности. Я видел, что матросы с удовольствием и даже увлечением исполняли свои обязанности. В обращении со старшими и офицерами нет той фронтовской натянутости (строевой вымуштрованности. – С.З.), как у нас, да, строго говоря, и быть того не может при той массе разнообразной работы, какую моряки выполняют. Пища у матросов великолепна, несмотря на то что артель всего из 29 человек. Горячее едят в обед (11 ч. утра) и ужин (6 ч. вечера), в общем, по % ф. мяса в каждую варку. Мне нравится выражение уважения при подъеме и спуске флага. Нравятся осмысленные, полные собственного достоинства физиономии людей во все моменты суровой жизни. Славная это жизнь, право! Лейтенант Бутаков симпатичный и очень вежливый офицер, серьезно занимается татарским языком, для чего возит с собою на «Чикишляре» учителя из г. Баку, некоего Гуссейна – добродушного и безмолвного, который прекрасно говорит и по-русски, так что он весь день служил нам вполне хорошим переводчиком. Вместе с лейтенантом Соловцовым мы улеглись на палубе под тентом и крепко уснули.

Укрепление на р. Карасу (рис. Л.К. Артамонова)

Сегодня я решил идти в устье р. Карасу (Черная речка) для обследования ее берегов и прилегающей части моря. Снялись с якоря в 6h 30m утра, а в 8h утра уже бросили якорь против устья р. Карасу… В устье расположена кала (форт) из жженого кирпича, сложенного на извести, построенная здесь 10–15 лет тому назад против набегов туркменских пиратов с моря бывшим астрабадским губернатором принцем Дансуз-Мирзой. Все постройки выглядят прочно, отлично сохранились, но никем не были обитаемы при нашем посещении. Говорят, что персияне имеют также и заднюю цель: не позволить нам перенести сюда нашу морскую станцию из Ашур-Адэ. В этой кале очень упорно может обороняться 200 хорошо вооруженных сарбазов против всех туркмен. Но помешать десанту наших войск кала серьезно не сможет. Занятая нами, она может быть обращена в хороший складочный пункт, вполне обеспеченный гарнизоном в 1 роту (морского состава) с 2 орудиями (медными 4-х фунтовками) на случай восстания туркмен. Кала эта имеет стратегическое значение, ибо прикрывает полосу твердой земли к югу от р. Карасу, доступную для десанта, равно также не допускает движения по тропе, ведущей к р. Багу вдоль берега…

Вполне надежная и доступная круглый год тропа от укр. Молла-кары вдет вглубь страны в направлении SO. Движение широким фронтом будет сильно стеснено, особенно для конницы. Артиллерия же должна будет расчищать себе путь топорами и может следовать только в одно орудие по надежной тропе. Пехота может пробираться и по сторонам дороги, но недалеко от нее. Густые колючие кустистые поросли местами представляют трудноодолимую преграду: войскам придется прорубаться сквозь кустарник, заполняющий собою и лес, и более отрытые поляны. Грунт в лесу по тропе лишь местами мягкий, в общем, доступен для колесного проезда. Придется, однако, для артиллерии расчищать дорогу, а местами (в ненастное время) гатить хворостом и бревнами; материал в изобилии под рукой.

Пройдя еще около 2-х верст, мы вступили в сел. Кюрд-Могала и вошли в дом Анна-хана… Вообще, жители бедны. Селение считается приграничным, а потому официально податей не платят. Но губернатор при назначении старшины в селение взимает в него 2000 туманов, из коих половину в свою личную пользу. Кроме того, жители несут многие повинности натурою, доставляя губернатору даром дрова и т. п. Как подспорье – жители занимаются садоводством и черводарством (перевозкой тяжестей вьюком на лошадях и др. животных). По племени они таты[141], древние насельники этого края, мужчины все бледны, худосочны и, по общему признанию, трусливы; женщины отличаются миловидностью.

Старшина Анна-хан, очень неприятный на вид человек, принял нас по-персидски любезно, угостил арбузами, плохой курицей, но отличным кислым молоком.

Мои моряки-спутники (Бутаков и Соловцов) охотились по пути очень неудачно. Затевать же охоту теперь, пройдя не меньше 6 верст по сильному зною, было и поздно, и тяжко, а мне лично совершенно не нужно.

Мы прошлись по селению и, видя приготовление всюду к празднованию могаррама[142], а затем недружелюбное настроение толпы, решили отправиться назад верхом. Анна-хан, хваставший перед тем, что он может выставить прости туркмен до 1000 челов. Пехотных и конных бойцов, с величайшим трудом и после длинных переговоров достал нам 6 лошадей.

Бутаков ехать верхом, однако, не решился, добродушно заявляя, что ч ним всегда при этом способе передвижения бывают крайне неприятные случайности. Нас почему-то, вероятно, в надежде на «пешкеш» (подачка за услугу) сочли нужным конвоировать вооруженные всадники. Старшина жаловался на тяжелое положение сельских жителей: угнетение их и туркменами, и самим астрабадским губернатором, который потакает всегда туркменам. Всегда он туркмена примет, выслушает его жалобу или просьбу, а персиянина прогонит. Перса за попытку отмстить свою обиду туркмену всегда накажут и т. п. Словом,[персидские] власти туркмен боятся и в них заискивают.

Вернулись мы к морскому берегу по другой дороге. Наши воинственные проводники, путаясь около собственного селения, завели нас по какой-то кратчайшей дороге, и мы попали в какое-то топкое болото, что едва из него выбрались. Полагаю, что мы уклонились слишком севернее описанной тропы и попали в разлив левых притоков р. Карасу. На берегу подле ватаги нас ожидал Сафар-хан. Однако, час спустя пришел и Бутаков и неизменным учителем своим Гуссейном, изнывая от усталости. Сначала на куласе мы вышли из р. Карасу, а пересели в свою шлюпку только в 70-и саженях от морского берега.

Сегодня же лейтенант Бутаков арестовал безбилетную лодку туркмена, оказавшегося родственником Сафар-хана, и ночью отправил ее с матросами на Ашур-Адэ. Сам начальник станции не знает, кто установил налог на право плавания. Вообще, это дело стоит исправить – иногда надзор строг: попавшуюся лодку держали несколько дней на Ашур-Адэ, брали 5 кранов штрафа, давали билет и отпускали. В большинстве же случаев надзора фактически определенного нет никакого, и достаточно сказать, что лодка принадлежит персиянину, чтобы ее и не трогали. Говорят, что так полагается, но кем и когда это положено, никто на морской станции этого не знает и никаких документальных оснований ни у кого на станции нет, да и не желает никто в это дело входить и наводить справки. А такое безалаберно проявление русской власти на море вызывает у туркмен насмешливое отношение к нам и вредит нашему обаянию, персиян же делает еще нахальнее.

Утром 28/VII в 7h «Чикишляр» снялся с якоря и через 45т подошел на S к устью р. Багу. В 10h 15m после завтрака и небольших приготовлений мы съехали в шлюпке на берег… Мы взяли проводника из жителей, привозивших к р. багу дрова, и отправились в ближайшую деревню Кюрд-кянды. Дорога, по которой мы шли, считается лучшей и доступна для колесного движения. В з\4 вер. от берега мы достигли сел. Кюрд-кянды. По словам старшины, его селение вместе с 12 другими входит в состав булука Атцан, расположенного по южному берегу Астрабадского залива и состоящего в управлении какого-то сергенка. По словам жителей, дождливый период в их стране начинается с 1/IX, тянется всю зиму и до второго месяца весны включительно, т. е. до 1/IV. Но сообщение с берегом в этот период все же возможно и пешком, и верхом. Самое селение вытянуто в одну извилистую улицу, от которой по обе стороны в беспорядке расположены дворы с деревянными домиками и вышками, огороженные плетнями. Небольшой ручей хорошей воды пересекает селение в нескольких местах. Было очень жарко, когда мы подходили к селению.

Предварительно один из жителей настойчиво зазвал нас на свой бостан и угостил горячим от солнца и вообще плохим арбузом, за что ни больше, ни меньше просил подарить ему заарестованную ночью туркменскую лодку. Мы отделались от назойливого попрошайки, кажется, 2 или 3 кранами. У самого входа в селение семья кочующих здесь цыган пристал к матросам с просьбой подарить бутылки, в которых мы захватили с собою воду для питья.

Жители поражают своей худобой, бледностью и общим худосочием. Дети подслеповаты, а главное, покрыты паршами и какой-то сыпью. Дом старшины стоит в развалинах некогда бывшей каменной крепостцы, от которой сохранились еще кое-где стены весьма прочной кладки на извести, приняли нас весьма сердечно. Старшина угостил арбузом. Собралась неизбежная толпа. Пришел и нищий-дервиш. Вид этого субъекта был поразительно нахальный и импонирующий. Бутаков дал ему монету, которую он принял более чем небрежно. Умная и хитрая физиономия и черты лица, вообще, могли бы принадлежать еврею или цыгану, но эти последние о нем предположения, высказанные вслух, дервиш страшно на нас обиделся.

Я решил добраться до большой дороги из и. Гязь в город Астрабад. Мы взяли проводника из местных жителей и вышли из селения на О. Пройдя по рослому лесу больше 1½ верст, мы достигли имам-задэ и кладбища, известных под именем Хара-бшар. Линия телеграфных столбов возвестила, что мы уже на большой караванной дороге. Вообще, про путь от берега моря на сел. Кюр-кянды к большой караванной дороге в Астрабад должно сказать: протяжение его не свыше 6-и верст, вполне доступна эта дорога для вьючного движения, для пехоты и конницы, но артиллерии придется расчищать себе проезд… Надо сказать, что туземцы пускаются в дорогу с длинной палкой, на конце которой насажен кривой нож в виде широкого серпа; этим орудием туземец ловко расчищает себе проезд в самых густых и непролазных порослях.

Около кладбища на большой дороге меня поразил колоссальных размеров чинар, ствол которого едва охватило трое человек. Большая дорога здесь пролегала по рослому густому лесу, тянущемуся на S до самой вершины горного хребта. Обратный путь в селение мы проделали легко и свободно. Зайдя снова в дом старшины, мы увидели приготовления к празднованию могаррама. Нас встретили настолько сухо, что казалось ясно написанным на лице старшины послание «убирайтесь к черту». Мы наняли 6 вьючных лошадей, на которых очень скоро достигли берега. Солнце уже село, когда мы, порядочно усталые, взобрались на палубу «Чикишляра».

Утром 29/VII в 8h 50m мы снова сошли на берег. Мне хотелось осмотреть берег от р. Багу до р. Сермеля, а затем проверить глубину моря вдоль берега от р. Багу до р. Карасу. Легко перейдя на левый берег ручья Багу, мы с Соловцовым пошли вдоль прибрежной полосы по тропе, пролегающей через густой камыш. Пробравшись от р. Багу до р. Сермеля по густым зарослям, мы потеряли, наконец, тропу и повернули на О, чтобы выбраться из густого камыша и колючих кустов в лес. Признаться, мне не раз приходила в голову возможность встречи здесь, если не с тигром, то с диким кабаном, которыми кишели все заречное болотистое побережье. Свежие следы их видны на каждом шагу.

У нас же не было никакого оружия, кроме палочки у Соловцова и съемочной планшетки у меня. Скоро нас догнали матросы с охотничьими ружьями. Бедняги решились идти босиком, а в колючих кустах и камышах им-таки порядочно досталось.

Выбравшись в лес, мы пошли на север и достигли скоро бамбуковых (хлопчатых) полей, обнесенных колючими изгородями, через которые пробрались с трудом. Продираясь и дальше на NO по зарослям, мы только к полудню, сильно утомленные, возвратились к своей шлюпке. Из этой рекогносцировки мне стало ясно, что пристать к берегу между р. Багу и р. Сермеля очень трудно по топкости берега, совершенно заросшего камышом. В полую воду возможно на шлюпке подняться по р. Серемеля и высадиться в 1 вер. на сухой берег ее. Это мы пробовали сдедлать сегодня утром, но неудачно. Разыскав с трудом устье р. Сермеля, мы вошли в него с еще большими усилиями, так как оно заграждено илистым топким баром[143] (глубиной 1 фут), и шлюпку пришлось тащить на руках, погружаясь по колено в ил.

Наконец, шлюпка стала, и мы едва выбрались назад. На сказанном протяжении от берега моря внутрь страны тянется сильно заросшая камышом и колючими кустами болотистая поляна, не просыхающая вполне даже летом, а за нею начинаются лесные поросли, перерывающиеся местами полями хлопчатника.

Отдохнув немного, мы с Соловцовым тронулись в шлюпке вдоль берега на N для исследования глубины. Довольно равномерно удалена от твердого берега 9-и футовая линия глубины моря на всем исследуемом участке Астрабадского залива; также точно удалена равномерно и 12-и футовая линия, которую едва ли решатся перейти транспорты, сидящие с грузом до 9 фут, причем, так как винт у них ниже еще 9 фут, то чтобы его не сломать, надежнее держаться не меньше 12-и футовой глубины. Вообще, на исследуемом протяжении берега шлюпки с транспортов могут подойти к берегу на 50 сажень, а затем войскам придется идти по воде и тащить на руках шлюпки с грузом. С выходом на твердый берег войска должны стянуться к двум пунктам: к ватаге и развалинам укрепления на левом берегу р. Карасу, на твердой и открытой поляне; на правом берегу р. Багу, на поляне подле леса. К пунктам сбора надлежит двигаться походной колонной по прибрежной песчаной полосе в ненастье; летом же можно двигаться по всей поляне широким фронтом для пехоты и конницы, но артиллерии и обозам следует строго держаться только вполне надежной для колесного движения прибрежной полосы. От сборных пунктов внутрь страны колонны будут наступать от р. Карасу на сел. Кюрд-могала, а от р. Багу на сел. Керкянды по описанным выше тропам…

В 2h мы вернулись к пароходу «Чикишляр», и я стал приводить в порядок собранный разведками материал. На пароходе для нас служит развлечением зеленый попугай Бутакова, вывезенный им из Испании. Попка – превеселое существо! Он так уморительно и четко кричит фразы («Городовой! Молчать! Смирно! Что такое» и т. п.) с человеческой интонацией в голосе, что постоянно поддерживает во всех веселое настроение. Конечно, он общий любимец, особенно же всех матросов.

В 2h вечера мы снялись с якоря и пошли «на перевал», так называют моряки пристань или стоянку у порта Гязь, где мы и бросили якорь в 8h вечера. Команде надо было купить мяса и продуктов. Я послал на берег казака Пацана, который в матросском костюме сопровождает меня в плавании и совсем даже забыл, что он казак, так ему понравилась морская жизнь и служба. Он навестил наших казаков: у них все благополучно, и все здоровы. В 9h вечера мы снялись с якоря и отошли в Ашур-Адэ на ночлег, так как завтра «Чикишляр» должен идти навстречу почтового парохода к бую, обозначающему место маяка.

Утро 30/VII застало нас на якоре у Ашур-Адэ. Командир «Чикишляра» (л[ейтенант] Бутаков) устроил завтрак, к которому пригласил начальника морской станции (кап. 2го ранга Медведева) и двух морских дам (m-lle К-ую и ее сестру-девушку). Всего с нами завтракало 7 человек. Все дамы на Ашурэ перессорились между собою и составляют разные партии, так что совершенно отравляют жизнь на этом и без того крайне тоскливом клочке земли. Почти поголовно все мужчины желают удаления отсюда прекрасного пола, который их всех перессорил. Да и пол-то, впрочем, совсем не прекрасный!

Съездил еще раз на остров. Поражаешься картине упадка и разрушения! Поистине персы могут гордиться своим лачугами в Гязи, ибо там хоть ремонтируется человеческое жилье, а на Ашур-Адэ и этого не делают. Да, учиться у нас не приходится ни туркменам, ни тем более персиянам.

Медведев, как бы оправдываясь, говорил мне, что ему на весь ремонт ассигнуют в год только 1000 рублей, но так как на эти деньги ничего, по его мнению, сделать нельзя, то он их просто положил в денежный ящик; он желает за 2 или три года скопить достаточную сумму для ремонта и сразу все поправить капитально.

В то же время он к 1/11892 г. собирается уйти совсем со своего поста, оставив все эти развалины своему преемнику. Общее мнение здесь таково, что пока начальника станции оставляли на этом посту 6 лет бессменно, то они заботились об острове, но теперь, когда срок пребывания сокращен до 2 лет, они на все закрывают глаза, лишь бы скорее уйти отсюда. Прежде на Ашур-Адэ жило до 90 семейств, и он считался самым веселым и шумным пунктом во всем побережье Каспия. Его в шутку тогда называли «Амур-Адэ». Теперь здесь ютятся только 7 семей) со священником и дьячком) и те грызутся как собаки между собою в буквальном смысле этого слова. По моему мнению, на Ашур-Адэ возможно устроить небольшой русский рыбацкий поселок и открыть русские лавки с русскими товарами для снабжения прибрежных туркмен и персиян бакалеей и мануфактурой.

Теперь здесь свили свое гнездо какие-то армяне, занимающиеся очень темными делами за спиной начальника станции, ничего об этом не ведающего. Остров от размыва поддержать возможно, как об этом я уже говорил раньше, т. е. устроить отбойный мол с северо-западной стороны. Возможно из подручного леса соорудить ряжи (как в Кронштадте), заполняя их камнем и укрепляя сваями: такой мол, не дорого стоящий, обеспечил бы существование острова на десятки лет. А там, быть может, и надобности в после в этом острове для военно-морских целей не потребовалось бы, и он целиком стал бы базой для коммерческих надобностей и удобного снабжения ловцов. Теперь же остров быстро размывается, а поднимать вопрос о переносе с него морской станции не решаются, ибо персияне при помощи англичан устроят из этого вопроса крупное политическое недоразумение, если русские захотят устроить станцию где-либо на твердом берегу Астрабадского залива…

Утром 31/VII по приглашению нач[альника] морской станции (к[апитана] 2го р[анга] М[едведе]ва) завтракали на «Секире», но уже без дам. Моряки, вообще, крайне гостеприимны, и прием был любезный, радушный. До сих пор начальник в[оенно]-морской станции не получал никаких официальных приказаний или сведений на мой счет от своего начальства. Поэтому он верил мне, как бы в долг; все же Мед[вед]ев проговорился, как бы ему не влетело на меня от своего адмирала. Я успокаивал его сколько мог.

«Секира» немного больше «Чикишляра» – винтовая лодка, но с ходом не больше 5 узлов в час. М[едведе]в (он же и командир «Секиры») двигаться не любит, постоянно посылая «Чикишляр», кое-когда решается сходить «на перевал». Матросам на «Секире» живется скучновато, и среди моряков поэтому ходит сатирическая шутка, что «на “Секире” от долгого стояния даже съели одну лапу якоря». Вообще, здесь нужен не столь добродетельный и осторожный отец-командир, а энергичный, подвижный и предприимчивый хозяин, истый моряк, но с широким государственным взглядом, без которого пограничный начальник принесет больше вреда, чем пользы общему делу. Такой энергичный начальник в[оенно]-морской станции не только поддержал бы все, что ему вручили в управление и заведование, но сумел бы извлечь и новые ресурсы распространить наше влияние и обаяние, давая место на острове русским торговым людям и поддерживая их.

Так, напр[имер], арендатор здания рыбных промыслов армянин Гулюмов не признает на своих ватагах никакого санитарного надзора, и во время лова рыбаки на его ватагах живут поистине хуже свиней. Ко всему, он обманом закабаливает в Астрахани русских людей и держит их контрактами в крепостной зависимости у себя на ватагах. Управы на него русским людям нет. когда один из наших консулов послал своего секретаря (г. Левицкого) осведомиться о состоянии ватаг у Хаджи-Нефеса, то Гулюмов, кем-то заблаговременно уведомленный, приказал вывезти на большой лодке в море всю гнилую рыбу. Секретарь приехал вечером, осмотрел бегло ватагу, ничего подозрительного не нашел и утром рано уехал. Лодка же с гнилой рыбой благополучно опять вернулась на ватагу. Начальник в[оенно]-морской станции получил об этом сведения от туркмен, но не нашел нужным проверить его и арестовать лодку, находя, что что это не его дело. Мне неоднократно говорили, что благодаря жене консула (армянке по происхождению), влияние армян в консульстве очень велико, а управу русскому простому человеку найти в консульстве трудно. Мне кажется, что обуздывать всех таких арендаторов в их незаконных действиях по отношению к рабочим на промыслах вообще, а особенно русских, мог бы начальник морской станции: ему это дело и ближе, и лучше знать, нежели далеко живущему от рыбных промыслов консулу.

Погода портится. Завтра предположено сходить внутрь Астрабадского залива, что совпадает со страстным желанием Бутакова, которого до сих пор туда не пускали. Вечером неудобно писать. В каюте душно. Наверху на свет налетает масса всякого рода насекомых (мошек, комаров, бабочек и пр. и пр.), решил лучше встать в 3 ч. утра и изготовить письма на почтовый пароход. С вечера, однако, я успел заготовить рапорт начальнику штаба войск Области с подробным изложением хода моих работ на истекшее время.

Утром 1/VIII поднялся очень рано. Все время писал письмо Ал[ексею] Николаевичу] К[уропатки]ну, согласно его желанию, а также своей матери…

В 12h дня «Чикишляр», наконец, ушел вглубь залива. В 8h вечера стали на якорь в виду Палянгян-кала, стоящую в глубине небольшого заливчика. На всякий случай захватив 4 ружья, мы с Бутаковым на шлюпке отправились на берег. Наш приезд возбудил живую сенсацию среди местных жителей, а мальчишки с криком бросили[свой] кулас и бежали по воде домой или в кусты. Шлюпка свободно взошла в заливчик. Причалили почти к берегу. Нетрудно объяснить себе и цель постройки этой крепостцы: в этот заливчике могла свободно укрываться эскадра туркменских пиратов.

Палянган-кала (рис. Л.К. Артамонова)

В кале находятся постоянно 40 артиллеристов с 1 старого типа медной пушкой из таифе[144] Гурджи (грузин); сарбазы эти давно принявшие ислам, сохраняли вполне свой грузинский тип. Кроме того, в самой кале и подле нее ютится до 35 семей персов. Приняли нас сарбазы очень любезно и охотно давали разные разъяснения. Говорили мы с ними с грехом пополам. Пригласили нас в калу, где какой-то старик поднес нам корзину с арбузами, за что получил от нас 4 крана. Походили по кале, возбуждая страшное любопытство женщин и детей. Оказалось, что большинство мужчин ушло на южный берег залива праздновать могаррам. Когда сарбазы поняли, что мы желаем охотиться, то весьма любезно предложили свои услуги, но говорили только, что наступило им время молитвы. Действительно, выкатили пушку и дали выстрел холостым зарядом, поджигая порох на затравке углем. Мы отчалили от берега, а сарбазы охотно обещали заехать к нам на пароход после своей вечерней молитвы могаррама, что и выполнили, прихватив с собою и арбузов. Я дал им еще 2 крана, но на охоту в шлюпке с матросами отправил только Бутакова. В мирное время обязанность сарбазов охранять на полуострове места охоты для шаха. Но за небольшой «пешкеш» они для русского офицера пошли охотно в загонщики. Поужинав с Соловцовым, мы долго наслаждались поистине чудной лунной ночью при зеркальном спокойствии Астрабадского залива (култука). Скоро мы накрепко заснули.

Утром 2/VIII Бутаков с охоты вернулся с рассветом, измученный и без всякого успеха. Рассказал, что заночевать пришлось на вышке бамбукового поля, но его чуть не съели насекомые, ибо он не догадался удалить оттуда какое-то старое тряпье. Вообще, теперь не время охоты. Жарко и душно для зверя, и он или забивается в густой камыш, или же уходит в горы. Уже два дня, как начался перелет птиц, крайне ранний и удивляющий персиян, которые объясняют это приближением суровой зимы.

В 8h 15m утра снялись с якоря и пошли на S, на бугор сел. Кара-тепе. В 9h 30m утра стали на якорь на 6 футов и вошли в устье р. Кара-тепе на четверке. Видны были в устье и в затонах этой речки целые эскадры туркменских лодок. Наша четверка подошла только к ближайшим из них, и Бутаков спросил билеты, которые оказались только у троих. Другие назывались персидскими или же принадлежащими ашур-адинскому переводчику Авету. Вообще, с дачей билетов и контролем их мы только скандалимся и стесняем плавание исключительно нашим подданным туркменам, ибо персидские туркмены скоро увиливают, заявляя, что лодки персидские и принадлежат какому-либо купцу. Даже начальник морской станции не знает, кто установил налог за билеты. Отчетности по этим билетам и штрафам (5 кранов за неимение билета) почти не ведется. Туркмены избегают брать билеты не потому, что им жалко дать требуемых денег, а потому, что их лишнее время продержат на Ашур-Адэ, с которым они стараются не иметь никакого дела. И вот идет туркмен скорее в кабалу к армянину, будет терпеть от него утеснения, чем иметь дело с русским начальником. Взять все лодки безбилетные на буксир в данном случае было немыслимо. Гоняться за ними в заливе нельзя даже на четверке. Я и посоветовал Бутакову ограничиться только опросом и замять безбилетных. Мне кажется, билеты надо отменить, так как смысла в них нет никакого, ибо теперь туркмены никого не грабят на море…

Выйти на берег нам было трудно в четверке и не было особой цели. Мы вернулись на «Чикишляр» в 10h 30m yrpa. Купаемся, вода очень соленая. Надеюсь, что пароход пройдет повсюду, так как до сих пор наши измерения показывали большую глубину, чем обозначены на карте залива (1868 года). Поэтому Бутаков взял курс на SOO, и мы снялись с якоря, желая пройти вдоль южного берега залива. Глубина стала быстро уменьшаться, и мы, пройдя около 3-х миль, стали на 4-х футах, попав, очевидно, на довольно большую банку. Мы провозились на ней около 2-х часов времени… Наконец, взяв курс на NNW и заведя якорь, мы стащились с места и скоро выбрались на 6-и футовую глубину… В расстоянии 1 мили от Потемкинской косы «Чикишляр» взял курс на О, и дальше знакомым путем мы в 8h 45m [813] вечера достигли Ашур-Адэ… Бутаков съездил к начальнику морской станции с докладом. Вернулся, мы поужинали, а затем сражались в шахматы с Соловцовым, чем занимались и во время стоянки на мели, ибо Бутаков сильно волновался, и присутствие наше на палубе, видимо, стесняло его, а наши советы могли задеть его самолюбие как командира военного судна при аварии. Мы предпочли сойти в кают-компанию, где и сражались, по временам только справляясь через матросов, как идут наши дела. Завтра думаем съездить еще на берег выше Карасу и тем закончить свои исследования с парохода, а к вечеру и совсем его покинуть.

Утром 3/VIII съездил на «Секиру» просить у Медведева морских карт залива. Дали мне только одну и предложили поискать в архиве на берегу в Ашур-Адэ, куда я и отправился с мичманом Лебедкиным. Там нашлись только очень старые карты, из которых я кое-что взял на память. Походили немного по острову. Жарко, душно и масса комаров. Оттен с семьей прогостил здесь у кого-то из друзей и назвал это пленом. Чем-то мертвенным веет от острова, вызывая у приезжего чувство тоски. Много русских людей погибло преждевременно на этом острове от лихорадки за данный период занятия нами этих трех клочков земли.

Медведев тоже съехал на Ашур-Адэ. Мы поговорили с ним и дружески расстались, причем я сердечно поблагодарил его за любезное содействие до прихода распоряжения. Он с довольной усмешкой подал мне только что полученную сегодня телеграмму от своего адмирала в Баку с кратким приказом относительно меня: «Содействовать». Все хорошо, что хорошо кончается.

На «Чикишляр» прибыли дамы (Оттен с семьей и Камкие) и еще несколько лиц. Мы везли их сначала «на перевал». Снялись с якоря в 10h 30mутра, прибыли «на перевал», сдали всех дам и других пассажиров, а затем тронулись к Черной речке (Карасу). Ветер был свежий, и я решился объехать берег на парусной четверке. Это нам удалось. Пристали к берегу с трудом: болотистый камыш тянется с 1½ футовой глубины на 15 сажень к берегу, а затем только начинается довольно твердый илисто-песчаный грунт, тоже совершенно заросший сажень на 25 ширины…

Этим последним сходом на берег были окончены мои исследования Туркменского побережья и Астрабадского залива. Мы снялись с якоря, и к вечеру «Чикишляр» высадил меня «на перевал» в Гязи, где гостеприимство предложил мне в своем доме Оттен. Я сердечно простился с офицерами «Чикишляра», а также с командой матросов, испросив разрешения командира дать на угощение команды деньги (12 рублей).

В течение 4, 5, 6 и 7/VIII я прожил на берегу в п. Гязь, усердно работая над составлением предварительного отчета из всех собранных мною наблюдений и съемок, а также подготовлялся к дальнейшему движению верхом для изучения страны и решения других поставленных мне инструкций, задач.

Подведя итог своим повседневным и аккуратным записываемым расходам, я убедился, что к 4/VIII 1891 г. у меня в остатке:

Утром 8/VIII 91 г. я прилег на 2 часа отдохнуть, так как проработал всю ночь, приготовляя свой отчет к отправке с почтовым пароходом. Сам проснулся в утра и опять принялся за свою неоконченную работу, решительно отказавшись ехать с г. Оттеном на пароход, подававший свистком весть о своем прибытии. Оказывается, пероход «Туркмен» сильно запоздал. Как потом оказалось, «Чикишляр» вечером не вышел на маяк, и «Туркмен» ночевал примерно у входа в Астрабадский залив на высоте буя, не решаясь до рассвета войти в залив. Как я ни напрягал свои усилия, но окончить «предварительного отчета» к отходу парохода «Туркмен» не мог и известил об этом г. Оттена, любезно приславшего за мной свою лодку. Я просил только передать мою просьбу на «Чикишляр» зайти и получить от меня пакет с отчетом.

Время затянулось до обеда, а «Чикишляра» нет. Энергия у меня ослабела, и я бросил писать, решив, не ждать больше ни одного часа. М.И. К[ульжинск]ий своими сборами задержал отъезд до 4-х дня. Перепадал сильный дождик, так что выступать всем караваном из п. Гязь на Астрабад даже и не следовало в дождь. Решил его переждать.

Еще во время обеда прибыл гулям Багир, высланный ко мне навстречу из Астрабада, и сообщил, что местный старший персидский начальник в Гязи (сергетдар) желает сделать мне визит. Действительно, после обеда явился ко мне сергетдар с начальником персидской телеграфной станции. После обычных незначащих приветствий сергетдар признался, что он только теперь узнал обо мне от нашего консула и от карагузара (таможенный чиновник) и счел своей обязанностью свидетельствовать мне свое уважение. Посидели с полчаса и ушли.

Несмотря на протесты и насмешки над сергетдаром со стороны г. Оттена, я решил отдать ему визит, послав гуляма Багира, предварительно известить сергетдара об этом. Когда же я узнал, что его нет дома, то приказал отнести ему мою визитную карточку. Однако сергетдар скоро поторопился в свой дом. Спеша туда под дождем, я вынужден был в свою очередь все-таки сделать визит, которым разрешались все прежние недоразумения, вызванные посещением персидских деревень и разъездами по берегу залива. Благодаря этому визиту я покидал теперь п. Гязь в мире с местными властями.

Простившись тепло с г. Оттеном и его гостеприимной семьей и одарив его прислугу, я со своими спутниками целым караваном выехал из агентского дома 8/VIII 1891 г. в 4h пополудни, направляясь в г. Астрабад.

2. Путь в г. Астрабад и пребывание в российском императорском консульстве

…Мы подошли к стенам города Астрабада и в течение 10 м. двигались по его узким, но большей частью мощеным улицам и вступили во двор и[мператорского] российского] консульства около 4h дня. Нас встретил любезно и оказал полное гостеприимство заместитель консула (находившегося в длительном отпуске) его секретарь г. Пиппер.

Утром 10/VIII 91 г. я ориентировал официально г. Пиппера во всех деталях в данной мне командировке и объяснил ему в главных чертах задачи моего плавания в Астрабадском заливе и у Туркменского побережья. Г[осподин] Пиппер со своей стороны признался, что ничего определенного относительно меня он от своего начальства из Тегерана или из Петербурга еще не получил. Между тем, высадка русского офицера с казаками на персидском берегу была совершенной неожиданностью для местного населения и даже местных властей. Особенно сильно известие об этом обеспокоило проживавшего в г. Астрабаде английского генерального консула в Тавризе полковника Стюарта, который под разными предлогами уже 1½ года находился в Астрабадской провинции, войдя в тесные сношения с местными властями. Г[осподин] Пиппер сообщил, что местный губернатор и каргузар сильно и настойчиво требуют от нашего консульства объяснений по поводу высадки и плавания русского офицера в Астрабадском заливе. К сожалению, г. Пиппер лишь случайно знал о предполагавшейся командировке в Астрабад офицера Генерального штаба и, не получив еще официальных сведений и инструкций, дерзкими и притязательными запросами губернатора и каргузара был поставлен в весьма затруднительное положение. Как оказалось потом, губернатор из Тегерана был заблаговременно уведомлен о предстоящей поездке в Астрабад русского офицера Генерального штаба, о чем немедленно сообщил и английскому полковнику Стюарту, который дал персиянам самые обстоятельные разъяснения об истинной цели командировок офицеров Генерального штаба и, намекая на стремление русских занять Астрабадскую и Мазандеранскую провинции, посоветовал губернатору тщательно следить за русским офицером, который несомненно станет производить съемки. Вероятно, тому же полковнику надо приписать вздорные и тревожные слухи о скорой высадке большого русского отряда казаков с пушками в Мазандеране, крайне взволновавших не только все местное прибрежное население, но даже высших персидских чиновников в Тегеране. Со своей стороны астрабадский губернатор, приняв к сведению советы полковника Стюарта, не замедлил отправлением жалоб в Тегеран на меня до моего еще прибытия в город Астрабад, причем правительству шаха указывалось на опасность для спокойствия жителей и, особенно персидских туркмен, от пребывания в пределах Астрабадской провинции и разъездов русского офицера.

Все это, конечно, было мне неприятно. Опять и здесь главная причина – медленность и волокита канцелярских сношений. Кроме того, я по опыту своих старших товарищей знал, что в глазах своего высшего начальства, особенно министерских органов, всегда остается виновным командированный офицер, и его свои же начальники обвиняли в бестактности и грубых промахах в сношении и поведении с местными властями. К счастью моему, в лице г. Пиппера, молодого, энергичного и очень образованного человека, шведа по происхождению, я большим характером и выдержкой, я встретил к себе полное сочувствие. Он выслушал внимательно все мои объяснения на сделанные ему запросы и с твердостью заявил, чтобы я успокоился. Владея хорошо персидским языком, он личными переговорами с губернатором и каргузаром убедил их, что ничего страшного для них и Астрабадской провинции нет в моей сюда командировке. Русский консул находится в продолжительном отпуске, а вновь назначенный в Закаспийский край начальник генерал Куропаткин желает непосредственно ознакомиться с разными пограничными недоразумениями, особенно с двоеданством туркмен, нарушающих порядок на нашей границе, а потому и командировал сюда после переговоров с персидским правительством нашего российского] и[мператорского] посланника в Тегеране свое доверенное лицо, напитана Артамонова, который теперь сюда прибыл и прикомандирован к консульству в помощь г. Пипперу для выяснения всех сказанных недоразумений. Прибывший капитан Артамонов предъявил все документы и полномочия, законно обоснованные, а все свои разъезды будет впредь выполнять как член российского] и[мператорского] консульства на основании декларации о консульских правах в Персии. Все же советы г. полковника Стюарта построены на его личном мнении, которое и в свою очередь может возбудить у русских вполне серьезное размышление о целях 1½ годичного пребывания английского генерального консула и офицера в Астрабаде, а не на месте его постоянной службы.

Вместе с г. Пиппером я сделал визиты официальным представителям персидской власти в городе. Затем мы решили, что 10–12 дней я никаких поездок никуда предпринимать не буду, а займусь изучением всякого рода консульских недоразумений в приграничных с Закаспийским краем частях Персии. Об этом г. Пиппер и составил подробное донесение в Тегеран нашему российскому] и[мператорскому] посланнику г. Бютцеву[145]. Так мы и сделали. Каждый день я сидел в канцелярии российского] и[мператорског] консульства, о чем, конечно, персидские агенты давали знать кому следует, а вне службы сражались с г. Пиппером в шахматы. Кое-когда ходили по базару и лавкам или делали вечернюю прогулку в экипаже за город. Мало-помалу острота возбуждения, вызванная моим приездом, исчезла, и все заинтересовавшиеся этим делом лица успокоились. Пришли, наконец, из Тегерана и официальные инструкции как г. Пипперу, так и местному губернатору. Между прочим, мне удалось за это время собрать разные сведения о городе Астрабаде и управлении самой провинцией…

По-видимому, и полковник Стюарт умерил свое рвение, не желая вызывать конфликта с русским консульством. Поэтому я, посоветовавшись с г. Пиппером, решил продолжать свои работы короткими выездами из Астрабада в горы и обратно. Мой караван был подготовлен, снаряжение и припасы пополнены, и я решил выступить из Астрабада как член российского] императорского] консульства, исполняющий очередные поручения консула, о чем местный губернатор был предупрежден.

3. Рекогносцировка горных проходов провинции Астрабад

Утром 22/VIII 1891 г. мы поднялись рано и приготовились в дорогу, оставив все лишнее в консульстве. В 12h дня показания для г. Астрабада барометров при t=24 1|2 °C барометр большой (Holoster[146]) – 751,5mm; барометр малый – 757mm. Выехал из российского] и[мператорского] консульства в I2h 45m дня.

Достигаем ворот города Астрабада и спустя 5 м. хода по его улицам – двора и[мператорского] российского] консульства в 10h 47m yrpa 28/VIII 91 года. Вся пройденная местность поражает своеобразной красотой, дикостью и хорошим чистым воздухом с отличной водою из родников. Но сам по себе путь для сколько-нибудь значительного отряда представляет величайшие трудности, не допуская местами не только горной артиллерии, но и вьючного движения на непривычных животных. Вероятно, красота места и привлекла сюда на летнее проживание полковника Стюарта, палатку которого я видел в горах у сел. Зиарет (?[147]).

В консульстве меня встретили с большим интересом и любопытством. Кстати, и полковник Стюарт, и местные власти знали о моей поездке, а потому их любопытство возросло. Но так как никаких проявлений, неблагоприятных, как думали местные власти, мой проезд не вызвал в населении, то и оснований открыто жаловаться на меня не было; но все же мое присутствие в этом крае беспокоило и п[олковника] Стюарта, и местного губернатора, а потому переписка обо мне с Тегераном продолжалась. Но теперь г. Пиппер стоял твердо на данном разрешении свыше о моей сюда командировке и умело парировал разные персидско-английские вылазки против моего пребывания в этом крае. Я лично на это совсем не обращал внимания, заботясь лишь о наилучшем выполнении порученной мне задачи.

Мне предстояло впереди объездить еще очень много и притом в горном районе северной части этого края, где зима наступает быстро. Терять времени поэтому было нельзя. Я усердно принялся за приведение в полный порядок исполненных мною маршрутных съемок и всех собранных сведений, а затем отправке всего этого в штаб Закаспийской области через консула. На это и уходили рабочие дни, а по вечерам мы продолжали сражаться с г. Пиппером в шахматы. Люди и лошади мои получили достаточный отдых, и я решил предпринять теперь вторую круговую поездку в горный район. Снаряжение и запасы мы обновили и пополнили.

Перед выступлением из г. Астрабада 3/IX 1891 г. в 9h утра показания барометров: малого – 758mm при t=25 °C; большого -749 mm при той же температуре. Выступили из консульства всем караваном 3/IX в 3h 10m дня, быстро прошли по узким улицам города в течение 10 м. и вышли из его ворот.

Пришли в центр города Шахруда. Послал гуляма Багира разыскать хороший сад, который и нашли у одного муллы, где и стали в 3 ч. дня биваком. Удивительно отрадное впечатление произвел на нас этот сад, полный видимой заботы и любви к нему симпатичного старика-хозяина! Чистота и порядок; множество роскошных сортов персиков и слив, обременяющих деревья настолько, что ветви сгибаются до земли. Каких только сортов здесь нет!? Палатку разбили среди персиковых деревьев; тут же сам мулла расположил поблизости и наших лошадей. Люди мои принялись за обычные работы по нашему хозяйству. У двух лошадей (моя и Пацана) порядочно попорчены спины. Мы лечим их и присыпаем раны порошком, случайно найденным в моей походной аптечке. Лошадь урядника Каракозова совсем-таки плоха. Один гулям Багир ездит молодцом, и лошадь его вполне здорова и бодра.

При въезде в г. Шахруд нас встретили человек от каргузара и Махмуд (служащий у г. Пиппера), отправляющийся в г. Мешхед. Он старался всячески мне услужить, но отказался от ужина с нашими людьми (плохо на него посмотрели бы за это другие богомольцы-служители). Вечером, часов в 5, пришел тарджи-баши (Давид Григоров) с двумя приказчиками с визитом и принесли отличный виноград (аскиари[148]) и персики. Угостил их ликером. Тарджи-баши предложил дать знать о моем приезде сартипу[149] и поставить у сада почетный караул сарбазов. Но я решительно уклонился от таких почестей, а вообще, всегда стараюсь своим приездом поменьше делать шуму. Поужинали в 7h вечера и, устав сильно в пути, сейчас же улеглись спать. Решил завтра сделать дневку.

Местность по мере приближения к г. Шахруду постепенно повышается, особенно к стороне хребта. Возможно было бы, не доходя города, фронтом к Дей-Молла, укрепить позицию, которая имеет прекрасный обстрел. Правый фланг ей, примкнутый к горам, обеспечен тем от тактического обхода (стратегический возможен только от сел. Дей-Молла). Но левый фланг остается на виду и вполне обходим. Кроме того, путь отступления через город с его кривыми узкими улицами и возможностью враждебного отношения жителей крайне неудобен. Выгоднее атаковать от Шахруда наступающую с юга неприятельскую армию и при удаче отбросить ее в Кевирскую пустыню.

В течение истекшего дня в движении были 5h 48mm переменным аллюром; считая по 8 верст в час, это составит 42 версты.

Дорога вполне доступна для больших сил из всех родов оружия и притом широким фронтом.

Утром 11/IX 91 г. я поднялся в 7h утра. Ночь была очень холодна, а утром по восходе солнца температура 14 °C. Кончил хозяйственные дела и теперь отдыхаю в полном смысле этого слова: ничего не делаю, брожу по саду или сижу в палатке… Чтобы дать понятие резкого перехода от моего рабочего дня к абсолютному отдыху, скажу и о своем обычном рабочем дне в путешествии, а именно: встаю до восхода солнца, привожу в полный порядок дорожные заметки за истекший день движения, если поздно было это сделать вечером того же дня до сна. Произвожу расспросы сведущих местных людей; набрасываю кроки окрестности ночлега; проверяю все распоряжения для выступления и высылаю, если это безопасно, вьюки вперед с гулямом Багиром и казаком. Трогаясь с ночлега, я имею все для работы при себе: путевую записную книжку, браслет-часы, барометр, термометр и на ременной петле футовый квадратный планшет с приколотой бумагой для съемки и вделанной в него буссолью. Привык я уже писать в коне, даже на ходу шагом; записываю быстро, полусловом, поправляя запись на остановках и привалах. Для съемки часто останавливаюсь и иду пешком, беря засечки буссолью, измеряя расстояния временем, иногда шагами и на глазомер, для чего уже есть навык от прежних работ. Весь день проходит в очень напряженном состоянии, так что под конец даже аппетит пропадает, но за ночь силы восстанавливаются. Только на дневке можно днем вести себя иначе и уравновесить свое настроение, если не очень много опросов и осмотра места дневки с окрестностями, а также отделки съемок.

Мне-то скучать некогда, но люди мои, очевидно, томятся хождением со мною, не отдавая себе отчета, что и зачем я это делаю. Персияне простые этого совсем не понимают, но при знающих и понимающих я съемки и не делаю, а относительно записей они знают, что я послан консулом собирать коммерческие сведения. Этого мнения держатся прежде всего купцы-русскоподданные, которых я опрашиваю на строго законном основании, о чем свидетельствует и гулям консульства, меня всюду сопровождающий. Тем не менее, английский генеральный консул полковник Стюарт в достаточной степени просветил и местные власти, и власти в Тегеране, и какая-то кляузная переписка обо мне и моих сопровождающих продолжается у персидского «центра» с нашими властями и своими местными. Но пока реально это ничем особенно мне не мешает, и я работаю по своему плану, донося, откуда только это возможно, в штаб войск Закаспийской области обо всем, что уже сделал, и отправляю туда надежным путем и свои съемки в крепко запечатанных пакетах через консульскую почту.

Обратимся теперь к прямому моему делу 11/IX 91 г. на дневке. Около 12h дня пришел за мной тарджи-баши, приглашая от имени русскоподданных пообедать с ними. Обед состоял из туземных блюд (шашлык, курица в соусе, несколько видов плова, шорба (суп), подающаяся в конце обеда, овощи, искусно приготовленные баклажаны (жареные и икра) и пр. Конечно, всякие фрукты и сладости, также кавказское белое и красное вино, коньяк и водка; ее тоже пьют под конец персияне, которые не дотрагиваются ни до вина, ни до ликеров.

Как безусловно непьющий и некурящий, я был мучеником за таким обедом, ибо нельзя было не пить совсем, но все же мне делали послабление. Из всех блюд мне больше всего понравилась курица в соусе и баклажаны во всех видах, а затем чудный виноград и персики. Кавказские вина перевозятся в бурдюках и поэтому принимают и привкус и запах, восхищающий туземца, уроженца Кавказа, но от которого душу воротит у непьющего европейца. Словом, обед был с туземной точки зрения прекрасный, а гостеприимство самое широкое. Конечно, угостили также и всех моих спутников…

Собственно, город Шахруд представляет небольшое ядро с одной большой и несколькими малыми площадями – открытыми базарами – и крытыми длинными улицами-базарами. Со всех сторон город окружен садами с высокими стенками, так что издали кажется укреплением… Квартирное размещение войск в г.г. Шахруде и Дамгане, а также в окрестных с ними селениях крайне неудобно по причине массы ядовитых клопов. Войскам надо становиться лагерями и вне всяких старых развалин и целых домов. Я видел в городе Дамгане телеграфного чиновника, укушенного клопами в г. Шахруде: укушенное место посинело, образовывая белый прыщ, а нога (укушенная) вся стала вспухать, а больного била лихорадка. При нескольких укусах (особенно июль, август и сентябрь месяцы), по словам сведущих людей, может наступить общий упадок сил и даже смерть. Говорят, много помогает прием спирта внутрь и необходимо воздерживаться от жирной и сладкой пищи. Войскам лучше жить в своих палатках, а зимой их утеплять, но не устраивать землянок на многочисленных всюду развалинах, очень часто скрытых по наружности, но хранящих в себе какую-либо заразу. Местные жители приобрели по давности и наследству «иммунитет» к яду клопов, но все же удушения бывают, и у них есть свои средства лечения, которые, вероятно, мы не станем применять. Напр[имер], сильно искусанного зарывают голым в навоз, которым набивают большой мешок, а человек зарывается в него стоя. Мешок этот подвешивают на несколько дней вне дома, так чтобы больной был в стоячем положении. Говорят, спасают так даже при многочисленных укусах. Этого результата и самого способа лечения я лично не видел. Кроме клопов во всем этом крае очень много фаланг и скорпионов.

В течение дневки все мы и наши лошади хорошо отдохнули. Мною были сделаны все распоряжения для выступления на следующий день из Шахруда в дальнейший путь по горным дорогам. Улеглись спать в 9 ч. вечера. Ночь прошла спокойно, но было очень холодно – масло замерзло.

Утром 12/IX 91 г. в 6h 20m было t=7 °C. Черводары, ночевавшие в караван-сарае, долго не являлись: я послал за ними Багира. Скоро оба вернулись с вьючными лошадьми. Наши люди и лошади отлично отдохнули. Рассчитался с муллой Казымом… С ночлега тронулись 12/IX 91 г. в 9h 15m yrpa.

Наша дорога через сел. Алестан достигла дома старшины селения. Мы произвели своим появлением сильный переполох в селении, причем все мужчины попрятались, а попавшийся нам какой-то жалкий субъект (очевидно, курильщик опия) ничего не мог или не хотел нам объяснить. В нескольких домах нам отказали в приеме. Наконец, Багир прямо заехал в дом старшины, где он раз уже был (года три тому назад). Старшины не было дома, а женщины упорно отказывали нам в гостеприимстве. Наконец, один из жителей решился идти за старшиной, видя наше нежелание оставить их двор. Явился сын старшины (кетхуды), исполняющий его обязанности и предложил нам другой дом, где мы, наконец, и устроились на ночлег.

Оказалось, что вчера туркмены угнали трех лошадей недалеко от селения, а так как большинство мужчин находится в окрестностях Астрабада на посеве чалтыка (риса), то оставшиеся жители, приняв нас за разбойников, не желали пустить в свои дома. Оригинально, что все мужчины попрятались, и остались одни лишь женщины. Когда пришли несколько запоздавшие вьюки, и мы стали устраиваться, тогда выползли отовсюду здоровенные мужчины, которые скоро освоились с гостями, ибо ломили непомерные цены за ячмень и саман, требуя деньги немедленно. Я приказал заплатить, но гнать этих храбрецов подальше от наших вещей, которые привлекли их любопытство. Женщины здесь не закрывают лицо и по типу гораздо красивее мужчин, видимых курильщиков опия. По обыкновению, дети и женщины с любопытством смотрели на нас. Оказалось, что здесь никогда не бывало европейца, исключая заезжих скупщиков-армян, а русских видели первый раз за свою жизнь. Мало-помалу все обошлось по-хорошему.

Дорога достигает селения Тагиабад и вступает в него; мы подошли к дому старшины в 6h 47m вечера. Здесь нам решительно отказали в гостеприимстве, а когда я пригрозил плетьми хозяину дома, нас немедленно приняли, круто переменив с нами обращение, причем я еще объявил, что пожалуюсь губернатору на такое неуважение к русскому консулу (я исполнял эти обязанности по получению нашего посланника в Тегеране). Несчастный заколоченный народ! Грабежи и нападения туркмен, полнейшее равнодушие к этому со стороны центрального правительства и грабеж своих собственных местных властей убили у этого народа всякое гостеприимство и[веру] в добрые намерения заезжего человека, в котором они привыкли видеть только грабителем.

Невзирая на все эти тяжелые условия, жизнь и здесь течет широкой волной, а народ фанатически предан своей религии и с презрением относится к гяуру, хотя бы и важному лицу[150]. Так, вечером гулям Багир, мусульманин, приготовил нам на ужин прекрасный плов. Несмотря на заведомо известную скудость питания жителей, никто из присутствующих за ужином не принял приглашения есть с нами, а все отказались наотрез. Близкое общение с туркменами сказывалось и здесь: женщины ходят с открытыми лицами, и мало красивых лиц, благодаря болезненному цвету кожи и крайне изнуренному виду как мужчин, так и женщин. Здесь свирепствует с особой силой лихорадка…

Все эти пограничные с туркменами селения обносят кругом валом с живой изгородью впереди, перепрыгнуть через которую всаднику нельзя. Обыкновенно в селении одни или двое ворот с мостиком через ров перед валом. Самые дама на высоком фундаменте имеют только приставные лестницы, которые легко убираются наверх при первой же опасности от туркмен. Наш ночлег был в таком доме, так как разбивать палатку на грязной и заболоченной почве было невозможно.

<…>

Достигли, наконец, ворот города Астрабада. Дорога, кроме заболоченных мест, других препятствий, кажется, не представляет, но заболоченные места потребуют устройства гатей. Материал для них найдется под рукой.

В нашем консульстве я нашел по-прежнему самый радушный прием. Два моих[спутника] заболевших в сильной форме местной лихорадкой и оставленные мною в консульстве под наблюдением врача, слава Богу, поправились. Консул сообщил мне, что с отъездом полковника Стюарта местные власти стали предупредительнее и любезнее, но тем не менее предпринимают всякие меры предосторожности, донося о всех моих передвижениях в г. Тегеран.

Всего за истекшее время с 8/VIII по 17/IX исключительно, т. е. в течение 5 недель, мною было отрекогносцировано до 700 верст, большей частью по закрытой, крайне гористой и пересеченной местности. Попутно велись подробные описательные маршруты, съемки перевалов и др. значащих мест в военном отношении; собирались статистические, торговые и разные другие сведения. Как говорит консул, поездки эти, хотя мотивированные целями нашего консульства, сильно тревожили астрабадские власти, не престававшие зорко следить за моими поездками и жаловаться на меня в Тегеран. Случалось иногда, что местное население, забитое и запуганное притеснениями своих правителей и непрекращающимися разбоями туркмен, отказывало нам в гостеприимстве. Но после переговоров и немедленной уплате деньгами за все потребное для нас на ночлеге, жители быстро с нами осваивались, причем в их настроении замечалась скорее скрытая симпатия, нежели враждебность. Это и давало мне уверенность в возможности продолжения моих работ. Я решил дать теперь основательный отдых своим людям и лошадям, использовав это время для скорейшей обработки всех собранных мною сырых материалов и составления докладных записок по особо важным вопросам, выясненных мною разведками. Привел также в порядок и съемки. Свободное время мы с г. Пиппером продолжали отчаянно сражаться в шахматы. Никуда я это время в г. Астрабаде не ходил и визитов никому не делал.

Обдумав весь план исполняемых поездок, я решил использовать время прежде всего теперь на дальние маршруты. Мы все хорошо отдохнули, и в предстоящую поездку я взял уже весь конвой.

4. Рекогносцировка пути от г. Астрабада до г. Мешеда

Нам предстоял теперь путь продолжительный, нелегкий, и я предупредил своих спутников о необходимости быть осторожными, осмотрительными и бдительными во всех отношениях, тщательно избегая всяческих недоразумений с жителями, особенно фанатично настроенными в районах Мешеда и близких к нему. В Астрабаде в 12 часов дня 27/IX 91 г. большой барометр консульства показал 755,5mm, t=21,5 °C в комнате. Тихо, спокойно, облака только над горами. Мой малый барометр показал 762mm, при t=22 °C.

Простившись сердечно с управляющим консульством г. Пиппером и служащими, мы выступили из дома консульства В 12h 20m.

<…>

Вступили в сел. Алиабад в 5h 30m пополудни. В движении 3h 49m; длина перехода 28 верст. Мы въехали во двор сартипа (Али-Мамед-хана), который встретил нас сдержанно, но любезно. После переговоров разрешил поставить палатку для казаков во дворе, а меня пригласил в дом. Пока разбивали палатку, я увидел лошадей сартипа (7 или 8), которых вели с водопоя: лошади действительно красавцы. Сартип любезно предложил мне чай, интересуясь весьма моими вещами, так как кроме меня русские никогда здесь не бывали. Сартип – высокий, здоровый детина, типа скорее тюркского, чем персидского; по-видимому, это человек умный, сдержанный и, как говорят, делец; водит дружбу с туркменами и при помощи их устраивает аломаны[151]. Говорят, у него имеются и особые конюшни для уворованных лошадей, которых он тайком отправляет через горы в г. Шахруд.

Ужинали мы вместе с сартипом, его векилем, ухителем его сына, маленьким сыном и Каерла-ханом. Сартип и его домочадцы рассказали: три года тому назад приезжал из Хоросана сюда какой-то толстый англичанин с бородой (черной) в сопровождении 8 сарыков[152] из служащих у англичан для почтовой гоньбы (надо заметить, что все племя сарыков кочует в наших пределах). Весной (примерно после нашей Пасхи) проезжал англичанин Стюарт из г. Шахруда на Фендериск к гокланам[153] и вернулся через Кятгул в г. Астрабад.

Вечером совсем разговорились. Оказалось, что векиль бывал в Тифлисе, хвалил наши порядки, на которых и вертелся все время разговор. Зашла речь о службе государственной и наградах. Я показал свои ордена, эполеты и аксельбанты, которые произвели фурор и восхищение, так как векиль подтвердил все их значение, ибо видел наши войска на параде в Тифлисе. Вообще, на словах было высказано много симпатий по адресу России. Расстались дружески на ночлег. Долго еще я работал над съемками и улегся только в 3 часа пополуночи. Вообще, пройденный путь вполне удобен для колесного движения, изобилуя роскошным подножным кормом и водою. Артиллерии затрудняют лишь топкие места между рисовыми полями, которые лучше обойти, что сделать возможно.

Селение Даркаля расположено у подножья отрога, от которого отделено речкой, текущей в глубоком (до 5 саж.) овраге. Хан отсутствовал, отправившись теперь в сел. Ходжили и далее в с. Куссары, объезжая границы своего округа и собирая ежегодную подать. С[еление] Даркаля – резиденция хана, имеющего здесь большой дом, а подле него небольшой флигель, где и предлагают останавливаться приезжим. Вскоре после прибытия ко мне зашел с визитом молодой сын хана, у которого всего 6 сыновей, которых он рассадил по деревням для непосредственного управления сельчанами. Сын хана (4й по старшинству) – юноша 15-и лет, довольно симпатичный. Вообще, оба посещенных мною владетельных хана напоминают[наших] богатых старинных дворян-помещиков в эпоху крепостного права. У молодых ханов свои дядьки, которые их учат грамоте, манерам и пр.

Жители по типу больше тюрки, чем персияне или таты, но все же много длинных, бледных, бескровных лиц, крайне слабого сложения. Любезность и гостеприимство молодого хана по отношению к нам, гостям, выразилось только в подарке барана, даче ячменя и травы для лошадей. Когда же я предложил хану купить у него все за деньги, то он сказал, что здесь за деньги без разрешения его отца никто ничего продать не смеет. Слава Богу, что консул наш снабдил меня гурумом (открытым письмом) губернатора, иначе пришлось бы очень туго нам всюду. Рассказывали мне (из числа дворни хана), что русские никогда здесь не были; только весной 1891 г. проезжал «инглиз консул» (полковник Стюарт), который страшно негодовал на скверную погоду и скверное гостеприимство хана. Из числа служащих при хане очень услужлив был кетхуда (старшина) с. Даркаля, охотно отвечавший на мои расспросы

Подошли к дому сына фендерискского хана-сартипа. Я послал Багира спросить, можно ли у него ночевать. Вышел хан, поздоровался за руку и указал какой-то сарай для овец как место ночлега. Я выругался от души и, грозя ему плетью, приказал уезжать со двора и искать ночлег в каком-либо бедном доме, а не у такой свиньи, тем более что у меня есть гукме (гурум?) губернатора. Хан старался поправить свою грубость и предложил флигель дома. Положим, все это мазанки, но указанная имела более приличный вид, где мы кое-как и устроились в обоих ее тростниковых этажах.

Поговорив, по-видимому, с гулямом консульства Багиром, хан резко переменил свое обращение, старясь всячески замазать свой грубый и негостеприимный дебют в сношениях с русскими у себя дома. Он и старшина селения Ромпан охотно рассказывали о всех, кто проезжал через Фендериск. По их словам, я записал следующее: «В мае месяце сего 1891 г. из Аккала вверх по р. Гюргени проезжал «инглиз консул» (полковник Стюарт); ночевал у племени Кадрук (чомур), у Таган-хана; дал ему 20 туманов. Потом поднялся к канъюкмазам[154] и ночевал одну ночь у Баба-Клыч-хана, дал ему 15 туманов. Советовал этим племенам делать аломаны в русские пределы. Дальше он проехал в с. Хаджиляр, ночевал у старшины Кербабай Аббаса. Отсюда отправился в аул Янгаб к гокланам, где провел две ночи к Карадыш (?) – хана (заведует чомурами[155] таифе Янгаб); дал ему 12 туманов и берданку[156]. Потом вернулся в с. Хаджиляр, ночевал здесь одну ночь и вернулся в с. Ромпан, где ночевал у хана. Здесь опрашивал старшину, по какой дороге лучше идти с войсками и артиллерией со стороны г. Тегерана, на что старшина ответил, что лучшая дорога через перевал Козлух. Говорил жителям, что устроит крепость и поставит войска в местности Гумбет-хоуз (в 2-х фарсангах от сел. Ромпана) и на развалинах древнего города Кабул-Шаха. Место это называется Дашталчи, по дороге в с. Хаджиляр, в 2-х фарсангах. К этому месту можно везти пушки. Стюарт рассказывал жителям, что он устроит крепости в Молла-кала, в Гюлюш-тепе в Ак-кала (в двух названных пунктах). Он же говорил жителям, что ему теперь 70 лет, но он помнит (сомневасюь в правдивости этого), что когда был 10-11 летним мальчиком, то помнит (а где же он сам был тогда и с кем?) сюда приезд русского путешественника, который из г. Астрабада проследовал в Бужнурд. Второй путешественник русский проезжал через селение лет 25–26 тому назад из Бужнурда в Нардин, а отсюда через с. Ромпан и с. Даркала в г. Астрабад. Хан помнит, что русские подарили ему (мальчику) полуимпериал. Оказывается, что п[олковник] Стюарт говорил неправду, рассказывая, якобы в него стреляли го кланы: он этой выдумкой хотел прикрыть свою поездку к ним».

Выступили с ночлега в с. Ромпан, простившись любезно с ханом только в I2h 05m утра.

Соседство юмудов[157] (2½-3 фарсанга) и беспрестанные набеги вынудили жителей поступить под покровительство туркменских ханов с уплатой им за это ежегодной определенной дани. Так, напр[имер], в сел. Ноудэ я познакомился с Ага-ханом (из таифе Кодрух), охраняющим это селение. Он со своими нукерами целый день в поле около селян, работающих на рисовых полях, а возвращается домой вечером. В год жители дают ему 100 вьюков (50 халваров) риса (1 халвар=18 пудов). По его словам, никто из туркмен не осмелится нападать на селение, где есть такие охранители. Однако, жители рассказывают, что когда туркмены захотят устроить аломан, то охрана заблаговременно под разными предлогами отправляется домой, чтобы не присутствовать при грабеже доверенного ей селения. Жители благодарили Бога за покорение русскими текинцев, ибо теперь аломаны стали редки, мелки, а главное, туркмены не угоняют теперь огромными партиями людей в неволю, ибо некуда и некому их продавать: русские сразу прекратили эту работорговлю.

Ага-хан говорил, что… англичанин Стюарт действительно проезжал с ним в степь и особенно смотрел и чертил Гумбет-Хоуз и место Даштальга. Я видел Гумбет-Хоуз издали очень хорошо. Это башня (говорят, куфической постройки) на левом берегу р. Гюргени, в 3-х фарсангах от сел. Ромпан. Здесь подле башни, говорят, много развалин древнего города. Место Даштальга – в 2-х фарсангах выше по р. Гюргени и в 2½ фарсангах от реки на левом ее берегу. Это колоссальные развалины древнего города. Оба этих места избрал по[лковни]к Стюарт для устройства укреплений и населенных пунктов и объявил жителям, что для этого скоро придет сюда с войсками и пушками.

Спрашивал меня Ага-хан, правда ли это, что я опроверг самым решительным образом.

Мы пришли в сел. Ноудэ в 4h пополудни. Дорога считается весьма опасной, ввиду близости канъюкмазов (2½ фарсанга), пастухи которых шатаются повсюду, подстерегая одиноких или безоружных путников. Меня вызвался проводить сам старый кетхуда из сел. Ромпан. Он заверял меня, что мы заберем всю страну и что сделать это следует поскорее. Просил только не забыть его и его сыновей, по его словам, он сопровождал и англичанина Стюарта. Думаю, что такие же заявления он делал и наглому англичанину, объявлявшему жителям о скором приходе сюда английских войск.

Располагая временем до заката солнца, я съездил с Ага-ханом посмотреть степь, по крайней мере, с ближайшей к ней вершины. Возвратились мы поздно. Какие-то перепуганные люди хотели в нас стрелять, но Ага-хан криком упредил их, что здесь русский начальник. Вечером Ага-хан и ромпанский старшина посидели у меня, а затем пошли ужинать бараниной и пловом с моими людьми, стесняясь есть в моем присутствии. Я поел наскоро и от усталости заснул как убитый до утра.

Дал за все сведения Ага-хану и старшине под видом простого подарка по 10 кранов, что им доставило несомненное удовольствие. Но в их отношениях и рассказах несомненно чувствовалось сознание непреодолимой мощи русского государства и слепая вера в то, что поглощение их страны русской властью неизбежно и даже желательно. Слишком безразличное к участи пограничного населения отношение высших властей Персии и непомерные, притом незаконные поборы местных правителей отравляют жизнь этого забитого, но трудолюбивого народа, добывающего средства существования в невыносимо тягостных условиях и каторжном труде на рисовых полях…

Жители вчера жаловались черводару моему Кятулу на крайнюю тягость притеснений со стороны их хана-сартипа и губернатора, высасывающих из них последние соки. Особенно тягостны наезды разной служащей челяди. Если надо взыскать 1000 туманов, то взыскивают еще и 1000 кранов в пользу посланцев, не считая ему подарков, пользования женщинами, мальчиками. Эта последняя повинность особенно ненавистна жителям, и они молят Бога, чтобы русские скорее взяли их к себе. Вообще, чем дальше от центральной власти, тем более дружелюбия выказывают нам, русским, жители, не скрывая своего стремления успокоиться под твердой и справедливой властью Ак-Падишаха. Так говорил и кетхуда в с. Ромпан, и даже Ага-хан, выразивший при прощании желание переселиться в наши пределы.

В сел. Болистан оказался бывший нукер английского полковника Стюарта, которого он сопровождал в поездках этого года. Он рассказал следующее: «Англичанин приехал из Астрабада по р. Гюргени к гокланам и остановился у Ходжа-Нияз-хана (племени Карадаглы); ночевал здесь две ночи. Потом вместе с ханом и 3 всадниками инглиз пошел по р. Чендыр к укр. Каракала. Ночевал в степи на р. Чендыре две ночи. Инглиз не решился ехать на русскую сторону. Расспрашивал все, где были старые города или крепости; сам копал в этих местах; все смотрел карту и писал. Сказал, что через 2 месяца приедет опять и что хан будет у него первым человеком. Дал 20 туманов и винтовку (берданку) хану, а мне платил жалованья 3½ тумана. Наказывал прислуге ничего не рассказывать: ни русским, ни армянам. Привозил с собою для подарков 15 часов и 10 берданок и все раздарил влиятельным туркменам. По приезде к гокланам инглиз говорил хану, что может быть шах отдаст ему под начальство всех туркмен и прибавит еще войска, тогда он устроит большой город, будет платить каждому всаднику 35 р[ублей] в месяц, а хану 100 р[ублей] в месяц и будет защищать всех персиян от русских. Когда его спросили, как скоро это будет, он сказал, что поедет сначала в Тегеран, а потом к своей королеве посоветоваться и узнать ее решение».

В 4h дня подошли к с. Нардин. Вступили в селение, оно расположено в равнине и состоит из бедных глиняных стенок и мазанок, которые, сочетаясь, прозводит впечатление укрепленного пункта. Багир отправился к правителю округа Афрасиаб-хану-сартипу с просьбой указать место ночлега, так как мне предложили какой-то хлев. Скоро явился старик-хан, извиняясь, что не может принять в своем доме, ибо после землетрясения еще не отстроился и сам стеснен со своей семьей в маленьком помещении. Мне предложили комнату подле топчи-хана, где хранятся две горные бронзовые пушки (английские) с передками. Сначал я устроил в палатке людей своих. Хан приказал все отпустить нам даром и натащил в мою комнату ковров. Хан был крайне приветлив и любезен, выразил мне свое уважение и расположение к русским, говоря, что с занятием Асхабада мы им дали возможность жить. Он выказал при этом желание, чтобы через 4–5 лет Ак-Падишах принял бы и их всех под свою высокую руку. Вечером явился с визитом сын хана, сергенк Аслан-хан с явером (офицер), наговорил кучу любезностей и выразил желание[и] готовность служить мне, чем только возможно. От услуг я отказался, и мы своими силами устроились довольно удобно на ночлег…

У хана в распоряжении постоянно 100 вооруженных всадников и 2 горных пушки. Жители очень хвалят старика-хана за его отеческое отношение к ним, а также за поразительную отвагу и храбрость. Афрасиаб-хан считается здесь грозой аломанщиков. Шах прислал ему 2 горных орудия Ухациуса, которые прошли из Тегерана в г. Бостам, а оттуда в Нардин почти без затруднений на перевале. Мне говорили, что по этому направлению только в двух местах колесное движение затруднительно. При пушках 20 артиллеристов. Нардинский хан до покорения нами текинцев получал от шаха 10000 туманов в год и содержал 300 вооруженных всадников. По усмирении текинцев жалованье хану сократили до 4000 туманов, и теперь уже 4 года он ничего не получает. Вообще, с прекращением аломанов отношение к этому достойному и заслуженному воину резко изменилось, и с него казна требует только податей.

Выступили 5/X 91 г. с ночлега в с. Нардин в 8h 35m утра, сердечно простившись со стариком-ханом, во всех отношениях редким и достойным начальником в Персии, но плохо ценимым за прежние действительно геройские услуги стране во время ало-манов теке. Редко приходится в этой стране слышать единодушную похвалу ему и от жителей, с которыми обыкновенно здесь поступают безжалостно всех степеней власти и кулаки-помещики. Хан и его домочадцы приветливо нас проводили со всякими добрыми пожеланиями…

По пути около сел. Герли меня встретил мирза (писец), высланный правителем булюка Джиджерли (сартипом Керам-ханом, братом нардинского хана). В селении нас встретили его люди у дверей отведенного нам большого, но пустого дома на ночлег. Устроились мы хорошо. Но затем стали являться последовательно разные лица с поднесением фруктов сначала от сартипа, а затем от себя лично. Конечно, в расчете на денежную подачку от меня. Разорение! Фрукты кислые, арбузы недозрелые и сладости мало. Вообще, здесь фруктов, особенно винограда, много. Пообедали.

В 5h дня явился с визитом сартип с одним из своих братьев (а их всех 9). Он был помощником бужнурдского ильхана[158] в бытность его губернатором в Астрабаде. Наделав кучу долгов, сартип бежал из города. Впоследствии, не признавая долгов без своей расписки, он и по документам этим не заплатил. Дав хорошую взятку в Тегеране, он купил себе чин сартипа и теперешнее место, на котором обирает жителей. Хан с виду большой плут, ибо расточал невероятные комплименты самой невозможной готовности услужить мне. Он совершенно не похож на своего благородного старика-брата. Я отказался от всех его предложений и услуг, что, кажется, не было ему неприятно.

В 4h 30m дня достигли сел. Джафарабада. Это кала, уже полуобрушенная, на искусственном бугре; в ней 10–12 мазанок, жалких на вид. Кетхуда встретил нас крайне грубо, так что я вынужден был ударить его плетью. Оставаться в кале я не захотел и расположился южнее в палатках. Один из местных всадников запретил нам что-либо продавать, пока он не даст знать о нас сартипу Науруз-хану (сыну буджнурдского ильхана), правителю округа Асфераин. Этот хан осматривал кягризы во вновь устроенной кале своего имения и только к вечеру прибыл в с. Джафарабад. Узнав, что приехал иностранец, он явился ко мне с визитом. Это очень неглупый молодой человек (20 лет), старший сын ильхана и будущий его преемник. Толпа его нукеров остановилась подле моей палатки, принимая большое участие в разговоре, дополняя то, чего не знал молодой хан, а также подхваливая его.

Благодаря любезности хана, мы приобрели задешево все, что нам было нужно получить и устроились на ночлег отлично.

В 3h 30m дня мы вступили через «кучанские ворота» в крепостной стене в город Мешед[159]. Около 30 м. мы двигались по узким и пыльным улицам этого священного для всех шиитов города и достигли двора и[мператорского] р[усского] генерального консульства. Здесь мы встретили самый радушный и гостеприимный прием у нашего консула Петра Михайловича Власова[160], прослужившего много лет в Персии, сначала секретарем в консульстве нашем в г. Реште, а затем здесь уже в должности консула. П.М. Власов в совершенстве владел французским, английским и персидским языками. Коренной донской казак по происхождению, он с молодых лет своей службы в Министерстве иностранных дел прошел превосходную школу в должности секретаря у нашего консула в г. Реште г. Норда[161], англичанина по рождению и женатого на англичанке. По смерти консула, П.М. Власов женился на вдове г. Норда и продолжал свою службу консула в г. Реште много лет. С открытием в Хоросане нашего генерального консульства с местом пребывания в г. Мешеде, П.М. Власов был назначен на этот очень важный пост, где уже раньше англичане создали свое генеральное консульство, приобретя большое влияние на местные персидские власти и поддерживая тесную связь через Афганистан с Индией.

П.М. Власову пришлось много потрудиться, созидая высокий престиж русской власти в Хоросане. Так как моя задача требовала для успешного решения большой скромности, то я ориентировал в особом докладе П.М. Власова во всем данном мне поручении и просил позволения уклониться от всех официальных представлений, визитов и знакомств. П.М. Власов вполне одобрил мой образ действий: я отдался исключительно обработке собранных материалов и выполненных маршрутных съемок, а затем писанию докладов и отчетов обо всем, уже исполненном. Люди и лошади мои были устроены вполне хорошо и основательно отдохнули.

Здесь я подвел итоги выполненных работ. Всего с 8/VIII по 17/IX 1891 г. мною пройдено и обрекогносцировано было до 700 верст, большей частью по закрытой, крайне гористой местности, весьма пересеченной.

Дав отдохнуть своим людям и лошадям 10 дней в г. Астраба-де, я двинулся 27/IX 91 г. через округа Кятул, Фендериск, Нардин, Джаджером, Асфераин, Сервиляйет и у сел. Сей вышел на большую «кучанскую дорогу» и 15/Х 91 г. прибыл в г. Мешед.

Весь путь, протяженностью около 567 верст был сделан без дневок, причем средняя его часть (от с. Сангез до выхода на большую кучанскую дорогу) не посещалась ни одним европейцем. По пути мною велись подробные описательные маршруты, съемки перевалов и других значащих в военном отношении пунктов; собирались статические, торговые и другие сведения, а весь путь до края Мешеда был заснят маршрутной съемкой непрерывно на всем протяжении от г. Астрабада по Асфераин-скому направлению в г. Мешед. Перейдя Эльбургский хребет в 5 местах, я пришел к заключению, что от Астрабадского залива вглубь страны к г. Мешеду наиболее удобное караванное движение по Асфераинскому направлению, не имеющему нигде больших перевалов, так как Эльбургский хребет в пределах округа Нардин разрывается на несколько цепей. На этом направлении нет даже серьезных подъемов и спусков, а, судя по уцелевшим развалинам, некогда это направление было действительно торным караванным путем, который заглох по причине туркменских аломанов, не прекращавшихся и доныне. по словам жителей, если бы не боязнь туркмен, большая часть товаров, особенно зимою, шла бы не на Козлух и Шахруд и к Мешеду, а по Асфераинской дороге, доступной даже зимою…

Пока отдыхали мои люди и лошади, я трудился над составлением отчета и обработкой маршрута. Все эти письменные материалы и съемки в секретном запечатанном пакете я сдал нашему генеральному консулу для отправки его почтой в г. Асхабад начальнику штаба войск области.

Теперь я обдумал дальнейший план своих работ и решил прежде всего продолжить обследование большого караванного пути от г. Мешеда далее на восток по направлению к г. Герату до нашей границы с Афганистаном, а затем обследовать торную дорогу от Мешеда в г. Кучан к нашей государственной границе, особенно и участок от г. Нишапур до Кучана.

Конечно, не делая в г. Мешеде никаких визитов, я не мог избежать самого назойливого любопытства английского консула по поводу цели и намерений, какие мною преследовались. Английские шпионы следили за мной в городе и в дальнейшем моем из него движении на восток.

5. Движение к афганской границе по древнему караванному пути

По прибытии в г. Мешед я предполагал, что de facto этим и заканчивается моя командировка с возвращением в г. Астра-бад по вновь оживлявшемуся торговому направлению на г. Кучан, а отсюда на Гауданский перевал в г. Асхабад. Но участок дороги от Гаудана до Кучана вполне колесный и хорошо известный также точно, как и участок пути торгового от с. Сейдан до г. Мешеда.

Поэтому я решил продвинуться сколько возможно дальше на восток к стороне Герата, с которым у нас не было никаких связей торговых в этом пути. Вернуться же в пределы Закаспийской области я задумал через г. Нишапур и обследовать почти неизвестный путь от этого города на г. Кучан, г. Ширван и отсюда к нашей границе у сел. Хейрабад. Это направление несомненно имело важное значение в военном отношении. О своих намерениях я и донес в штаб Закаспийской области вместе с предоставлением краткого отчета и всех других исполненных уже мною работ через нашего генерального консула. Конечно, я ориентировал в моих намерениях и П.М. Власова, который посоветовал не раздражать англичан слишком близким подходом к афгано-персидской границе.

Люди мои и лошади основательно отдохнули. Мы пополнили в многочисленных лавках и богатых базарах города Мешеда все нам недостающее и изготовились уже вечером 22/Х 91 г. к выступлению на следующий день. Написав письма родным и друзьям и приведя все в порядок, я провел этот вечер в обществе генер. консула и его жены, а улегся спать заблаговременно.

Утром 23/Х 91 г. я поднялся рано. В 7h утра барометр 26,92mm, t=6 °C в тени наружная температура воздуха. Высотомер в г. Мешед показал 3040 фут. Милая и любезная хозяйка, жена генер. консула не выпустила нас без основательного завтрака. Простились друзьями. Выступление со двора генер. консульства в 12h 35m дня.

Большая древнейшая торговая дорога, имея ширину 10 сажень, обсажена с обеих сторон молодыми деревьями… В 5h45m достигли садов с. Багирабад. У калы 20 домов и караван-сарай, где помещается английская станция летучей почты (из 3-х туркмен). Моих людей (вьюки) туркмены не пустили в караван-сарай. Пришлось с большим трудом разместиться в грязных куполообразных мазанках. Жители нелюбезны и жадны. По типу скорее арабы, а вообще, тип оригинальный. Пройденный путь вполне годен для движения всех родов оружия с их обозами.

Войдя в ворота г. Нишапура, мы подошли к караван-сараю… Теперь нас окружила толпа любопытствующих, и надо было у входа в наши комнаты поставить 2-х казаков с плетями, чтобы избавиться от назойливости непрошеных гостей. С устройством на ночлег были приняты безотлагательные меры для лечения побитых спин у казачьих лошадей, а за сим и восстановлены все наши запасы. Пригласили сведущих людей из наших русско-подданных купцов (армян и мусульман), от которых я и получил различные сведения о г. Нишапуре и всем округе, а также и соседних в ним других частей страны.

Город Нишапур считает в пределах своей крепостной стены (калы) до 8000 домов или до 50 000 жителей. В нем два больших караван-сарая, 35 лавое с мануфактурой и более 130 лавок разных других родов торговли, мастерских и съестных. В мануфактурных лавках товар на % русский и не больше ¼ английский. Весь оборот русской мануфактурой в год до 30 000 рублей. Привозится кроме мануфактуры из России сахар до 6000 пудов. Потребление русского сахара здесь растет с каждым годом. Отсюда же отправляются в г. Асхабад следующие товары: 1. Шерсть – всего до 5000 пудов в год. 2. Хлопок – ежегодно до 4000 мест (по 5 пуд. Каждое) или до 20 000 пудов. Весь хлопок идет в Нижний Новгород, Москву или Баку.

Английская мануфактура идет из Бомбея через г. Иезд. Привозят ситец, бязь, шерстяные материи и сукна. При одинаковой цене за аршин наши ситцы лучше рисунком, добротнее и не так скоро линяют, а потому решительно вытесняют английские, которые в этом году по качеству стали много хуже прежних…

Пока мы двигались на восток, за нами в некотором удалении следовали английские шпионы (два наших беглых туркмена и один араб). И, по-видимому, только в Нишапуре они отстали от нас, о чем мы здесь только и узнали про них. Выступили с ночлега в караван-сарае 27/Х 91 г. в 10h утра. Наша дорога идет по прежнему направлению…

Решил свернуть в первую же деревню для ночлега. В 1h 15m подъем к с. Дулоу. Идет дождь. В первой мазанке нам упорно отказали в гостеприимстве, причем женщина-хозяйка не допустила нас даже под кровом переждать дождь. С большим трудом кое-как приютился я сам, но для своих вьюков не мог отвоевать помещения. Сначала меня приняли скверно, но несколько ласковых слов детям, которые большой толпой заполнили мазанку, и раздача им конфет и сахару сделали свое дело. Данные же 2 крана вперед за саман для лошадей окончательно убедили жителей в наших добрых к ним намерениях. Поэтому вскоре нашлось помещение и для всех моих людей и лошадей. Устроились кое-как, но все же под кровом, где могли отдохнуть.

В с. Дулоу население очень бедное, нелюдимое и малогостеприимное. Почти в каждом доме есть оружие, т. е. винтовки и шашки, иногда очень старинного образца.

Первое время по занятию мною мазанки отношение толпы жителей было невыносимым: отказывая вначале нам упорно в гостеприимстве, они теперь нахально набились в мазанку, не желая слушать никаких уговоров и моих, и хозяина дома. Выведенный из терпения, я вскочил со своего походного стула и плетью выгнал всех непрошенных гостей из мазанки, приказав 2 казакам стать у входа и никого не пускать. Толпа стала издеваться над казаками и бросать в них камнями. Тогда я громко заявил через переводчика 2–3 старикам, что по приезде в г. Кучан пожалуюсь на их селение правителю и потребую строго наказать за такое неуважение к русскому чиновному лицу. Это заявление подействовало, и более благоразумные быстро успокоили толпу, которая поредела и разошлась под страхом ожидания наезда властей и поборов за оскорбление «русского сартипа». Главная причина такого отношения – глубокое невежество, дикость, но не враждебность, а затем тяжкие и незаконные поборы властей, убившие всякую веру в доброжелательство чиновных людей. Если их не бьют и не берут с них последнюю рубашку, то сельчане считают в свою очередь правильным содрать ее с каждого проезжающего. Уплата с нашей стороны за все деньгами быстро и окончательно примирили сельчан с нами. Теперь они, несомненно, жили под страхом грядущего наказания и штрафа за их поведение.

С вечера пошел дождь и шел всю ночь. Крыша мазанки стала протекать сильно и в нескольких местах.

В семье курда хороши только дети, бегающие полуголыми даже в суровое зимнее время. Они здоровы, красивы, без паршей и кожных болезней и закалены, вообще, своим воспитанием. Отец и мать к детям относятся с вниманием, нежностью и часто их ласкают, пока они малы. Вообще, курды детолюбивы. Мой хозяин дома и его жена с гордостью мне объяснили, что у них два сына и 4 дочери, что старшей дочери уже 20 лет, и она замужем, очень красива и проч. Моя любовь к детям вообще оказала мне здесь большую услугу, так как дети быстро освоились со мною и вели себя очень прилично, позволяя доверчиво себя поласкать, что производило на толпу большое впечатление, так как никакой другой чужак их детям такого внимания не оказывал.

Жду пока прояснится. Работать в такое время невозможно. В 9h 30m дождь стал стихать, и я приказал вьючить, рассчитавшись с хозяином ночлега к его удовольствию. Передал через него жителям селения, что жаловаться на них не буду, но пусть будут осторожны с путешествующими европейцами, чтобы не накликать на селение тяжкое бедствие за недостойное поведение. Расстались дружески, без всякой неприязни. Надо еще сказать, что в этом селении никогда не бывали русские, и нас видели первыми европейцами здесь.

По прибытии в г. Кучан остановились на ночлег в караван-сарае. Я послал за старшиной русскоподданных и при его содействии устроились вполне хорошо. Здесь я дал отдых людям и лошадям.

По приказанию высшего правительства, кучанский ильхани обязан содержать постоянно конных и вполне вооруженных всадников, на которых он и получает от правительства жалованье полностью в 25 000 туманов. Во время войны с юмудами (в 1888 году) кучанский ильхани с огромными усилиями мог собрать только 600 всадников, в настоящее время он имеет не более этого чила, причем только 50 берданок и 20–25 винтовок Верндля и др. систем, а остальные – старые курковые ружья. Пушек совсем не имеет. Всадники de facto жалованья не получают, но не платят никаких податей, оставляя свое жалованье в карманах правителя. Народ не любит своего правителя Шуджа-ад-дауле, но сильно его боится, так как он хитер, жесток и беспощадно огромными штрафами карает за всякую провинность против его личных интересов. Жалобы на него в Тегеран не доходят, ибо он имееи при шахе таких своих доброжелателей, которые не допустят до шаха никаких жалоб на кучанского ильхани, умеющего щедро благодарить своих друзей.

Утром 1/XI 91 года после отдыха весь день 31/Х я чувствовал себя отлично и сделал все распоряжения к дальнейшему движению. Под предлогом усталости я не сделал вчера и визиты правителю Кучана, человеку жестокому и несимпатичному, отчаянному грабителю в прямом и переносном смысле этого слова. Не дождавшись моего визита, ильхани Шуджа-ад-дауле сегодня утором рано прислал своего калантара[162] (полицмейстера) города с приветствием и просьбой пожаловать к нему на чашку чая. На это приглашение я поручил сказать ильхани после взаимного обмена любезным приветом, что приду, но сегодня же уезжаю дальше. Десять лет тому назад во время нашего Ахал-текинского похода ильхани Кучана играл двойную роль, сочувствуя текинцам, а не нам. При заготовке продовольствия для нашей армии тоже не выразил никакой предупредительности, а стремился лишь содрать с нашего коммерческого агента как можно большую сумму за все, что тот пытался здесь купить.

Отношение этого правителя к своему народу тоже внушило мне чувство отвращения. Тем не менее, в интересах моей задачи надо было поддержать приличные отношения к правителю страны. В I2h 20m дня я пошел в дом ильхани в сопровождении переводчика и 2-х казаков. Ильхани в своем новом полуевропейском доме устроился с беспорядочной азиатской пышностью не первой важности. К моему визиту он приготовился. Меня встретили и проводили через ряд комнат, убранных коврами, к ильхани, который встретил меня стоя, подал руку и предложил садиться в кресло, а сам уселся на диван, поджав ногу. Это был среднего роста старик (64 лет), видимо, сильный, но уже с обрюзгшим лицом и отвислым животом. Одет он был в европейского типа тройку (брюки, жилет и длинный сюртук) из темного горохового цвета сукна (а жилет из ярко-цветистой персидской материи) с часами и массивной золотой цепочкой. Он предложил мне курить и сам сейчас же затянулся поданным ему кальяном. Я, конечно, от курева отказался.

Мы обменялись взаимными расспросами о здоровье. Затем разговор перешел на более интересные темы. Ильхани жаловался, что теперь высшие власти беспокоят его с требованием налогов, что он теперь очень много должен платить и ферман-фер-ма[163] в г. Мешеде и в Тегеран, а между тем, его доходы сильно сократились: «С занятием вами, русскими, Ахал-текинского оазиса и Асхабада я потерял теперь по крайней мере 20 000 туманов золотого дохода в год, какой мне доставляли туркменские аломаны». Эта фраза меня поразила: правитель жаловался на то, что мы смирили разбойников, которые грабили персидских подданных, защита коих лежала именно на нем, а он от этого грабежа получал львиную долю. Откровенно сказать, мне противным стало лицо этого бессердечного азиатского деспота. Я резко сократил свой визит, отказавшись от угощения, в также и от содействия, какое он предложил мне в дальнейшем моем странствовании в пределах его ильханийства. По наружности мы расстались вполне корректно.

Вернулся я в свой караван-сарай и 2h 35m дня. Записав все, что было надо, я приказал людям готовиться к выступлению. Мой дальнейший план был таков: вернуться в пределы наши не по избитой и уже хорошо известной колесной дороге от г. Кучана через Гаудинский перевал в г. Асхабад, так как это дорога снята нашими топографами, а пройти на г. Ширван и отсюда к нашей границе у сел. Хейрабад. Это последнее направление было еще никем не обследовано, а между тем, оно имеет несомненное военное значение.

Простившись со всеми нашими русскоподданными, оказавшими мне радушный прием и снабдившими меня разными ценными сведениями, мы тронулись 1/XI 91 г. из караван-сарая В 3h 45m дня.

Подошли к стенам города Ширвана, а через 5 м. вступили в ворота города. Все время шли под сильным дождем и целый час обсушивались в чапар-хане. Однако, правитель Ширвана Алаг-Яр-хан, наиб, скоро прислал просить нас к себе в дом в гости. У него устроился только я один, а люди мои с лошадьми устроились хорошо в чапар-хане. Вечером хан угостил меня ужином и вообще был очень любезен, проявляя искреннее расположение к русским и что меня тронуло – весьма тепло вспоминая генерала Гродекова, полковника Волкова и других русских, которым он, Алигяр-хан (так в тексте. – С.З.), содействовал в закупке хлеба во время Ахал-текинского похода. Он рассказывал разные эпизоды из этой эпохи.

Погода отвратительная. Однако ночь мы провели спокойно и хорошо отдохнули, так как рано улеглись в хорошем помещении. Утором проснулись рано. Ясно и солнечно. Пришел хан с приветом и утренним кофе. На вопрос хану, не терпит ли он и его подчиненные каких-либо притеснений со стороны русских, Алигяр-хан решительно заявил, что кроме добра, слава Богу, ничего не видят.

По мнению Алигяр-хана, всего гокланов считается 5000 кибиток и можно назвать их всех чомурами (оседлыми). Бужнурдский ильхани берет с гоклан 12 000 туманов ежегодно. Хан считает, что гокланы – главный доход ильхани, ибо они богаче всех других его подданных. Юмуды скотом богаче гоклан в 10 раз и больше…

Дружески простившись с Агиляр-ханом и одарив его прислугу, мы двинулись с ночлега в г. Ширване 3/Х1 91 г. в 11h 20mутра.

Подошли к кале Хейрабад (15 д.). здесь я решил переночевать, известив пограничный наш казачий пост (в 12-и верстах) о моем приезде, а границу перейти только на следующее утро, тем более, что на казачьем посту не было и помещения для всех нас. Мы все радостно провели вечер, ожидая на следующий день возвращения домой после 3-х месячного скитания в пределах Персии и по болотам, и по горам, и по пустынным местам.

Ночью совершенно неожиданно прибыли мои посланцы с казаком, который привез лично мне пакет срочный и секретный от генерала Куропаткина. Оказалось, что он со своей семьей почти у самой границы, тоже в урочище Хейрабад, проживает на летней своей здесь даче. Так как я еще из г. Кучана с агентской почтой известил в г. Асхабад начальника штаба генерала Федорова о моем возвращении через границу у поста Хейрабад, то генерал Куропаткин, своевременно ориентированный, дал приказание начальнику поста немедленно донести о приближении моем к границе. Из срочно-секретного пакета в черной разносной книге с сумрачным ординарцем я узнал и резком изменении всех наших ожиданий: моя командировка в Персию продолжалась, а за новой задачей я должен был завтра 5/XI 91 г. в 9 ч. утра лично явиться к генералу Куропаткину в его летнюю резиденцию, оставив всех своих спутников на месте ночлега.

Картина резко менялась. Прежде всего надо было удержать при мне моих черводаров, испытанных и надежных; я уплатил им деньги вперед за три дня, предоставив полный отдых на месте с их лошадьми. Так же точно я поступил и со своими казаками и другими спутниками, решив заменить только совершенно ослабевших лошадей. Не скрою, что этим распоряжением генерала Куропаткина я был сильно взволнован и ночь спал плохо, проведя большую часть ее в работе с моими записями и съемками. Заснул только под утро.

Утром 5/XI 91 г. поднялся очень рано и в сопровождении 2-х казаков на рысях отправился к границе, перешел ее с нелегким чувством у поста и в 8h45m утра был уже на даче начальника Закаспийской области. Прием был сердечный. Меня напоили кофе и много расспрашивали. Мой начальник выразил полное одобрение всеми уже полученными через штаб моими съемками и докладами. В кабинете после завтрака он меня ориентировал в переписке, какую вел все это время с Тегераном и нашим там посланником (фон Бютцов).

Ввиду непристойного поведения персидских туркмен, все это время выражавшегося в неоднократных грабежах русско-подданных в пределах Персии и беспрестанных мелких аломанах в наших пределах, а также весьма подозрительных двукратных поездок в 1891 году к персидским гокланам и юмудам английского полковника Стюарта, наконец, ввиду мотивированного заявления нашего астрабадского консульства об упадке русского влияния среди персидских туркмен, генерал Куропаткин считал крайне полезным отправить через полудикую степь к гокланам и юмудам русского офицера для восстановления видимо померкшего обаяния русского имени, для сбора сведений о стране, а также и о происках полковника Стюарта. Задачу эту решено было возложить тоже на меня, предоставив мне право выполнить это важное поручение, как я сам признаю лучше. В то же время генерал К[уропатки]н через нашего посланника в Тегеране и консулов в Мешеде и Астрабаде просил содействия персидских властей к свободному и безопасному проезду русского офицера.

Т[айный] с[оветник] Бютцов, признавая такую поездку исполнимой только при наличии надежного конвоя, решительно сомневался в помощи со с стороны персидских властей, не имеющих никакого авторитета в глазах населения. В то же время наш посланник признавал полезным возложить на меня разбор дел в степи об ограблении русских подданных персидскими туркменами. Во это поручение, давно задуманное г. Куропаткиным, и поджидало меня в Хейрабаде. Мне оставалось только встать и поблагодарить. От меня, конечно, потребовался подробный доклад словесный по всем вопросам, какие интересовали моего начальника за все время моего странствования. Но ни одного раза не было вопроса о том, устал ли я и что перенес за истекшие месяцы тяжкой и напряженной работы. Мой внешний вид и физическая крепость вполне соответствовали видам моего начальства, а расход на командировку почти не увеличивался, так как у меня оказалась значительная экономия из ассигнованной суммы.

Меня предупредили, что на пограничном посту в Чакан-кала мой конвой будет усилен и слабые лошади заменены, а пока я должен ограничиться тем конвоем, какой имею.

Гостеприимно меня удержали на даче двое суток (5–6/XI), а затем я поторопился к своим спутникам в персидское селение Хейрабад, где они отдыхали, не ожидая, что будут двигаться со мною еще долго по разным частям Персии.

За период времени в 23/Х по 4/XI 91 г. мною было обследовано продолжение большого древнего караванного пути от г. Мешеда до афганской границы (с. Багир-абад) на 50 верст. Затем направление от с. Багирабад через г. Кучан, г. Ширван, с. Хейрабад (у нашей границы) протяженностью свыше 450 верст, причем выполнены и маршрутная съемка этого пути, чем и заполнены пробелы на наших картах Персии. Всего за истекшее время с 8/VIII по 4/XI 91 г. нами уже было пройдено, описано, заснято на бумагу и обследовано путем расспросов 1676 верст.

Предстояло по новой задаче пройти от с. Хейрабад в г. Бужнурд, отсюда в северо-западном направлении дойдя до государственной границы у Чакан-кала (наше Каракалинское приставство) и уже от р. Сумбар идти на юго-запад через земли гоклан и Юмудскую степь к р. Гюргени (у кр. Ак-кала), а отсюда на юг к городу Астрабаду. Я объяснил моим людям кратко и ясно всю важность возложенного на нас начальством поручения, указал на подготовленные распоряжения для усиления нашего конвоя и замены слабых лошадей и животных другими, наконец, на переписку с высшими персидскими властями о полном содействии нам местных начальников. Обещал при окончании этого поручения награды казакам, а денежное вознаграждение вольнонаемным и полную их защиту от каких бы то ни было обид со стороны персидских властей. Слава Богу, люди мне верили, выражая свою благодарность за заботы о них в пути до сих пор.

6. Обследование кочевий гоклан и юмудов в Персии и разбор дел об ограблениях русских подданных

Утром 7/XI 91 г. все мы поднялись рано и энергично принялись за подготовку к выступлению. По обыкновению пообедали в 8h30m утра. Я успел написать письма к родным и друзьям. В 12h дня в сел. Хейрабад (15 д. в кале, турки) Н=6915 фут; t=13°R.

Почту отправил с сопровождавшим меня казаком из дачи генерала Куропаткина. Окончательно все повьючили. Расстались с хозяином ночлега. Выступили из сел. Хейрабад 7/XI 91 г. в 1h 0m дня.

<…>

Г[ород] Бужнурд расположен в котловине, окруженной со всех сторон горами. Наибольшая часть гор с востока: здесь видны две значительных вершины в снегу, принадлежащие хребту Алидагу. Дно котловины совершенно ровное. В ih 10m достигли ворот городской стены. Еще в 12h дня ильхани выслал за мною коляску, но я пересел в нее только у городских ворот и в ней проехал по городу Бужнурду до отведенного нам помещения в доме начальника конницы (сергенка Султан-хана), очень гостеприимного и расположенного к русским человека. Город Бужнурд (3000 домов: 2/3 курдов, а из остальной части ¾ туркмен и ¼ татов); в городе имеются торговые лавки, но не более 6 крупных купцов. Собранные мною раньше сведения об этом городе и самом ильханийстве вполне подтвердились и здесь как показаниями русскоподданных, так и местных жителей.

Вообще, я убедился, что примерно близкие к истине сведения в означенных странах дают ближайшие соседи, но не жители той страны или люди, где вы эти сведения собираете и записываете. Главные причины: недоверие к чужеземцу и боязнь ответственности перед своим местным начальством, которому кто-либо из недоброжелателей может донести на лицо, давшее мне эти сведения. Правда узнается случайно, а также из сопоставления показаний разных лиц и в разных местах. Правильнее всего показывают совершенно простые сельчане, если не придавать расспросом никакого подозрения на то, что это может вызвать новый побор или налог.

В городе Бужнурде я решил задержаться двое суток, дав отдых людям и лошадям, исправив снаряжение и пополнив свои путевые запасы, так как на местном городском базаре можно было почти все нужное для нас купить. Необходимо было также войти в ближайшее обсуждение с ильхани предстоящих мне разборов дел о грабежах персидских туркмен, часть которых (гокланы) были его прямыми подданными. Так как выбор способов решения возложенных на меня задач был целиком предоставлен мне самому, то требовалась и особая предусмотрительность с моей стороны, ибо (по традиции Министерства иностранных дел) при неудаче в первую голову обвинен был бы я сам во всех неудачах. Вся поддержка моего начальства выразилась в просьбе персидских властей, не имевших никакого престижа в глазах туркмен, о содействии мне и затем – обещанное усиление моего конвоя до 12 человек вооруженных всадников, что, строго говоря, было даже и ненужным, так как гарантию моей безопасности надо было возлагать только на престиж имени Ак-Падишаха и блестящим победам русских войск в Азии за все истекшие века.

Утром 10/XI 91 г. поднялись рано. Барометр сильно колебался; погода испортилась. Сделал распоряжения относительно закупки недостающих нам припасов. Люди довольны дневками и повеселели. Ильхани Бужнурда прислал справиться о моем здоровье и просил пожаловать к нему на обед. Этот пограничный правитель 10 лет тому назад, во время Ахал-текинского похода выказал искреннее расположение (конечно, относительное) к русским войскам и содействовал нашим здесь агентам в закупке и заготовке продовольствия. Он всегда был человечнее и мягче к своим подданным, чем его сосед, ильхани Кучана, но никогда в сделку с аломанщиками не входил, чтобы грабить свое же персидское население. Когда блестящей победой под Геок-Тепе (12/11881 г.) завершилось самостоятельное существование туркмен-текинцев, ильхани Бужнурда первым из всех пограничных персидских правителей прислал поздравление генералу Скобелеву и двинул свои караваны с закупленным нами продовольствием к русским войскам. Но и он не сразу поверил в возможность победы над текинцами, так велик был страх и ужас перед этими вековыми грабителями и обидчиками персиян.

Ильхани прислал за мною свой экипаж, и я отправился к нему обедать около 1h дня. Улицы города грязные и такие же приблизительно, как в г. Кучане, но оживление и торговля значительно уступают городу Кучану. Дом ильхани выстроен из обожженного кирпича наполовину по-европейски (большие рамы со стеклами); при доме большой фруктовый сад, куда проходит живая струя от родника с гор, бьющая фонтаном в саду (в окружности струя этого персидского фонтана 6 вершков); вода чистая и отличного качества. Вообще, в городе и воды, и садов много. У себя в доме ильхани старался подражать в обстановке и манере жизни большим сановникам Тегерана. Встретил он меня приветливо, очень любезно, наговорил комплиментов, так как знал уже обо мне по переписке и по слухам. Я ответил ему взаимными любезностями. Заговорили, конечно, об Ахалтекинской экспедиции, и он с искренним уважением вспоминал нашего незабвенного героя-начальника г[енерал]-а[дъютанта] М.Д. Скобелева, его начальника штаба генерала Гродекова, с которым ильхани вел деловую переписку все время похода о заготовке продовольствия; с искренней симпатией вспоминал полковника Волкова и его сотрудников, которые здесь пребывали все время похода, закупая всякое продовольствие и безотлагательно расплачиваясь за него настоящей полновесной золотой монетой, огромная доля которой попала в карман ильхани непосредственно. Нас пригласили к столу, сервированному по-европейски, но с персидскими многочисленными кушаньями и все же европейскими винами, от употребления которых ильхани не уклонялся. Обеду по-персидски предшествовали сладости. После обеда ильхани показал мне свой сад, гордясь фонтаном.

Вернувшись в дом, я поднял вопрос о возможном с его стороны содействии мне в исполнении возложенного на меня поручения нашим посланником в Персии, а именно, как консул я должен рассмотреть и разобрать дела об ограблении русских подданных персидскими туркменами, пройдя предварительно от г. Бужнурда по долине р. Чендарь, именно к нашему пограничному казачьему посту Чакан-кала, и лишь оттуда двинуться в Юмудскую степь к р. Гюргени через земли гоклан. Лицо старика-ильхани сразу изменило свое добродушное настроение. Он с нескрываемым страхом сказал: «Неужели вы рискнете вашей жизнью с незначительным числом спутников и вашими вьюками идти отсюда к Чакан-кала? Ведь 4 года тому назад аломанщики беспощадно вырезали все курдские селения от Пеш-кала до р. Чендыри?! Я решительно отказываюсь гарантировать вашу безопасность по этому направлению. Да и вообще, туркмены теперь беспокойны, недоверчивы и ведут жестокие взаимные счеты между племенами, совершенно не слушая персидских властей. У нас же нет таких войск, чтобы привести их к полному повиновению». Ильхани поэтому поводу приводил и разные другие соображения, а вообще, всячески старался удержать меня от поездки на р. Чендарь и через земли гоклан, его прямых подданных. Я внимательно выслушал перевод всех этих доводов ильхани, а затем категорически заявил ему. Что без всякого колебания я исполню то, что мне приказано, рассчитывая на Бога (Аллаха) и свои скромные силы, и совершенно не претендую на помощь ильхани, если он считает, что не в силах оказать мне какое-либо существенное содействие. Ильхани задумался, а затем в свою очередь с твердостью заявил: «Я не могу Вас отпустить из Бужнурда с тем конвоем, какой у Вас имеется. Но у меня организована недавно сотня казаков из моих подданных по русскому образцу, и я настоятельно прошу взять из нее себе конвой». После долгих еще разговоров я согласился взять 12 всадников и 1 старшего над ними.

Сотня эта была сформирована персидскими офицерами, прослужившими в казачьей персидской бригаде в Тегеране, но еще совершенно не обучена. Конечно, на ее защиту я не рассчитывал совсем, тем более, что среди всадников были и туркмены, а все они по добровольному найму служили ильхани за небольшое сравнительно жалованье.

Для обеспечения же моего прохода через земли своих подданных гоклан ильхани обещал написать их старшинам об оказании содействия русскому офицеру. Эту гарантию я оценил еще ниже конвоя, так как он все же представлял некоторую физическую силу, но бумажка от персидского начальника в глазах туркмена-аломанщика была простой насмешкой над властью.

Поэтому я предложил ильхани выслушать проект воззвания или письма, составленного мною утром рано, ко всем туркменам (гокланам и юмудам) о предстоящем моем проезде. Вот текст подлинный этого моего письма, писанного при содействии хорошо знающих туркменский язык переводчика и Каракозова: «Много приветствий от Генерального штаба капитана Артамонова, России подданного, всем аксакалам и кетхудам таифе Игдыр и Канъюкмаз посылается и объявляю, что через Юмудскую степь в г. Астрабад хочу проехать и одну ночь в ваших кочевьях провести, чтобы дальше следовать. Никакого дела лично ни с кем не имею. Передайте вашим молодцам об этом, чтобы какое худое дело не приключилось, и чтобы потом старшинам и аксакалам неприятностей за то не вышло. Одну ночь только в кочевьях ваших проведу и дольше не останусь. Ага-хан[из таифе] Каджух и Каерла-хан[из таифе] Дееджи мои знакомые и после вас их думаю посетить. Оба меня знают, и у них обо мне спросите. Из Бужнурда в Чакан-кала проеду, а оттуда к р. Гюргени в ваши кочевья прибуду. Да и будет вам известно, что вьюки мои идут на катырах[164] с колокольчиками, которые звенят далеко, и чтобы потом ваши молодцы не сказали, что в темноте не распознали меня. По повелению Ак-Падишаха и по поручению генерального консула и астрабадского консула езжу по пограничным делам. Если приключится мне от вас неприятность, нехорошо вам будет. Если же примите меня хорошо – окажете уважение Ак-Падишаху» писано в Бужнурде, 20 раби-сони, тушкан-иль 1309. Подписано: Артамонов, Генерального штаба капитан

Ильхани со вниманием выслушал письмо и серьезно сказал, что он его вполне одобряет, а все туркмены его прочтут, узнают, кто и зачем едет и, вероятно, оно на них подействует. Он предложил мне немедленно его отправить вместе со своим письмом гокланским старшинам, которое он тут же продиктовал своему мирзе, упомянув и о моем письме. В этом отношении, т. е. в быстрой отправке вперед меня сказанных писем, ильхани оказал мне действительную и ценную услугу. Коме того, он настойчиво повторил о необходимости для меня принять до р. Чендарь конвой из его всадников, иначе он не считает возможным выпустить меня из города, опасаясь тяжких последствий в случае моей гибели в пределах его владений. Пришлось на этом окончательно согласиться с ним, и мы дружески расстались. Я извинился, что буду очень занят и не смогу побывать у него теперь еще, а его прошу не беспокоиться визитом, так как мы обо всем уже, по существу, поговорили и решили.

Вернувшись к моему ночлегу, я составил доклад обо всех этих переговорах и мои планы относительно поездки, а затем в хорошо запечатанном пакете поручил нашему тарджи-баши (старшина русскоподданных) отправить этот пакет в г. Асхабад.

Ильхани, отправив безотлагательно, как обещал, оба письма, прислал мне вполне опытного и хорошо знающего всю степь проводника-гоклана.

Утром 12/XI 91 г. поднялись очень рано. Погода, как будто, устанавливается и идет на улучшение. Рассчитался со всеми: дал нукерам ильхани на чай 37½ кранов, дал и прислуге хозяина дома, где ночевали. Словом, заплатил всем и к их удовольствию. Все повьючили, проверили готовность. Явились и 13 всадников ильхани, который с ними прислал и пожелание счастливого пути. Выступаю в твердой надежде на Господа Бога и на свои скромные силы, а также имея уже некоторый опыт общения в кочевьях воинственных племен-разбойников во время службы на Кавказе, по командировке моей в Северный Азербайджан, в Муганскую степь к отъявленным разбойникам шахсевенам. Там тоже грозили массой всяких ужасов, а обошлось все, слава Богу, великолепно. Надеюсь, Бог не оставит нас и в этом ответственном государственном служении.

Подпись Л.К. Артамонова

Простились дружески с хозяином ночлега и выступили из его двора 12/XI в 9h45m утра.

Встретили наших туркмен в р. Чендыре, которые отправлялись в г. Бужнурд со 11 верблюдами за пшеницей. Сопровождавший меня (начальник персидского конвоя) юз-баши (Реза-оглы Агаджан-оглы) взыскал с них подать (бадж) с каждого верблюда по 3 крана. Туркмены мне говорят, что с них постоянно взимают такой бадж частью деньгами, а частью вещами, всегда их притесняя при этом. С туркмен, кроме того, потребовали пошлину со ста верблюдов, завьюченных пшеницей, 25 туманов и сапоги. Денег у туркмен не хватило, и чтобы облегчить их положение, я купил у них кусок шерстяной материи за 30 кран. Если бы меня не было, то мой начальник почетного конвоя обобрал бы туркмен до нитки, так как их было двое и безоружных в степи. Да еще русских подданных…

В 4h35m дня подошли к роднику Сарыкамыш. Это довольно обширное ровное пространство, поросшее роскошной травой и прорезанное двумя ручьями в овражистых, заросших деревьями руслах. Три года тому назад здесь было небольшое селение из 6 дворов, но туркмены (юмуды) вырезали жителей и разрушили селение, так что уцелела одна только мазанка небольшая, которая и обслуживает проезжающих. Вообще, пройденная местность удивительно плодородна и весьма пригодна для культуры, но по причине постоянных грабежей здесь не могут основываться селения. Склоны гор покрыты лесом (кипарисом), особенно в ложбинах, ближе к вершинам. Весной здесь роскошный подножный корм и много воды.

По словам нукеров ильхани и данного мне проводником Таган-сардаря (у него останавливался полковник Стюарт), подножный корм здесь начинается с науруза месяца (март): уже тогда можно жать траву. Держится подножный корм около пяти месяцев, затем все выгорает и засыхает. Так же точно высыхает большинство встреченных нами ручьев…

Таган-сардарь рассказывал, что англичанин Стюарт приезжал сюда месяц спустя после науруза (апрель) и провел здесь 21 день, разъезжая по всей местности вблизи нашей границы. Приехал он в с. Пашкала из г. Мешеда, а уже отсюда начал разъезжать и «все записывать».

На привале вблизи аула Мустафе (на р. Чендырь) ко мне явился старшина аула и любезно просил отдохнуть в его кибитке. Население аула встретило меня с уважением. Весь пройденный путь от г. Бужнурда на с. Пеш-кала до р. Чендырь и аула Чакан-кала у казачьего поста протяженностью около 140 верст надо признать затруднительным для грузового колесного движения лишь в нескольких участках. Страна по пути, начиная от курдского сел. Пеш-кала до долины р. Чендыря совершенно безлюдна, невзирая на благодатный климат, необычайно плодородную почву и наличие водных обильных источников (родников, ручьев и речек), обеспечивающих развитие земледелия и садоводства, а также превосходных пастбищ. По заявлению ильхани, бывшие здесь курдские селения беспощадно вырезаны и разрушены туркменами четыре года тому назад, т. е. в 1887 г. В отместку за это персидское правительство в 1888 году двинуло в туркменские кочевья даже значительные военные силы, ничего серьезного туркменам не причинившие, а закончилось все переговорами. Причиной такой всеобщей резни мирного земледельческого населения в названном районе надо искать глубже. Поощряемые пограничными властями курдские поселки стали внедряться в районы очень ценные для самих туркмен и стеснять их. Опасаясь захвата своих исконных кочевий в описанном районе, юмуды главным образом, не без участия и гоклан, очистили «свою» страну от непрошенного заселения сельским и чуждым их племени людом.

Во всяком случае, я лично убедился в полном уничтожении здесь бывшего сельского населения, свежие развалины поселков, которые я видел всюду по пути у родников, ключей и др. водных источников. Эти последние без расчистки и ухода глохнут, а летом и пересыхают. Теперь это район, по которому рыщут аломанщики, направляя свои набеги на караваны и проникая далеко вглубь страны, но небольшими, искусно руководимыми партиями. Данный нам ильхани проводник, стары, опытный «сардарь» (водитель некогда в молодости аломанов) очень хорошо знает всю пройденную нами местность, а также намерения аломанщиков. Уже по окончании работы со мною он признался, что в окрестностях с. Кифана находилась значительная партия аломанщиков, которые рассчитывали ограбить наш караван, но он их перехитрил: мы прошли по другой дороге и партия нас прозевала, а потом уже не решилась нападать вблизи русской границы.

На казачьем посту в Чакан-кала, куда мы прибыли 15/XI 91 г., в 5h 10m дня меня ожидали, и начальник поста после рапорта о состоянии поста передал мне запечатанный секретный пакет от командующего войсками. В нем генерал Куропаткин приказывал усилить мой конвой назначенными в мое распоряжение 8 казаками и 4 джигитами милиции, и с этим конвоем выполнить возложенную на меня задачу.

Прежде всего я расстался со своим персидским конвоем, который мог мне только повредить в глазах туркмен, передав через юз-баши Риза-кули мою сердечную благодарность за его внимание и заботы о нас. Объявил дневку всем моим людям на казачьем посту в Чакан-кала. Обстоятельно ознакомился с присланным мне усилением конвоя и познакомил его с предстоящим нам важным государственным поручением в кочевьях персидских туркмен по поручению командующего войсками и посланника нашего в Тегеране. Заменил слабых лошадей в своем основном конвое. Все люди рады были со мною идти, что меня сильно ободрило. Все снаряжение и вьюки были тщательно осмотрены и подправлены. Словом, изготовились мы вполне серьезно во всех отношениях.

Все исполненные мною до сих пор работы и рапорт мой начальнику штаба области в запечатанном пакете я сдал начальнику казачьего поста с приказанием летучей почтой доставить на ст[анции] ж[елезной] д[ороги] Кизил-Арват, а оттуда почтой в г. Асхабад. В гокланском ауле у Чакан-кала при моем проезде на пост меня приветствовали туркмены очень любезно, а старшина подал хлеб и соль, за что, конечно, было заплачено немедленно. Но из этого дружелюбного отношения в двух аулах персидских туркмен я понял, что и дальше встречу такое же доброжелательное отношение.

Посланное мною из г. Бужнурд письмо стало известным и здесь, и мой проезд через границу, почет, оказанный мне в наших пределах, наконец, усиление моего конвоя отборными свежими всадниками – все это производило достодолжное впечатление на персидских туркмен, и весть о моем движении быстрее телеграфа проникла вглубь Юмудской степи. Тем не менее, я решил ежедневно и заблаговременно посылать с нарочным местного жителя с извещением о моем приходе и месте предположенного ночлега. Все мы, слава Богу, были здоровы и полны желания выполнить успешно возложенное на нас трудное и рискованное предприятие, так как никто еще из русских людей не проезжал по такому направлению через кочевья персидских туркмен.

Утро 17/XI застало нас еще на казачьем посту на р. Чендырь. С разными мелкими хлопотами и расчетами вступление затянулось, а главное, нужно было у наших границ узнать все случаи ограбления русских подданных персидскими туркменами. Поэтому я решил в этот день пройти вдоль нашей границы до поста Кизил-Имам и там заночевать, выступив 17/XI 91 г. только в 5h 15m Дня со всем своим конвоем и проводниками из гоклан. К вечеру мы прибыли на казачий пост Кизил-Имам, где и заночевали.

Весь день 18/XI 91 г. мы оставались на месте, куда и явились жалобщики со своими претензиями, и я терпеливо их выслушивал через переводчика, записывал и в них разбирался. Вышла случайная, но полезная для нас дневка, так как весть о моем движении далеко нас опередила, уменьшая всякие неприятные случайности. Теперь нам предстояло идти через земли гоклан в дружеском расположении которых я был более или менее уверен. Но гокланы с юмудами были в жестокой вражде, проявлявшейся отдельными мелкими стычками и нападениями.

Поэтому все же требовалась известная осторожность, да с нами все-таки были и опытные, надежные проводники из гоклан. Поэтому с легким сердцем мы провели и эту ночь в Кизил-Имаме. Утром 19/XI 91 г. в 8h на Кизил-Имамском посту Н=800 фут, t=5°R. Рассчитались за ночлег и, дружески простившись, мы с Божьей помощью бодро двинулись воинственным маленьким караваном.

В 6h 55m вечера мы достигли кочевья Клыч-ишана[165]. Местами под конец перехода дорога идет узким карнизом над обрывом и опасна, затем вблизи первых кибиток кочевья мы перешли последний раз вброд р. Карнава. Не доходя 6 верст до аула (у первого брода, причем дорога далее идет немного руслом) меня встретил брат Клыч-ишана с хлебом-солью в сопровождении 20 конных (без оружия) туркмен с приветом русскому чиновному лицу и заявляя, что очень рад нашему приезду к ним. Пошел дождь, и последние 5 верст шли в темноте и под ливнем до самого места, где были нам отведены кибитки. Кроме ишана кибитку приготовил и другой гоклан. Чтобы его не обидеть, я приказал взять у него заготовленный им для нас фураж, а заплатить и за кибитку, и за фураж.

Ишан – обычный на Востоке тип святоши: живет отлично, имеет 10 кибиток и пользуется большим влиянием среди своих соотечественников. Он встретил меня подле кибитки и ввел в нее. Одет он был в дорогой шелковый халат с чалмой сеида[166]на голове вместо овчинной туркменской папахи. Угостил меня чаем. Поговорили. Ишан старался иметь такой вид, как будто он все на свете знает и даже[то], что я думаю еще ему сказать. Влиятельный тон голоса другого человека в его присутствии ему не нравился, и он скоро ушел, сославшись на свою болезнь.

Ночью шел сильный дождь. Утром я убедился, что кибитка ишана старя и рваная. Я приказал передать это ишану и спросить его, почему он отвел мне такую кибитку. Ишан приходил к уряднику Каракозову (переводчику туркменского языка) извиняться, ссылаясь на то, что шел дождь, а я поздно приехал, а потому он не успел приготовить лучшей кибитки, не желая обижать кого-либо[из] своих, очищением для меня их жилья, но что для меня уже было приготовлено помещение и в другом месте. Я приказал ему передать, что принимаю его извинения, но чтобы он помнил, что русского начальника надо принимать в самой лучшей кибитке. Ишан воспитывался в Бухаре. Его отец тоже был ишан; один из сыновей теперь воспитывается в Бухаре. Влияние ишана на туркмен очень велико. Даже самые отъявленные грабители не трогают его скота и имущества, немедленно возвращая, если случайно захватили что-либо ему принадлежащее, а он потребует возвращения взятого.

Ночь прошла спокойно. Ишану за ночлег заплатил 20 кранов, что произвело на него хорошее впечатление.

Утром 21/XI стало проясняться, начиная с 10h. Пасмурно и прохладно.

Произвел допрос свидетельских показаний по делу ограбления русскоподданного Очанджанова, пригласив на это разбирательство и ишана, который сам записал показания. Вперед теперь послал в аул Генча состоящих при мне Каштагана и муллу Аваза приготовить мне там ночлег.

В ауле Генча оказалось нельзя было остановиться, ибо старшины, боясь ответственности перед персидскими властями или, вернее, забора даром продуктов по персидскому обычаю, отказали в отводе кибитки посланным мною Каштагану и Авазу. У сел. Мехти-хана меня встретили выстроившиеся в ряд жители с хлебом и солью. Отвели прекрасную кибитку; привели барана, за которого я немедленно заплатил. Вечером мне принесли чучело убитого тигра, за которое я дал 9 туманов золотом. Словом, оказано нам было самое радушное гостеприимство. Мы прекрасно устроились и отлично угостились всеми поднесенными продуктами, за которые я уплатил в общем 44½ крана, к большому удовольствию всех подносчиков и др. жителей. Все теперь старались наперебой чем-либо угодить нам.

Вечером за чаем Мехти-хан рассказал мне следующее: «Инглиз Стюарт проезжал из Астрабада в сопровождении 25–30 человек вооруженного конвоя; доехал только до перевала Хатын, смотрел в трубку[167]. Хотел ехать к юмудам, но гокланы отказались его сопровождать. Из аула Клыч-ишана он ездил к верховьям р. Гюргени – роднику Эшли-чешме, а вернулся в тот же день, проехав через сел. Мехти-хана»…

Пройденный путь вполне доступен для прохода артиллерии и потребует лишь небольшой разработки при переходе сухих оврагов, а равно овражистого русла р. Карнавы. Долина этой речки, затем плато и долина р. Гюргени поражают богатством почвы. Здесь могло бы жить и кормиться огромное количество оседлого населения. Страх юмудских набегов и кочевой характер жизни гоклан не создают условий для оседлой жизни и труда. В настоящее время вся местность покрыта нежной зеленью, точно весною. По словам армян, «здесь можно загребать лопатой золото», так богата эта почва. Жители понимают это и молят Бога, чтобы скорее стать русскими подданными или вообще каким бы то ни было способом выйти из-под гнетущего страха за свою жизнь и имущество. Каждый день и ночь происходят разбои, а с наступлением темноты никто не решается отходить на 100 шагов от своего аула и своей кибитки. Самое расположение кочевья соображено так, чтобы легче было защищаться: обыкновенно занимают маленькое глубокое ущелье или лощину с крутыми склонами; кибитки ставят в одну или две линии поперек ущелья, а весь скот загоняют в образовавшийся таким образом мешок.

По типу гокланы резко отличаются от юмудов, особенно таифе Дееджи; это последнее – чистые монголы, и им не хватает только косы. Тогда как гокланы иногда чертами лица приближаются к кавказским горцам или к иранцам. Резко заметны монголоидные черты лишь в женщинах-гокланках: маленькие узенькие раскосые глаза, выдающиеся слишком скулы; вообще, некрасивы.

Утром 22/XI 91 г. поднялись очень рано. В 9h утра Н=250 ф., t=19 °C. Прибыли русскоподданные армяне. Пришел с женой и Мехти-хан и принес мне плов. Дал его жене 1 туман золотом. После завтрака (или вернее обеда) повьючились. Рассчитался за все. Простились дружески со всеми, кто собрался к нашей кибитке.

Прибыли к аулу Янгак, где меня приветствовали старики, выстроившись в линию. Отвели для ночлега две хорошие кибитки. Здесь среди гоклан оказались торговцы-армяне, проживающие для скупки шерсти. Они явились с приветом. Поужинали. Отношение ко мне старшин почтительное., но настороженное, как бы в чем не перейти меру официального гостеприимства и не отвечать за то перед персидскими властями. Поговорили мало и под предлогом дать мне отдых ушли. Улеглись и мы, так как устали порядочно за эти дни движения.

Ночь прошла спокойно. Утром 23/XI 91 г. поднялись рано. В 9h утра Н=0, t=10°R. Ясный солнечный восход; тихо, от подрядчика Пискарова и других армян, проживающих среди го-кланских кочевьев для торговли, получил следующие сведения. Среди всех персидских гоклан считается 4 влиятельных хана… Всеми же гокланами заведует «дарга» – чиновное лицо из курдов, назначенное на этот пост бужнурдским ильхани (сейчас дарга – Мирза-мамед-хан). Живет он среди гоклан только во время сбора податей (6–7 месяцев), а остальное время в г. Бужнурде. Ему повинуются старшины как чиновнику. Но особого влияния и престижа в глазах всех гоклан дарга не имеет.

Неофициально ханы взимают податей значительно больше, ибо берут со всех кибиток, а не только со значащихся по официальной раскладке: весь излишек идет их пользу. Поэтому за назначение ханом подносится ильхани большой «пешкеш» (деньгами, вещами или скотом). Дарга, проживающий в каком-либо ауле, на свое пропитание берет ежедневно 1 барана, 13 фунт[ов] коровьего масла, 1 вьюк ячменя, 6 куриц, 1 пуд рису и сена сколько нужно. При сборе податей его сопровождают 36 хорошо вооруженных всадников. Поборы эти для гоклан тягостны и ненавистны, как доказательство унизительной зависимости и подчинения курдам. Как ханы, так и простые гокланы искренне желают, чтобы русские пришли и забрали их всех в свое подданство. Аломанщики-юмуды нападают на гоклан мелкими партиями, стараясь захватить в плен детей влиятельных и богатых гоклан, чтобы потом продать их отцам за большой выкуп деньгами и скотом…

Стало ясно для нас, что полная гарантия нашей безопасности заключается не в величине конвоя, а тем менее в содействии лукавых персидских властей, а в обаянии величия России, возглавляемой Ак-Падишахом, перед именем которого преклоняется вся Азия. Из лукавого, уклончивого образа действий дарги я понял, что de facto дальше ни на какое-либо содействие я рассчитывать не мог ни со стороны дарги, ни со стороны даже самых влиятельных из гокланских старшин, ибо вражда между гокланами и нижними (по р. Гюргени) юмудскими племенами настолько обострилась, что об этом содействии и думать было нечего.

Сюда же, в с. Янгак, прибыл с письмом ко мне от астрабадского консула (г. Пиппера) нанятый за большие деньги ак-атабай[168], который прошел из г. Астрабада не через степь, а вдоль гор, лесами, из боязни канъюкмазов, сильно враждебных верхне-гюргеньским юмудам. Страх перед воинственными таифе Канъюкмаз был так велик, что, когда я, обдумав все обстоятельства дела, категорично заявил о своем намерении продолжить путь к г. Астрабаду через юмудские кочевья, то все гокланские проводники, а равно прибывший с письмом ко мне ак-атабай, наотрез отказались мне сопутствовать. Дарга лукаво молчал. Ясно было, что не в интересах персидских властей была моя поездка через Юмудскую степь и с их стороны; как потом оказалось, были приняты серьезные меры помешать моему проезду.

На все уговоры гоклан отложить мое намерение и не рисковать жизнью я определенно заявил дарге и всем старшинам, что от всяких проводников отказываюсь, а с Божьей помощью двигаюсь в Юмудскую степь только с моим русским казачьим конвоем и моими вьюками. Порешив на этом, я расплатился щедро за ночлег в коч. Янгак, повьючили, простились и 23/XI 91 г. в 12ь дня мы выступили с ночлега в коч. Янгак.

Теперь мы шли уже по кочевьям самого воинственного таифе юмудов – Канъюкмаз, кибитки которых виднелись уже далеко на горизонте. Задача состояла лишь в том, чтобы сойтись с ними без выстрела. Некоторый опыт у меня уже был с такими же разбойными номадами[169] в Азербайджане – это с шахсевенами, которые, по существу, равняются и даже вполне схожи с туркменами и по типу, и по характеру, различаясь только религией. Наш маленький отряд собранно и стройно двигался по степи. Что за дивная красота юмудских степей по пути от Гюм-бет-хоуза! До бугра Караул-тепе от берега реки Гюргень и дальше еще с 1 версту степь ярко-зеленая, как карточный стол. Почва глинисто-черноземная, нетронутая плугом две-три тысячи лет; пропитана влагой настолько, что копыта лошадей вязнут на полдюйма. Но дальше влажность почвы резко уменьшается, и почва становится сухой с поверхности, зарастает густой, сухой теперь уже травой и бурьяном. Здесь видели мы старые, уже совершенно заросшие сорной травой тропы, и мы, русские, первый проложили след по этой земле своей небольшой колонной.

По левому березу р. Гюргени у подножья гор тянется густой лес, который редеет по мере приближения к реке, переходя в кустарник и густой камыш.

Однако, наш маленький отряд скоро обратил на себя зоркое внимание кочевников, и конные партии отрезали нас от реки, наблюдая издали. Я выслал вперед двух безоружных бывших с нами[туркмен] с предупреждением о моем прибытии в первое и ближайшее кочевье конъюкмазов. Самый же отряд наш подтянулся и стройно продолжил свое движение. Но когда мы приблизились к пасущимся стадам, то вооруженные пастухи забеспокоились и приготовились стрелять в высланных мною (джигита и местного шейха); только их крики («Аман, аман![170]Урус баяр хош гельды!») и наше полное спокойствие остановили пастухов, с оружием наблюдавших наше шествие мимо стад спокойно и мирно. Мои посланцы доскакали до кочевья и там все заволновалось. Скоро навстречу мне выехала из кочевья группа: два моих посланца и 4 безоружных канъюкмаза; из них один оказался сыном старшины, в это время отсутствовавшим. Прибывшие приветствовали меня громко и с криком «Хош гельды! Хош гельды!» (добро пожаловать).

В ауле нас встретили дружелюбно. Старуха, жена старшины, начала хлопотать, очищая сор подле отведенных нам кибиток, а в мою кибитку были внесены и постланы роскошные ковры. Появились тот же час два больших самовара, из тулзука[171]налили воды, и скоро закипел самовар. Я роздал набившимся в мою кибитку женщинам и детям сладости, подаренные мне даргой и мой собственный запас. Фурор вышел необячайный. За сладостями стали протягивать руки не только дети, окружившие меня оживленной толпой, но женщины и взрослые мужчины. Словом, установилась между гостями и хозяевами самые мирные и добродушные отношения среди самых отчаянных аломанщиков из всех туркменских племен. Победа престижа России и имени Ак-Падишаха полная! Слава Богу за все! Теперь я был уже твердо убежден, что мою задачу благополучно выполню до конца.

В 7h вечера мой маленький отряд построился и прочел вечерние молитвы, а затем я сделал наряд на ночное время. Скоро прибыл кетхуда (старшина) и спросил, действительно ли[я] русский баяр, о котором он уже слышал, а затем очень тепло меня приветствовал, неоднократно поветоряя, что он рад приходу русского и что мы дорогие для него гости.

В разговоре кетхуда Худай-оглы сообщил, что они в большой вражде с гокланами, угоняя друг у друга скот. На вопрос Каракозова, приходят ли сюда персидские власти, кетхуда гордо ответил: «Да разве может сюда явиться перс?» Я сказал кетхуде, что не надо обижать наших подданных и купцов, которые приходят к ним для торговли. На это мне канъюкмазы заявили, что они не позволят себе причинять обиду людям Ак-Пади-шаха и рады были ьы сами ему служить, чем только возможно. Вечером две женщины поднесли мне свежеиспеченные чуреки (хлеб), за что я каждой дал по 4 крана. Еще женщины поднесли крынку только что выдоенного молока (дал 6 кран). Если бы не присутствие мужчин, набившихся в мою кибитку, то я был бы завален женскими подношениями (чуреками, молоком, маслом, сыром).

Из разговоров с присутствующим оказалось, что англичанин Стюарт сюда не решился ехать, и от[людей таифе] Каджух перешел на левый берег р. Гюргени и той стороной проехал к Гюмбет-хоузу, а оттуда вернулся в сел. Хаджели, откуда прибыл в кочевье Янгак. Канъюкмазы решительно заявили, что я первый, чуждого им племени человек, явившийся к ним в степь, и что они именно рады видеть русского у себя в гостях. Дружеская беседа затянулась до сумерек.

Уже окончательно стемнело. Аул, в котором наш ночлег, имеет 15 кибиток и удален верст на 7 от р. Гюргени, от спуска к ней – «олун Ax-кая»[172]. Жители днем запасаются водою, чтобы не отходить далеко от кибиток ночью. Воду привозят в тулзуках. Когда они узнали, что моему конвою надо напоить лошадей, то сейчас же распределили наших лошадей по кибиткам, из коих каждая отдала не меньше ¥2 своего запаса воды для пойла. Кроме того, лучшую, уже отстоявшуюся воду, дали моим людям для варки пищи. Все это лишь для того, чтобы мы не рисковали ходить ночью далеко на водопой. Еще до наступления темноты были посланы из аула в степь дети, чтобы нарвать травы для наших лошадей: у жителей (это чорва) нашлось немного и ячменя для лошадей. Травы все-таки привезли мало. Поэтому я приказал с рассветом отправить лошадей под конвоем за версту в степь на подножный корм.

Вечером старшина спросил меня, думаю ли я здесь дневать или ехать дальше. В первом случае они останутся для меня, если же я уйду, то они откочуют дальше вглубь степи к р. Атреку, ибо здесь уже нет травы. Ночью, по обычаю, у коновязи стали 2 часовых. Я объяснил кетхуде, что полностью им доверяю, что готов отдать им и все наше оружие на хранение, но строго военный наш закон требует ставить караул, а у нас даже в самых мирных селениях и казармах. Поэтому и здесь я его ставлю. Старшина любезно ответил, что хорошо понимает «права низама», поэтому нисколько не в претензии на эти распоряжения.

Сопровождавший меня старик Касым (другого таифе) спросил кетхуду:

– Вот приехал русский баяр с 8 казаками. Вы его встречали. А как бы вы поступили, если бы сюда прибыл персидский хаким (губернатор) с большим войском?

– Разбили бы его, без сомнения, – гордо отвечал канъюзмач[173]-старшина. – Да и кто из персиян к нам сунется?

Так на водопой нас наши гостеприимные хозяева и не пустили. Кочевье стоит против «олуни» Ак-кая. Здесь р. Гюргень течет в глубоком овраге, очень медленно и спокойно; ширина воды в русле 6–7 сажень в настоящее время при глубине[от] 2 до 4 фут; вода мутная, но приятная на вкус, когда отстоится.

Итак, вопрос смычки с врагами гоклан разрешился для нас самым желательным и чудным образом. Теперь каждое кочевье канъюкмазов и других юмудских таифе старались друг перед другом в самом лучшем приеме нас у себя. За сутки уже давали знать в соседнее таифе, где надо мне предоставить ночлег. Я решил поэтому завтра же двинуться дальше, не теряя времени, так как наступал период откочевки на север, в зимние стоянки, а мне важно было видеть главные и руководящие жизнью Юмудской степи таифе с их влиятельнейшими главами. Ночью я все-таки проверил бдительность наших часовых. Заснул под утро. Много красивых ковров и паласов в моей кибитке, но, к сожалению, много и блох.

Ночь прошла благополучно. Обычный крик животных и оживление с восходом солнца заставило подняться утром 24/XI 91 г. рано. Лошади наши[паслись] на подножном корму еще до восхода солнца, и я дал им возможность поесть сочной травы. Приготовили обед. За все оказанные мне услуги я хорошо заплатил. Удовольствие таким результатом было полное, но я же был и первым русским чиновным лицом, проникшим в эти недоступные места! Простились с населением кочевья самым дружеским образом, причем старшина и любопытные провожали нас гурьбой несколько верст…

В 2h48m дня[24/XI 91 г.] мы прибыли в аул таифе Игдыр. У кибитки старшины (Каим-меса) меня встретила его жена с хлебом и солью и остальные обитатели аула с громкими приветствиями: «Добро пожаловать!» (Хош гельды! Хош гельды!); очень рады приезду русского. Несколько погодя, женщины принесли слоеный (на коровьем масле) хлеб и рассказали, что еще вчера игдырцы ждали моего приезда, приготовив мне кибитку. Надо сказать, что еще на пути от кочевья канъюзмач нам встретились 4 вооруженных всадника (3 каджуха и старшина таифе Наалгач). Они привезли мне поклон от каджуха Таган-хана (или Ага-хана, моего знакомого еще с августа месяца по рекогносцировке побережья) и все приветствовали меня весьма доброжелательно. Они рассказали, что в настоящее время каджухи и канъ-юкмазы в ссоре, и что они посланы с целью примирения, взяв с собою одного хаджа (святого человека) посредника и старшину таифе татар. Проводили меня несколько времени, а затем дали понять, что им надо торопиться к канъюкмазам. Я, конечно, их отпустил, поблагодарив за любезность. Старшина таифе Татар (Наалгач), однако, задержался и, идя рядом со мною, громко обратился ко мне с речью:

– Баяр! Видел ли ты, как хороша эта земля?! Отчего же не возьмет ее Ак-Падишах? Вас, русских, мы встретили бы с хлебом и солью. Добро пожаловать! Очень. Очень рады приезду настоящего русского! Нам не надо персиян! Идите вы к нам!

Я тепло благодарил этого видного богатыря-старика со смелым и умным лицом. Сказал, что рад видеть такое доброе отношение к русскому имени и передам все это Ярым-Падишаху (пол-царя, так зовут в Средней Азии полномочного губернатора или генерал-губернатора). Распростились со стариком, и он ускакал догонять своих спутников.

От канъюкмазов меня до половины дороги провожали Худай-оглы и двое всадников (один из них таифе Эймар). По прибытии в кочевье[таифе] Игдыр, я отпустил их домой с благодарностью за внимание, дав по 6 кран каждому. Они ускакали, громко прославляя приход русских людей к ним в гости.

Наш ранний приезд в аул был равносилен дневке. Игдырцы немедленно привезли сухой травы для наших лошадей и топливо для варки пищи. За все это они немедленно получили и деньги, не отказываясь, ибо доставка двро и сена нелегка в степи.

Аул агдырцев расположен в две линии (от Уч версты до 1½ вер. вглубь) за древним арыком, который здесь отстоит в 1½ с лишним версты от р. Гюргени. Лес – по ту сторону р. Гюргени (верстах в 3-х или 4-х). следовательно, надо съездить га реку в лес за дровами с риском[для] жизни. Наглядно убеждает расположение аулов в том, что туркмены истинные военные люди. Чтобы дойти до их кибиток, надо пересечь реку, для переходя недоступную благодаря глубокому обрывистому руслу, исключая нескольких мест (олунов); за рекой наступающий встретить древний вал (стену) и арык (ров). Арык имеет 10 сажень ширины по дну и над ним (к стороне реки) возвышается вал на 2–2½ сажени высоты, а к стороне степи – на 1½-2 сажени. По арыку свободно и совершенно укрыто могут передвигаться конные или пешие отряды обороняющегося. Таким образом, персияне, перейдя при наступлении где-либо реку, могут попасть в положение афганцев в сражении с нами при Таш-Кепри на р. Мургабе в 1885 г.[174] В стремительности нажима в бою и в инициативе действий со стороны туркмен и сомневаться невозможно. Наступать же на туркмен степью, переправившись у кр. Ак-кала, персияне не решатся, не имея с собою запаса воды, сена и всякого продовольствия, ибо туркмены отрежут их от реки, как только они продвинутся вглубь страны. В этом и заключается тайна независимости этого разбойничьего таифе туркмен от фактической зависимости персидских властей.

Я дал понять игдырцам, что персияне будут рады, если своими аломанами таифе Игдыр раздражит русских, ибо таифе, несомненно, погибнет, атакованное с двух сторон. Сказанное мною быстро передалось всем и произвело сильное впечатление на игдырцев. Старшины благодарили меня за совет и уверяли, что русскоподданных обижать и трогать не будут, если только у них будет доказательство, что они русские подданные, т. е. чтобы у них была бумага за печатью Ак-Падишаха. Как игдырцы, так и канъюкмазы рассказывали, что напали на Ягья-бека Таирова (из олуна Ax-кая) потому, что приняли его за перса, на которого он, армянин, похож лицом, а сопровождали его два настоящих персиянина и один нохурец[175] (азиатский еврей). Доказательство же, что они русскоподданные у них не было никаких. Но когда его (Таирова. – С.З.) признал один ходжа, то, не совсем доверяя словам ходжи, все-таки жизнь Таирову оставили и взяли с него 180 туманов выкупа.

«Ваших рай-я[176] мы не тронем, – говорили мне игдырцы, – если у них будет кигаз (бумага) за печатью Ак-Падишаха от пристава или другого русского начальства». Все-таки игдырцы рассказывали, что весной приезжал к Гюмбет-хоузу инглиз (полковник Стюарт). Пришел он от кр. Ак-кала лесами (по левому берегу р. Гюргени), но в степь перейти не осмелился. Много раздавал денег и подарков таифе Даз и Каджух (они кочуют по левому берегу р. Гюргени у Гюмбет-хоуза) и объявил им, что скоро придут сюда англичане и построят здесь большой город у Гюмбет-хоуза и в Ак-кале. Канъюкмазы и игдырцы отнеслись крайне недоброжелательно к его рассказам и прямо заявили, что позволят строить город только русским.

По словам игдырцев, в этом году бараны очень худы. Объясняют они это большим избытком влаги в почве, мешающей расти степным травам, настоящему корму, а вместо него степь густо покрылась муравой и даже грибами, которых игдырцы собирают, пекут и едят; и мы сделали тоже.

В истекший день всего прошли около 32 верст. Сделал все по уставу, и сам проверил ночью наряд. Туркмены вполне примирились с нашей строгой и бдительной охраной.

Утром 25/XI поднялись по обыкновению рано. Собралось чуть ли не все таифе нас провожать. Воспользовавшись этим, я объявил через переводчика, что прошу общего всех внимания. Когда все смолкло и насторожилось, я объявил, что слух о грабежах русскоподданных их племенем дошел до Ярым-Падишаха по жалобам ограбленных. Объявляю им всем, чтобы впредь не смели делать аломанов в нашу сторону, так как это раздражает и оскорбляет власть Ак-Падишаха, а последствия такими аломанами они могут навлечь на себя тяжелые и неотразимые. Выслушали внимательно и сдержанно заявили, что постараются удержать своевольников.

За ночлег расплатился щедро со всеми, но решительно отказался принимать подарки, но купил палас (6 туманов) и дал деньги за перемену слабой лошади у джигита (8 туманов); проводнику игдырцу Каймиу дал 14 кранов. В общем, ночлег обошелся мне в 178 кран, что при моем скромном бюджете сумма немалая. Тем не менее, все были довольны расплатой и простились мы самым дружелюбным образом и населением всего кочевья. Выступили с ночлега 25/XI 91 г. в 11h 15m yrpa.

В 3h 10m дня навстречу нам выехали до 100 всадников теифе Дееджи и Бегельня. Крайне радушно и доброжелательно приветствовали приезд «русского баяра». С нами вместе прибыли в аул в 3h 45m дня, причем обе таифе оспаривали честь принять меня в своих кибитках.

Отвели нам новые, прекрасно устроенные кибитки, причем моя была вся убрана коврами. Повторение радушия и гостеприимства, уже нам оказанного и раньше. Приготовили чай, принесли хлеб (простой и слоеный), сыр, масло и проч.). Приветствиям от все прибывающих посмотреть на нас, казалось, конца не будет. Пользуясь тем, что главная масса людей были на конях, я объявил, что организуются скачки, соревнование между двух таифе, и дал на призы 60 кран и 2-х купленных и зарезанных баранов. Старшинам предложил организовать эту скачку. Волнение и суета началась невообразимая, но все отхлынули на место, избранное для скачки. Скачки вполне развлекли внимание этих прирожденных всадников и доставили им полное удовлетворение. Бараны, конечно, были съедены с удовольствием.

К вечеру толпа поредела, и дали и нам возможность отдохнуть. Во время скачки одна партия скачущих направила своих лошадей слишком близко к нашей коновязи. Гулям и двое из казаков до того растерялись от вида этой мчащейся конной массы, что хотели стрелять, забыв о моем здесь же присутствии. Конные проскакали мимо, а я отчаянно выругал казаков перед всем конвоем за такое проявление слабодушия.

Вечером ко мне в кибитку пришел один из влиятельнейших старшин и сообщил следующее:

– Мы получили подробные сведения о том, что персидские власти умышленно распускают слухи о том, что будто бы вы, русские, будете брать своих туркмен в солдаты и казаки, взимать со всех особую подать по 1 верблюду с каждых 5 и по 1 барану с каждых 50. Кроме того, с каждой свадьбы по 30 рублей. Забрали бы будто в кочевьях мальчиков для того, чтобы в будущем обратить их в христианство. По причине этих слухов откочевали вглубь Персии многие таифе, особенно из ак-атабаев. Эти последние вполне подчинились влиянию Мусса-хана (дезертир прапорщик милиции из Туркменского дивизиона); часть их теперь проживает на персидской границе и платит подати астрабадскому губернатору. Однако, Мусса-хан сам не доверяет теперь этим слухам и прислал письмо ко мне, Таджи-хану, просить совета, что ему делать.

Высказав мне это все, Таджи-хан спросил меня: «Правда ли это?»

Решительно опровергнув эти слухи, я растолковал ему всю их глупость, так как ничего подобного мы с нашими туркменами не делали, и если они поступают на службу, то добровольно и в свою особую туркменскую часть «Туркменский конный дивизион», где одни туркмены, а начальники частью из туркмен, а частью из русских подданных кавказских горцев, и старшие начальники чисто русские и ученые, чтобы и туркмен выучить военному делу.

– Это все говорил ты, баяр, правду: мы и это знаем, но скажи сам это народу нашему, а то нас плохо слушают и начинают верить персиянам.

Я отвечал, что про нехорошие слухи о русских и мы уже осведомлены.

– На то я и приехал, чтобы вы от меня как представителя власти Ак-Падишаха услышали правду. Распорядись завтра утром, когда солнце уже совсем взойдет, собрать «гурун» (народное собрание) из всех, какие близко в вам таифе: я буду говорить народу и дам объяснение на все недоуменные вопросы, которые вы мне задаете. А сейчас пора отдохнуть, а мне и вам надо еще распорядиться.

Эта моя твердая отповедь произвела соответственное впечатление. Невзирая на ночь, ко всем таифе помчались гонцы с призывом на гурун завтра к восходу солнца. Нас пока оставили в покое.

Утром 26/XI 91 г. мы поднялись очень рано. К утреннему чаю явился проведать меня Таджи-хан и сообщил, что до полудня гурун соберется, и надо обождать всех влиятельных людей, чтобы не обиделись. Я это вполне одобрил и просил сообщить верные сведения, какие он сам знает, о всех таифе юмудов…

Пока я спрашивал и записывал, время шло. Явились, наконец, с извещением, что гурун собрался. Я одел сюртук при соответствующем приборе (серебряный шарф, шашка, аксельбанты, погоны, старшие ордена). В сопровождении 4-х казаков и 2-х джигитов-туркмен и переводчика Каракозова мы отправились на открытое место за кочевьем, где собрался «гурун» – большой круг в несколько линий людей, а в середине – старшины. При моем подходе все встали, а на мое приветствие: «Аман» Салям алейкюм!» оживленно загудела толпа: «Алейкюму салям» Хош гельды! Хош гельды!»

Став в середине круга, я через переводчика сказал следующее:

– До ушей Ак-Падишаха дошли известия, что у вас неспокойно: были случаи ограбления мирных русских подданных, приходивших к вам для торговли. Теперь между вами пошли злые слухи, что мы, русские, насильно хотели обратить вас в солдаты, забрать ваших мальчиков в школы, чтобы сделать их христианами, наложить огромную подать, отбирать пятого верблюда и 50-го барана и др. слухи. Мы знаем, откуда это идет. И вот я для того и явился сюда как представитель Ак-Падишаха, чтобы из моих уст ваши уши слышали, что все эти слухи наглая ложь. Вот стоят перед вами два джигита мои, такие же туркмены, как и вы: они служат у нас в милиции. Спросите их, как они пошли на службу: силою мы их взяли, или они шли добровольно?

Милиционеры громко объявили, что вполне добровольно,[служат] на жалованье, и своей службой у русских они довольны. Я продолжал:

– Спросите же их и о том, берем ли мы хотя медную копейку какой-либо подати, кроме назначенной Ак-падишахом по самой легкой раскладке? Спросите их, таифе, где и когда мы брали в школы мальчиков от родителей, чтобы обратить их в христианство?

На эти вопросы, задаваемые из толпы, джигиты отвечали твердо и отрицательно. Тогда, возвысив голос, я заявил:

– Знайте же раз навсегда, что ничего этого не было и не верьте больше никаким злым слухам. Но вот, что справедливо, это то, что делают ваши аломанщики: переходят на нашу сторону, нападают на безоружных русских подданных, захватывают их в плен для выкупа; грабят русских подданных, приходящих мирно в ваши кочевья для торговли. Вот я знаю, что захвачены вами 3 русскоподданных, и они здесь в цепях для выкупа.

На это отозвались из толпы голоса, что это не русскопод-данные. Тогда я решительно потребовал доставить сюда в гурун всех пленников, захваченных во время аломанов. Раздался ропот, но старшины поторопились все-таки привести 7 человек в цепях. Я опросил через переводчика пленных: оказалось 4 перса и три туркмена. Персы не были русскоподданными, но туркмены на мой вопрос молчали, очевидно, запуганные угрозами. Когда же я заверил их, что в обиду их не дам, то они признались, что принадлежат к части ак-атабаев, кочующих у нашей железной дороги, и что были захвачены племенем Бегельня в то время, когда перешли русскую границу для покупки пшеницы на персидской стороне. Я потребовал, чтобы кто-либо подтвердил справедливость этого показания во имя Аллаха. Наши джигиты и некоторые из собравшихся на гурун отвечали, что это правда.

– Как же вы смели захватить русских подданных, безоружных и пришедших к вам с такими мирными целями, когда ваши люди смело ходят к нам и никакой обиды им никто не причиняет. Именем великого Ак-Падишаха требую немедленно этих трех русских подданных освободить (двое мужчин и один мальчик) и отдать их мне.

Старшины поспешили исполнить мое требование при громком протесте нескольких аломанщиков, терявших большой выкуп. Но эти протесты затерялись в радостном гуле толпы, облегченно вздохнувшей после моих опровержений, ибо наступало[время] перекочевки в нашу сторону, а все были этими слухами настолько запуганы, что не решались на эту перекочевку к тяжкому вреду для своего скота. Ввиду большой впечатлительности гуруна, а главное, лукавых слухов персиян (не без участия полковника Стюарта), что главная цель моей поездки наложение огромного штрафа на целые таифе за несколько случаев ограбления наших торговцев-армян здесь в кочевьях, я не признал возможным разбирать теперь эти дела: не было налицо потерпевших и нужно было время, чтобы опросить и выслушать свидетелей обеих сторон. Все это было бы сложно и требовало много времени даже при самой мирной и благоприятной обстановке. Но при тех тяжелых условиях, в каких я был, это было невыполнимо. Я потребовал общего внимания, а когда собрание стихло, то громко заявил:

– Именем великого Ак-Падишаха я требую от старшин и всего почтенного собрания совершенного прекращения аломанов в нашу страну и грабежей русских подданных, проходящих через их кочевья для торговли. Нельзя раздражать русскую власть безнаказанно. Помните твердо, как были наказаны текинцы.

Обращаясь к старшинам и др. влиятельным лицам, стоящим в середине круга, я настоятельно потребовал сдерживать аломанщиков, не допуская их с оружием переходить нашу границу и не обижать наших мирных жителей, переходящих в персидские пределы для торговли. Старшины гокланских и верхне-гюргенских таифе, ссылаясь на недостаточную авторитетность своей власти, заявили, что охотно окажут гостеприимство русским подданным, но присмотреть за всеми одиночными и беспокойными разбойниками они не в силах, хотя отлично сознают, что из-за этих аломанщиков «черная слава» падает на все таифе гоклан и юмудов. Старшины заверяли, что они «глубоко чтут имя Ак-Падишаха и рады были бы ему служить». Поблагодарив «гурун» за внимание и гостеприимство, я сел на поданную лошадь и, дружелюбно простившись, мы двинулись в путь, провожаемые многими конными представителями разных таифе.

Выступил из кочевья Дееджи 26/XI 91 года в ihO5m дня. В 2h 45m наша дорога пересекает древний вал, который уходит далеко вправо. За валом начинаются кочевья ак-атабаев и по пути обработанные поля. Грунт чудный жирный чернозем.

В 3h дня подошли к кочевьям таифе Кисхак (старшина Хата-мулла) и подошли к олуну Ак-дегши. У переправы нас встретили несколько атабаев. Один из них, брат Хата-муллы, рассказал, что в августе сего года проезжал из г. Астрабада инглиз Стюарт, сначала в Ax-кала, а оттуда к Мусса-хану и вместе с людьми этого последнего ездил к переправе Тенгли-олун и Гудри-олун, пробыв здесь всего 5 дней. Все их таифе хочет к нам перекочевать опять. Р[ека] Гюргень у этого олуна имеет до 30 сажень ширины и в средней части значительную глубину; вода мутная, течение едва заметное…

Между тем, мы, собрано и подтянуто продолжали свое движение по степи и в 5h 15m дня подошли к тет-де-пону[177] против крепости Ax-кала. Прошли по внутренностям его и через мост 2 м (мост – 3 быка, два береговых устоя, причем на правобережном – ворота с башнями). Перейдя мост, повернули влево мимо крепости Ax-кала, обратив живое внимание на себя гарнизона. В 5h45m дня мы прибыли на ночлег в аул ак-атабаев, где нам были уже готовы кибитки, и встретили нас дружелюбно и гостеприимно, предоставив в наше распоряжение все, что нам было необходимо. Я в свою очередь, не желая останавливаться в Ax-кала, умышленно прошел мимо и заночевал в туркменском кочевье, желая этим показать туркменам, что я приходил только к ним и в их интересах. Устроились на ночлег мы хорошо. Хозяин моей кибитки Риза-кули (ак-атабаец) очень расположенный к русским, сообщил мне следующие сведения. Всех ата-баев (ак и атабай), чомур, 400 кибиток; у них имеется крупного рогатого скота до 100 голов. Лошадей хороших до 100 и столько же берданок. В укр. Ах-кала 400 пеших сарбазов, 20 всадников и 20 орудий (большей частью небольшого калибра) без лошадей.

Надо заметить относительно всех даваемых «сведущими людьми» показаний, особенно о численности своего скота и имущества. Наученные горьким опытом азиаты привыкли к тому. Что все такие записи, кем бы они не производились, непременно ведут к усилению налогов или к новым поборам, а потому традиционно все показания уменьшают сильно действительную численность. Если же эти показания дают старшины, заинтересованные в сборе налогов, то они дают их всегда с задней целью уменьшения, чтобы при выполнении налога или побора оставить возможность, фактически взыскивая с действительного числа людей и животных, иметь возможность поживиться и в свою пользу. В этом я теперь убедился, сравнивая данные мне цифры для разных таифе с наличием огромных стад верблюдов, рогатого скота и особенно больших и многочисленных отар овец, которые я видел по пути. Персидское правительство это знает, но традиционно держится трафаретных старых раскладок, к которым облагаемые податями привыкли мириться, и избегая вызывать новыми раскладками волнения и среди облагаемых, и среди своей же администрации, вынужденной больше платить старшим властям.

Рассмотрев сегодня внимательно укр. Ax-кала, убедился, что эта крепость состоит из каменного четырехугольного азиатского типа форта (250–300 шагов в стороне), расположенного на левом берегу р. Гюргени и тет-де-пона в виде примкнувшего к реке такого же типа люнета[178] на правом берегу реки. Верхние ярусы сильно выступающих башен (в исходящих углах форта) имеют по 5 амбразур и приспособлены для полевых орудий. Тет-де-пон на правом берегу р. Гюргени был выстроен персиянами по указанию и под наблюдением полковника Стюарта, и в день моего прохода у Ax-кала работы на тет-де-поне еще только заканчивались постройкой. Вообще, и вся крепостца в настоящее время усердно ремонтируется.

Выступили 27/XI 91 г. с ночлега в кочевье ак-атабаев в 10m 15m утра, направляясь на юг, в г. Астрабад…

В ih 34m дня мы достигли городских ворот г. Астрабада. В 1m 45m прибыли в и[мператорское] российское] консульство. В консульстве мы встретили самый сердечный и гостеприимный прием от и.д. консула г. Пиппера. Здесь мы после долгих скитаний опять решили основательно отдохнуть. Я щедро расплатился и с моими черводарами, и спутниками-проводниками из туркмен: они видели, как приняли меня в нашем консульстве и несомненно разнесли среди туркмен весть, что я был настоящий «урус баяр», а все, что говорил и требовал – это серьезные слова и выполнить мои требования необходимо.

Консулу я изложил весь ход мой через туркменские кочевья и сдал 3-х освобожденных нами пленных для отправки их на родину. Что касается разбора делоб ограблениях некоторых армянских торговцев в Юмудской степи, то консул вполне согласился с тем, что без вызова в степь потерпевших и свидетелей обеих сторон разбор дела среди же самих грабителей является невозможным, а также не будут соблюдены все судебные формы. Требуемые нашим законом и для консульского суда. Мое обращение к туркменам и мои требования к ним вполне одобрили. Слава Богу за все! Кончилось благополучно и это испытание.

Весь пройденные мною путь от нашей государственной границы у Чакан-кала через земли гоклан и Юмудскую степь протяженностью около 245 верст мною снят и описан. Все собранные мною сведения, ввиду их особой важности для данного времени, были мною специально обработаны, для чего я и задержался в астрабадском консульстве до 12/ХII 91 г.

В начале декабря через наше консульство я отправил все свои съемочные работы и две специальные докладные записки: 1. «О двукратной поездке английского генерального консула полковника Стюарта к гокланам и в Юмудскую степь», в которой шаг за шагом удалось разоблачить всю вредную для России деятельность этого лица; 2. «О положении туркмен в Астрабадской и Бужнурдской провинции Персии», в которой я дал очерк страны этих племен, их численность, взаимные отношения и связь в нашими туркменами и проч.

Все обрекогносцированное мною направление (Чакан-кала – р. Чендырь – Юмудская степь – Ах-кала – г. Астрабад) доступно для движения значительного отряда из всех родов оружия, причем разработка дороги для артиллерии и колесного обоза потребуется на первых двух переходах от границы (от поста Кизил-Имам): здесь дорогу пересекают три параллельные друг другу горных кряжа с короткими тяжелыми подъемами на перевалы и несколько более доступными спусками с них. На всем протяжении местность принимает характер широкодоступной равнины, ограниченной с запада высоким лесистым хребтом. Встречающиеся по пути речки (Чендырь, Атрек и Гюргень) в обыкновенную воду доступны для перехода вброд; в половодье вздуваются и крайне затрудняют даже одиночных всадников.

По моему мнению, обрекогносцированное направление для нас, русских, приобретает важное стратегическое значение как кратчайший и доступнейший путь от г.г. Шахруда и Астрабада, по которому наш политический противник может угрожать через Чакан-кала (или Кизил-Имам) и Каракалинское приставство нашей Закаспийской жел. дороге, именно к ст. Кизил-Арват (главные мастерские всей дороги). В этом направлении мыслима угроза нашим коммуникациям в случае войны с Англией, если[бы] (по мысли полковника Стюарта) англичанам удалось с разрешения Персии привлечь на свою сторону туркмен. Все соображения по этим военным вопросам мною изложены и представлены через наше консульство в особых докладах.

В этих письменных работах протекали дни нашего пребывания в г. Астрабаде. Здесь же с почтой я получил приказание начальника штаба (г[енерал]-м[айора] Федорова) исследовать путь через нижнее течение р. Атрека к п. Чикишляр, а затем закончить свои поездки, если не нужно больше у города Шахруда. Но это время года, благодаря сильным и непрерывным дождям, р.р. Гюргень и Атрек в своих низовьях уже широко разлились, закрыв существующие переправы. Донося об этом по начальству, я заявил, что в интересах дела выгоднее в это время года ознакомиться с трудностями формирования зимою Эльбургско-го хребта[179], закончить работы у г. Шахруда и пополнить сведения о большой дороге Шахруд – Себзевар – Нишапур – Мешед. При экономии же моих путевых расходов у меня на этот путь денег еще хватит из общей ассигнованной суммы. На это я получил согласие своего начальства и права взять денег в одном из консульств, если мне не хватит. Такое разрешение развязывало мне руки и избавляло от странствования по болотам в отвратительный дождливый период этой страны.

К 12/XII 91 г. все мои кабинетные работы были закончены и сданы в консульство для отправки в г. Асхабад. Люди и лошади основательно отдохнули. Надежные черводары наняты. Снаряжение и закупки на дорогу возобновлены. Предстояло решение последней задачи, но уже с возвращением домой.

7. Обследование пути от г. Астрабада зимой через Эльбургский хребет и движение на восток от г. Шахруда в г. Мешед

Утром 12/ХII 91 г. поднялись по обыкновению рано и все стали готовиться к отъезду. Но гостеприимный хозяин-консул решительно не пустил без раннего обеда, который состоялся около 1h дня. Мои вьюки с с большей частью конвоя выступили раньше прямо к месту нашего ночлега. Сердечно простившись с г. Пиппером, одарив его прислугу и служащих, оказывавших мне самое сердечное внимание и заботу, я тронулся в путь 12/ХII 91 г. в 2h дня из г. Астрабада (Bap.=610mm, t=22°R). Было солнечно. Сильный NW и облака на горах предсказывали скорое наступление непогоды. Консул уговорил остаться лучше заночевать, чтобы не промокнуть уже знакомой дорогой. Согласился. Послал человека догнать мои вьюки с казаками и дать знать, что остался ночевать здесь. Вьюки отошли верст 5, и начался жестокий ливень, который длился всю ночь. Все же успели вернуть вовремя, иначе промокли бы все вещи, так как не ожидали непогоды и не укрыли вьюки брезентом.

Последний вечер в г. Астрабаде мы провели с г. Пиппером, сражаясь в шахматы с переменным успехом.

Утром 13/ХII 91 г. простились сердечно со всеми в консульстве, и я двинулся в путь в 9h утра.

Идет снег. Стоит густой туман. Зима у жителей Астрабадской провинции начинается 10/ХII нашего стиля. В знак начала зимы в семьях в этот день за обедом едят арбуз со льдом, причем обыкновенно после этого многие заболевают желудком, но обычая этого держатся строго. Действительно. После 10/ХII 91 г. в г. Астрабаде непрестанные дожди, и горы, уже ранее покрытые снегом на гребнях, окутались густыми снежными облаками и покрылись плотным белым саваном. От сильных дождей в низменной части у подножий гор расплылась почва, появилось множество ручьев, и сухие прежде русла обратились в мутные потоки. В лесу черноземная почва размякла, причем обнажились корни деревьев, заставляющие наших лошадей спотыкаться на каждом шагу, отчего движение верхом затруднено до крайности. Только катыры и привычные вьючные лошади черводаров отлично идут по такой местности, умело ступая на каждом шагу. В день, который зимою для движения начинается в 9ьутра и должен быть закончен к 4h пополудни, можно пройти не больше 35 верст (5 фарсангов), непрерывно двигаясь.

Все время, не переставая идет густой снег, покрывший землю на ¼ аршина. Установилась вполне русская зима…

Заболел наш консульский гулям, простудившись на ночлеге. Дал ему хины, но его вырвало. Это для нас большая неприятность.

Вьюга и метель так велика, что движемся с тяжкими усилиями. Канавы и рытвины, занесенные снегом, представляют истинное мучение для движения, ибо лошади периодически проваливаются и падают. Пришлось и мне один раз свалиться с лошадью вместе.

К 1h дня 15/ХII 91 г. добрались до караван-сарая Таутир, где я и решил заночевать ввиду болезни нашего гуляма и трудности найти ночлег вечером в здешних маленьких селениях. Мы успели сварить пищу и поужинать, подкормили и наших лошадей. Устроились кое-как на ночь. Метель и вьюга свирепствуют, не стихая, всю ночь.

Выступили с ночлега 16/ХII в 10h 35m и двинулись по уже ранее обследованной дороге. Холодно и тягостно идти при порозе и сильном ветре. Идем без остановки, стараясь скорее выйти из холодного горного пояса. В 3h25m дня подошли к окраинам г. Шахруда, перешли ручей, втянулись в городские сады и вступили в городской караван-сарай тарджи-баши Давыда Григорова. Заказанные мною подробные статистически сведения о Шахрудо-Бостамской провинции очень образованному и сведущему мирзе (Абдел-Гасым-Сафар-Али) оказались уже готовы.

Этот мирза служит уже 6 лет у нашего тарджи-баши и очень расположен к русским. Он предложил свои услуги и на будущее время, выразив желание работать для русского консула за 5 или 6 туманов в месяц постоянно.

Вечером зашел с приветом армянин-купец (Александр Осипов) и сообщил, что английская компания уже определила сбор табаку со всего Шахрудо-Бостама в 2000 халваров, но de facto сбор считается больше, до 3000 халваров: жители тайно скрывают это от властей, чтобы иметь возможность и самим продать излишек в свою личную пользу, а не казне за бесценок. Жители спросили от англичан за каждый халвар табаку (18 пуд. 7 фн.) по 28 туманов, но английская компания назначила цену только 18–20 туманов за халвар. Спустя 10 дней после этой оценки разразилось народное неудовольствие, выразившееся в битье кальянов и совершенном прекращении курения по приказу верховного шейх-уль-ислама Мирзы Гассана.

Полагаю, что этот народ еще на многое способен, если он мог так легко и без ропота исполнить повеление духовного своего главы и бросить единственную отраду своей бедной, тяжко-трудовой и монотонной жизни – курение кальяна. Предположительно, что вследствие этого распоряжения усилится в народе курение опиума.

Значительно увеличился привоз сахара из г. Асхабада. Русская мануфактура, особенно ситца, в настоящее время идет в значительно большем количестве, чем в мой первый приезд сюда. Привезено в г. Шахруд русского железа 26 000 пуд. на сумму в 400 000 рублей. Привезено русской стали всего до 3000 пуд. на сумму 9500 рублей. Привезено русской мануфактуры исключительно персидскими купцами на сумму в 400 000 рублей.

Утром 17/ХII 91 г. решаю двигаться дальше на восток, не теряя времени, по намеченному мною пути. По дороге от караван-сарая мы встретили много брошенных вьюков и даже осликов, из коих один уже замерз, а двух я приказал вытащить из снега, в котором они загрузли с вьюками.

Погода морозная, но ясное солнечное утро. Выступили с ночлега 17/ХII 91 г. в 11h 40m утра.

План сел. Миандешт (рис. Л.К. Артамонова)

Вступили в ограду сел. Миандешт. Ограду составляют четыре фаса стены (по 300 шагов каждый), из хорошо обожженного кирпича с башнями по углам; в ограде одни ворота. Против ворот – абамбар[180] из обожженного кирпича с высокой башенкой и отдушинами. Также два абамбара находятся и внутри ограды. По словам сарбаза-надсмотрщика, вода всюду самоточная, годная для варки пищи, но не хороша для питья. Приютил нас в своей телеграфной станции очень любезный ее начальник (мирза Наби-хан), так как во всей обширной ограде, кроме клетушек без окон и дверей, никаких других удобных помещений нет.

Сел. Миандешт бедное и грязное, где ничего нельзя достать в сколько-нибудь достаточном количестве. Ночь морозная и звездная. Если бы не было у нас запаса провизии с собою, то пришлось бы голодать здесь. С трудом достали ячменя для наших лошадей. В общем, все обошлось, и устроились на ночлег сносно. Ночью у меня над кроватью замерзла вода в чайнике и остановились от холода часы.

На всем протяжении от г. Шахруда до сел. Миандешт нет совершенно подножного корма и топлива, которое продается по весу и добывается или из садов, или это колючки и сорные травы, собираемые в равнине, а также корни и ствол кривого кустарника, привозимого за десятки верст из окрестных гор. Цена топлива, особенно зимою, равняется цене хлеба и даже выше ее.

Выступили 20/XII 91 г. с ночлега в сел. Миандешт в 9h 15m утра.

Вступили в пределы города Себзевара и в 1h 25m дня достигли караван-сарая, где меня приветливо встретили армяне. Устроились мы впервые после Астрабада во всех отношениях хорошо. Люди и животные накормлены и спокойно отдыхали ночью. Утром 24/ХII 91 г. пришли с приветом наши купцы-армяне. От приказчика фирмы Тер-Мкртчяна (Абрама Артемовича Кеворкянца) получил[сведения об] обращении товаров русской и английской мануфактуры. Торговля этой фирмы идет бойко и не в убыток.

В своем маленьком кругу с казаками за вечерней молитвой встретили наступающий великий праздник Рождества Христова. Ночью долго не мог заснуть, переживая впечатления и воспоминания в этот канун великого христианского праздника Р[ождества] Х[ристова] всех своих родных и близких. Последние письма и деньги матери моей послал из г. Астрабада. Ночью нам было тепло спать.

Утром 25/ХII 91 г. после утренней молитвы сердечно поздравил казаков с праздником Р[ождества] Х[ристова]. Заказал ранний и возможно лучший обед. У армян этот праздник не имеет такого важного значения как Св. Крещение. Все же пришли меня поздравить.

От купца Григорьянца получил еще разные сведения. Город Себзевар имеет до 10 000 домов и в них до 400 000 жителей. Через весь город тянется один большой базар; в городе свыше 400 лавок; всего 15 караван-сараев. В городе имеется торговых контор больших 11, а из них 1 (Туманьянц) – персидского подданного, а остальные 10 – русскоподданных, из числа которых и высочайше утвержденное товарищество для торговли с Персией (представитель грузин Лолуа с племянником). Остальные фирмы армянские.

Фирмы Мкртчяна и Лолуа сильно конкурируют. Лолуа не мог до сих пор ничего продать, потому что персидские купцы, забирая товар на долгосрочный кредит, продают его с убытком для себя, лишь бы обернуться с деньгами. Словом, обычная для русских грызня и здесь.

Невзирая на великий день праздника Р[ождества] Х[ристова], решил двигаться дальше, чтобы скорее поспеть домой. Простились дружески. Выступили с ночлега в караван-сарае г. Себзевара 25/ХII 91 г. в 11h 30m утра.

Вступили в полосу селений с большими садами, тянущимися параллельно горному хребту и южнее города Нишапура. В I2h 15m 27/Xll 91 г. прибыли в караван-сарай г. Нишапура, который значительно меньше Себзевара и грязнее его. В г. Нишапуре насчитывается до 6500 домов и 320 лавок и мастерских. Караван-сараев два, в одном из которых проживают наши армяне.

Вечером, когда я шел проведать наших лошадей в конюшне караван-сарая, с крыши его (плоской) в меня стал кидать глиной мальчишка, а взрослые не удерживали его. Инцидент. Выругал и приструнил взрослых, и тем все и закончилось. Это очень редкий случай за все наше до сих пор странствование. Очевидно, при караван-сарае прижились беспризорные дети и хулиганят, а взрослые их не удерживают, потому что они им чужие, да и мальчишки их не послушают. Устроились на ночлег хорошо, а придя рано в г. Нишапур, делаем как бы дневку. Путь до г. Мешеда уже раз пройден, и нам остается только от Мешеда по малоисследованному или неизвестному направлению вернуться в пределы Закаспийской области.

Утром 28/ХII 91 г. поднялся рано, так как и лешли спать рано в полном тепле и спокойствии духом за все уже благополучно пережитое и сработанное. Слава Богу за все! Было много трудов, немало лишений физических, да и опасности для жизни тоже. Решаю двигаться дальше. Пришли с приветом армяне. Разговоры. Распростились в караван-сарае. Дружески простились. Выступили из г. Нишапура с ночлега 28/ХII 91 г. в 7h 40m утра.

В 1h 37m дня 29/ХII 91 г. дорога вступает в г. Мешед. В 1h 55m по улицам города достигли здания российского] и[мператор-ского] генерального] консульства. В нашем консульстве нас приняли с широким гостеприимством. В особом докладе я ориентировал ген. консула П.М. Власова в произведенных мною исследованиях. Однако, я заметил, что консулу не нравится стремление мое собирать разные торговые и другие статистические сведения о г. Мешеде помимо его разрешения и ведома. Он дал мне понять, что это его прямая обязанность, и он все сведения представляет регулярно в официальных донесениях. У нас может выйти несогласие в сведениях, и это недопустимо. Я тот же час с этим согласился и доложил ему, что собранные мною сведения относятся к местностям вне Мешеда, а без его ведома я ничего здесь в г. Мешеде собирать не считаю себя вправе и нахожу это даже лишним, так как он уже все данные, им проверенные, регулярно представляет в свое министерство. П.М. Власов по своему характеру, крайне самолюбивому и подозрительному, не допускал мысли, чтобы кто-либо из другого министерства мог бы контролировать его действия и потому дал понять, что никакой проверки доставляемых им сведений он не допустит и со стороны генерала Куропаткина. Мое положение в этом отношении оказалось не из легких. Я только заверил его в том, что мое дело чисто военно-географическое, и ни в какую другую сферу я не углубляюсь, а тем более не считаю себя вправе принимать обязанности контролера. В Туркменской же степи получил прямое полномочие от нашего консула в Астрабаде и от нашего посланника в Тегеране разобрать дело об ограблении туркменами наших русскоподданных, что и исполнил в мере возможности.

На этом мы и поладили, и отношения наши остались вполне хорошими. В консульстве я провел с 29/ХII 91 г. по 1/I 92 г., отдыхал и приводил в порядок все мною сработанное и собранное. Кроме нескольких визитов, по указанию П.М. Власова, я больше никуда не ездил и никаких сведений через армян и др. лиц не собирал. Новый год встретили в генер. консула очень торжественно, со многими приглашенными гостями, а в день нового года г. консул принимал разных лиц с официальными поздравлениями. Тон жизни нашего консула, благодаря супруге-англичанке, строго английский и все симпатии тоже. Наши армянские купцы, особенно чутко присматривающиеся к нашим консульствам, недовольны слишком властным и резким обращение с ними П.М. Власова, который держит себя очень гордо и недоступно. Думаю, что это правда, но, может быть, и он имеет основание так с ними себя держать, хорошо зная суть их торговой деятельности за долголетнее пребывание в г. Реште.

Люди и лошади мои достаточно отдохнули. Все же, несмотря на многомесячное уже странствование, я не захотел вернуться домой в пределы Закаспийской области по большой и хорошо известной, да еще заснятой нашими топографами дороге. Я решил поэтому прорезать северную, приграничную часть к нам Хоросана по очень мало известному направлению, через область Кел ат, до станции Закаспийской жел. дороги Каахка. Дорога по этому направлению настолько мало известна, что я не мог в Мешеде найти проводника. Во всяком случае, я решил освободить себя от излишних теперь людей конвоя и тяжести груза и идти налегке. Поэтому, наняв арбу под излишний груз, я отправил все с двумя казаками по большой караванной дороге прямо в г. Асхабад.

Рассчитавшись со своими черводарами и наемными людьми с награждением их, я занял у генер. консула 75 туманов деньгами под расписку и подготовился к выступлению налегке домой. Одарив прислугу в консульстве, и после любезно предложенного мне завтрака я сердечно простился с П.М. Власовым и его супругой и 2/I 1892 года выступил из ген. консульства в г. Мешеде в ih 32m дня. По пути заехал проститься с английским консулом и в 2h 05m дня вышел из города.

8. Обследование пути от г. Мешеда на север до Закаспийской железной дороги. Возвращение в Асхабад

Хотя специально сведений о г. Мешеде не собирал, но, покидая этот город, быть может, навсегда, считаю необходимым высказать свое личное впечатление лишь о том, что я видел. Мешед имеет 12 000 домов с большими садами. Цент тяжести всей жизни этого города – колоссальное старинное и тщательно поддерживаемое сооружение – гробница Имам-Резы, святого человека, почитаемого всеми шиитским миром. Мечта всякого шиита – хотя один раз в жизни побывать у этой гробницы и поклониться святому. Духовенство при гробнице является могущественнейшей религиозной организацией в стране и фактически очень богатой, благодаря владению огромными вакуфными[181]имениями и теми непрерывными приношениями и вкладами, какие поступают сюда от живых паломников или от уже умерших, оставляющих свое имущество или большие суммы гробнице Имам-Резы. Царствующий шах считает непременным своим долгом исполнить обязанности обычного паломника, посещая Хоросан, а в самой гробнице в простой одежде и без обуви, подметает веником пол у саркофага святого Имам-Резы, испрашивая усердно его к себе благоволение, жертвуя, конечно, крупные суммы и имущество местному духовному управлению. Я лично видел восторг богомольцев, караван которых я нагнал, когда мы поднялись на небольшой перевал (место «первого саляма»), откуда впервые открылся вид на город Мешед со сверкающей позолоченной головою купола над гробницей Имам-Ризы.

Этот фанатический восторг совершенно равносилен такому же восторгу, какой христиане, глубоко верующие, испытывали при виде Иерусалима с гробницей храма Воскресения Христова.

Жизнь массы населения в г. Мешеде поэтому регулируется этим фанатическим тоном почитания Имам-Резы. Конечно, совсем не так настроено духовенство, управляющее мечетью и всем имуществом гробницы Имам-Резы, но оно умело ведет себя с паломниками, имея на них огромное влияние. Во всяком потребном случае оно может быстро поднять массу и настроить ее так, как это им будет нужно и выгодно. Доступ для осмотра гробницы Имам-Резы строго воспрещен всем немусульманам, и этот запрет строго соблюдается.

В самом городе Мешеде считается от 500 до 600 домов еврейских и до 100 христианских, в том числе консульства, торговые конторы, купечество разных национальностей. Отношение постоянное населения к христианам и европейцам вообще спокойное, но прорывается иногда резко, напр., в случае попытки английской табачной компании ввести акциз на табак и проч.; но это редко. Думаю, в случае войны с Персией какого-либо европейского государства мусульманское духовенство может легко нафанатизировать массы народа против европейцев.

Как город и местность, потребляющая хлеб, а не производящая, город Мешед в случае войны с Персией должен быть оставлен в стороне от всех военных операций и даже вне коммуникационной линии и отнюдь не заниматься войсками наступающего, так как ему придется кормить все население города. По существу, город никакого военного значения не имеет и, предоставленный самому себе с гробницей и паломниками, лишит возможности духовенство волновать и разжигать фанатизм массы. Особенно это важно при нашем столкновении с Англией и Афганистаном и вынужденном направлении операционной линии через Северный Хоросан.

Проезжая теперь по городу Мешеду, видя грязь улиц, скученность домов азиатского типа в два и даже три этажа, переполненные донельзя и разнообразного типа и племени азиатским людом, базары с открытыми и покрывающимися пылью и мухами съестными припасами, отсутствие всякого надзора в санитарном отношении, я представлял себе ясно, каким источником заразных эпидемий может стать это скопище людей, собирающихся со всех концов шиитского мира сюда со всеми своими скорбями, но и болезнями. Глядя же на полуразрушенные стены города и полузасыпанный ров, думаю, что едва ли найдется такой вождь, который решился бы защищаться в этом растрескавшемся глиняном горшке даже против полевой артиллерии.

Но как религиозный центр для твердо и фанатично верующей массы шиитов это святыня, с которой надо обращаться самым осторожным и доброжелательным образом, чтобы не возбудить их к себе острой и жгучей ненависти не только в Персии, но и среди своих русскоподданных и достаточно многочисленных шиитов.

О своем движении я, конечно, еще из Мешеда осведомил свое начальство по телеграфу, а кроме того, с консульской почтой отправил все сработанное мною за истекшее время.

Выжидали подхода наших черводаров с вьюками, задержанных сарбазами, сборщиками дорожной пошлины, которые предъявили черводарам непомерные требования. Выручили от сарбазов-грабителей свои вьюки только при помощи плетей. Это первое грабительское покушение за все время экспедиции. Сарбазов не кормят, отпускают за деньги на вольные заработки, и они их придумывают, как смогут.

Наш ген. консул П.М. Власов, вполне одобряя направление, избранное мною для возвращения в Закаспийскую область, дал мне своего консульского гуляма (Мешеди Ахмед Исса-хан-о-глы), который оказался очень заботливым, улаживая успешно все дела для успешного ночлега.

Утром 6/192 г. поднялись в 4h45myrpa. Очень плохо спалось. Ведь это канун и праздник Св. Крещения. Страшно захотелось попасть скорее к себе домой в пределы России. Странствуем уже около полугода, не имея правильного и спокойного дня отдыха.

В 10h 48m утра достигли плаца казачьей конной батареи, где шла церковная служба по случаю дня Св. Крещения. Мы были счастливы, сердечно встречены и от всей души возблагодарили Господа Бога за благополучное возвращение в пределы дорогой России, успешно выполнив данное важное и ответственное поручение. После молебна и водосвятия батарея приняла нас с самым сердечным гостеприимством. Рассчитался и наградил всех своих служителей.

В этот же день я успел в 3h 40m дня погрузиться на проходящий почтовый поезд, и мы помчались в г. Асхабад от ст. ж.д. Каахка.

Итак, закончена и последняя (8я) задача по исследованию путей от г. Асхабада до г. Мешеда и от этого последнего на север до Закаспийской железной дороги. Подводя теперь итоги выполненных работ, оказывается, что экспедиция длилась с 20/VII 91 г. по 6/I 92 г., т. е. 171 день или 5½ месяцев, захватывая знойную часть лета, осень, особенно дождливую в Астрабадской провинции, и самую холодную часть зимы. За все это время пройдено свыше 2900 верст верхом и пешком, а заснято маршрутной съемкой 95 верст в 1 дюйме в масштабе) всего 2430 верст: съемки эти большей частью заполнили до сих пор существовавшие пробелы как в наших, так и в английских картах, причем некоторые местности были европейцем посещены и сняты впервые. Попутно со съемкой производились барометрические определение высот; собраны разнообразные географические, этнографические и торговые сведения о посещенных странах или областях.

Кроме того, выполнены специальные, возложенные на меня весьма секретной инструкцией военного характера сведения, а дополнительным приказом г[енерал]-л[ейтенанта] Куропаткина почти вдвое расширен первоначально намеченный район исследования. Во время командировки исполнялись попутно и разнообразные поручения консулов и посланника в Тегеране, касающиеся разбора или рассмотрения дел русскоподданных, проживающих в Персии в тех пунктах, какие мне пришлось посетить.

«По исполнению своему все представленные работы давали возможность непосредственно ими пользоваться несмотря на то, что обстановка, при которой приходилось работать, была часто крайне неблагоприятной, а иногда непосредственно угрожала опасность для жизни» (официальное письменное заявление начальника штаба г[енерал]-м[айора] Федорова в докладе командующему войсками г[енерал]-л[ейтенанту] Куропаткину).

Главное же, слава Богу, все время здоровое, в общем, состояние людей и животных. Только один раз пришлось заплатить черводару за сорвавшуюся в пропасть лошадь при переходе зимою Эльбургского хребта: лошадь убилась, а вещи сохранились довольно счастливо.

Теперь мне предстояло сделать доклады моим начальникам обо всей поездке. С этими мыслями я и приближался к г. Асха-баду.

Поезд наш пришел поздно вечером. Еще из ст. Каахка я донес по телеграфу начальнику штаба Области о возвращении в ее пределы, а Л.И. Цимбаленко уведомил о возвращении. На вокзале меня дружески приветствовали сослуживцы и знакомые, но я стремился скорее домой, где нашел кучу писем от родных и друзей. Слава Богу за все! Слава Богу и за удачное окончание поездки.

Ночь я провел неспокойную, наполнив голову массой разнообразных новостей домашнего своего и дружеского характера, полученных из долго ждавшей меня корреспонденции.

Утром 7/I 92 г. поднялся рано. Приятно было почувствовать себя дома, т. е. в нашем с Л.И. Цимбаленко глинобитном чистеньком домике с милейшей и заботливой нашей кормилицей Екатериной, которая к утру успела-таки приготовить специально для меня рождественский завтрак.

В 10h утра 7/I 92 г. я представился начальнику штаба г[енерал]-м[айору] Федорову, который выслушал мой короткий рапорт и официально поздравил меня с благополучным окончанием командировки.

– Что там вышло у вас с командиром казачьего полка? Вы, кажется, использовали его права и произвели казаков вашего конвоя в урядники? – спросил меня начальник штаба.

– Я по приказу в командировке пользовался правами командира отдельного батальона, а он имеет право производить подчиненных ему рядового звания служащих в звание ефрейтора и унтер-офицера. На этом основании поступил и я, – был мой ответ начальнику штаба.

– Все же вы должны были бы снестись с командиром полка и сделать это через него.

– Да, я командиру полка об этом написал и просил отдать в приказе по полку это мое производство, так как я наградил казака за проявленное им мужество и усердие на месте. Для моих подчиненных в трудной обстановке, полной опасности, важно было поощрение их за проявленную доблесть на месте, а не спустя полгода. Поэтому я считаю, что поступил правильно и сообразно с обстоятельствами, – отвечал я.

– Ну, я спорить с вами не стану. Но командир полка и начальник казачьей бригады жаловались командующему войсками на вас, что вы нарушили их права. Вы уже сами объясните все это генералу Куропаткину.

В 11h утра я представился начальнику края. Прием был очень сердечный, и он поблагодарил за успешное выполнение возложенного на меня поручения. Я немедленно доложил ему инцидент с производством некоторых казаков моего конвоя в звания приказного и младшего урядника, объяснив, как и где это произошло, а также и мотивы, которыми я руководствовался. На это он, добродушно улыбнувшись, сказал:

– Да, я вас понимаю, но наши казачьи начальники очень ревнивы к своей власти и не любят, когда ее чем-либо умаляет вмешательство посторонних. Лучше всего вы сами объясните это начальнику казачьей бригады г[енерал]-м[айор] барону Штакельбергу[182].

На этом и закончился инцидент. Я был приглашен к завтраку, во время которого вскользь интересовались и моим путешествием, но мало, так как были в это время за завтраком и проезжие петербургские значащие лица, которым уделялось наибольшее хозяйское внимание.

Вернувшись домой, я сразу почувствовал себя очень усталым. Мне казалось, когда я возвращался уже по железной дороге в г. Асхабад, что, совершив такое важное и трудное путешествие, я встречу живой и горячий интерес у всех, особенно у моих начальников и сослуживцев к исполненному мною делу. Все оценят сразу мои огромные труды, a de facto я встретил строго официальное отношение с чисто обыденным взглядом на всю мою работу, как обычную и штабную. Отмечено в ней прежде всего было нарушение буквы дисциплинарного устава о производстве мною казаков моего конвоя. У своих сослуживцев я тоже встретил только товарищеский штабной интерес: «Ну, наконец-то вы явились! А тут без вас работы привалило масса. Потребовали из Главного штаба план мобилизации войск Области на новый год, а работать некому. Все мы завалены до отказа», – и в таком духе и др.

Георгий Карлович Штакельберг

На следующий день я уже явился в штаб и… получил приказание принять опять все свои дела от капитана барона Майделя. Вместе с тем, начальник штаба передал приказание составить краткий предварительный доклад о моей командировке с отчетом по расходу ассигнованной мне суммы. Опять пришлось впрягаться в штабную свою лямку, но тяжелой нагрузкой явилось срочное составление предварительного моего отчета. В то же время я узнал, что в годовой отчет по Закаспийской области уже было внесено все, что представляло важность и интерес из моих работ и донесений из Персии. Так, напр., моя отдельная записка «О двукратной поездке английского полковника Стюарта в Туркменскую степь», а также и некоторые другие сведения такого же характера пошли уже давно в Министерство иностранных дел с протестом генерала Куропаткина против подобных интриг, в результате чего полковник Стюарт больше в Персию не возвращался.

Словом, в общеканцелярском отношении моя работа была использована как сырой материал. Что же касается ее издания, то все все секретного характера мои соображения и сведения решили совершенно не печатать. Предложено было составить сначала отчет, а по его рассмотрении, будет видно, что можно печатать, причем начальник штаба категорически заявил, что у него в штабе денег для напечатания такой большой работы, как моя, нет и предложил обратиться в штаб Кавказского округа и просить напечатать мою работу у них в штабной типографии.

Все это чисто канцелярское и бюрократическое отношение к моему труду сильно охладило мое рвение, и я впервые пожалел о переходе на службу в Закаспийский край с Кавказа, где мне de facto был бы предоставлен отдых и время специально заняться составлением полного отчета, не отвлекая ни на какую другую работу и средства для издания моего труда. Кроме того, и материально командировку обставляли на Кавказе неизмеримо лучше. Отношение же к научным исследованиям, благодаря существованию отдела И[мператорского] Р[усского] географического общества, членами которого считались все старшие начальствующие лица в штабе округа, было совершенно иное.

Здесь, в Закаспийской области, на исполнение этой нелегкой экспедиции в самое разнообразное время года и на скудные средства смотрели как на текущий номер штабной работы. «Экая важность, что ездил к каким-то персюкам, а мы за него здесь штабную работу делали, да ничего за это не получали, а он, кроме жалованья, получал за это особые суточные!» – вот мнение сослуживцев. Поэтому не являлось никакой охоты делать какие-либо доклады в собрании, особенно же по собственной инициативе, а мне никто и не предлагал.

Начальник штаба напоминал лишь неоднократно о том, что г[енерал]-л[ейтенант] Куропаткин с нетерпением ждет моего отчета, требуя срочно предварительный доклад о всей командировке, а затем отчет и во всей подробности. Так как по моим путевым книжкам подводились итоги обследованиям по каждой задаче, то на основании уже представленных материалов я составил такой предварительный доклад. Начальник штаба сверил его с находящимися в штабе моими работами и сделал лестный для меня вывод, а затем уже перепечатанный доклад за своей подписью представил г[енерал]-л[ейтенанту] Куропаткину. В этом докладе было сжато изложено вся суть дела и, казалось, старшего начальника он достаточно ориентировал в правильной постановке и решении возложенных на меня задач. Все же остальное должно было оставаться в подлинном виде для нужных справок. Но с меня потребовали независимо[от] этого еще самый подробный отчет о всей командировке. Этими работами я и был загружен вне текущей штабной своей работы, не смея и помыслить об отпуске и отдыхе. А ведь в течение года (с декабря 1890 по 7/I 92 г. я выполнил две тяжелых командировки (на Кушкинский пограничный пост, а затем в Персию). Меня, однако, никто не спросил, нуждаюсь ли я в отдыхе.

Но более всего мое самолюбие уязвило пости равнодушное отношение окружающих к моим, как мне тогда казалось, выдающимся и успешным, незаурядным работам. Эти успехи развили или, вернее, увеличили мое самомнение, а это последнее болезненно страдало. Все же я упорно работал и в конце марта представил предварительный доклад, подвигая одновременно и печатание общего отчета, как целое научно-военно-географическое обследование посещенной мною части Персии.

Только в начале мая срочный предварительный доклад начальника штаба о выполнении мною командировки в Персию попал в поле зрения начальника края. Судя по карандашным отметкам, он прочел его сразу, делал свои замечания или требуя дополнительных сведений. Резолюция же на общем докладе начальника штаба была такова: «Очень рад, что и на этот раз, как и до сих пор, капитан Артамонов выказал себя выдающимся офицером Генерального штаба по своим способностям, энергии и добросовестному отношению к порученному ему делу. Жду с нетерпением окончания им полного отчета. 18/V 92 г. Куропаткин».

Эту резолюцию на докладе и поднес мне в подарок начальник штаба. Такой отзыв удовлетворил мое оскорбленное где-то в глубине самолюбие. Как я уже сказал, полный отчет в виде общего географо-этнографо-статистического обзора обследованных мною провинций Персии с военно-стратегическим уклоном, а также с приложением маршрутов по особо установленному трафарету и образцу подвигался мною вслед за предварительным докладом, но неожиданно наступил такой период жизни в Закаспийском крае, который резко отодвинул все эти мои работы больше, чем на два года, а напечатание лишь некоторых частей общего отчета и маршруты к нему состоялось только в 1896 г. и закончилось в 1897 году.

Во всяком случае, знакомство моих старших начальников в крае с моими работами установило на меня взгляд как на работника большой эрудиции и высокой квалификации. Это льстило моему самолюбию и увеличило чрезмерную уверенность в своих силах.

Подпись Л.К. Артамонова

Послесловие

Следует немного прокомментировать слова Л.К. Артамонова, будто невзначай выравшиеся у него в конце его повестования о своей разведывательной и штабной деятельности, тем более, что и ранее он вскользь упоминал о чрезмерной собственной самоуверенности, самомнении, самолюбии и проч, не слишком привлекательных личностных качествах. Нет смысла отрицать, что Леонид Константинович, как, наверно, всякий человек, пробивающийся в жизни собственными силами, был крайне четолюбив. Честолюбие двигало им во всех хлопотных и рискованных предприятиях, начиная с добровольного участия в Ахал-текинской экспедиции. Ничего плохого в этом нет.

Почему же, достигнув впоследствии высоких генеральских чинов, 16 января 1917 г. записывал Л.К. Артамонов: «Чрезмерное самомнение без большого строевого и служебного опыта очень опасно»[183]? Уж в его тогдашние 58 лет и строевого и служебного опыта у генерала, кажется, хватало. Дело в том, и в этом заключается органический порок системообразующего для армии принципа единоначалия, что по мере возрастания в чинах и должностях, сопряженного с увеличением властных полномочий, даже у хорошего военного руководителя развивается чрезмерная уверенность в себе, питающаяся во многом ограничением возможности подчиненных (по крайней мере, у которых достаточно развит инстикт самосохранения) указать начальнику на его недостаточно выверенные решения или, тем более, предложить лучшие варианты самих решений. Отсюда и рождается иллюзорное и крайне опасное представление начальника о собственной исключительной компетентности и непогрешимости, питающееся, как водится, желанием как можно лучше сделать дело, равно как и пренебрежение «тугодумами»-подчиненными, способными только загубить любое ценное начальственное распоряжение бездарным его исполнением.

Тут, отчасти, такие начальники бывают правы, надо признать честно. Но виноваты в этом только они сами, это также непреложная истина: «С того момента, когда заговорил сильный, слабый умолкает, тупеет и перестает мыслить, потому что он не может сообщать своих мыслей»1, – писал К. Гельвеций. Не принимая участия в принятии решения начальником, подчиненный не вырабатывает и соответствующую мотивацию на исполнение повелений начальника, ибо они – не его. От по-настоящему умного начальника требуется действительно огромный служебный и житейский опыт, чтобы на неизбежных собственных ошибках убедиться в ограниченности своих интеллектуальных возможностей, даже помноженных на генеральские полномочия.

Леонид Константинович Артамонов был несомненно умным человеком. После череды тяжелых неудач, преследовавших его в начальный период Первой мировой войны, он сделал честные и ясные для себя выводы о границах своих дарований, что являлется результатом серьезного нравственного трезвения и актом большого внутреннего мужества. Немногие на его месте могли бы, соглашаясь на должность командира дивизии после высокой должности командира корпуса, с которой открывалась перспектива командования и армией, писать 15 января 1917 г., в очень тяжелый для страны период: «Сравнивая себя теперь с тем, каким я шел во главе 1го армейского корпуса на войну, сознаю огромную перемену: нет того ложного самомнения, как было тогда»2.

После огромной и мучительной, но плодотворной внутренней работы Леонид Константинович смог прийти к очень пра-

1 О человеке, его умственных способностях и его воспитании. М., 1938.

2 Архив РГО, ф. 119, опись 1, № 3, л… 13.

вильному выводу, которым, на мой взгляд, очень неплохо бы, памятуя известное изречение Соломона, руководствоваться всем государственным людям: «Все мое былое величие прошло, как едкий дым, и теперь только то осталось, что действительное доброе и искреннее мною было кому-либо сделано из честных, маленьких по своему положению людей»[184]. Ибо суетная человеческая слава, почести, «похоть очес и гордость житейская» (1Ин. 2:16) неизбежно проходит, и с человеком, которым все же не перестает быть любой, как бы высоко ни вознесшийся государственный деятель, остается только то добро, что единственное может хотя бы попытаться уравновесить чашу весов, на которой будут лежать его дела и поступки.

Заключение

Боюсь, чтобы у читателя, перелистнувшего последнюю страницу книги, как в свое время и у меня, не остался бы неприятный осадок от той горечи, которая чувствуется в словах капитана Артамонова, наблюдавшего быт «туземного»[185], как он пишет, общества во время краткого посещения им Баку, рабочего поселка Закаспийской железной дороги и «ватаг» каспийских рыбных промыслов. Увиденное, очевидно, подтолкнуло его к не очень приятным воспоминаниям и побудило к некоторым обобщениям, касавшимся взаимоотношений русского и коренного населения Кавказа. Вопрос этот отчасти не утратил своей актуальности по сей день, поэтому постараемся уделить ему чуть больше внимания, тем более что это может помочь нам сделать некоторые далеко идущие выводы, выходящие за пределы данного региона нашей страны.

Во-первых, то, что ранило национальное чувство Л.К. Артамонова, когда он видел, что русские рабочие нещадно эксплуатируются «туземными» дельцами, не должно нас смущать: русские на нефтяных промыслах выступали в роли современных гастарбайтеров – людей, оторвавшихся от привычного им уклада жизни, утративших привычные социальные связи, задающие более или менее устойчивую основу для той или иной модели поведения. Такие люди воспринимаются окружающими вне всякой связи с принятыми в социуме нормами поведения по отношению к собственным членам и воспринимаются исключительно на основании своих собственных личных качеств. Очевидно, что русские по национальности нефтяники – вчерашние рабочие и крестьяне – не имели должной квалификации и потому ценились работодателями не очень высоко, что мы можем наблюдать и сегодня на примере многочисленных выходцев из Средней Азии, арабского Востока и Африки повсеместно в России и Европе занятых на малопривлекательных для местного населения работах.

Во-вторых, отношение местного населения к переселенцам-крестьянам, претендующим на выгодные для земледелия участки в условиях явного дефицита такой земли на Кавказе и не могло быть доброжелательным. Кому понравится, если соседи в перспективе смогут составить конкуренцию твоим собственным детям? В этом смысле протекционисткая политика местной «туземной» администрации по отношению к коренному населению вполне понятна и естественна.

Но тут же обратим внимание на доброе и уважительное отношение этого же населения к многочисленным русским сектантам – духоборам, молоканам, субботникам – которых правительство выселяло на Кавказ, расселяя на самых непригодных для ведения хозяйства землях. Упорным трудом эти люди создавали буквально оазисы процветания и благополучия, никак не ущемляя прав коренного населения. К этому вопросу мы еще вернемся.

В третьих, горькое недоумение у Л.К. Артамонова вызывает характерная для русской по национальности местной администрации, по его мнению, «боязнь быть обвиненным в пристрастии к коренному русскому населению» и стремление выглядеть беспристрастными. Но ничего удивительного тут нет: длившаяся почти четыре десятилетия Кавказская война окончилась к тому времени всего 26 лет назад – срок ничтожный для исторической памяти, следовательно, русской администрации приходилось быть действительно очень осторожной во взаимоотношениях с коренным кавказским населением. Активная колонизация Кавказа вполне могла спровоцировать новое восстание. Справедливости ради, стоит упомянуть, что российские власти не были настолько уж беззубы: принудительное выселение части закубанских племен в Турцию в 1860-х гг. отнюдь не свидетельствует о нерешительности и мягкотелости русской администрации Кавказа.

Другое дело, что российская власть в «кавказском вопросе» оказалась в положении охотника, поймавшего медведя: и вести его нельзя, и уйти от него невозможно – медведь не пускает. Вот и тянул Кавказ средства из и без того не очень-то богатого бюджета империи, что также вызывает нарекания у Артамонова. Почему же мы веками вынуждены были покупать лояльность элит и сдерживать военной силой народные массы Кавказа?

Ответ, по моему мнению, надо искать в самом характере Российского государства, которое на протяжении всего своего существования создало единственную форму общественно-государственного устройства – военную империю, которая от всех прочих империй – торговой, промышленной, даже колониальной, наконец, – развивается преимущественно экстенсивно, направляя агрессию вовне, а когда сил уже для военных побед не хватает, обращается внутрь самое себя, находя, хватая и уничтожая относительно безопасных изменников и предателей в рядах собственных граждан.

Впрочем, и при относительно успешном экстенсивном развитии военных империй за череду побед и завоеваний также расплачивается ее население, ресурсы которого истощаются откровенно хищническим использованием государством. Все без исключение мировые военные империи – римская, византийская, монгольская, российская, советская – заканчивали стагнацией и распадом, как только успевали высосать жизненные соки из собственного народа; процесс этот в определенной степени зависел от жизнестойкости питающей имперские амбиции нации, но был необратим.

Военные империи не только ослабляют производительные силы народа, они растлевают и истощают его творческий дух. Постоянно прокламируемая государством военная угроза, исходящая, по его мнению, от враждебных соседей или от нестойкой духом части общества, заставляет государство стремиться организовать последнее по-военному – дисциплина, единодушие и безропотное, или, как выражалось это в идеале российского военного образования, по замечанию Л.К. Артамонова, «слепое» повиновение – апофеоз государственности военной империи. При таком подходе о свободе, как единственном условии развития творческих сил думать предосудительно, а нередко и наказуемо. Подавляется и выхолащивается даже то, что объективно способствует достижению целей сильно централизованного государства – церковная мысль и религиозное чувство, дефицит которой уже в 1870-1880-х гг. так остро ощущался юнкером и молодым офицером Артамоновым.

Государству, организованному по-военному, не нужно, как бы парадоксально это не звучало, сознательное повиновение, не нужны идейные сторонники – оно нуждается только в нерассуждающем исполнении и дисциплинированных исполнителях его повелений. Характерна реакция Николая I на доклад шефа жандармов графа А.Ф. Орлова, что «при начале войны (Крымской войны 1853–1856 гг. – С.З.) все сословия в России как будто пробудились от сна, сильно заинтересовались узнать причину, цель войны и намерения правительства»; на это император «с неудовольствием заметил графу Орлову: «Это не их дело»[186]. Отсюда и верный сторонник монархической власти Православная церковь, по самому религиозному принципу, характерному для монотеистических религий, ориентированная на поддержку и утверждение единовластия, оказывалась в роли «духовного ведомства», что особенно резко проявилось в синодальный период.

* * *

Не следует, конечно, думать, что все дело в ошибках Петра Великого и Феофана Прокоповича. Причины трагедии русской церкви лежат глубже. Объединительная политика московских великих князей от Иоанна I Калиты до Василия III, проходила под знаком постоянного утеснения общественных свобод. Собирание русских земель в один карман вполне поддерживалась митрополитами русской Церкви, которых московские владыки мудро пригласили жить под своим покровительством. Все значительные духовные вопросы, встававшие перед церковной властью на протяжении XV–XVI вв. – борьба с ересью «жидовствующих», спор иосифлян с нестяжателями – разрешались не без помощи светской власти и к явной выгоде для последней. Истребление всяческого инакомыслия, приверженность светской политике концентрации неограниченной власти в одних руках, выработка мессианистких концепций, освящающих власть московских государей – все это шаги церковного руководства, которые вели к дезавуированию неписаного общественного договора, издревле существовавшего на Руси в период господства лествичного права. Но ведь на этом пути духовным лицам неплохо бы было руководствоваться примером Основателя христианской Церкви, про которого она же устами евангелиста провозглашала, что Он «трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит» (Мф. 12:20). На деле же нередко происходило иное: взяв на себя труд «печаловаться» о заблудших и ходатайствовать о преступивших перед лицом светской власти, Церковь не смогла преодолеть соблазн наставлять власть предержащих в делах сугубо земных, не миновав искушения говорить и наставлять так, чтобы сие предержащим было приятно слышать и отвечало бы их, предержащих, интересам.

Идея о богоизбранности власти приобрела характер официальной доктрины государства, продержавшейся вплоть до конца самодержавия в России. Ничего удивительного и исключительного в этом нет – все европейские монархи также ощущали себя помазанниками Божьими. Идея богоизбранности царя проходит через Ветхий завет; проблема заключалась в том, что царская власть была дарована еврейскому народу, снисходя к его ропоту, что он руководим пророками и судьями – духовными наставниками – в отличие от прочих народов, управляемых царями. Завуалированный таким образом бунт против Бога имел следствием установление значительно более тяжкой для народа формы власти: даруя первого царя Саула, Бог честно предупредил, что «и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе» (1 Цар. 8). Не знать об этом русские иерархи и образованные священнослужители не могли. Тем не менее, рабство земное они, как и в свое время ветхозаветный народ, предпочли отказу от собственной воли в пользу водительства Божия, т. е. рабству Богу, очевидно, уповая, что смирение перед земной властью будет способствовать избавлению населения от душепагубной гордыни, воспитывая души для Царства Небесного, и обузданию своеволия и беззакония «сильных во Израиле», поскольку царь-де «не напрасно меч носит» (Рим. 13:4). Однако, видимо пожертвовав свободой воли пасомых, они одновременно невидимо пожертвовали дарованной каждому человеку свободой в духе и истине, которая одна, согласно Писанию, и может избавить человека от рабства греху, поскольку ни одна земная власть никогда не захочет вникать в богословские тонкости разграничения столь явной омонимии, предпочтя выгодно эксплуатировать содержание понятия «рабство царю» земному или небесному по собственному произволу. Последствия эта концептуальная перверсия имела для нашей истории самые трагические.

Не растущая постепенно во второй половине XIX в. образованность, как это может показаться из воспоминаний Л.К. Артамонова, разрушала религиозность населения – ее разрушало выхолащивание религиозных ценностей и истин в столкновении с жестокой реальностью эксплуатации Церкви светской властью, стремившейся припрячь Бога в начинающую буксовать колесницу имперской государственности. Образованные люди, вроде Артамонова, которые и составляют национальные элиты, просто острее все это на себе чувствовали, поскольку играли роль шестеренок в государственном механизме и не испытывали удовольствия от давления зубьев шестеренок высшего порядка, приводящих их в движение в неведомом им направлении. Народ до поры безмолвствовал, влекомый государственной волей и имперскими амбициями властей. Но когда жертвы, которые от него требовались, непосредственно начинали сказываться на его укладе жизни, сначала глухо роптал, а потом взял и сбросил с себя иго всякой государственности.

В воспоминаниях Артамонова вскользь упомянуто, что тяжелые кровавые жертвы на полях сражений Русско-турецкой войны вызывали недоумение и производили тягостное впечатление на общество. На полях сражений это выражалось острее и более явно: уже после второго штурма Плевны раненые «громко жаловались на неумелость начальства, отзываясь, что, если они умеют лишь «посылать нас лбы разбивать о турецкие укрепления зря, то это не война, а бесполезная бойня, и лучше как можно скорее ее прекратить!!!»[187] И эта неумелость начальства не была, конечно, уделом злонамеренных карьеристов, всеми правдами и неправдами стремившихся наверх по служебной лестнице (совершенно не исключая, конечно, и этого), – это был органический порок системы, поправшей вслед за свободой духа, и свободу воли своих подданных, а значит, расслабив эту волю, отучив проявлять ее даже тогда, когда это было жизненно необходимо для самого государства.

Кстати, и для самого Л.К. Артамонова не прошло безвредно долгое нахождение среди множества шестеренок «военной машины», безжалостно давивших на него со всех сторон своими зубцами. Если присмотреться к его стилю, то можно заметить, что его лексика довольно бедна: набор эпитетов крайне ограничен, преобладают речевые штампы. Понятное дело, что это речь офицера Генерального штаба, привыкшего к отточенности формулировок и недвусмысленности описаний. Но это также заставляет задуматься, учитывая известную связь мышления и речи, о шаблонности мысли, привыкшей выбирать из ограниченного набора прецедентных ситуаций, моделей поведения. Думается, что до определенного времени, когда юношеское воображение и мечты о путешествиях толками молодого офицера Артамонова на поиски приключений – о чем свидетельствует хотя бы история его подвигов в Африке – армейская рутина еще не могла взять над ним полную волю. Но по мере возрастания в генеральских чинах «машинная» социализация волей-неволей должна была проявить определенно свои требования и поставить перед выбором: или ты полностью принимаешь правила игры, или твое место во властной иерархии занимает кто-то другой. То, что Л.К. Артамонов достиг чина генерала от инфантерии и должности командира корпуса показывает, что он избрал для себя первый путь. Так что стиль его «Автобиографии» косвенно свидетельствует, что неудачные действия его 1-го армейского корпуса в августе 1914 г. не простая случайность.

Степень истощения духа и воли в народе, точнее векового угашения его согласованными усилиями государственной и церковной власти, на исходе отпущенного императорской России времени особенно наглядно демонстрирует пример многочисленных сектантских сообществ на Кавказе, о чем у нас речь шла ранее. Артамонова поражала жизнестойкость и сплоченность сектантов, богатство и процветание их селений, мирное и уважительное сосуществование русских с коренным населением Кавказа и вместе с тем в военную годину сознательная, бескорыстная, жертвенная помощь государственной власти, от которой они ничего, кроме презрения и репрессий, никогда не видели. На примере всех этих духоборов, молокан, субботников и пр. «раскольников», до сих пор строго осуждаемых официальной Церковью, мы видим, какой могучий потенциал мог бы реализоваться в русском народе, не задавленном прессом военной империи. На их примере мы видим, что значит для жизни человека, нет, не вера, но свобода, ибо религиозная свобода, чаемая русскими сектантами, есть протоформа свободы политической у всех народов, за исключением, пожалуй, Франции, да и у той «острому галльскому смыслу», сформировавшему трудами философов-энциклопедистов национальную элиту в семнадцатом-восемнадцатом веке, предшествовал период «войн за веру» в веке шестнадцатом. Даже пример знаменитого проповедника о. Павла Прусского, с которым судьба свела Артамонова, свидетельствует о том же, ибо его проповеднический талант, основывавшийся на глубоком знании священных и святоотеческих текстов, выковался именно благодаря раскольничьему начетничеству – попытке свободного ума, стремившегося самостоятельно докопаться до истины, а не поглощать ее в готовом виде катехизиса официального вероучения.

Это наблюдение касается, конечно, не только религиозной свободы. В Крымскую войну, например, лейтенант В.-В. Г. Реймерс, служивший на 4-м бастионе Севастополя, писал «Армейские офицеры удивлялись, что наши матросики, не снимая шапки, так свободно говорят с нами. Солдаты их, поступавшие к орудиям, делались совершенно другими людьми, видя отважные выходки матросов»[188]. На Черноморском флоте, воспитанном великими адмиралами, не было места угасанию личности солдат и офицеров, занятых до войны преимущественно бессмысленными парадными упражнениями. Да и на Л.К. Артамонова в его путешествии матросы Каспийской флотилии производили отрадное впечатление сознательностью и развитостью, крывшейся в простой осмысленности их повседневого труда, не задавленного муштрой и «слепым» повиновением.

Нам все время казалось, что в трудных исторических условиях, в которых мы регулярно оказываемся, а точнее, из которых только время от времени вылезаем, все как-то не до таких отвлеченных материй как дух и свобода. Все нам кажется, что об этом мы подумаем, по выражению известного литературного персонажа, завтра. И все время мы поэтому оказываемся в плену амбиций людей, нацеленных на победы любой, точнее, нашей с вами, уважаемый читатель, народной ценой.

Сошлемся на Ключевского: «У нас по мере расширения территории вместе с ростом внешней силы народа все более стеснялась его внутренняя свобода, напряжение народной деятельности глушило все его силы, на расширявшемся завоеваниями поприще увеличивался размах власти, но уменьшалась подъемная сила народного духа»[189]. Грозные признаки умаления силы народного духа читаются в наблюдениях Л.К. Артамонова за бытом кавказских «вольных» переселенцев, рабочих Закаспийской железной дороги, каспийских осетровых промыслов. Свято место пусто, конечно, не бывает, вот и сетует горько Л.К. Артамонов, что на окраинах гигантской империи всем заправляют активные, расчетливые, оборотистые «туземцы», восполняя нехватку указанных качеств у представителей «государствообразующего» народа, вынужденного поставлять на рынок труда только свои намозоленные руки.

Совершалось это, конечно, не одномоментно. Ценился же некогда на Востоке ивановский ситец во всех отношениях выше английского. Проблема была в том (это отлично читается из маленького эпизода посещения другом Л.К. Артамонова медного рудника, на котором даже наемные рабочие старались разговаривать по-немецки), что наша страна все больше отставала в цивилизационном соревновании с Западом[190]. Обусловлено отставание было не только исторически – смогла же, например, Япония после веков изоляции догнать промышленно развивавшийся все это время Запад, и догнать быстро, – а истощением в противостоянии военном со всеми и вся духовных сил и материальных ресурсов страны – ее интеллектуального потенциала и «государствообразующего» народа – копилки, откуда все до единого нашего правителя щедро черпали, но ничего практически не вкладывали.

* * *

Почему же мы и после трагического, обильного на гекатомбы XX века смотрим на окружающий мир с позиций щедринских головотяпов, так, кажется, и примериваясь, а сможем ли мы всех соседей в случае чего «перетяпать»? Очень соблазнительно было бы попытаться свалить все на злонамеренных политических авантюристов, противопоставив им добрый, великодушный, миролюбивый («Россия ни на кого никогда не нападала»), но безгласный народ, увлекаемый все время немного (или совсем) не в том направлении. Но мыслить так, как это делают некоторые, значит убаюкивать себя сладкой ложью. Пора понять, что российское общественное сознание сверху донизу и снизу доверху пропитано ценностями героического пафоса общественной речи (слава, победа, доблесть, героизм и пр.), которые исподволь насаждались как минимум в течение трех веков за время господства в нашей общественно-политической жизни военной империи[191].

Так, например, в екатерининском «Наказе комиссии по составлению нового Уложения» (1767) с первых строк провозглашалось, что «самодержавных правлении намерение и конец есть слава граждан, государства и Государя»[192]. Для чего потребовалось вкоренять в сознание обывателя героические ценности становится ясным из последующей статьи: «Но от сея славы происходит в народе, единоначалием управляемом, разум вольности, который в державах сих может произвести столько же великих дел, и столько споспешествовати благополучию подданных, как и самая вольность»[193]. Судя по «Наказу», слава должна была если и не совсем заменить российскому народу вольность, то хотя бы способствовать возникновению «разума вольности», т. е. иллюзорного сознания собственной значимости благодаря участию в силовом решении проблем и судеб соседей, в перекраивании политической карты Европы по замыслу и воле своего самодержца.

Результат милитаризации сознания российского общества во второй половине XVIII в. впечатляет: по свидетельству А.Н. Радищева, имя славян этимологически выводили от каких-то «сынов славы»[194]! При таком подходе снималась проблема ответственности народа за разумное устроение собственной судьбы, за истинное благополучие, не заключающееся только в склонении окрестных народов под российский скипетр, – в свершении по-настоящему великих дел в науке, образовании и культуре.

При Павле и Александре I мы исходили военными походами вдоль и поперек всю Европу, урывками выкраивая время для устроения жизни собственного податного сословия, всяких там «вольных хлебопашцев», но при этом всецело посвящая себя решению проблем европейских, неподдельно при этом удивляясь людской неблагодарности, как это освобожденные от «врага человечества» «единоземцы»[195] не горят желанием жить по нашей указке и под «нежнейшим попечением»[196].

Николаевская империя вся была основана и держалась на диктате военной силы – вспомним известные строки о «жандарме Европы», – выступая в европейской политике с грацией слона в посудной лавке, расплачиваясь за это долгие годы ненавистью польского и венгерского народов, одновременно заботливо пестуя «больного человека Европы» исходя из более чем умозрительного принципа самодержавной солидарности, чтобы потом и устроить этому мнимо больному под горячую руку синопское побоище. Но тут уж европейское сообщество вмешалось и на время ограничило имперские притязания по воздвижению креста на Айя-Софии.

Благородное стремление освободить братьев-болгар от османского ига при Александре II было густо замешано на попытке решить внутренние проблемы страны, консолилировав народ, общество и власть, указав «великую общую идею», о которой мечтал еще Николай I. Беда в том, что купленная дорогой ценой победа немедленно вскружила головы, породив стремление высокомерно указывать «братушкам», что и как им надлежит делать, фактически претендуя командовать целым народом по-военному. Эпизод приема болгарской делегации М.Д. Скобелевым, чему невольно стал свидетелем Л.К. Артамонов, достаточно характерен в этом отноошении.

Апокрифический лозунг следующего, внешне миролюбивого царствования, сколько-де у России союзников, до сих пор с упоением цитируемый ура-патриотами всех мастей, говорит сам за себя. Это до какого же ничтожества должна была при военной империи дойти дипломатия, традиционно считающаяся инструментом кропотливого выстраивания международных отношений, чтобы полагать, что только «силовые структуры» могут считаться истинными союзниками России! Логическим следствием такого подхода при потомках и преемниках вождей военной империи, периодически меняющей окраску, стала постепенная изоляция страны на международной арене, усугублявшаяся по мере умаления культурного уровня помянутых вождей.

Пора, наконец, понять, что силой друзей и союзников не приобретают – они привлекаются превосходством в культуре и цивилизованности нации, мнящей себя имперской. Иначе мы так и будем обижаться на вчерашних соседей, удивляясь, почему это они не в восторге от нашей великой культуры минувших эпох, и почему это они Толстому и Достоевскому предпочитают мерседесы и Макдональдсы. Дело нут не в них, дело в нас сегодняшних. Ведь было же время, когда восточные народы стремились под российский скипетр, как это описывает Л.К. Артамонов. Понятно, почему туркменские племена тянулись к российской цивилизации, предпочитая ее типично восточной персидской деспотии, да и сами персидские сановники с восторгом ностальгировали по петербургской светской жизни, стремясь хотя бы внешне обставить свой быт по-европейски.

Прав ли был К.П. Победоносцев, обронивший: «Россия – ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек»[197]? Думается, все-таки, что нет, и это питает известный оптимизм, поскольку на более чем тысячи страницах воспоминаний Л.К. Артамонова мы не найдем и следа такого человека, но не менее реально современное запустение многих исторических областей городов и деревень России, истощившей свои духовные и материальные силы, обслуживая химеру возможности удержаться на исторической сцене только благодаря военному превосходству.

Настала, по моему глубокому убеждению, пора собирать камни: сохранение и приумножение населения России, ее интеллектуального и культурного уровня, как и уровня жизни, должно, наконец, стать не отвлеченной идеей, а практической целью деятельности любого российского правительства, независимо от его политической ориентации, вкусов и пристрастий.

Вообще же, «Моя автобиография» Л.К. Артамонова есть настоящий гимн человечности. Простой, нерассуждающей о высоких смыслах человечности, побуждающей человека подать милостыню нуждающемуся, погасить долги находящегося в стесненных обстоятельствах, накормить, напоить, предоставить кров и ночлег страннику. Эта простота, не та, которая хуже воровства, а истинная простота чистого сердцем как-то незаметно у нас утратилась за полтора столетия господства разнокалиберных политических теорий и манипуляций не слишком чистых на руку политиков. Есть чему поучиться, таким образом у предков. Как мне кажется, после прочтения мемуаров Л.К. Артамонова, наша национальная идея на ближайшие несколько веков должна формулироваться так: «Образование, свобода, человечность!»

Примечания

1

По словам самого Л.К. Артамонова, во время последнего, шестого по счету вступительного экзамена в Михайловскую артиллерийскую академию его свалил приступ среднеазиатской малярии. По выздоровлении оказалось, что все места уже заняты. События эти описаны в его дневнике (Архив РГО Фонд 119, опись 1, № 2, л. 374).

2

Рукопись в Архиве РГО. Ф. 119, оп. 1, № 1.

3

Тагеев Б.Л. Русские над Индией. СПб, 1900. С. 194.

4

См.: Постников А.В. Схватка на «Крыше Мира»: Политики, разведчики, географы в борьбе за Памир в XIX веке. М.: РИПОЛ классик, 2005; Колесников А.А. Русские в Кашгарии (вторая половина XIX – начало XX века). Миссии, экспедиции, путешествия. Б.: Раритет, 2006.

5

Колесников А.А. Русские военные исследователи Азии (XIX – начало XX веков). Душанбе: Дониш, 1997. С. 59–60.

6

Совр. Шугнан – историческая область в юго-западном Памире. В 1895 г. Восточный Шунган по российско-британскому договору отошел к России.

7

Вахан – Ваханское ханство – полунезависимое княжество, существовавшее на Памире до 1889 г.

8

Географическое общество за 125 лет. Л.: Наука, 1970. С. 109.

9

Керсновский А. А. История русской армии. М.: Эксмо, 2006. T. 3. С. 127.

10

Колесников А.А. Русские в Кашгарии (вторая половина XIX – начало XX века). Миссии, экспедиции, путешествия. Б.: Раритет, 2006. С. 52–53.

11

Совр. Коджори – горноклиматический курорт, поселок городского типа в составе муниципалитета Тбилиси в Грузии.

12

Виталий Николаевич Троцкий (1835–1901) – генерал-адъютант (1897), генерал от инфантерии (1894); в 1883–1889 гг. – начальник штаба Кавказского военного округа.

13

Сергей Николаевич Мылов (1842-?) – генерал от инфантерии (1905), член Военного совета и Совета государственной обороны.

14

Адольф Вильгельмович фон Шак (1828–1897) – генерал-лейтенант (1886); в 1893 г получил в командование 8-й армейский корпус.

15

Александр Семенович Зеленый (1839–1913) – генерал от инфантерии (1909).

16

Совр. Муштаиди – городской парк Тбилиси.

17

Александр Михайлович Дондуков-Корсаков (1820–1893) – генерал от кавалерии (1878); участник Кавказских походов и Крымской войны, главноначальствующий на Кавказе и командующий войсками Кавказского военного округа (1882–1890).

18

Рихард Альфредович Шлейснер (1831—?) – генерал-майор (1899); в 1885–1890 гг. – начальник штаба 39-й пехотной дивизии.

19

Арзас (Аршак) Артемьевич Тергукасов (Тер-Гукасов) (1819–1881) – генерал-лейтенант (1868), в Русско-турецкую войну начальствовал Эриванским отрядом, командовал 38-й пехотной дивизией.

20

Табор – батальон пехоты в турецкой армии, состоял из 8 рот, по штату имел 774 человека.

21

155-м Кубинским пехотным полком в описываемое время (с 10.03.1884 г. по 10.02.1891 г.) командовал полковник Петр Петрович Принц.

22

Эдуард Эдуардович (Абунард-Вильгельм-Эдуард-Эммануил) Зеземан (1836–1902) – генерал от инфантерии (1900); в 1877–1892 гг. командовал Кавказской саперной бригадой.

23

Уездный (окружной) воинский начальник – нестроевая штаб-офицерская должность в местном военном управлении, учрежденная в 1874 г. в ходе военной реформы. В мирное время на местного воинского начальника возлагалось заведование всеми запасными средствами уезда (округа) в людях и имуществе; в военное время – заведование призывом запасных и отправкой их в войсковые части. Аналог современного военного комиссара.

24

Петр Иванович Томич (1838–1911) – генерал-лейтенант, военный губернатор Карской области.

25

Чапар – с аварского – гонец, нарочный; здесь, очевидно, употреблено в смысле «телохранитель».

26

Верки (устар.) – укрепления.

27

Меджидие – турецкая золотая монета = 100 пиастрам, содержала 6,610 г чистого золота.

28

Алексей Михайлович Колюбакин (1851–1917) – генерал-лейтенант (1906); в 1884–1889 гг. был императорским вице-консулом в г. Ване, посвятив эти года исследованиям Армении, Курдистана и ближайших округов персидского Азербайджана.

29

Альберт фон Богуславский (1834–1905) – германский военный писатель, генерал-лейтенант.

30

Зивинское сражение – одно из ключевых сражений Кавказской кампании Русско-турецкой войны (1877–1878), произошедшее 13 июня 1877 года близ села Зивин. Русскими войсками командовал генерал-лейтенант Василий Александрович Гейман (1823–1878).

31

Сергей Петрович Боткин (1832–1889) – врач-терапевт, физиолог и общественный деятель.

32

Кошкильды или хошгельды (кумыкск.) – здравия желаем, мир вам.

33

Ля иляха илля Ллах – свидетельствую, что нет других богов, кроме Аллаха.

34

Алексей Иванович Домонтович (1846–1907) – генерал от кавалерии (1906); в 1886–1893 гг. командир 1-го Горско-Моздокского полка терского казачьего войска.

35

Кавас – турецкие почетные стражи, облеченные низшей полицейскою властью, которые приставляются к дипломатическим агентам всех рангов, а равно к высшим турецким сановникам.

36

Гаф (устар., жарг.) – бестактность, оплошность.

37

Иван Федорович Тутолмин (1837–1908) – генерал от кавалерии (1901), герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.; в 1885–1893 гг. командовал 1-й Кавказской казачьей дивизией.

38

Мравал жамиэр Квени цицоцхле (груз. მრავალ ჟამიერ თქვენო სიცოცხლე) – кавказское пожелание долголетия: многая лета, долгих лет жизни!

39

Чихиртма – грузинское национальное блюдо – густой мясной суп с пряностями на основе концентрированного мясного бульона из курятины или молодой баранины.

40

Гарнец – русская дометрическая единица измерения объема сыпучих тел (ржи, крупы, муки и тому подобное), равная 1/8 четверика (3,2798 литра).

41

Константин Петрович Ольденбургский (Константин Фридрих Петер) (1850–1906) – генерал-лейтенант (1900). В 1881–1887 гг. командовал 1-м Хоперским конным полком Кубанского казачьего войска.

42

Духоборы – религиозная группа, отвергающая внешнюю обрядность церкви, часто квалифицируемая приверженцами Русской православной церкви, некоторыми религиоведами и социологами как конфессия христианского направления.

43

В начале 1840-х годов духоборы переселились в Закавказье и основали свои поселки главным образом в Тифлисской, Ахалкалакской губерниях и Елисаветпольском и Карском уездах. Здесь они представляли особое «духоборческое государство», на Россию смотрели, как на соседнюю дружественную державу, все отношения с которой ограничиваются с их стороны лишь уплатой «дани». Верховная власть в этом государстве принадлежала потомкам наследственной «священной династии» Калмыковых, сначала Иллариону, скончавшемуся вскоре после переселения, потом сыну его Петруше Калмыкову, а после его смерти (1864 г.) жене его «богородице» Лукерье Васильевне, которую духоборцы обычно титуловали «их милость» Луша.

44

Субботники – религиозное движение, зародившееся среди русских в конце XVIII века, последователи которого соблюдают субботу, совершают обрезание и другие предписания иудаизма.

45

Скорее всего, это генерал-лейтенант князь Иван Гивич Амилахори (Амилахвари) (1829–1905) – командир Кавказской кавалерийской дивизии (с 23.11.1885 г. по 16.01.1893 г.).

46

Перт Карпович Ставицкий (1852–1911) – военный инженер, постоянный член инженерного комитета Главного инженерного управления (1892–1894); генерал-лейтенант (1910).

47

Александр Александрович Фрезе (1840–1918) – генерал от инфантерии (1903), член Государственного совета (с 1905 г.). В 1891–1895 гг. – эриванский губернатор с зачислением по Генеральному штабу.

48

Судя по всему, это мог быть Исмаил Хан Эхсан Хан оглы Нахичеванский (1819–1909) – генерал-майор (1877), генерал-лейтенант (1890), генерал от кавалерии (1908); герой обороны Баязета (1877).

49

Молокане – последователи одного из течений христианства. Молокане представляют собой не единую церковь, а скорее религиозное движение с единым корнем, но с большими различиями во взглядах, песнопениях, учении, соблюдаемых праздниках. Название «молокане» произошло по причине несоблюдения ими церковных постов, в частности, в отношении употребления в посты молока.

50

Особенно славится гохчинская форель (прим. Л.К. Артамонова). на 6340 фут.

51

Показания анероида: Н=высота в метрах, Н=температура внутри помещения; Ш=температура наружного воздуха в градусах Цельсия (прим. Л.К. Артамонова).

52

Здесь и далее опущены подробности военно-географического описания местности, подобные приведенным выше, потерявшие актуальность для современного читателя.

53

Совр. Тебриз – город в Иране, административный центр провинции Восточный Азербайджан.

54

Ошибка автора. По возвращении из командировки он еще раз встретится с четой Останевичей.

55

Гулям – раб, слуга в мусульманских странах в Средние века. Гулямами в российских источниках чаще всего называли конвой шаха, то есть воинов регулярной кавалерии.

56

В смысле, минеральной.

57

Маранд (Меренд) – город на севере Ирана.

58

Шейх-уль-ислам – титул высшего должностного лица по вопросам ислама в ряде исламских государств. Титул присваивался ведущим богословам, которые досконально знали исламскую правовую традицию и могли применять религиозные нормы к новым, ранее не трактовавшимся случаям. Шейх-уль-ислам был обязан обладать моральным авторитетом в умме.

59

Чапар-хан – почтовый двор.

60

1 персидский фарсанг равен примерно 5549 м.

61

Сарбаз – в Персии, а также в Средней Азии до 1917 г.: рядовой регулярных войск.

62

Эмир-низам – букв., начальник армии, войска.

63

Шахсевены – этнографическая группа азербайджанцев или народ, проживающие на северо-западе Ирана – области Ардебиль и Восточный Азербайджан и на юге к р. Араксу в Джебраильской степи Азербайджана.

64

Векиль – человек, которому что-нибудь поручается, вверяется, поверенный в делах, стряпчий попечитель, адвокат, уполномоченный, заместитель; в дальнейшем значении – высокий сановник, хранитель, правитель, наместник.

65

Эль (ал, аль, уль) – частица речи в арабском языке: имеет значение члена и соответствует французским le, la, les и немецким der, die, das, die.

66

Мульк (владение) вид частной земельной собственности в период феодализма в странах Ближнего и Среднего Востока, в том числе в Закавказье и Средней Азии. В новейшее время термин «мульк» означает просто земельную собственность.

67

Таким образом титул и должность «векиль-эль-мульк» соответствует заместителю властителя определенной территории.

68

В январе 1879 г. в Тегеран прибыла высокопоставленная австрийская военная миссия во главе с полковником А. Шоновски-Дешонваисом. В состав миссии входили: майор Ф. Стодак, капитаны инфантерии А. Стандейски и И. Краус, капитаны артиллерии Ж. Холл и Э. Вагнер де Ветерсдохт, старший лейтенант инженерных войск Б. Лейтнер, старшие лейтенанты инфантерии В. Биковски и К. Сиилинг, старший лейтенант связи В. Кзак, старший лейтенант инфантерии и адъютант полковника Б. Шема, военный техник А. Ваха и руководитель музыкальной команды Жебуа. После трех лет работы австрийские инструкторы были вынуждены вернуться на родину. В Иране остались лишь майор Стодак и капитан Вагнер. В том же году в Иран прибыла новая австрийская военная миссия, укомплектованная в основном сержантским составом. Австрийские инструкторы на основе одного артиллерийского и семи пехотных батальонов сформировали по австрийскому образцу два пехотных батальона, батальон связи, инженерный батальон, артиллерийский батальон и музыкальную команду. Сделать больше австрийской миссии не удалось.

69

Каджары – династия в Иране, правившая в 1796–1925 гг. Ее представители происходили из тюркской (кызылбашской) этнической группы каджаров.

70

Ассирийцы (айсоры) – народ, живущий среди других национальностей в северо-западной части Персии, на запад от оз. Урмии, в турецком Курдистане.

71

Хал вар – мера веса сыпучих тел, от 25 до 30 пудов.

72

Бивакировать – располагаться на бивак – походный военный лагерь – на отдых или ночлег под открытым небом, вне населенных пунктов.

73

Он жестокий человек, и его нельзя жалеть (фр.)

74

Эспланада – открытое пространство перед крепостью.

75

Равелин – вспомогательное фортификационное сооружение, обычно треугольной формы, которое помещалось перед крепостным рвом между бастионами.

76

Парапетное укрепление (известное как бруствер, когда оно временное) представляет собой стену из камня, дерева или земли на внешнем краю оборонительной стены или траншеи, которая укрывает защитников. В средневековых замках они часто были зубчатыми. В более поздних фортах парапеты обычно выше и толще.

77

Куврфас – небольшое оборонительное сооружение с двумя фасами под углом. Передняя пристройка для прикрытия фасов бастиона.

78

Мавзолей имама Резы – архитектурный комплекс в г. Мешхед, центр туризма и паломничества в Иране, в настоящее время ежегодно посещаемый 15–20 млн человек.

79

Имам Реза (7658-818), полное имя – Али ибн-Муса ар-Рида – восьмой шиитский имам, потомок в седьмом поколении пророка Мухаммада. Имя от рождения Али ибн-Муса ибн-Джафар; наиболее известен по персидскому имени «имам Реза».

80

Очевидно, это Максуд Алиханов-Аварский (1846–1907) – генерал-лейтенант (1907). В 1889 г. – подполковник.

81

Кран – денежная единица в 1825–1932 годах. 1 кран = 1/10 тумана.

82

Совр. Билясувар – город и административный центр Билясуварского района Азербайджана. Располагается на Муганской равнине.

83

Батовать коней (казач.) – ставить в поле верховых лошадей, связывая между собой, так, чтобы они стояли смирно.

84

Ухациус (барон Франц фон Uchatius) (1811–1881) – австрийский артиллерийский генерал и выдающийся артиллерийский техник.

85

Векиль – человек, которому что-нибудь поручается, вверяется, поверенный в делах, стряпчий попечитель, адвокат, уполномоченный, заместитель; в дальнейшем значении – высокий сановник, хранитель, правитель, наместник.

86

Шейх Убайдаллах (ок. 1826–1827 – ок. 1883–1884) – руководитель одного из крупнейших курдских восстаний против османских и персидских властей в XIX веке.

87

Туман – официальная денежная единица Персии в 1825–1932 гг.

88

Магал – мелкая административная единица в странах мусульманского Востока, в Средние века и Новое время. Магал состоял из нескольких селений и их округов, по политическим, историческим, этнографическим или топографическим причинам имевших общие интересы, или отданных правителями в качестве наследственного или ленного владения мелким феодалам. Правители магалов назывались беками.

89

Визирь – титул министра или чиновника высшего ранга в государствах и странах мусульманского Востока.

90

Мирза-баши – главный письмоводитель, третий чин по старшинству в служебной иерархии персидской власти.

91

Валериан Григорьевич Мадатов (1782–1829) – генерал-лейтенант (1826). Участник Русско-персидской войны (1826–1828). В 1826 году он разбил персов при Шамхоре, вытеснил Назар-Али-хана из Елисаветполя.

92

Сопровождавший нас нукер заявил, что он в шахсевенское кочевье так не советует идти: «Оставьте всех, а сами с переводчиком скачите прямо в кочевье и, въехав в расположение кибиток, закричите по-татарски «аман», а затем попросите гостеприимства. Они вас примут, вполне можете рассчитывать на безопасность и дальнейшее передвижение из одного кочевья в другое. Если так не сделаете, то по вашему каравану щахсевены откроют огонь и всех нас перебьют. Только таким неожиданным и смелым наскоком можно войти с ними в соприкосновение». Я так и сделал, и все пошло дальше успешно. В их кочевья можно войти только с проводниками из шахсевен, иначе будут стрелять по всякому (прим. Л.К. Артамонова).

93

Черводар – погонщик вьючных лошадей.

94

Петр Степанович Котляревский (1782–1851) – генерал от инфантерии, покоритель Закавказья.

95

Битва при Асландузе – сражение 19–20 октября 1812 г. в ходе Русско-персидской войны 1804–1813 гг. Шах Персии Фетх-Али направил в Закавказье 30-тысячную армию под предводительством наследника престола Аббаса-Мирзы. Русский отряд, возглавляемый генерал-майором П.С. Котляревским, используя фактор внезапности, разбил персов.

96

Юз-баши – сотник, капитан.

97

Имам-Заде – традиционное название мавзолеев, где похоронены потомки пророка Али (дословно «сыновья пророка»).

98

Судя по всему, Л.К. Артамонов, употребляя термин «куфический», прибегает к датировке сооружения. Куфический шрифт – это стиль арабского шрифта, получивший известность на раннем этапе распространения ислама как предпочтительный для транскрипции Корана и архитектурного декора.

99

Вчуже – с точки зрения чужого, постороннего, непричастного к чему-либо; со стороны.

100

Очевидно, имеется в виду Аббас I, Шах-Аббас, Аббас Бахадур Хан (1571–1629) – шах Персии из династии Сефевидов, правивший в 1588–1629 гг.

101

В 60-х годах XIX в. в Петербурге существовало два ресторана, славившихся русскими кушаньями, принадлежавших почетному гражданину, коммерции советнику, купцу 1-й гильдии Константину Павловичу Палкину (1820–1886).

102

Батман – единица веса; 1 батман = 10 фунтам.

103

Возможно, это Мирза Шахаб-уд-Дин Байт Мухаммад Хан Хуррам (1592–1666), также известный как Шах Джахан I.

104

Навруз – праздник прихода весны и Нового года по астрономическому солнечному календарю у иранских и тюркских народов.

105

В ноябре 1878 г. в Персию был командирован штаб-офицер для особых поручений при штабе Кавказского военного округа подполковник А.И. Домонтович, который совершил осмотр местных войск и составил предложения по усовершенствованию вооруженных сил Персии. В 1879 г. Домонтович подписал контракт с персидским правительством об условиях приглашения на постоянной основе русской военной миссии и об организации Персидской казачьей бригады. Сам Домонтович был назначен начальником миссии и командиром этой бригады. Бригада номинально подчинялась персидскому военному министру, непосредственное руководство осуществлял русский посланник в Тегеране на основании инструкций Военного министерства России. Командиром бригады был полковник русского Генерального штаба, официальная должность которого именовалась «заведующий обучением персидской кавалерии».

106

Макинское ханство – вассальное ханство на территории северо-западной Персии в XVIII – начале XX вв. Административно было частью Хойской провинции и генерал-губернаторства персидской провинции Азербайджан. Столица – г. Маку.

107

Владимир Александрович Карцов (1860–1938) – генерал-лейтенант (1910). С 26.11.1885 г. по 30.08.1890 г. – обер-офицер для особых поручений при командующем войсками Кавказского военного округа.

108

Сергей Алексеевич[2] Шереметев (1836–1896) – генерал-адъютант (1879), генерал от кавалерии (1891), главноначальствующий гражданской частью на Кавказе и командующий войсками Кавказского военного округа (1890–1896).

109

Паоло Монтегацци (1831–1910) – профессор этнографии и антропологии Флорентийского университета, почетный член многих академий мира, по жизненный сенатор Итальянского королевства. Его сочинения были исключительно популярны в России на рубеже XIX–XX вв. и многократно издавались. Монтегацци рассматривал любовь не с романтической, но научной точки зрения, затрагивая в том числе темы, для тогдашних читателей абсолютно новые и иногда шокирующие.

110

Magnam rem puto unum hominem agree (лат.) – Великое дело быть всегда одним и тем же (т. е. самим собой).

111

Он и его жена жили 10 лет без брака, но перед назначением разводы каждого из них с прежними супругами были, наконец, утверждены, и они перевенчались (прим. Л.К. Артамонова).

112

Имеется в виду приезд отдыхающих.

113

Николай Петрович Линевич (1839–1908) – генерал от инфантерии (1904), генерал-адъютант (1905). Герой Кавказской, Русско-турецкой (1877–1878 гг.) и Русско-японской войн. Руководитель подавления Боксерского восстания. Ему принадлежит честь взятия Пекина. В 1885–1895 гг. – командир 2-й Закаспийской стрелковой бригады.

114

В этом романсе Виктора Никандровича Пасхалова (1841–1885) есть такие строки: «Нет, за тебя молиться я не мог, Держа венец над головой твоею. Страдал ли я, иль просто изнемог, Тебе теперь сказать я не умею, Но за тебя молиться я не мог».

115

Владимир Андреевич Косоговский (Касаговский, Косаговский) (1857–1918) – Генерального штаба генерал-лейтенант (1906) и военный востоковед, Подполковник (1890), штаб-офицер для поручений при штабе Кавказского военного округа (1890). В 1894 г. был произведен в полковники и назначен заведующим обучением персидской кавалерии и командиром Персидской казачьей бригады.

116

Маковкин Евпл Авксентьевич (1843-?) – есаул, заведующий обучением персидской кавалерии, командующий 1-м Казачьим Его Величества Шаха полком (1883–1890),

117

Возможно, это Николай Аполлонович Байков (1872–1958) – военный, писатель и натуралист. Байков окончил пять классов Киевского кадетского корпуса, а затем сдал аттестат зрелости при 1-й Санкт-Петербургской классической гимназии. По окончании гимназии он поступил в Тифлисское пехотное юнкерское училище, которое окончил по первому разряду. Очевидно, он был знаком в этот период с Л.К. Артамоновым, с которым его могла связывать их alma mater – Киевская военная гимназия. Байков впоследствии стал автором более 300 статей, книг и публикаций. Н.А. Байков был потомком Федора Исаковича Байкова – знаменитого путешественника, которого в 1654–1657 гг. был направлен царем Алексеем Михайловичем в империю Цин, к императору Шуньчжи, во главе первого официального русского посольства для установления дипломатических и торговых отношений. Возможно, этим объясняется путаница в инициалах у Артамонова.

118

Марья Гавриловна Савина (1854–1915) – актриса. Начиная с комедии «Правда – хорошо, а счастье лучше» (1876), А.Н. Островский доверял ей исполнение главных ролей почти во всех своих новых пьесах.

119

Марк Лукич Кропивницкий (1840–1910) – украинский театральный деятель, актер, режиссер, певец, драматург, прославившийся как один из ярчайших знатоков и выразителей жизни украинского села.

120

Дековилевская колея (фр. Decauville) – железнодорожный путь с шириной колеи 500 мм, первоначально применявшийся во Франции для обеспечения перевозок грузов в сельской местности, на рудниках, имеющих небольшой объём добычи, и на строительных площадках.

121

Эдуард Карлович Клодт (1855–1919) – генерал от инфантерии (1914). Штаб-офицер для поручений при штабе Закаспийской области (с 12.04.1891 г. по 23.01.1893 г.).

122

Владимир Николаевич Майдель (1864-?) – генерал-майор (1910) – В описываемое время штабс-капитан, обер-офицер для поручений при штабе Закаспийской области.

123

Владимир Алоизиевич Орановский (1866–1917) – генерал от кавалерии (1914). Состоял обер-офицером для поручений при штабе Закаспийской области (с 11.09.1892 г. по 11.07.1894 г.).

124

Яков Дмитриевич Фёдоров (1840–1903) – генерал-лейтенант (1899). Со 2.05.1890 г. по 10.06.1896 г. – начальник штаба Закаспийской области.

125

Лев Иванович Цимбаленко (1862–1925 гг.) – инженер, старший инспектор водных сообщений и шоссе при Управлении внутренних водных путей и шоссейных МПС, статский советник. Награжден малой серебряной медалью Русского Географического общества. В описываемое время – техник по ирригации при начальнике Закаспийской области.

126

Кожный лейшманиоз или пендинка – болезнь, проявляющаяся поражениями кожи, подкожных тканей и/или слизистых оболочек.

127

Дефилировать (устар.) – прикрывать внутренность укрепления от неприятельских выстрелов.

128

Георгий Алексеевич Арандаренко (1846–1908) – генерал-майор (1900), выдающийся военный востоковед, первый исследователь Бухарского ханства и Афганского Туркестана, действительный член Императорского русского географического общества (1888).

129

Сотник Сазонов, сотник Миленький, хорунжий Феськов и доктор Зиль-берминц (еврей) (прим. л. К. Артамонова).

130

Совр. название Ак-Рабат.

131

Очевидно, сарыки – одно из турменских племен.

132

Совр. название Зульфакар.

133

Совер. название Пуль-и-Хатум.

134

Александр Викторович Фок (1843–1926) – генерал-лейтенант (1904). С 11.03.1890 г. по 27.07.1892 г. – командир 3-го Закаспийского стрелкового батальона.

135

Михаил Семенович Андреев (1872-?) – генерал от инфантерии (1911). С 8.08.1891 г. по 26.08.1892 г. – исполняющий должность управляющего Закаспийской военной железной дороги.

136

Возможно, если Л.К. Артамонов не путает, это Владимир Авксентьевич Яцкевич (1839–1919) – генерал от артиллерии (1906). С 1890 г. он был старшим помощником начальника Кубанской области и наказного атамана Кубанского казачьего войска. Мог командироваться в Среднюю Азию, о чем сведений найти не удалось. Во всяком случае, в списках генералов русской армии в 1890-х гг. других генералов с этой фамилией нет.

137

Павел Константиновчи Келлер (1859–1901) – генерал-майор (1901). В октябре 1892 г. был командирован в Среднюю Азию в составе специальной комиссии для проверки состояния Закаспийской железной дороги; впоследствии прикомандирован к Закаспийскому областному инженерному управлению и назначен на должность старшего инженера по постройке Красноводского участка Закаспийской железной дороги, в трассировке которого он ранее участвовал.

138

Ашур-Ада, Ашур-Аде, Ашур-Адэ – единственный остров иранского побережья Каспийского моря. В 1842–1844 гг. остров Ашур-Адэ был превращен во вторую после Баку базу Каспийской флотилии (Астрабадская морская станция). С 1862 г. на станцию Ашур-Адэ начали заходить пароходы общества «Кавказ и Меркурий».

139

Термометр дифференциальный – прибор для измерения разницы в температуре двух недалеко отстоящих друг от друга точек; иначе – термоскоп.

140

Деклинатор магнитный – прибор для наблюдения суточных изменений (вариаций) магнитного склонения.

141

Таты (варианты названий – кавказские персы, закавказские персы) – иранский этнос, проживающий в Азербайджане и России (преимущественно на юге Дагестана).

142

Мохаррам (мухаррем) – первый месяц года в мусульманском лунном календаре, мусульманским Новый год.

143

Бар – поперечная наносная мель у устья рек; баром называется также мель, лежащая поперек входа в бухту.

144

Таифе – общество, родоплеменная община.

145

Евгений Карлович Бютцов (1837–1904) – дипломат; с 1889 г. по 1897 г. ~ посланник России в Иране.

146

Барометр-анероид, также называемый голостерическим барометром (holosteric barometer).

147

Пометка Л.К. Артамонова.

148

Аскери – иранский бессемянный столовый сорт винограда среднего периода созревания.

149

Сартип – бригадный генерал.

150

Как все это напоминает описанное в путевых заметках и воспоминаниях европейцев, путешествовавших по Московии XV–XVII вв. отношение русских к иностранцам. Отсюда следует, что любая религия в народе темном, забитом, не просвещенном культурой и цивилизацией, играет роль охранительного начала, препятствующего контактам народа с представителями окружающего мира и одновременно компенсирующего убожество его жизни и положения своей псевдоисключительной богоизбранностью и высокой духовностью. – С.З.

151

В современном туркменско-русском словаре alaman характеризуется как устаревшее слово и переводится как грабеж/налет/набег.

152

Сарыки – одна из крупных этнографических групп туркмен. Проживают в большинстве своем долине реки Мургаб (древняя Маргиана) на территории Марыйского велаята Туркменистана.

153

Гокланы – туркменское племя, живущее в бассейне р. Гюргеня, в Северном Иране.

154

Каньюкмазы – таифе туркменского племени йомудов (юмудов), упоминаемое Л.К. Артамоновым в книге «Поездка в Персию, Астрабад-Шахрудский район и Северный Хоросан: Воен. – стат, исслед. Л.К. Артамонова, Ген. штаба подполк. Ч. 1–2. Тифлис: тип. Канцелярии главнонач. гражд. ч. на Кавказе, 1894–1897. 3 т.». Ч. 1.

155

«Туркменский народ иомутского племени разделяется на два сословия: чарву и чомур. Первое ведет кочевую жизнь и занимается большой частью скотоводством, а последнее живет постоянно в одном месте, не говоря о небольших переходах, которые часть его в летнее время делает обыкновенно для перемены своих юрт (бываков) и занимаются земледелием и торговлей» (Из описания похода иранских войск на Атрек для сбора дани среди туркменского населения ⁄ http://drevlit.ru>docs/central_asia/XVni/i7OO-i72o/Russ…).

156

Берданка – однозарядная винтовка системы X. Бердана.

157

Йомуды, юмуды – одна из крупных этнографических групп туркмен.

158

Ильхан – титул высших правителей у тюркских и монгольских народов.

159

Совр. название Мешхед.

160

Пётр Михайлович Власов (1850–1904) – дипломат; с 1882 г. на консульской работе в Персии: консул в г. Реште, с 1888 г. по 1897 г. – генеральный консул в г. Мешхеде. Действительный статский советник (1895).

161

Российский консул в г. Реште (с 07.1875 г. по 25.07.1880 г. (умер в Реште от оспы)) Георгий Георгиевич Норд (1845–1880) был внуком известной Ольги Александровны Жеребцовой (урожд. Зубовой) (1765–1849), по слухам, состоявшей в связи принцем Уэльским, от которого и родился его отец Джордж Норд (George Nord) или Егор Августович Норд (1806-?). Г.Г. Норд Был женат на англичанке, цирковой наезднице.

162

Калантар – (перс, от калан, букв. – старший) – в феодальном Иране выборный городской голова, редко старейшина племени.

163

Насколько можно судить, «ферман-ферма», был титулом правителем провинции Хорасан; см.: «Шахзаде Феридун-мирза, Ферман-ферма, был назначен вместо своего единоутробного брата, Султан Мурад-мирзы, правителем провинции Хорасан» (Насих-ут-Таварих. Борьба Ирана с Хорезмом и туркменами ⁄ http//www. vostlit.info>Texts/rusi7/Muchammad_tagu_chan/).

164

Катыр (устар.) – то же, что мул; гибрид осла и кобылы.

165

Ишан – титул, которым в Средней Азии наделяют почитаемых духовных лиц.

166

Сеид – почетный титул мусульманина, возводящего свою родословную к Мухаммеду. По традиции, все сеиды по мужской линии считаются прямыми потомками имама Али, двоюродного брата пророка Мухаммеда, живших примерно 1400 лет назад. У суннитов богословы-сеиды обычно носят зеленую чалму, шиитских аятолл-сеидов легко отличить по чалме черного цвета.

167

В зрительную трубу.

168

Ак-атабаи – туркменское племя.

169

Номад (устар.) – кочевник.

170

Аман – гарантия безопасности, которую мусульманин дает немусульманину или врагу.

171

Очевидно, род бурдюка.

172

Олун, олунь – как можно понять, место, удобное для спуска к воде.

173

Так у Л.К. Артамонова. Очевидно, надо читать: канъюкмаз.

174

Сражение при Кушке, Таш-Кепринское сражение – вооруженный конфликт между русским отрядом генерала А.В. Комарова и афганскими войсками произошел 18 марта 1885 года.

175

Нохурцы, нохуры, нохурлы – племя, проживающее в Южном Туркменистане. По преданиям, название Нохур происходит от имени библейского пророка Ноя, ковчег которого после сорокадневного плавания причалил к горе Маноман. В Нохуре искренне верят, что в незапамятные времена Ной выпустил в этих горах всех животных и птиц и посадил все семена, которые хранились на ковчеге. Очевидно, этим объясняется трактовка Л.К. Артамоновым нохурцев как «азиатских евреев».

176

Купцов.

177

Тет-де-пон – предмостное укрепление.

178

Люнет – открытое с тыла полевое или долговременное укрепление, состоявшее не менее чем из трех фасов: двух фланковых (боковых, прикрывающих фланги), и одного-двух напольных, обращенных к противнику.

179

Эльбурс, Эльборз – горная система на севере Ирана, у южного побережья Каспийского моря. Протяженность – около 900 км. Наивысшая точка – 5609 м (потухший вулкан Демавенд).

180

Абамбар – подземное водохранилище, куполообразный подвал для хранения воды.

181

Вакуф – в мусульманском праве имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели.

182

Георгий Карлович Штакельберг (1851–1913) – генерал от кавалерии (1907). Командир Закаспийской конной казачьей бригады (с 5.12.1890 г. по 3.12.1897 г.).

183

Архив РГО, ф. 119, опись 1, № 3, л. 16.

184

Архив РГО, ф. 119, опись 1, № 3, л… 24.

185

Собственно говоря, ничего обидного в этом именовании местного кавказского населения нет. Этимология слова «туземец» происходит от сложения местоименной формы «ту» – здесь и существительного «земьць» – «житель» (от «земь» – земля), что и дало в итоге значение «местный житель».

186

Тарле Е.В. Крымская война. В 2-х тт. М.: Изографус, «ЭКСМО», 2003, т. 1, с. 446.

187

Игнатьев Н.П. Походные письма 1877 года. М.: РОССПЭН, 1999, с. 195.

188

Сборник рукописей, представленных ЕИВ государю наследнику цесаревичу о Севастопольской обороне севастопольцами. СПб, 1872–1873, т. 1, с. 39.

189

Ключевский, В. О. Сочинения: в 9 т. М.: Мысль, 1987–1990, т. 3, с. 17.

190

А теперь, кажется, еще и с Востоком.

191

Об этом заинтересованный читатель может прочитать здесь: Зверев С.Э. Ревевое воспитание военнослужащих. СПб.: Алетейя, 2013.403 с. и в серии монографий «Военная риторика», выходивших в издательстве «Алетейя» в 2011–2014 гг.

192

Наказ комиссии по составлению нового Уложения[Электронный ресурс]. URL: http//www. e-libra.su>read/252369-nakaz-komissii…sochinenii… Дата обращения: 18.10.2019. Ст. 15.

193

Там же, ст. 16.

194

Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву[Электронный ресурс]. URL: http//www. litmir.me>br/?b=36493&p=i. Дата обращения: 18.10. 2019.

195

Выражение из «Трактата братского и христианского союза», заключенного в Париже 14 сентября 1815 г. между императорами российским, австрийским и королем прусским, положившего основние Священного союза..

196

Там же.

197

Мережковский Д.С. Было и будет. Дневник 1910 -1914- Пг., 1915- С. 357.

Content

Разведывательная деятельность офицеров российского Генерального штаба на восточных окраинах империи во второй половине XIX века (по воспоминаниям генерала Л. К. Артамонова). Автобиографическое исследование
Автор-составитель С.Э. Зверев

Биографическая справка

От автора

Предисловие

Глава I Офицеры Генерального штаба на восточном фланге «Большой игры» второй половины XIX в.

Глава II Служба Л.К. Артамонова в штабе Кавказского военного округа (1888 г.)

Глава III Секретная командировка в Турцию в 1888 г

Глава IV Служба в штабе I Кавказской казачьей дивизии

Глава V Обследование Северного Азербайджана в пределах Персии в в октябре-декабре 1889 г

Глава VI Служба в штабе Закаспийской области (1890–1891 гг.)

Глава VII Командировка в Персию для обследования приграничных к Закаспийской области провинций (1891–1892 гг.)

1. Рекогносцировка юго-восточного побережья Астрабадского залива Каспийского моря

2. Путь в г. Астрабад и пребывание в российском императорском консульстве

3. Рекогносцировка горных проходов провинции Астрабад

4. Рекогносцировка пути от г. Астрабада до г. Мешеда

5. Движение к афганской границе по древнему караванному пути

6. Обследование кочевий гоклан и юмудов в Персии и разбор дел об ограблениях русских подданных

7. Обследование пути от г. Астрабада зимой через Эльбургский хребет и движение на восток от г. Шахруда в г. Мешед

8. Обследование пути от г. Мешеда на север до Закаспийской железной дороги. Возвращение в Асхабад

Послесловие

Заключение

Примечания