Чёрный дембель. Часть 3

Глава 1

— Сегодня, товарищи комсомольцы, вы узнаете, что такое звериный оскал капитализма, — сказал я. — А ещё вы поймёте, что чувствовали негры-рабы, трудившиеся на плантациях своих хозяев. И главное: разберётесь, как работает настоящий советский гражданин во благо своей страны и своего народа.

Под покрытым тонкими трещинами потолком светила тусклая лампа, клубился сигаретный дым: он тонкими, похожими на щупальца осьминога струйками тянулся к приоткрытой форточке. Я окинул взглядом студентов, построенных в две шеренги на кухне четвёртого этажа общежития. Студенты стояли спиной к окну, где на фоне светло-серого неба пролетали крупные снежинки. «Восемь отважных мужчин комсомольцев, — мысленно подсчитал я. — И красавица комсомолка. Все в сборе». Я глубоко вдохнул. Отметил, что в воздухе кухни, помимо табачного дыма, явственно ощущался лёгкий аромат ванили.

— Товарищи комсомольцы, ещё раз повторю стоящую перед нами цель, — произнёс я. — Скоро Новый год. Это значит, что семьям уважаемых советских граждан понадобятся наши торты. А нам с вами нужны деньги для покупки новогодних подарков. Так уж случилось, что эти два факта взаимосвязаны…

— Они получат торты и заплатят нам за них рубликами, — сказал Вова Красильников.

Он радостно улыбнулся, подмигнул стоявшей рядом с ним Лене Котовой.

Я покачал головой, сказал:

— Не совсем так. Деньги вы получите не от них, а от меня. А это значит, что в ближайшие сутки я буду вашим работодателем. Строгим, но справедливым. Моя задача состоит в том, чтобы к завтрашнему вечеру в дома и квартиры советских граждан отправились шестьдесят два торта…

— А в наших карманах звякнуло по тридцать рубликов, — произнёс Красильников.

Котова ткнула его локтем в бок — Вова скривил губы, прижал ладонь к рёбрам.

Пашка Мраморов взглянул на своего рыжего приятеля, хмыкнул.

— Всё верно, — сказал я. — Как и у всякого работодателя, у меня для вас припасены кнут и пряник. Напоминаю, что пряником для каждого из вас будут тридцать не облагаемых налогами советских рублей. Вы получите их завтра вечером, когда мы выполним план работ. А в качестве кнута…

— Чёрный нам уши на затылке завяжет, если не справимся, — сообщил Красильников.

Никто из комсомольцев не отреагировал на его шутку улыбкой.

Котова устало вздохнула, покачала головой.

— В общем, — сказал я, — кнут у меня тоже есть. Помните об этом. Я ещё вчера вам говорил, что халявы не будет. А будет упорный и напряжённый труд, бессонная ночь и много-много тортов. Сейчас у вас есть последняя возможность отказаться от работы без карательных мер с моей стороны…

— И профукать три червонца… Ой!

Вова снова схватился за бок, одарил Котову взглядом обиженного кота.

Лена прижала палец к губам и цыкнула на Красильникова.

— Кто решил, что покинет сейчас нашу бригаду? — спросил я.

Скользнул взглядом по лицам студентов.

— Говорите, не стесняйтесь.

Кирилл и Артурчик покачали головами.

Их жест скопировали Вася Ковальчук и оба его земляка из группы «лётчиков».

Пашка Мраморов и его сосед по комнате шахматист пробормотали, что они готовы к работе.

— Фиг я отдам кому-то свои денежки, — сказал Красильников.

— Мы будем работать, — заявила Котова.

— Прекрасно, — сказал я. — Тогда больше не теряем время на разговоры. За работу, товарищи!

Я хлопнул в ладоши — строй студентов-комсомольцев распался.

***

Отряд кондитеров я окончательно сформировал ещё в среду. Обещанием щедрой оплаты привлёк в него восемь студентов. От быстрого заработка не отказался ни мой младший брата, ни Артурчик. Пашка Мраморов и Вова Красильников попросили, чтобы я принял в «кондитерскую бригаду» их приятеля шахматиста. Согласился на моё предложение и Вася Ковальчук (я не сомневался, что он польстится на деньги). Вася посоветовал, чтобы я «взял на работу» его земляков из Старого Оскола (наших соседей). Вызвалась мне помочь и Котова. Но её соседок по комнате я в отряд не позвал (хотя Лена и твердила: девчонки не откажутся). Причиной тому стал запрет на присутствие женщин в «мужском» корпусе общежития после одиннадцати часов вечера — я не планировал остановку работ на ночь.

В четверг я поделил отряд на части. Выделил четверых человек на выпекание коржей — выдал им для заучивания рецепт бисквитного теста. В этот отряд я поставил наших соседей с Васей Ковальчуком во главе и шахматиста. Красильникова и Мраморова я поставил ответственными за крем для тортов — парни сходу оттараторили мне нужные для приготовления крема ингредиенты (они не однажды видели, как я и Котова его замешивали). Кирилла и Артурчика я отрядил на варку шоколадной глазури: в пятницу проверил, чтобы они выучили её рецепт и способ приготовления назубок. Лену Котову я назначил бригадиром квартета выпекателей коржей — поручил ей присмотр за всеми четырьмя задействованными для этих целей кухнями (обязал, чтобы она следила за каждым замесом теста).

На себя я взвалил изготовление кремовых украшений. Шестьдесят два торта! Я на бумаге записал количество указанных Ильёй Владимировичем вариантов украшений: девятнадцать «Райских садов», восемнадцать «Клумб императора» и двадцать пять «Роз под снегом». Расписал точное число каждого из элементов, что понадобятся мне для украшения тортов. Прикинул объём работ. Потёр подбородок — представил, сколько провожусь с этой почти ювелирной работой. Похвалил себя за то, что переложил контроль над пекарями на хрупкие плечи Лены Котовой: понял, что на беготню по этажам у меня в эти выходные не будет времени. Поразмыслил, и всё же составили на бумаге список продуктов, нужных для приготовления тортов. И набросал примерный план подготовительных работ.

Согласно этому плану я в четверг вместе с Вовой Красильниковым прошёлся по общежитию, заглянул едва ли не во все комнаты. Составил ревизию имевшейся в общаге кухонной посуды. Реквизировал у студентов ёмкости для приготовления теста, кастрюли для варки крема и глазури. Вместе с Артурчиком Прохоровым съездил в «Универмаг», вынес оттуда через служебный ход свёрнутую в неказистый рулон обёрточную бумагу (все эти метры обошлись мне в символических три рубля). В пятницу Котова и Кирилл вырезали из картона по шаблону шестьдесят две заготовки — будущие коробки под торты. Пока они работали ножницами, мы с Красильниковым и Мраморовым совершили полдюжины рейдов по магазинам, превратили двести тринадцатую комнату в продуктовый склад.

Ночь с пятницы на субботу я провёл в комнате Вовы Красильникова и Паши Мраморова: спал на расстеленном на полу матрасе. Кир и Артурчик переночевали у соседей. В нашей четыреста тринадцатой комнате мы на ночь оставили открытым окно, чтобы не испортились припасённые для изготовления тортов продукты. В субботу двадцать девятого декабря я один из первых получил зачёт по физике (физик ошалел от моего напора — он растерялся и позабыл о дополнительных вопросах). В общаге я рекрутировал троих беспечно куривших в коридоре студентов. С их помощью перенёс на кухню четвёртого этажа три дополнительных стола. В очередной раз проверил исправность газовых плит. Принял душ, надел чистое нижнее бельё, будто перед походом в атаку на вражеский редут.

Двадцать девятого декабря, за семь с четвертью часов до полуночи мой кондитерский отряд в полном составе собрался на кухне.

Студенты выглядели весёлыми, взволнованными.

Я толкнул перед ними мотивационную речь и подал сигнал к началу работы.

***

— На втором и третьем этажах бисквиты готовы, — отчиталась Котова. — Как у вас?

Я поднял голову, взглянул на перешагнувшую порог кухни Лену. Отметил: на её скулах алел румянец, из-под ярко-алой косынки на виске выглянула прядь каштановых волос, а на щеках Котовой блестели извилистые влажные дорожки. Красильников и Мраморов встрепенулись, активнее заработали ложками: помешивали варившийся в кастрюлях крем. От стены отклеился Вася Ковальчук. Он метнулся к газовым плитам, поочерёдно заглянул в каждую из трёх духовок.

— У меня ещё не готово, — сказал Вася. — Минут по пять-семь осталось.

— Задерживаешь! — заявила Котова.

Ковальчук вжал голову в плечи — бросил на меня взгляд, словно попросил защиту от грозной Бригадирши, как обозвали Лену студенты-кондитеры.

— Вова, Паша! — сказала Котова. — Вернусь с пятого этажа, чтобы три порции крема были готовы!

Мраморов кивнул.

Красильников вытянулся по струнке и ответил:

— Будет исполнено, товарищ бригадир!

Лена одарила варщиков крема суровым взглядом и выбежала из кухни.

Я положил на клеёнку очередную розу. Окинул взглядом разложенные на столешнице цветочные бутоны из крема. Прикинул, что примерно треть всех роз уже готова (и всего за четыре часа). Подумал, что следующая роза — последняя в этой партии. Сделаю её, и понесу всё партию в холодильник.

***

За час до полуночи Котова отчиталась, что первые шесть тортов покрыла глазурью (занятые до недавнего времени лишь мытьём посуды Кирилл и Артур приступили к своим непосредственным обязанностям). Перечислила количество залитых кремом тортов и остывавших на столах и на кроватях в четыреста тринадцатой комнате коржей. Я кивнул. Положил на клеёнку жёлтый цветок орхидеи. Прикинул, что работа кондитерского цеха двигалась с небольшим опережением графика. Прикрикнул на увлёкшихся разговорами Мраморова и Красильникова. Взглянул на циферблат наручных часов — покачал головой. И тут же услышал голос бабы Любы.

— Чернов, ну и разошёлся ты со своей бандой! — сказала Любовь Фёдоровна.

Я обернулся — увидел на пороге кухни вахтёршу.

Баба Люба поправила лежавший на её плечах серый платок и заявила:

— От запаха ваших пирогов сегодня никакого житья нет.

Вахтёрша покачала головой.

— У всего общежития животы урчат, — сообщила она.

Красильников хохотнул; но он тут же умолк, заметив строгий взгляд вахтёрши.

— Чернов, — сказала баба Люба. — Мальчишки жалуются, что твои бандиты никого вечером на кухню не пускали. Говорили, что ты им даже воду на чай вскипятить не разрешил.

Я покачал головой и ответил:

— Наврали они вам, Любовь Фёдоровна. Ставили чайники на плиту. Двое. Я сам видел. Чуть не опрокинули кастрюлю с кремом. Поэтому я и ввёл на кухнях комендантский час.

Баба Люба сощурила глаза.

— Что ты ввёл? — переспросила она.

— Комендантский час, — повторил я. — Как при чрезвычайных ситуациях. У нас ведь сейчас именно такая. Два дня осталось до Нового года. Советский народ торты на праздничный стол ждёт. А они, видишь ли, саботируют нам работу.

Положил на клеёнку очередную орхидею.

— Перед Новым годом чай попьют, — сказал я. — Ничего с ними не случится.

Вахтёрша покачала головой.

— Ох, и строг ты, Сергей, — сказала она. — Хороший муж из тебя получится. Смотри, пожалуются мальчишки на тебя в деканат…

— Не пожалуются, баба Люба, не переживайте, — вклинился в разговор Красильников. — Зассут. Все знают, что Чёрный, чуть что, раздаёт таблетки для памяти.

Любовь Фёдоровна обожгла Вову строгим взглядом.

— Какая я тебе баба Люба?! — возмутилась она.

Красильников покраснел, словно его лицо ошпарило паром. Опустил глаза. Активно заработал ложкой — перемешивал в кастрюле крем.

Вахтёрша посмотрела на меня.

— Какие такие таблетки ты, Серёжа, раздаёшь? — спросила она.

— Вова пошутил, — сказал я. — Любовь Фёдоровна, не обращайте внимания на его болтовню.

Вова закивал, подтверждая мои слова.

Я заметил, как Котова (бочком) направилась в коридор… мимо вахтёрши. Но баба Люба контролировала ситуацию. Она схватила Лену за руку — будто поймала на горячем карманника.

— Ты правильно решила, девонька, — сказала она. — Задержалась ты среди мужиков. Время позднее. Пора тебе домой идти. Идём, моя хорошая, провожу тебя до вахты.

Котова вздохнула и ответила:

— Конечно, Любовь Фёдоровна. Уже ухожу.

Баба Люба пробежалась суровым взглядам по лицам парней. Не выпустила Ленину руку. Вывела Котову в коридор.

На кухне воцарилась тишина.

Комсомольцы смотрели на дверной проём, прислушивались к шаркающим шагам вахтёрши.

Нарушил тишину Красильников.

— Чёрный, и как мы теперь будем? — спросил он. — Без Бригадирши-то…

Я уложил на клеёнку очередную лилию. Усмехнулся.

Сказал:

— Всё нормально, пацаны. Всё идёт по плану. Работаем. Не расслабляемся. У нас ещё куча дел.

Я посмотрел за окно, где на фоне чёрного полотна неба то и дело поблёскивали кружившие в воздухе большие снежинки. Заметил, что уже укрылись снежным покрывалом сбросившие листву ветви деревьев. В Новосоветске совсем недавно окончательно установилась минусовая температура. Снег на улицах уже не таял. «И не скоро растает, — подумал я. — Не раньше начала марта». Мысленно напомнил себе, что к первому января на улице ещё похолодает. Я чётко вспомнил этот факт после того сна, в котором Лариса Широва рассказала мне о девочке, замёрзшей в Новогоднюю ночь рядом проходившей между колхозными полями дорогой.

***

Котова вернулась на кухню четвёртого этажа за полчаса часа до полуночи. Румяная, серьёзная. Как ни в чём ни бывало сообщила мне о том, что пекари со второго и с третьего этажей выдали очередные партии бисквитов.

— А ты как здесь оказалась? — спросил Красильников.

Он почесал затылок.

— По верёвке на второй этаж забралась, — ответила Лена. — Руки разодрала, пока лезла.

Котова показала нам раны на своих ладонях.

— Сама залезла? — удивился Вова.

— Мальчишки помогли, — сказала Котова.

Она скомандовала:

— Паша, Вова, помешивайте крем! Не отвлекайтесь.

Посмотрела на Кирилла и Артурчика.

— Мальчики, глазурь готова? — спросила она. — Несите её в комнату. Шустрее! Такими темпами мы с вами до конца января с этими тортами провозимся.

Я ещё вчера вечером договорился с жильцами комнаты на втором этаже о том, чтобы они впустили ночью в общежитие Котову. А ещё я пообещал им по бутылке портвейна за то, что они покараулят до утра в коридоре — на случай, если баба Люба покинет свой пост и вновь отправится на прогулку по кухням. Парни пообещали, что задержат вахтёршу и предупредят о её визите меня и Лену.

Но баба Люба ночью нас больше не побеспокоила.

***

В воскресенье ровно в шесть утра в общежитие явился водитель директора швейной фабрики Дмитрий. Он вошёл вслед за мной в четыреста тринадцатую комнату, превращённую в склад для скоропортящихся продуктов. Окинул взглядом разложенные на столах поверх слоёв упаковочной бумаги ещё не покрытые глазурью, но смазанные кремом торты; с любопытством посмотрел на остывающие коржи, лежавшие на кроватях. Я подвёл его к подоконнику, где в картонных коробках уже ждали отправки к покупателям первые десять тортов, украшенных цветами из разноцветного крема. Одну за другой я приподнял все десять крышек — чтобы Дмитрий убедился в целостности отпускаемой нами продукции. Как только курьер одобрил товар, Котова обвязала коробки атласными лентами.

***

Дмитрий приезжал в общежитие с периодичностью в три часа. Каждый раз он увозил по девять-одиннадцать коробок с тортами. Первыми освободились от работы уроженцы Старого Оскола и шахматист: выпекли все запланированные бисквиты. Вслед за ними завершили работу варщики крема (Красильников и Мраморов). Последние на сегодня порции глазури я готовил сам: отправил на отдых Кирилла и Артурчика. Компанию мне на кухне составила лишь уставшая, но не унывавшая Котова. Она то и дело ходила в комнату — проверяла, не пора ли залить глазурью финальную партию тортов. Украшение тортов я завершил в семь часов вечера. А в восемь явился Дмитрий — Котова украсила лентами последний десяток отпускаемой нашим кондитерским цехом продукции.

Я отправил Кирилла и Артурчика грузить в машину Дмитрия коробки.

Вернулся на кухню, где Котова мыла посуду.

— Заканчивай это дело, — сказал я.

Махнул рукой.

— Сейчас найду добровольцев — перемоют всё это добро… за пару бутылок пива.

— Здесь немного осталось, — сказала Лена.

— Хватит, — сказал я. — Прекращай.

Котова послушно перекрыла кран, вытерла о фартук руки. Устало опустила плечи.

— В холодильнике на дверке две бутылки пива стоят, — сообщил я. — Одна твоя. Не отказывайся.

Лена кивнула.

— Не откажусь.

Мы вышли из кухни. Котова поплелась к моей комнате. А я отыскал Вову Красильникова — велел, чтобы он нашёл любителей пива для мытья скопившейся после кулинарного марафона посуды.

На удивление, Вова не ответил мне язвительной шуткой. Он сунул в рот сигарету, пригладил ладонью взъерошенные рыжие волосы. Вздохнул и покорно сообщил, что выполнит мою просьбу.

Я подошёл к своей комнате — предо мной резко распахнулась дверь. На порог, мне навстречу, шагнула Лена Котова. Её лицо замерло в десятке сантиметров от моего — я почувствовал тепло её дыхания.

— А… Дмитрий уже уехал? — спросила Лена.

— Скорее всего, — ответил я. — Зачем он тебе понадобился?

Котова взмахнула ресницами и сообщила:

— Серёжа, мы не отдали ему два торта!

Глава 2

Лена посторонилась — я шагнул через порог. Словно совершил перелёт из Египта в зимнюю Москву. Сразу ощутил, что окно в комнате было приоткрыто почти сутки. И что здесь не горел безостановочно со вчерашнего вечера газ на плитах, как в кухне. Поправил ворот тельняшки, огляделся. На подоконнике блестела влага (я решил, что это растаял падавший туда с улицы снег). На столах стопками лежала нарезанная прямоугольниками обёрточная бумага, на которой недавно остывали и пропитывались кремом торты. Покрывала на кроватях смяты, точно по ним пробежала рота солдат в сапогах. Посреди комнаты одиноко лежал сплюснутый окурок (кто-то на подошве обуви принёс его сюда из коридора).

— Не вижу, — сказал я.

— Чего не видишь? — спросила Лена.

Она замерла у меня за спиной.

— Тортов не вижу, — уточнил я. — Которые мы не отгрузили Дмитрию.

— Смотри.

Котова подошла к холодильнику, приоткрыла в нём дверцу.

Я увидел на полках две картонные коробки.

— Вот они, — сказала Лена. — Оба — «Розы под снегом». Я проверила.

— Понятно.

Я подошёл к своей кровати. Поправил покрывало, уселся поверх него. Расправил плечи — хрустнул позвоночником.

— Что будем делать, Серёжа? — спросила Котова.

Она замерла, вытянувшись по струнке.

— Ничего.

Я зевнул.

— Как это… ничего?

Я пожал плечами и сказал:

— А вот так. Мы свою работу выполнили. Отгрузили все шестьдесят тортов.

Котова чуть склонила голову — смотрела на меня сверху вниз.

Я полюбовался на то, как поблёскивала выглядывавшая из-под её косынки каштановая прядь волос.

— Ты же говорил… шестьдесят два, — сказала Лена.

— Всё верно. Шестьдесят тортов для Прохорова. И два для нас.

Я указал рукой на холодильник.

— Выбирай любой.

— Для… нас?

Лена приподняла брови.

— Один отвезу завтра домой, — сказал я. — Ты заберёшь второй.

Котова взмахнула ресницами.

Я отметил, что выглядела она сейчас забавно. Лена сегодня явилась в «мужской» корпус примерно в том же наряде, в какой работала на колхозном поле: в старой растянутой футболке, в трикотажных штанах, в косынке. Вот только на ногах у неё были не резиновые сапоги, а кеды.

— Я заберу? — сказала Котова. — Зачем?

Она нахмурилась.

— Это твоя премия, Лена, — сказал я. — Как бригадиру. Отвезёшь торт домой, порадуешь родителей.

Зевнул — едва не вывихнул челюсть.

Котова скрестила на груди руки. Покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Не могу.

Бросила взгляд на холодильник.

Краем глаза я заметил, как от порыва ветра покачнулась приоткрытая створка форточки.

— Серёжа, он же дорогущий. Я видела, сколько Илья Владимирович тебе за них платит.

Я вздохнул.

— Не морочь мне голову, Котова.

Заявил:

— Считай, что это новогодний подарок твоим родителям. От меня.

Посмотрел на большущие карие глаза Лены.

— Дарю его не тебе, — сказал я, — а твоим папе и маме. Имею я на это право?

Котова пожала плечами.

Промолчала.

— Имею, — сказал я. — Поэтому… забирай.

Снова указал на холодильник.

Лена устало всплеснула руками. Стрельнула в меня взглядом… сердитым (словно не согласилась с моим требованием, но не нашла в себе сил ему воспротивиться).

— Ладно, — сказала она. — Только… можно не сейчас?

Котова показала мне ладошки.

Я заметил на них следы от верёвки.

— Куда я его сейчас дену? — спросила Лена. — Пусть у вас постоит. До завтра. Ладно?

Она вздохнула.

— До завтра, так до завтра, — согласился я.

Махнул рукой.

Сказал:

— Заберёшь его, когда вернёмся с консультации по вышке.

Опёрся спиной о холодную стену.

— А сейчас сгоняй к Вове Красильникову, — попросил я. — Узнай, решил ли он проблему с грязной посудой. И позови парней сюда. Время пожинать плоды. Выдам вам зарплату.

***

В воскресенье вечером я выдал зарплату не всем: обделил Кирилла и Артурчика. Но заранее их предупредил, что отсчитаю им деньги, когда получу плату за торты от Ильи Владимировича. Директор швейной фабрики пообещал, что наведается тридцать первого декабря в общежитие, передаст мне всю сумму за торты «из рук в руки». Я порадовался его нежеланию «оставлять прошлогодние долги на новый год». Потому что в декабре мои финансовые запасы растаяли, будто снег весной. После выдачи зарплат комсомольцам-кондитерам у меня за душой завалялась лишь мятая пятёрка… которую я разменял сегодня, когда в последний день тысяча девятьсот семьдесят третьего года после консультации у профессора Баранова заглянул вместе с Леной Котовой в студенческую столовую.

Львиную долю моих декабрьских трат составили: покупка подарков к Новому году и расходы на изготовление предновогодних заказав Прохорова. На продукты для шести десятков тортов я знатно потратился, как и на зарплаты кондитерам. А в первых числах декабря приступил к заготовке новогодних подарков. Первый купил для мамы — он стал единственной спонтанной покупкой. Вместе с Артурчиком я тайком от своего младшего брата прогулялся по комиссионным магазинам города (Прохорова знали там все продавцы и начальники): мы искали для Кирилла «настоящие штатовские» джинсы. Я хотел вручить их Киру под бой курантов. Джинсов мы нашли немало: самых разных американских брендов. Но возникла проблема. Их рост не подходил для моего младшенького братца.

Зато в одном из магазинов, в кабинете директора, я заметил женские зимние сапоги незнакомого мне бренда «Pertti Palmroth»: чёрные, кожаные, с подкладкой из натурального меха, с тридцати восьми сантиметровым голенищем и со средней длины каблуком. Я повертел их в руке, пока Артурчик беседовал с улыбчивой директоршей (та расспрашивала Прохорова о подробностях свадьбы его папы). Осмотрел их со всех сторон. Признал, что сапоги мне приглянулись. Они сильно отличались от той обуви, которую носила моя мама, да и от той, которую я видел на шагавших по утрам в институт студентках. Я взглянул на размер — тридцать девятый. Ухмыльнулся: сообразил, что это мамин размер. Показал сапоги директорше и спросил: «Сколько такие стоят?»

Сапоги я купил за сто сорок рублей… плюс сорок рублей «сверху» (директорша сказала, что отдаст нам сапоги за такую «скромную» цену только «из уважения к Илье Владимировичу»). Сапоги я припрятал под своей кроватью в общежитии до Нового года. А джинсы для Кирилла мы в комиссионках так и не купили. Но Артурчик мне (неохотно) подсказал, что американские джинсы шьют не только в США — очень даже неплохие «фирменные» джинсы отшивают и у нас в городе. В частности, у того самого портного, что скроил мой костюм. «Сделают тебе, Чёрный, любую фирму́, - сказал Артур. — Хоть «Wrangler», хоть… «Levi Strauss». Только деньги плати». За джинсы для Кирилла портной заломил цену, как за финские сапоги. Но зато он их снабдил полным набором «фирменной» фурнитуры.

Прикупил я подарок и для Лены Котовой. Потому что Артур мне по секрету сообщил: Ленка «грохнула» на подарок для меня «почти всю стипуху». Что именно купила Котова, он мне не сказал («Наташка меня убьёт»). Поэтому я в задумчивости потёр подбородок и прикинул, чем осчастливлю Лену на Новый год. Вспомнил: давно надеялся, что Котова сменит духи (на аромат рижской «Иоланты» я реагировал… неадекватно, словно вспоминал ночи, проведённые в спальне Варвары Сергеевны). Прогулялся в «Универмаг» и прикупил там духи «Climat» от «Lancôme» — те самые, которые в фильме «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» Ипполит подарил Наде. Они мне обошлись в сорок пять рублей — на фоне покупки финских сапог и «американских» штанов такая цена показалась мне скромной.

После обеда в столовой Котова пошла в «женский» корпус, чтобы собрать вещи для поездки домой. А я поднялся в свою комнату. Кирилла и Артурчика там не застал: оба моих соседа по комнате после консультации отправились к своим подружкам. Мой младший брат ещё неделю назад уведомил меня, что пригласил встретить Новый год в доме наших родителей Ингу Рауде. Свои вещи для поездки в посёлок он уже уложил в сумку — сейчас следил за сборами подружки. Я сказал Киру, чтобы не ждали меня. Попросил его приехать в посёлок раньше меня, помочь (если понадобится его помощь) папе и маме. Артурчик, как и я, дожидался появления Ильи Владимировича. А пока он развлекал рассказами Наташу Торопову, которая (как и Котова) намеревалась праздновать с родителями.

Лена вошла в комнату, когда я укладывал в сумку завёрнутые в газеты бутылки армянского коньяка (по двадцать семь рублей за пол-литра). Поднял голову — увидел, что Котова загадочно улыбалась. Отметил, что она прятала правую руку за спиной — вспомнил рассказ Артурчика о планах Лены одарить меня «дорогущим» новогодним подарком. Пошарил взглядом по кровати, где лежали сваленные в кучу мои предпраздничные покупки, ещё не перекочевавшие в сумку. Сообразил, что духи для Котовой ещё стояли на полке в шкафу. Вдохнул распространившийся по комнате ещё не раскрывшийся аромат рижской «Иоланты». Наблюдал за тем, как Лена левой рукой (немного неуклюже) сняла обувь, и как она едва ли не строевым шагом пересекла комнату.

— С Новым годом! — сказала Котова.

И протянула мне небольшую картонную коробку.

— Сергей, это тебе.

У меня в голове промелькнули воспоминания о смартфонах.

Я взял из рук Лены подарок. Повертел его в руках.

Прочёл надписи: «Агидель» и «электробритва». Невольно усмехнулся.

Пробормотал:

— Как интересно…

«Бритва самой последней марки», — прозвучал у меня в голове голос Нади из фильма Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С лёгким паром!». «Зачем делать такие дорогие подарки?» — ответил ему голос киношного Ипполита Матвеевича. Я не повторил этот диалог вслух: переборол это желание. Не проверил, покажется ли он Котовой знакомым. Хмыкнул, потёр подбородок. Бросил взгляд на шкаф, где оставил коробочку с духами «Climat» от «Lancôme» («настоящие, французские»). В голове мелькнула мысль о том, что я всё же очутился в неправильном прошлом, где фильм Рязанова уже показали на экранах телевизоров на несколько лет раньше, чем в известной мне истории. Я покачал головой. Заметил, что на скулах Котовой вспыхнул румянец.

— Тебе… нравится? — спросила Лена.

— Очень, — заверил я. — Спасибо.

Котова чуть склонила на бок голову. Она явилась в «мужской» корпус без шапки — её волосы сверкали в свете электрической лампы. Я положил коробку с электробритвой на покрывало, рядом с ещё не упакованными в сумку вещами. Встал с кровати, прошёл к шкафу мимо благоухавшей духами Лены. Котова не спускала с меня глаз, будто считывала мою реакцию на её новогодний подарок (словно моё «очень» прозвучало неубедительно). Я протянул руку к чуть покосившейся дверце… и замер. Взглянул в направлении порога, рядом с которым Лена оставила свою обувь. Пару секунд задумчиво рассматривал ботинки Котовой: невысокие, с потёртыми носами и длинными шнурками. Только сейчас сообразил, что Лена ходила в них и в прошлом месяце.

Я указал на ботинки рукой и спросил:

— Лена, а ты почему не переобулась в зимнюю обувь?

Котова среагировала на мои слова не сразу, точно мысленно перевела их с иностранного языка на русский. Она озадаченно взглянула на свои ботинки (будто соображала: почему они меня вдруг заинтересовали). Пожала плечами.

— Так… зачем? — спросила она. — Зима у нас короткая, тёплая…

— Тёплая?

Я ткнул пальцем в сторону окна.

Сообщил:

— Минус пятнадцать градусов на улице. А к ночи температура опустится до минус двадцати.

Опустил руку, так и не коснувшись дверки шкафа.

— Считаешь, что это тепло? — спросил я. — Ты у нас кто? Эскимос? Для тебя минус двадцать — это оттепель?

Лена неуверенно улыбнулась.

— Два месяца осталось до весны, — сказала она. — Оглянуться не успеем…

— Оглянуться? — сказал я. — Ты при такой погоде в своих ботинках за пару дней воспаление лёгких заработаешь.

Спросил:

— Я правильно понял: зимней обуви у тебя нет?

Вопросительно вскинул брови.

Котова покачала головой.

— Её самолёт испортил. Летом. Ну… ты помнишь.

— Ясно.

К ботинкам я не подошёл. Склонил голову, взглянул на ноги Котовой: на серые вязаные шерстяные носки. Лена тоже опустила глаза — мне почудилось, что внутри носков шевельнулись её пальцы.

— У тебя какой размер обуви, Котова? — спросил я.

— А что?

— Ответь на мой вопрос.

— Тридцать восьмой… кажется.

Я провёл рукой по щеке, словно проверил, не покрылась ли та щетиной. Сообразил, что не помню, пользовалась ли мама духами. «Теперь будет, — подумал я. — Настоящими французскими».

Вернулся к кровати. Вынул из лежавшей в куче на кровати коробки зимние сапоги. Ладонью стряхнул прилипшие к голенищам шерстинки, протянул сапоги следившей за моими действиями Котовой.

— Ну-ка, примерь, — сказал я. — Это тридцать девятый размер. Но на твои носки будут в самый раз.

Лена с недоумением уставилась на творение финской обувной промышленности. Махнула ресницами, точно двумя крохотными веерами. И вдруг попятилась от меня, спрятала за спиной руки.

— Что это? — спросила она.

— Обувь, — ответил я. — Просто обувь.

Котова помотала головой — вновь засверкали локоны её волос.

— Я не возьму их, Сергей. Нет!

Она ещё на шаг отошла в направлении двери.

Я развёл руками — махнул сапогами. Почувствовал, что к аромату духов Котовой добавились запахи кожи и шерсти.

— Не хочешь — не надо. Я не настаиваю.

Указал правым сапогом на коробку с надписью «Агидель».

— Тогда забирай бритву. Обойдёмся без дарения новогодних подарков.

Увидел: Котова растерялась.

— Но… это неправильно, Сергей, — сказала она. — Я… даже не представляю, сколько эти сапоги стоят.

Её голос дрогнул.

— Они… дорогущие, — пробормотала Лена. — Сергей, они слишком… дорогие.

Я снова протянул ей сапоги.

Сказал:

— Не слишком. Это подарок, Котова. Надевай.

Лена всё же взяла у меня обувь. Не меньше минуты я наблюдал, как она обувалась. Отметил, что на ногах у Котовой сапоги смотрелись великолепно. Мазнул взглядом по женским коленкам. Посмотрел Котовой в лицо.

Увидел, что в глазах Лены блестели слёзы.

Котова всхлипнула.

— Серёжа, — тихо сказала она, — они такие клёвые…

***

Котова ушла. В новых сапогах. Унесла коробку с тортом и коробку со старыми демисезонными ботинками.

Примерно полчаса после её ухода я находился в комнате в одиночестве — до возвращения Артурчика. За это время упаковал сумку.

Прохоров шумно ввалился в комнату и сообщил:

— Уехали. Пообещали, что вернутся в общагу второго января вечером. Мой батя не появлялся?

Я покачал головой. Почувствовал, что в воздухе запахло одеколоном «Шипр» и табачным дымом.

— Чёрный, а ты всё-таки сумасшедший, — сказал Артурчик. — Осчастливил Ленку импортной обувкой и тортом! Наташка чуть в обморок не грохнулась при виде твоих сапог. Бросилась их примерять, вздыхала и причитала. Блин. А я ей только варежки и пачку забугорной жвачки подарил.

Прохоров покачал головой.

— Чёрный, ты мог бы меня и предупредить!

***

Илья Владимирович Прохоров приехал в общежитие в семь часов вечера. Извинился, что задержался. Выглядел он уставшим, но весёлым. Вручил мне пухлый конверт с деньгами — тридцать рублей из этого конверта тотчас же перекочевали в карман к Артурчику. Директор швейной фабрики сообщил мне, что клиенты остались довольны заказами. И что некоторые уже поинтересовались, когда им разместить заказы на торты к Восьмому марта. Илья Владимирович усмехнулся и поделился со мной прогнозом: к Международному женскому дню я продам тортов не меньше, чем к Новому году. «Ведь почти у каждого заказчика есть жена, любовница, мама и тёща, — сказал он. — И каждую нужно осчастливить подарком и тортом. Ведь какое теперь застолье у солидных людей без «цветочного» торта «от Прохорова»?»

Артурчик уехал из общежития вместе с отцом. А я поплёлся на трамвайную остановку (с сумкой на плече, где позвякивали бутылки с коньяком и с водкой). Из трамвая я вышел уже затемно. Прошёлся привычным маршрутом: мимо шестой поликлиники, через освещённый фонарями Столярный переулок до деревянного моста (под которым змеилось русло ручья, превратившееся до весны в заснеженную тропу). Прошёл мимо дома Павловых. Не увидел в его окнах свет, а над печной трубой дома Варвары Сергеевны не разглядел дым. Да и у калитки заметил высокие сугробы: её не открывали уже несколько дней. Встретил на Речной улице шумную компанию молодёжи — обменялся с парнями и девицами поздравлениями «с наступающим Новым годом». Пешком я дошёл до дома Степана Кондратьевича…

…Где выгрузил из сумки в руки строгой хозяйки дома три бутылки водки «Столичная». Вручную выкатил Чижика (из двора уже повеселевшего после ранних проводов «старого года» Степана Кондратьевича). ИЖ-56 завёлся с третьей попытки: Чижик словно застоялся в стойле и рвался на поиски приключений. «Будут у тебя приключения, — мысленно пообещал я мотоциклу. — Вдоволь побегаешь по советским дорогам сегодня ночью». Чижика я остановил около ворот дома родителей. Повозился с подмёрзшими запорами — закатил мотоцикл во двор. Размял озябшие внутри кожаных перчаток пальцы. Вынул из бокового прицепа сумку и коробку с тортом, поднялся на крыльцо. Вошёл в дом, тут же почувствовал витавшие в прихожей запахи: пахло жареной курицей, варёными куриными яйцами… и духами «Иоланта».

Я опустил взгляд — увидел на полу рядом с обувной полкой новенькие чёрные зимние сапоги. «Pertti Palmroth», — вспомнил я название финского обувного бренда. Поставил рядом с рычавшим холодильником сумку, поверх неё установил коробку с тортом. Сбросил припорошенные снегом ботинки. Снова взглянул на высокие финские сапоги и убедился, что они мне не привиделись. Шагнул в гостиную, огляделся. Окинул взглядом покрытый белой скатертью стол, заметил расставленные на печи кастрюли. Полюбовался украшенной мишурой и стеклянными шарами ёлкой (разноцветные шары были маминой гордостью: папа нам их привёз из Москвы в тот год, когда учился в первом классе). Прошел мимо стола в следующую комнату, где светился экран телевизора, и звучали женские голоса. По-прежнему ощущал аромат рижской «Иоланты».

В дальней комнате (родители её величали «второй гостиной») я увидел сидевшую на диване у стены маму.

Она листала альбом с нашими семейными фотографиями.

Справа от мамы примостилась Инга Рауде. А слева к маминому плечу прижималась плечом Лена Котова.

— …На часах уже двенадцать без пяти! — звучал из динамиков телевизора «Горизонт 101» голос Людмилы Гурченко. — Новый год уже, наверное, в пути!..

Котова подняла на меня свои большущие глазища и произнесла:

— Серёжа приехал!

Глава 3

Лампочки в люстре под потолком не горели. Свет исходил лишь от телевизора и от стоявшего рядом с диваном торшера. Шторы на окнах гостиной чуть заметно покачивались. К знакомому запаху рижской «Иоланты» во второй гостиной добавился сладкий цветочный аромат духов Инги. Я поцеловал маму в щёку, поздоровался с сидевшим в кресле отцом. Поинтересовался у папы, где Кирилл. Мне ответила Рауде. Она (чуть растягивая гласные) сообщила, что мой младший брат сейчас кормил соседского пса. Мама тут же пояснила: бабушка Артура Прохорова встречала этот Новый год в городской квартире у сына и у молодой невестки.

Я услышал в её голосе нотки иронии. Заметил, что белокурая Инга улыбнулась, словно мама сказала шутку. Рауде бросила на меня кокетливый взгляд, поправила кружевной воротник платья. А вот Лена Котова слова моей мамы будто пропустила мимо ушей. Она пристально смотрела мне в лицо. В её взгляде мне почудились настороженность и неуверенность. Лена сейчас не походила на Бригадиршу. В глазах Котовой светились две яркие точки — в них отражался экран телевизора, где пританцовывала Людмила Гурченко. «…Что не сказано — скажи, — пела в телевизоре за моей спиной Людмила Марковна, — не откладывая на год!..»

— Лена, а ты тут как оказалась? — спросил я.

Мне показалось: Котова вздрогнула. Краем глаза я заметил ироничную ухмылку на лице Рауде. Лена не шевелилась, пристально смотрела мне в глаза.

— Я мамин салат привезла, — сообщила она. — «Мимозу».

Название салата она произнесла едва слышно. Как робкая и неуверенная в себе барышня. Будто это не она вчера зычным голосом прикрикивала на парней-кондитеров.

— Леночкина мама сделала для нас замечательный салат, — сказала мама. — Очень красивый! А как приятно он пахнет! Мы его пока не пробовали. Но я не сомневаюсь, что он невероятно вкусный!

Мама погладила Котову по плечу. Правой рукой она обняла за плечи Ингу.

— Серёжа, ты молодец, что пригласил к нам Лену, — сказала она. — Я рада, что оба моих сына привели к нам таких красивых подруг. Какие же вы, мальчики, у меня уже взрослые!

Котова опустил глаза и склонила голову, будто в ожидании приговора.

Её причёска осталась той же, с какой Лена ходила сегодня в институт на консультацию к профессору Баранову. А вот наряд сменился. Я молчал, рассматривал одежду Котовой. Это бежевое платье с длинными рукавами и неглубоким декольте я на ней раньше не видел. Отметил, что оно плотно облегало худощавую фигуру Котовой, прикрывало колени. Потёр подбородок (в голове промелькнула мысль о том, что мне сейчас не помешало бы опробовать электробритву). Я заметил, что мама выдала Лене мои новые тапки (я привёз их, когда наведался к родителям в прошлый раз) — они смотрелись на Котовой, словно снегоступы.

Мама закрыла семейный фотоальбом, прижала к нему ладони.

Она поведала мне, что «Леночка» приехала к нам домой примерно через два часа после того, как явились Кирилл и Инга. Котова вручила моей маме миску с салатом и рассказала: её родителям понравился подаренный мною торт, и они «отдарились» «Мимозой». Мама пожурила меня за то, что позволил «Леночке» проехать с миской в руках «через полгорода» и «не помог девочке». Я покачал головой — увидел, как поникли у Котовой плечи, будто под тяжестью вины. Взглянул на часы. Прикинул, что до Нового года осталось чуть больше двух часов. Не заметил, чтобы Котова спешила домой. Вздохнул, покачал головой.

Заявил маме, что взял у Степана Кондратьевича мотоцикл: думал, что поеду на нём за Котовой и за салатом.

Лена бросила на меня недоверчивый, но полный надежды взгляд. Затаила дыхание.

— Ну, раз она сама явилась… — сказал я.

Развёл руками.

Поинтересовался:

— Понимаю, конечно, что новый год ещё не наступил. Но раз даже соседскую собаку покормили… Может и для меня в этом доме хоть корка хлеба найдётся? Что-то я проголодался. Согласен первым снять пробу с подарочного салата.

Котова тряхнула волосами, улыбнулась. Она снова задышала.

Мама встрепенулась — поочерёдно взглянула на сидевших рядом с ней девиц.

— Ой, девочки! — сказала она. — Что-то мы засиделись. Давайте-ка накроем на стол и покормим наших мужчин.

***

Комсомолки откликнулись на мамин призыв, поспешили в «первую» гостиную — я услышал, как загрохотали крышки кастрюль. Папа стрельнул взглядом в дверной проём, прислушался. Мамин голос доносился из прихожей, где стоял холодильник. Папа посмотрел на меня, прижал к своим губам указательный палец. Я услышал его тихое «тссс». Отец встал с кресла, подошёл к серванту. Достал оттуда завёрнутую в газету «Правда» чекушку водки, вынул из фарфоровой супницы две гранёные стопки — в его руке они стукнулись бочками друг о друга, тихо звякнули. Папа замер, снова посмотрел на приоткрытую межкомнатную дверь. Махнул мне рукой.

— Давай, сын, накатим по полтинничку, — сказал он. — В честь праздника.

Он вынул из кармана две карамельки — одну протянул мне. Откупорил бутылку. Плеснул водку в гранёную тару.

Мы отсалютовали друг другу стопками.

— С наступающим, — едва слышно произнёс отец.

— И тебя, папа, — ответил я.

Мы выпили, разгрызли конфеты. Сунули в карманы фантики. Папа «замёл следы преступления».

Он указал в направлении «первой» гостиной и сказал:

— А твоя тоже ничего. Высокая. Хороший выбор, сын: не испортишь нашу породу.

Отец усмехнулся, вернулся в кресло и забросил ногу на ногу — направил потёртый нос тапка в экран телевизора.

В такой позе его и застала жена.

Мама остановилась у порога комнаты, подпёрла бока руками.

— Чего вы тут сидите, мужчины? — спросила она. — Новый год скоро. Несите из летней кухни салаты и соленья.

***

Папа распахнул обе дверные створки, разделявшие «первую» и «вторую» гостиную, прибавил в телевизоре громкость и уселся во главе стола (лицом к экрану). Мама и Кирилл заняли места по правую и по левую сторону от отца. Улыбчивая Рауде примостилась рядом с моим младшим братом. Слева от меня уселась Котова. Лена уже не выглядела смущённой и нерешительной. Она даже покомандовала комсоргом, пока накрывали на стол — продемонстрировала Инге строгую «Бригадиршу».

Главную роль в праздничном застолье я уступил папе. Изредка отвечал на его вопросы. Слушал рассказы Кирилла: о нашей жизни «в городе», об учёбе в институте, о подготовке к экзаменам. Отец быстро разговорил и комсомолок (Ингу и Лену). Девчонки выложили ему свои биографии — мама повздыхала из-за случая с врезавшимся летом в дом Котовой самолётом, посочувствовала выросшей без отца Рауде. Я прислушивался к застольным разговорам, впитывал царившую в комнате атмосферу.

В прошлой жизни новый тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год мы с Кириллом встретили в общежитии. Кир тогда уговаривал меня провести новогоднюю ночь в посёлке вместе с родителями. Но я хотел «веселья», а не скучных посиделок «с родаками». Тот праздник получился весёлым: обитатели «мужского» корпуса потом долго вспоминали, как гулял в новогоднюю ночь Чёрный. Тысяча девятьсот семьдесят пятый год я тоже встретил не дома. А семьдесят шестой год мы встречали без Кирилла.

На этот раз мы с братом не обсуждали вариант с празднованием Нового года в общежитии. Кирилл спросил меня, как отреагируют родители, если он приведёт к ним тридцать первого декабря Ингу. Я заверил его, что папе и маме Инга понравится. Подготовил Кира к тому, что мама измучит его и Рауде вопросами. Сейчас я вдруг вспомнил, как Кирилл печально вздохнул и поинтересовался у меня: «И что делать?» Я посоветовал ему подбросить маминому пытливому уму побольше информации. Кир прислушался к моим словам.

Теперь он подробно рассказывал папе и маме о том, как на выходных мы пекли торты. Я слушал его рассказ — рассматривал расставленные на столешнице блюда. В центре стола мама установила подаренный Лениными родителями салат «Мимоза». Рядом с ним красовалась на блюде запечённая в духовке (в летней кухне) курица. Салат «Оливье» мама разложила по двум ёмкостям: глубокую салатницу установила рядом с папой (я предчувствовал, что он её опустошит в одиночку), а тарелку поставила рядом со мной.

Мой младший брат с иронией упомянул о том, как гоняла его вчера по кухне Котова. Мама тут же одарила Лену «понимающим» взглядом. Я отметил, что Кирилл за полгода, прошедшие с моего возвращения в тысяча девятьсот семьдесят третий, возмужал… но не потолстел. У него не появились ни пухлые щёки, ни выпуклый живот — зато окрепли плечи и руки (утренние пробежки и занятия на спортплощадке сделали своё дело). Я заметил, что Инга (будто невзначай) то и дело прикасалась к руке моего брата.

Я улыбнулся: вспомнил, как рассказывал Кириллу о «способах предохранения». Не сомневался, что у моего брата с Рауде ещё «ничего не было». Потому что Кир наверняка бы поделился бы со мной такой новостью (как сообщил о первом поцелуе). Но я сработал на опережение: подробно проконсультировал своего брата (а заодно и Артурчика) о том, как стать отцом по собственному желанию, а не по собственной глупости. Во время моего рассказа, Кирилл смущённо улыбался… но слушал меня внимательно.

«Мы не купили мандарины», — подумал я. Потому что сообразил, чего именно не хватало в гостиной для полноценной новогодней атмосферы. Бутылки с шампанским на столе стояли. Рядом с папой поблёскивала запотевшим бочком бутылка водки «Посольская». В наличии был и весь традиционный набор новогодних салатов. От ёлки пахло хвоей и смолой. На тумбочке лежала распечатанная пачка бенгальских огней (в ожидании боя курантов). А запаха мандаринов не было. Зато пало женскими духами.

— Ну что, мальчики и девочки, проводим старый год? — спросил папа.

Он протянул Кириллу бутылку с шампанским, плеснул в хрустальные рюмки водку.

— Ты уже проводил, как я вижу, — пробормотала мама.

Она нахмурила брови, придвинула к моему брату свой бокал и бокал Котовой.

Отец ухмыльнулся.

Кирилл откупорил шампанское, горделиво приосанился. Почти до краёв наполнил бокалы шипучим игристым вином. Он посмотрел на лицо Рауде и смущённо улыбнулся (будто вспомнил мои рассказы о «предохранении»).

Папа поднял рюмку.

— Давайте-ка, я скажу тост… — произнёс он.

***

«…Советское телевидение и радио, — доносился из динамиков телевизора громкий и чёткий голос диктора, — передают новогоднее поздравление советскому народу Генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Леонида Ильича Брежнева».

«Дорогие товарищи, друзья, — заговорил у меня за спиной с экрана телевизора Леонид Ильич. — Центральный комитет партии и советское правительство уверены, что и в новом тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году, когда нам предстоит решать не менее сложные и ответственные задачи…»

Я стоял с бокалом шампанского в руке (водку под бой курантов у нас в семье традиционно не пили). Слушал слегка невнятный голос руководителя СССР. Рассматривал серьёзные лица родителей, своего младшего брата и двух комсомолок, тоже сосредоточенно смотревших мимо меня на чёрно-белый экран.

«…Советские люди, беззаветно преданные своей любимой Родине, — говорил Брежнев, — вновь покажут пример коммунистического отношения к труду». Голос генсека сменился хорошо поставленным голосом диктора: «И снова через светлые окна телеэкранов время войдёт в наш дом, чтобы рассказать о себе…»

Я заметил, что Котова чуть повернула голову: теперь она смотрела не во «вторую» гостиную, а на моё лицо. Пристально, не моргала. Мне вспомнилось, как в прошлой жизни я впервые увидел её глаза на фотографии… на Верхнем кладбище. Тогда я замер около ещё не окружённой оградкой могилы, словно загипнотизированный…

…Как и сейчас.

Я краем глаза увидел, как вышли из оцепенения мама и папа, как взглянули друг на друга Кирилл и Инга.

— С Новым годом! — провозгласил отец.

Я часто заморгал — Котова улыбнулась.

Взметнулись вверх руки.

Звякнули друг о друга наполненные пузырящимся напитком бокалы.

— С Новым годом! — повторила папины слова мама.

За моей спиной из динамиков телевизора доносилась торжественная музыка.

— С Новым годом! — хором воскликнули Кирилл и Инга.

— С Новым годом, — сказала Лена.

— С Новым годом, — произнёс я.

Улыбнулся маме, поочерёдно прикоснулся хрустальным бочком своего бокала к протянутым в мою сторону бокалам. Сделал небольшой глоток приторно сладкого напитка (вспомнил вкус «Советского шампанского»). Понаблюдал за тем, как Кирилл зажигал бенгальские огни — те ярко вспыхивали, разбрасывали по гостиной искры.

***

Большая стрелка на настенных часах уже отклонилась от цифры двенадцать. Я прекрасно помнил, что именно Лариса Широва рассказала мне о девочке, замёрзшей в Новогоднюю ночь рядом проходившей между колхозными полями дорогой. По словам Ларисы, девочка не дождалась возвращения отца. Она встретила Новый год в компании бабушки. Ночью бабушка уснула, а девочка заскучала. И отправилась пешком в деревню Майское, где (по версии колхозника, рассказавшего Шировой историю появления придорожного креста) заночевал у любовницы её отец. По моим прикидкам, девчонка сейчас ещё находилась в тепле дома, выглядывала в окно — высматривала там своего непутёвого родителя (если колхозник Шировой тогда не приврал).

Колхозник говорил Ларисе, что бабка погибшей девочки твердила на похоронах о том, что уложила внучку спать примерно через час после боя курантов. И лишь тогда уснула сама, предварительно спрятав под новогоднюю ёлку подарок: новую куклу. Колхозник утверждал, что девочка прижимала ту куклу к груди, когда её нашли замёрзшей у дороги. Поэтому я пришёл к выводу, что девочка покинула дом бабки не раньше, чем через час после полуночи. За это время уснула бабка, а девочка наигралась подарком от Деда Мороза и вспомнила об отце. Пять километров по заснеженной дороге до поворота к летнему дому пятилетняя девчонка пройдёт часа за полтора, не быстрее. А Чижик доберётся туда примерно за два часа…

…Поэтому о том, что уеду «на три-четыре часа» «поздравлю друга» я сообщил папе и маме, когда на экране телевизора уже показывали новогодний «Голубой огонёк». Мама к тому времени уже налюбовалась подарком Кирилла и подушилась французскими духами. Папа примерил новые перчатки и внимательно рассмотрел этикетку на подаренной ему коньячной бутылке. А мой брат натянул «настоящие американские» джинсы. Родители и Кирилл выслушали моё сообщение, переглянулись. Хором заявили, что я сошёл с ума: нормальный человек, по их мнению, не помчался бы на мотоцикле в новогоднюю ночь «по холоду» за сотню километров от дома. Но я отшутился тем, что давно уже «не как все». Сказал, что бокс и прыжки с парашютом «сделали своё дело».

Я взглянул на Котову, спросил:

— Ты поедешь со мной?

Подумал: «Только тебя мне там и не хватало».

— Конечно! — ответила Лена. — Еду.

Она поспешно выбралась из-за стола.

— Вы сумасшедшие! — сказал Кирилл.

***

Чижик завёлся с пятой попытки: его тяга к приключениям не исчезла. Я прогрел двигатель мотоцикла — минут десять он громко тарахтел. Взрывы фейерверков в посёлке не раздавались (как это было бы в двухтысячных годах), но до меня долетали звуки музыки. Вернулся в дом. В прихожей я взглянул на наряд Котовой — снял с вешалки старую отцовскую стёганую ватную куртку. Выкатил мотоцикл со двора. Усадил Лену в боковой прицеп. Накрыл её ноги ватником.

Мороз покалывал нос и щёки. Я выдохнул через рот — словно выпустил струю табачного дыма. Поправил на руках перчатки. Отметил, что небо сейчас казалось почти чёрным, а звёзды походили на алмазную крошку. Ветер слегка покачивал покрытые снегом ветви шелковицы. В соседском дворе звякнули звенья собачьей цепи. Запахов я почти не ощущал, будто они замёрзли. Заметил, что в окне маячит мамин силуэт — помахал ему рукой. Смахнул с сидения снежинки.

— Сергей, а к кому мы едем? — спросила Котова.

Она спрятала подбородок и губы под шарф.

Между шарфом и шапкой выглядывали лишь её глаза и кончик носа.

— К нашему общему знакомому, — ответил я. — К Коле Уварову.

Лена прижала к щекам варежки.

— Что-то я такого не помню, — сказала она. — Кто это?

Я запрыгнул на спину Чижика.

Мотоцикл подо мной дрожал, будто отчаянно желал сорваться с места.

— Вспомнишь, — пообещал я. — Его ты обязательно вспомнишь. Уж поверь мне.

Глава 4

Я резко газанул на «нейтрали», включил передачу (Чижик слегка дёрнулся), плавно отпускал сцепление. Двинуться с места на морозе для меня и в прошлой жизни было больным вопросом. Мотоцикл покатился. Я хмыкнул, отпустил сцепление и одновременно сбросил газ. Отметил, что двигатель Чижика неплохо тянул на холостых оборотах. Я не спешил с набором скорости: помнил, что даже слабосильный движок на больших оборотах срывал заднее колесо в пробуксовку. Потому я и ездил обычно зимой на малых и средних.

Чижик радостно урчал, послушно реагировал на мои приказы. На дороге перед ним плясало пятно света от фары, заставляло блестеть снежные кочки и лежавшие на проезжей части льдинки. Ветер словно усилился. Он тихонько завыл, постукивал по моему мотошлему ледяной крошкой. Кроны придорожных деревьев ожили: помахали нам на прощанье заснеженными ветвями. Я аккуратно свернул на перекрёстке, чуть прибавил газу. Увидел, что прямо передо мной на чёрном небе застыл яркий серебристый лунный диск.

Слева от меня медленно проплывали силуэты деревьев посадки. Справа в темноте угадывались прикрытые снежным одеялом кусты на пустыре. Фонарные столбы остались в посёлке. На огибавшей посёлок дороге источниками света мне служили лишь луна и фара мотоцикла. Колёса Чижика въехали в колею. Не лучший вариант движения. Но на малой скорости вполне терпимый. Мотоцикл обижено дребезжал: движение по колее, будто по рельсам, Чижика не устраивало. Колёса то и дело чиркали о ледяную кромку.

Из плена колеи Чижик вырвался, свернув на заасфальтированную дорогу. Снега и льдин там стало поменьше. А пространства для манёвра больше. Я прибавил газу: разогнал мотоцикл до шестидесяти километров в час — этой скоростью ограничился. Не забыл слова Артурчика о том, что при езде на мотоцикле зимой «высокая скорость не экстрим, а дибилизм». Я скосил взгляд на Котову. Лена закутала лицо в шарф по самые глаза. Пристально смотрела прямо перед собой на припорошенную снегом дорогу.

Я невольно вздохнул, вспомнив о своём внедорожнике, что остался на стоянке в аэропорту — где-то там, в будущем. Представил, как лениво постукивал бы сейчас пальцем по рулевому колесу (в такт звучавшему из динамиков музыкальному ритму). Прижимал бы педаль газа к полу. Легко оставил бы позади все эти развалюхи, что сигналили мне сейчас — требовали, чтобы я уступил им дорогу. Вдыхал бы аромат сандала. Беседовал бы с Котовой — узнал у Лены, какого лешего её понесло в новогоднюю ночь в наш посёлок.

А вместо этого я трясся верхом на дребезжащем Чижике, будто несущийся в лобовую атаку рыцарь-крестоносец на закованном в броню скакуне. Я удерживал в руках так и норовивший вильнуть руль. Не оглядывался назад, чтобы не сменить при этом траекторию движения. Луна теперь маячила над моим левым плечом. Но ветер по-прежнему метал льдинки мне в лоб, будто свернул на перекрёстке вместе с Чижиком. Я сбросил скорость около железнодорожного переезда. За городом вновь ускорился: без фанатизма.

***

Через деревню Майское я проехал, не сбавляя и без того невысокую скорость. На этот раз меня на въезде в деревню не встретил пёс. Но деревня бодрствовала: светились окна в домах, из печных труб валил густой дым. Советские люди сейчас в домашнем тепле и уюте праздновали наступление нового года (а не метались по району верхом на мотоцикле). Я подумал о том, что в одном из этих домов сейчас смотрел новогодний «Голубой огонёк» отец уже заскучавшей пятилетней девочки. Может, он находился сейчас вон в том домишке с резными ставнями на окнах. Или в том, с покатой крышей, окружённом зелёным забором. Не увидел я признаков жизни лишь в доме номер семнадцать по улице Ленина: в том самом, где летом удерживали в подполье директора швейной фабрики.

***

Уже минут двадцать мы двигались по дороге в одиночестве: нас не обгоняли машины, никто не ехал нам навстречу. Свет фары Чижика метался перед нами по заснеженной неровной дороге. Ветер по-прежнему стучал по мотошлему льдинками. Мотоцикл рычал двигателем и позвякивал металлическими деталями. Замёрзшими внутри перчаток руками я удерживал трясущийся руль. Щурил уже подуставшие глаза. Лишь изредка посматривал на притихшую в люльке мотоцикла Котову; бросал быстрые взгляды и по сторонам: проверял, не сбился ли с пути. Колхозные поля зимой совсем не походили на те, что я видел в сентябре. Сейчас, ночью, я с трудом понимал, где у горизонта заканчивались заснеженные равнины, и где начиналось небо.

Я лишь чудом не пропустил поворот к летнему дому, в котором группа «ОиНТ-73» провела первый осенний месяц прошлого года. По моим подсчётам нам оставалось трястись до него ещё больше десяти минут. Но с подсчётом времени я сплоховал. Чуть повернул голову, взглянул на зависший в небе слегка приплюснутый лунный диск. И увидел под ним на холме барак с шапкой снега на крыше: мрачное, заброшенное до весны строение — именно таким я и представлял летний дом в зимнем антураже. Притормозил двигателем: сбросил обороты, не нажимая на рычаг сцепления (помнил, что задний тормоз допустим зимой лишь «в очень малых дозах»). Поворот к дому я не заметил. Сообразил, что сейчас колхозники его не использовали.

Чижик медленно катился по дороге, подпрыгивал на кочках, дребезжал. Я не позволял его колёсам нырять в колею. Чётко удерживал мотоцикл между двумя параллельными канавками. При этом посматривал на левую от меня обочину. Взглядом отыскивал тот холм, где в прошлой жизни и в своём сне я видел деревянный крест. Отметил, что Котова не спала. Лена встрепенулась, завертела головой (будто соображала, куда мы приехали). В её большущих глазах блеснули отражения луны. Я потерял из виду притаившийся между полей летний дом. Но пока чётко понимал, где он находился. Относительно него я и прикидывал расположение придорожного креста. Чётко помнил тот маршрут, который мы с Шировой преодолели, когда несли к кресту венок из трав.

Холм около дороги сейчас выглядел не так, как осенью. Но я не сомневался, что это был тот самый, где в моей прошлой жизни установили крест. Я остановил Чижика — пятно света от фары замерло на дороге.

— Сергей, что случилось? — спросила Лена. — Почему мы остановились?

Её голос слегка хрипел.

— Всё нормально, — сказал я. — Сейчас поедем дальше.

Сунул руку за пазуху и достал ручной фонарь (я намеренно держал его на груди под одеждой, чтобы не замёрзли батарейки). Сдвинул ползунок. Струйка желтоватого света хлынула в направлении холма. Высветила следы автомобильных шин, торчавшие из снега ветки кустов. Но до самого холма свет фонаря не добрался: не хватило мощности лампы. Я слез с мотоцикла обронил тихое: «Сейчас вернусь». Перешёл дорогу и остановился на обочине. Мазнул лучом фонаря по изножью холма — с правой и с левой сторон. Не увидел там ни лежащую на земле девочку, ни оставленные людьми следы. Прогулялся десяток шагов в направлении деревни. Под ногами скрипел снег; ветер теперь дул мне не в лицо — настойчиво подталкивал меня в спину.

— Сергей! — окликнула Котова. — Ты куда пошёл?

Я обернулся, вскинул руку, направил на мотоцикл ладонь: показал Лене останавливающий жест.

— Не вылезай из люльки! — крикнул я. — Возвращаюсь.

Немного постоял, поводил лучом фонаря по гладкой поверхности сугробов. Взглянул в направлении деревни. Невольно представил, что где-то там, впереди, бредёт сейчас по обочине дороги одинокая маленькая девочка.

Позади меня монотонно постукивал мотор Чижика.

Я выключил фонарь и сунул его за пазуху. Вернулся к мотоциклу.

— Серёжа, что ты искал? — спросила Котова.

Я увидел на её ресницах иней. Покачал головой.

— Ничего, — ответил я. — Показалось. Едем дальше. Не замёрзла?

Лена покачала головой.

— Нет, — сказала она.

Спрятала нос под шарфом.

Я забрался на Чижика и пробормотал:

— Надеюсь: сегодня никто не замёрзнет.

***

Я всматривался в сугробы слева от себя, удерживал колёса Чижика между колеями. Думал о том, что ещё в прошлом месяце я едва не наведался в деревню к Коле Уварову. Прикинул тогда, что выясню, где проживала «та самая» девочка (вместе с отцом и с бабушкой). Одинокого мужика с ребёнком Николай наверняка знал. Сейчас такие семьи встречались нечасто — гораздо больше было одиноких мамаш с детьми. Вот только я взвесил все «за» и «против» и пришёл к выводу, что в той поездке не было большой нужды. Потому что доводов против визита в деревню нашёл больше, чем за него. Не сомневался, что выяснил бы у Коли адрес той девчонки… на этом все пункты из воображаемого столбца «за» закончились.

Потому что приемлемых способов предотвращения ночной прогулки девочки я не придумал. Идею с предсказанием будущего (как и вариант с запугиванием ребёнка) я не рассматривал, отмёл сразу. Какое-то время прикидывал возможности задержать непутёвого папашу дома в новогоднюю ночь. Даже подумывал, что сломаю ему ногу накануне праздника (грубо, но эффективно). Однако решил, что это уберёт проблему лишь в краткосрочной перспективе. Папашка за ум не возьмётся. И уже через две-три недели снова помчится на ночёвку к любовнице. А пятилетняя девочка вновь останется на ночь в доме с рано засыпавшей бабушкой. Когда она снова решится на ночную прогулку до деревни Майское?

Двигатель Чижика утробно урчал, изредка фыркал (будто недовольный медленным ходом жеребец). Пятно света от фары плясало по заснеженной пелене. Мы ехали чётко по центру дороги. Я не давил на газ, придерживался скорости велосипедиста. Никто не обгонял нас и не мчался нам навстречу. Все нормальные люди сейчас ели оливье около новогодней ёлки и запивали салат шампанским. Я щурил глаза, будто настраивал инфракрасное зрение. Не выпускал из поля зрения дорогу. И в то же время примечал все тёмные пятна на левой от меня обочине. До деревни от поворота к летнему дому мы доехали на удивление быстро. Я заметил впереди огни фонарей, увидел на фоне неба крыши домов, услышал собачий лай.

— И где эта девчонка? — пробормотал я.

О том, что в декабре не поеду к Коле Уварову, я понял, когда вспомнил, что именно рассказал об отце погибшей девчонки колхозник. Я усомнился, что непутёвый папаша случайно провалился под лёд — это случилось с ним через сутки после похорон. Я посчитал, что он любил свою дочь. А потому наверняка возьмётся за ум, когда поймёт: родительскими обязанностями пренебрегать не стоило. И осознает, что в следующий раз «может не повезти». Я решил, что отцу девочки не мешало бы осознать: его дочь выжила лишь благодаря счастливой и невероятной случайности. Ведь как ещё, если не случайностью назвать тот факт, что некоему студенту взбрело в голову посетить в новогоднюю ночь бывшего собутыльника Колю Уварова?

В деревне дорожная колея почти исчезла, будто слой снега на дороге стал меньше. Светили уличные фонари, но далеко не все. Чижик неторопливо перемещался от одного островка света к другому. Будто заглянувший тайком в человеческое поселение ночной хищник, присматривавший себе добычу. Сторожившие дворы псы так его и воспринимали: они встречали и провожали нас звоном цепей и заливистым лаем. В окнах домов горел свет. Обитатели деревни не спали — как и городские жители, они праздновали наступление нового года. То здесь, то там раздавались человеческие голоса. Пару раз я слышал заунывные звуки застольного пения. Я оглядывался по сторонам: высматривал на фоне заборов фигуру пятилетнего ребёнка.

Я не остановил Чижика рядом с домом Уварова — проехал дальше.

Но отметил, что в доме Николая горел свет.

На перекрёстке рядом со зданием, на котором виднелась в полумраке вывеска «Сельмаг», я развернул мотоцикл.

Сообщил Лене:

— Возвращаемся.

— Серёжа, что случилось? — спросила Котова.

От её лица отлетело серое облако пара, словно Лена раскуривала сигару.

— Позже объясню, — сказал я. — Потерпи немного. Скоро согреемся.

***

До поворота к летнему дому мы возвращались вдвое дольше, чем добирались от него до деревни. Я удерживал в поле зрения колею. Скользил взглядом по сугробам у края дороги, рядом с которыми то и дело замечал следы от гусениц трактора. Несколько раз мне чудилось, что я заметил между снежных куч движение. Но всякий раз оказывалось, что это всего лишь закружил в воздухе снежинки внезапно усилившийся ветер. Дважды я останавливал Чижика. Вынимал из-за пазухи фонарь, направлял луч света на снежные комья, напоминавшие в полумраке лежащую на земле детскую фигуру. Но свет фонаря не находил уснувшую на земле девчонку — лишь снег. А детские волосы оказывались торчавшими из сугроба пожелтевшими травами.

У холма, где в моей прошлой жизни появился деревянный крест, я снова остановил Чижика. Слез с мотоцикла — отметил, что дрожу всё сильнее. Прекрасно понимал, что дрожал не от волнения. Не сомневался, что замёрзла и Котова, хотя та пока и не жаловалась ни на усталость, ни на холод. Вспомнил слова знакомого доктора, много лет работавшего на Крайнем Севере, в Хабаровском крае. Доктор говорил о том, что первым признаком замерзания служил озноб. Озноб был реакцией кожного покрова (я впервые почувствовал его ещё час назад). Вслед за кожей на холод реагировали мышцы шеи и плеч: они непроизвольно сжимались — так проявлялся предсудорожный мышечный тонус. Его я ощутил, когда мы въехали в деревню.

Потом, рассказывал доктор, человека безудержно трясло — это мышцы всё сильнее и чаще сокращались в попытке выработать хоть немного тепла. Насколько я помнил, на этой стадии температура человеческого тела падала до тридцати пяти градусов. Вот к этой стадии замерзания я уже приближался. Приплясывал на месте, водил лучом фонаря по снежному насту вокруг холма. Подумал о том, что раз у такого здоровенного детины, как я, зуб на зуб при таком морозе не попадал, то каково было сейчас пятилетней девочке? Я прошёлся вдоль обочины. Увидел свои следы. Но следов девчонки ни около холма, ни в низине рядом с дорогой не заметил. Оглядываясь по сторонам, вернулся к нетерпеливо тарахтевшему мотором мотоциклу.

— Серёжа, что ты тут высматриваешь? — спросила Лена. — Зачем мы сюда вернулись?

Котова прижала к своим щекам варежки.

На её ресницах и на шарфе около её рта блестел иней.

— Ищу ребёнка, — ответил я.

Посмотрел поверх головы Лены в направлении поворота к летнему дому.

— Кого? — переспросила Котова.

— Пятилетнюю девочку, — уточнил я.

Развёл руками, сообщил:

— Она где-то здесь: на дороге между этим местом и деревней.

Взглянул на Котову и добавил:

— Сегодня ночью она вышла из своего дома и направилась в Майское.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Все вопросы потом, Лена. Сейчас не до них.

Я протянул Котовой фонарик.

Сказал:

— Увидишь движение или подозрительное пятно на снегу — свети.

Уселся на Чижика — мотоцикл дрожал, будто тоже силился согреться.

— Чувствуешь, как холодно? — спросил я.

— Ч-чувствую, — сказала Котова.

Я поднёс ладонь к лицу, подышал на неё — немного согрел дыханием кончик носа.

Котова повертела в руках фонарь, сдвинула ползунок. В небо ударил луч света. Лена направила луч фонаря на меня.

— До Майского девчонка не дойдёт, — сказал я. — Слишком далеко. И слишком холодно. Замёрзнет.

Уселся верхом на Чижика.

Котова поёрзала в люльке.

— Смотри по сторонам, Лена, — велел я. — Смотри внимательно. Она где-то здесь. Точно тебе говорю.

Свет фонаря на секунду ослепил меня и тут же переместился на придорожный сугроб.

Мотоцикл утробно заурчал и тронулся с места.

***

Мы почти доехали до деревни. Я уже видел вдали яркие пятна светившихся в темноте окон. Когда справа от меня в боковом прицепе вдруг встрепенулась Котова.

— Стой! — закричала Лена. — Останови!

Я резко нажал на тормоз. Заднее колесо мотоцикла повело в сторону, из-под него взметнулся фонтанчик снега. Чижик замер на месте, но всё ещё рычал.

— Сергей, да вот же она! — крикнула Лена. — Вот эта девочка! Смотри!

Глава 5

Котова склонилась вперёд и указала перед собой уже едва светившим фонарём — будто нанесла невидимому противнику победный укол воображаемой рапирой. Мне поначалу почудилось, что она направила луч фонаря в замершую над деревней луну. Но я присмотрелся и тоже заметил впереди, у правой обочины дороги человеческий силуэт. Чижик не доехал до него всего с десяток метров. Я невольно вскинул брови: подивился зоркости своей спутницы. Потому что даже сейчас я видел замершую у нас на пути девчонку не чётко. В темноте та больше походила не на человека, а на бестелесного призрака.

Мотоцикл откликнулся на мой приказ, вздрогнул и медленно покатился навстречу стоявшей у дороги девчонке. Под его колёсами захрустели льдинки. Лена выключила почти погасший фонарик, бросила его на пол люльки. Из её рта, будто табачный дым, вылетали серые клубы пара. Чижик вновь замер, когда пятно света от его фары добралось до детских валенок. Я с трудом разжал уже почти превратившиеся в ледышки пальцы, выпустил руль. Справа от меня из прицепа вспорхнула Котова (легко и проворно, словно не замёрзла, и от долгого сидения в люльке мотоцикла у неё не затекли мышцы). Рванула к девчонке.

— Сергей, она вся дрожит! — воскликнула Лена.

Я слез с мотоцикла. На прямых ногах подошёл к присевшей на корточки рядом ребёнком Котовой. Почудилось, что земля подо мной слегка покачивалась.

Скомандовал:

— Лена, возвращайся в люльку!

Наклонился и подхватил девочку на руки. Она не сопротивлялась, посмотрела мне в глаза. Я видел, как шевелились её губы, но не расслышал ни слова.

— В люльку, я сказал!

Котова выпрямилась — легко, будто новенькая пружина. Шагнула было ко мне. Но я схватил её за плечо и развернул Лену лицом к мотоциклу, подтолкнул в спину.

— Бегом! — сказал я. — Не тупи!

И Котова действительно побежала. Я двинулся следом за ней; видел, как Лена ловко забралась в боковой прицеп Чижика. Вручил ей дрожавшую от холода девчонку.

— Держи её крепко, — велел я.

Накрыл ноги девчонок отцовским ватником. Котова склонила голову к лицу ребёнка, что-то прошептала. Я обошёл Чижика, забрался на его сидение.

Подумал: «Надеюсь, Коля ещё не уснул».

***

Я простоял на крыльце дома Уварова больше минуты, пока за дверью не раздались тяжёлые шаги: будто по доскам пола в мою сторону шагал закованный в тяжёлые латы рыцарь. Бормотавшая мне жалобы на свою жизнь пятилетняя девочка притихла, тоже прислушалась. Сейчас она казалась мне невероятно лёгкой, почти невесомой. Потому что я уже представлял, как накачу сейчас вместе с Колей «соточку для сугреву» и закушу её фирменными Колиными солёными огурцами. Подумывал и о том, что не мешало бы плотно поужинать (или позавтракать?), прежде чем повезу топтавшуюся сейчас у меня за спиной Котову обратно в Новосоветск.

Дверь резко распахнулась — я запрокинул голову, взглянул на выглянувшего из дома человека.

Примостившаяся под потолком веранды лампочка осветила лицо хозяина дома.

«Ну, точно мой приятель Коля из будущего, — в очередной раз подумал я, — тот, что станет депутатом».

— Здравствуй, Николай! — воскликнул я. — С Новым годом!

— Студент? — сказал Уваров.

Он тряхнул головой, моргнул — словно отгонял наваждение.

Коля перевёл взгляд на лицо моей ноши.

— Ниночка? — сказал он.

Я кивнул, большим пальцем указал себе за спину и сообщил:

— Там ещё Лена со мной пришла. Сейчас познакомитесь.

Услышал, как Котова смущенно откашлялась.

— Мы замёрзли, — сказал я. — Посторонись-ка, друг Коля.

Шагнул к Уварову — тот попятился вглубь прихожей. Завывания ветра под крышей дома остались у меня за спиной. Я вдохнул тёплый воздух; почувствовал запахи огуречного рассола, жареного мяса… и мандарин.

***

Расспросы Уваров оставил на потом. Я лишь вкратце сообщил Коле, что приехал сюда именно к нему: привёз новогодние подарки. Сказал: девчонку мы подобрали на дороге в сотнях метров от деревни. Ниночка продрогла на морозе — это Николай увидел сам, когда мы только вошли в дом. Он проводил нас в спальню, указал на покрытую периной кровать. Выслушал жалобы девчонки и её рассказ о том, что она пошла в Майское на поиски своего отца.

— Я этому кобелю!..

Коля не договорил. Потрогал лоб девочки — нахмурился.

Заботы о Ниночке я спихнул на Котову. Велел, чтобы Лена раздела девочку, укутала её в выданное Николаем тёплое одеяло и уложила на кровать. По ходу дела я узнал у хозяина дома, что Ниночка — дочь того самого участкового милиционера, в фуражке которого я в сентябре плавал в деревенском ставке. Девчонка уже не дрожала. Но я подстраховался: отправил Уварова за фельдшером. Велел Коле привести к Ниночке местного медика любым способом.

— Хоть силком её сюда тащи! — сказал я.

Николай кивнул и пообещал:

— Сделаю.

Он сообщил мне, где стоял чайник.

— М-да, — сказал Николай. — Хозяйничайте тут без меня. Скоро вернусь.

***

Расположением комнат дом Уварова походил на дом моих родителей. С тем лишь исключением, что «первую» и «вторую» гостиную не разделяла стена. Я прошёл в эту здоровенную гостиную, где дышала жаром натопленная печь (оставил Лену и Ниночку в крохотной комнатушке-спальне), согрел на печи в стареньком эмалированном чайнике воду.

Побродил по Колиной гостиной, пока закипала вода. Отметил, что именно здесь Уваров отмечал встречу Нового года — в одиночестве. На скромно сервированном столе помимо тарелок с закусками и бутылки «Столичной» я увидел фотографию в деревянной рамке. Коля мне её уже показывал, когда мы с ним в сентябре «разговаривали за жизнь».

На том фото я увидел молодую женщину. Снова подивился тому, как сильно женщина на фото походила на Маргариту Лаврентьевну Рамазанову. Причёска и разрез глаз, овал лица — в точности, как у Марго. Лица женщин различались лишь формой носа и полнотой губ.

«Уварова была бы сейчас на пару лет постарше Марго, — подумал я. — Коля говорил: его жена слегка картавила. И ещё: она, наверняка, не пахла французскими духами». От созерцания фото меня отвлёк нервно застучавший крышкой чайник. Я поставил рамку с фото рядом с бутылкой водки, подхватил со стола полотенце и поспешил к печке.

Прекрасно помнил: тот самый доктор, что рассказывал мне о стадиях замерзания, советовал при переохлаждении пить горячие сладкие напитки. Чай я заварил в металлической кружке. Отыскал кусок марли — через него разлил чай по чашкам (достал их из серванта и сполоснул кипятком). Щедро сыпанул в чашки сахар: на глазок, но без лишней скромности.

Отнёс две чашки девчонкам в спальню — вернулся за своей порцией парящего крепкого напитка. Уже предчувствовал, что нынешняя поездка вскоре обернётся для меня как минимум насморком. Сообразил, что единственной болезнью, какую я пока прочувствовал по возвращению в молодость, было банальное похмелье. Вздохнул, покачал головой.

Осторожно взял в руки горячую чашку. Сделал крохотный глоток чая — приторно сладкий напиток теплом прокатился по горлу. Мои руки давно согрелись, но в кончиках пальцев я всё ещё чувствовал покалывание. Я посмотрел на тёмный прямоугольник окна, ухмыльнулся. Представил, как буду на экзаменах кашлять и шмыгать носом.

Подумал: «Ну, а ты как хотел, Сергей Леонидович? Ты же не Супермен. А всего лишь Чёрный дембель».

***

Уваров отсутствовал примерно четверть часа. Вернулся, привёл худую красноносую женщину — главного деревенского лекаря. Мы передали ей заботу о задремавшей на перине Ниночке. Хмурый Коля поспешно выпил со мной по стопке водки «за Новый год» и снова ушёл: на этот раз он поспешил в Ниночкиной бабушке. Я усадил Котову за стол, отыскал для неё в серванте чистую тарелку. Велел ей попридержать скромность и стеснительность, хорошенько подкрепиться перед обратной дорогой. Плеснул Лене в чистую стопку пятьдесят граммов водки — велел, чтобы она проглотила их в качестве лекарства.

Сам я тоже подлечился, закусил лекарство хрустящим солёным огурцом.

Котова носовым платком вытерла выступившие у неё на глазах слёзы.

— Сергей, — произнесла она, — ты обещал, что расскажешь: как узнал о девочке.

Я мазнул взглядом по портрету Колиной покойной жены, вилкой подцепил с тарелки кусок кровяной колбасы. Сунул его в рот и прожевал, прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Одобрительно кивнул головой.

— Обещал, значит: расскажу, — сказал я.

Посмотрел, как Котова нерешительно ковыряла вилкой куриную грудку (я собственноручно нагрузил тарелку Лены едой). Взял из металлической миски большой огурец. Откусил от него большой кусок.

— Но только давай так, Котова, — пробубнил я с набитым ртом, — откровенность за откровенность. Договорились?

Лена кивнула.

— Договорились, — сказала она.

Оставила в покое куриное мясо, положила на стол вилку. Лена откинулась на спинку стула. Сложила на столешнице руки, будто приготовилась к ответам на экзамене.

— Тогда скажи мне, Котова, чего ты от меня хочешь? — спросил я.

Лена кашлянула, взмахнула ресницами.

— В каком смысле? — сказала она.

— В прямом.

Я дожевал огурец и продолжил:

— Влюблённость обычно длится от двух до четырёх месяцев. Так говорит наука.

Откупорил бутылку, плеснул водку в стоявшую рядом с Леной стопку. Котова помотала головой; выставила перед собой ладонь, как тот человек на известном агитационном плакате.

— Я не буду!

— Пей, — сказал я. — Скоро в город поедем. По морозу. Быстро протрезвеешь.

Котова вздохнула (её плечи обречённо поникли).

— А ты? — спросила она.

Посмотрела мне в глаза.

— Я за рулём.

Поставил бутылку, взял очередной огурец и протянул его Лене. Наблюдал за тем, как Котова залпом опустошила стопку и закусила водку огурцом. Котова смахнула с глаз слёзы.

— Так чего ты от меня хочешь? — повторил я.

Лена помотала головой.

— Ничего, — ответила она.

— Враньё. Со мной даже Кирилл и Артурчик не общаются, как раньше. А ты постоянно рядом.

Я усмехнулся, спросил:

— Почему? На что ты надеешься, Котова? Я ведь тебе честно рассказал: женюсь не на тебе.

Заметил, что у Котовой покраснели скулы и мочки ушей, словно от духоты или от смущения. Но Лена не опустила глаза. Она нахмурила брови, чуть приподняла подбородок.

— Ну и женись, на ком хочешь!..

— Значит, всё же влюблена?

— Ты всем девчонкам из нашей группы нравишься! — заявила Котова. — И что тут такого?

Она скрестила на груди руки.

— Кирилл и Артур считают, что ты после армии стал слишком взрослым, — сообщила Лена. — Это мне Наташка рассказала. Мальчишки из нашей группы говорят, что ты иногда и говоришь, как сорокалетний старик.

Котова повела плечом.

— И это правда, между прочим, — сказала она. — Я тоже это замечала.

Улыбнулась.

— Сергей, иногда ты рассуждаешь, как мой дедушка. Как будто тебе, как ему, много-много лет и ты знаешь обо всём на свете. А мы для тебя маленькие и глупые дети… Я сказала что-то смешное?

Лена вопросительно вскинула брови.

Я покачал головой.

— Ничего смешного. Просто не думал, что кажусь старым.

Котова фыркнула.

— И ничего ты не старый! — сказала она. — Это ты в армии повзрослел. А другие мальчишки из нашей группы хоть и окончили школу, но остались детьми. Потому ты на фоне них и кажешься таким взрослым.

Лена снова улыбнулась и сообщила:

— Это мне в тебе особенно нравится. То, что ты похож на моего дедушку: маминого отца, который умер в позапрошлом году. Я деда очень любила. Мы с ним много общались. Почти, как сейчас с тобой.

Котова дёрнула плечом.

— Сергей, я тебе правду, говорю. Женишься на своей официантке, да и чёрт с тобой. В жёны я к тебе не напрашиваюсь. Но мне с тобой интересно. Уж точно интереснее, чем с Наташкой и со Светкой: они только о своих кавалерах и говорят.

Она пристально посмотрела мне в глаза.

— Или я тебе мешаю?

Я покачал головой, ответил:

— Не мешаешь. Но не хочу, чтобы ты вынашивала несбыточные надежды…

— Ты уже говорил об этом. Повторяешься.

Котова усмехнулась.

— Я ответила на твой вопрос? — спросила она.

— Вполне.

— Тогда расскажи мне о Ниночке. Как ты узнал, что мы встретим её на дороге?

Я съел ещё один кусок кровяной колбасы.

— Лена, ты помнишь, ещё в ноябре я спросил у тебя и у Кирилла, — сказал я, — когда мы в сентябре ездили в колхоз, стоял ли на обочине дороги в направлении деревни деревянный крест?

Рассказал Лене об увиденном осенью сне. Подробно: поведал и о прогулке между колхозных полей, и о деревянном кресте, и о рассказе колхозника. С одним лишь изменением: Широву я в своём рассказе поменял на Котову.

— Я… не умею плести венки из травы, — сказала Лена.

Я развёл руками.

— Сергей, ты поехал сюда в новогоднюю ночь только из-за этого сна?

Я кивнул, захрустел очередным огурцом.

— И ты её нашёл. Ниночку.

Котова покачала головой.

Около минуты она молчала. Смотрела на меня. То ли любовалась тем, как я ем, то ли обдумывала мои слова.

— Серёжа, так вот как ты узнал, что в мой дом врежется самолёт, — произнесла она. — Увидел во сне? Я правильно догадалась?

Я смотрел в большие карие глаза Котовой. Жевал огурец.

Из спальни доносились голоса фельдшера и Ниночки.

— Самолёт не видел, — сказал я. — Но видел твою фотографию.

Котова нахмурила брови.

— Какую фотографию? — спросила она.

Я подробно описал ей тот чёрно-белый снимок, который в прошлой жизни неоднократно рассматривал, когда приходил на Верхнее кладбище.

— Помню такую, — сказала Лена. — Это мой брат фотографировал. Олег. Он раньше в фотокружке занимался. Во Дворце пионеров. Этот портрет Олежек сделал в позапрошлом году. И где ты эту фотку видел?

Я взмахнул вилкой.

Ответил:

— На кладбище. На надгробии. А под фотографией была надпись: «Елена Ивановна Котова. 27.10.1955-23.06.1973».

Лена моргнула.

— Двадцать третье июня… — произнесла она. — Это же тот день…

— …Когда упал самолёт, — сказал я. — Мне о самолёте Кирилл рассказал. Когда мы с ним смотрели на могилу девчонки, что погибла при той аварии. Брат говорил, что они с Артурчиком ездили к тому дому на Лесной улице, смотрели на дыру в стене.

— Погибла?

— Я вернулся в Новосоветск из Москвы как раз двадцать третьего июня.

— И ты сразу помчался к моему дому…

Котова замолчала.

Потому что в прихожей загрохотали шаги — в комнату вошёл Коля Уваров в сопровождении незнакомой седовласой женщины.

***

В гостях у Николая мы с Котовой пробыли чуть больше часа.

Я вручил Коле новогодний подарок: три бутылки армянского коньяка. Уваров при виде бутылок с благородным напитком задумчиво почесал затылок. И отдарился деревянным посылочным ящиком, до краёв наполненным зеленоватыми мандаринами. Он так и отдал нам мандарины: вместе с ящиком, в котором получил их от бывшего сослуживца, проживавшего сейчас в Абхазии. А ещё Николай заправил нам Чижика. И передал моим родителям два больших кольца кровяной колбасы.

***

В Новосоветск мы приехали ещё ночью.

Но я заметил, когда закатывал во двор мотоцикл, что на небе у горизонта уже появились красноватые отблески.

Ещё в доме у Коли я выяснил, что родители Котовой не знали, куда именно поехала встречать Новый год их дочь. Лена сказала, что сообщила им лишь то, что отвезёт мне салат. Но не уточнила, что поехала в наш посёлок, а не в общежитие.

В доме родителей нас встретил полумрак. Я прислушался — различил звуки протяжного храпа моего отца. В спальне обнаружил, что обе кровати заняты: Кирилл спал на своей, а мою койку заняла чмокавшая во сне губами Инга Рауде.

Посылочный ящик с мандаринами я поставил на столик около телевизора, рядом с бутылкой папиного коньяка. Котовой я постелил на диване во «второй» гостиной. Сам улёгся на тахте в «первой».

Первого января я поспал чуть больше трёх часов. За час до полудня меня и Котову разбудила мама. Она усадила нас за стол напротив сонно потиравших глаза Кирилла и Инги, накормила завтраком.

Вечером мы вернулись в общежитие — я первым делом рванул в душевую, где долго стоял под горячими водными струями.

***

В среду второго января я проснулся на удивление бодрым. Прислушался к своим ощущениям. Ни горло, ни голова не болели — никаких признаков простуды я у себя не обнаружил. Вместе с Кириллом пробежался до школьной спортплощадки, позанимались на турниках и на брусьях (на улице заметно потеплело, тротуары за ночь засыпало свежим пушистым снегом). Котова нам сегодня утром компанию во время пробежки не составила. На завтрак в столовую я прогулялся вместе с младшим братом (Артурчик говорил, что вернётся в общагу сегодня вечером). А вот обедать я пошёл один: Кирилл ещё после завтрака ушёл к Инге, а Лена до полудня так и не явилась в мою комнату. Исчезновение Котовой показалось мне странным явлением — после обеда я наведался в женский корпус общежития.

Дверь комнаты мне открыла Котова. По её внешнему виду я сразу сообразил, что Лене не повезло, как мне. Красный нос, мешки под глазами, мутный несчастный взгляд, гнусавый голос — всё это было у Котовой в наличии. Лена выглядела несчастной и больной. Больной, как оказалось, она не только выглядела. Она то и дело сморкалась в огромный, похожий на наволочку платок. Подкашливала, чихала. Призналась, что ещё не мерила температуру. Я тут же исправил это недоразумение — градусник показал «тридцать семь и семь». Котова пожала плечами; напомнила себе и мне, что завтра экзамен по высшей математике. Я настоял, чтобы Лена проглотила таблетку аспирина. Метнулся в мужской корпус, пробежался там по комнатам, раздобыл полбанки мёда. Напил Котову горячим чаем.

В женском корпусе я пробыл до вечера.

Сдал свой пост у постели больной вернувшейся в общежитие Наташе Тороповой.

— Как же ты так, Ленка! — воскликнула Торопова. — Заболела перед самым экзаменом! Перед вышкой!

Она покачала головой.

— Ну, ничего, подруга, — сказала Наташа. — Есть у меня верное средство от простуды. К утру все болячки у тебя, как рукой снимет!

***

Третьего января я встретил Котову в институте. Лена сидела на подоконнике. С грустью посматривала на дверь кабинета, где нам предстояло сдать экзамен комиссии во главе с профессором Барановым.

Ещё издалека я отметил, что Котова не выглядела здоровой. Об этом говорил и потухший взгляд Котовой, и носовой платок, что то и дело появлялся у Лены в руках. «Лекарство Тороповой не сработало», — подумал я.

Пожал руки толпившимся в коридоре парням, ответил на приветствия девчонок.

— Сегодня ты выглядишь лучше, чем вчера, — соврал я Котовой.

Лена подняла на меня воспалённые глаза — я прочёл в них усталость и грусть.

— Голова… тяжёлая, — пожаловалась Котова. — И болит.

Я удивлённо вскинул брови: почувствовал хлынувший от Лены хорошо узнаваемый запашок алкогольного перегара — он смешался в воздухе с ароматом «Иоланты».

— Котова, — тихо сказал я. — Ты… водку пила вчера?

Лена кивнула. Поёрзала на подоконнике. Прислонилась плечом к стене.

— Это Наташино лекарство, — сказала она. — Водка с перцем. От простуды.

Котова содрогнулась всем телом и сообщила:

— Такая гадость!..

Она покачала головой, шмыгнула носом. Я отметил, что место рядом с ней на подоконнике пустовало. Хотя на соседнем подоконнике примостились сразу трое парней.

— И сколько ты выпила? — спросил я.

Лена повела плечом и печальным голосом ответила:

— Стакан. Перед сном. Наташа так велела.

Она вздохнула, повторила:

— Такая гадость!..

Я покачал головой, взглянул на Торопову — Наташа спряталась за спину побледневшего вдруг Артурчика.

— Ну, вы, блин, даёте, — сказал я. — Надеюсь, Баранов вчера принимал такое же лекарство.

Глава 6

На экзамен я пошёл в составе первой пятёрки. С пачкой исписанных мелким почерком шпаргалок в кармане, которые я за рубль арендовал у предприимчивого Васи Ковальчука. Никакого волнения перед экзаменационным испытанием не испытывал — хотя на изучение экзаменационных вопросов в этой новой жизни не потратил ни минуты. Записи «отлично» в зачётке меня теперь не интересовали. Я решил для себя, что согласен на скромное «удовлетворительно». Ещё летом я чётко понял, что и в этой реальности обойдусь без диплома МехМашИна. Потому что профессия нормировщика в моих планах на будущее не значилась. Я поставил перед собой задачу выдержать лишь два года обучения в этом институте. Пока не решу вопрос с тройным убийством.

Я вошёл в кабинет и первым делом пожал руки всем представителям приёмной комиссии (тех мой поступок удивил и слегка смутил). Убедился, что Баранов тоже вчера лечил простуду (судя по «выхлопу», профессор Баранов использовал для лечения лекарственное средство, изготовленное на той же основе, что и лекарство Тороповой). Номер билета, который мне достался на этом экзамене в прошлой жизни, я не вспомнил. Но сейчас я вытянул семнадцатый — продемонстрировал его преподавателям и промаршировал к окну, за которым блестели на солнце покрытые свежим снегом кроны деревьев. Уселся за спиной Андрея Межуева, уже пыхтевшего над решением примеров. Положил перед собой экзаменационный билет, пробежался взглядом по вопросам.

Не удержался — хмыкнул. Потому что сообразил: я напрасно потратил рубль на аренду «шпор». Ни один из вопросов не выглядел для меня заумной абракадаброй. Все примеры казались вполне решаемыми. Я вздохнул, снял колпачок с шариковой ручки. Получение на экзамене «тройки» показалось мне несложным делом — я тут же принялся за работу. Чиркал ручкой по бумаге, слушал чириканье птиц за окном и тихие голоса преподавателей, обсуждавших новогодний «Голубой огонёк». На решение примеров я потратил четверть часа. Неожиданно обнаружил, что либо во мне проснулся математический талант, либо я хорошо понял и запомнил прослушанные во второй раз лекции. С готовыми решениями и с уверенным видом я уселся за стол напротив профессора Баранова.

И через десять минут блиц-опроса покинул кабинет с пометкой «отлично» в зачётке.

***

Котова экзамен по высшей математике провалила — это, я понял, лишь взглянув ей в глаза.

***

Лена вышла из кабинета математики — сквозь застывшие в глазах слёзы оглядела заполненный студентами группы «ОиНТ-73» коридор. Отыскала меня взглядом. На негнущихся ногах подошла ко мне, уткнулась носом в мой пиджак и разрыдалась.

Ещё не сдавшие экзамен «трудовики» притихли, смотрели на трясущиеся плечи Котовой.

Лена мне рассказала, как «опозорилась» перед приёмной комиссией.

— …Я… я ничего не соображала… как… как дура…

— Успокойся, — произнёс я. — Подлечишься немного и пересдашь эту математику. Ничего страшного.

Поглаживал рыдавшую Лену по спине.

— …Он… профессор говорил… пересдача только после каникул, — сообщила Котова.

— До каникул пересдашь, — сказал я. — Вот увидишь.

Лена запрокинула голову, посмотрела мне в лицо.

— Правда? — спросила она.

Мы смотрели друг другу в глаза — моё сердце отсчитало пять секунд.

Я улыбнулся и сказал:

— Обещаю.

***

Решил, что не побеспокою нашего преподавателя высшей математики в институте. Я сомневался, что в стенах МехМашИна профессор пойдет навстречу моим пожеланиям и просьбе Котовой. Поэтому я ещё до окончания экзамена нашей группы запланировал встречу с Барановым в комфортной для него обстановке: у него дома.

Домашний адрес профессора Баранова я узнал на кафедре высшей математики. Молодая стеснительная аспирантка приняла у меня подношение в виде плитки молочного шоколада, ожидаемо растаяла под моим пристальным взглядом. Напоила меня на кафедре горячим чаем. И охотно выболтала мне все «явки и пароли» профессора.

Поход к Баранову я не отложил в долгий ящик. Но и не рванул к профессору сразу после окончания экзамена. Аспирантка чётко обозначила время, когда Баранов покидал здание института. Поэтому я пересмотрел свои планы на вечер (отменил «пивные» посиделки с Красильниковым и Мраморовым). Отправился к профессору после раннего ужина в студенческой столовой.

***

Аспирантка говорила, что профессор обычно ездил домой на трамвае до остановки «Медицинское училище имени Крупской». Я последовал её совету — добрался до медучилища и быстро отыскал нужную мне улицу (она начиналась рядом с кафе «Солнышко», где в октябре я беседовал с Олегом Котовым). Прогулялся по скользкому тротуару вдоль невзрачных фасадов пятиэтажек, отыскал дом профессора (тот прятался за небольшим плохо освещённым сквером). Я сунул руку за воротник куртки, поправил съехавший набок узел галстука (отправился к Баранову «при полном параде»).

Прогулялся мимо ярко освещённых окон по почти безлюдному двору (заметил там всего пару ребятишек, лепивших снежную крепость). Вошёл в последний подъезд — будто шагнул в парилку. Вдохнул тёплый, пропитанный табачным дымом и ароматом свежей выпечки воздух. Взглянул на привинченные к дверям металлические номерки. Прикинул, что квартира профессора находилась на самом верху. Зашагал по ступеням. Шапку я снял ещё на первом этаже. Пока добрался до пятого, расстегнул и куртку. Около двери квартиры профессора я кашлянул. Нажал на кнопку дверного звонка.

Секунд двадцать я топтался на постеленном у порога квартиры профессора Баранова соломенном коврике. За это время трижды мигнула электрическая лампочка на потолке. А из соседней квартиры выглянул опухший то ли спросонья, то ли с перепою толстощёкий мужик лет тридцати. Он сощурил поросячьи глаза, оглядел меня с ног до головы — не сказал ни слова и скрылся в своей берлоге, щёлкнул замком. Профессорская дверь распахнулась бесшумно. Но не широко. Из перегороженной металлической цепью щели на меня смотрела молодая женщина. Выглядела она примерно на шесть лет старше меня теперешнего. Черноволосая, с внимательными слегка раскосыми глазами. Бледная, словно её кожи никогда не касались солнечные лучи.

«И без шрамов на лице», — подумал я.

— Здравствуйте, вы к кому? — спросила женщина.

Звуки её голоса развеяли мои сомнения.

— Здравствуйте, Рита, — сказал я. — Замечательно выглядите.

Женщина нахмурила тонкие чёрные брови.

— Спасибо, а кто вам…

Рита плотно запахнула на груди халат.

— Мне нужен Виктор Константинович Баранов, — сказал я. — Он дома? Я его ученик.

— Студент?

Я кивнул, улыбнулся.

Рита мизинцем убрала за ухо прядь волос.

— Папа ещё не вернулся с работы, — сказала она.

Обернулась, будто взглянула на невидимые мне из-за двери настенные часы.

Сообщила:

— Но он вот-вот приедет.

«Папа, — мысленно отметил я. — Она дочь профессора Баранова? Как интересно».

— Рита, — сказал я, — ваша фамилия Баранова? Вы работаете в плановом отделе тракторного завода? Правильно?

Рита неуверенно произнесла:

— Да, Рита Баранова. Работаю… А откуда вы знаете?

Я усмехнулся и сообщил:

— Вместе с вами работает моя мама, Анна Чернова.

— Анна Ивановна? — переспросила Рита. — Она ваша мама?

Я кивнул.

— Моё имя Сергей. Сергей Чернов. Я её старший сын.

Баранова улыбнулась — открыто, дружелюбно.

— Тот, который летом из армии вернулся? Она о вас нам рассказывала.

Рита взглянула на шапку, которую я держал в руке — на той блестели капли влаги: растаяли снежинки.

— Сергей, вы ведь в армии лётчиком были? — спросила Рита.

— Десантником, — сказал я. — Служил в воздушно-десантных войсках.

— Точно.

Баранова хитро сощурилась — её мизинец снова убрал с виска непослушный локон. Рита звякнула цепочкой, распахнула дверь в профессорскую квартиру. Посторонилась.

— Входите, Сергей, — сказала она. — Папа скоро вернётся.

Я шагнул в прихожую. Обратил внимание на то, что от Риты Барановой не пахло духами. Почувствовал, что в квартире витал едва уловимый аромат корицы.

— Папа сегодня принимал экзамен у первокурсников. Похоже, задержался на кафедре… с коллегами.

Я отметил, что Рита не прятала глаза, как это было в той, в прошлой жизни. Она смотрела на меня открыто, с любопытством — без смущения и ложного стыда во взгляде. Она казалась юной, счастливой и весёлой. А её голос звучал громко и задорно, без печальных ноток. Да и выглядела она заметно моложе, чем я её запомнил. «Сколько ей было в семьдесят девятом? — прикинул я. — На пять лет больше, чем сейчас. Тридцать? Тридцать один? Но смотрелась она тогда на все сорок». Решил, что если бы ни её мало изменившиеся голос и глаза, я бы Риту теперь и не узнал. Не было сейчас на лице у Риты и тех безобразных розово-белых шрамов на скулах и на щеках, которые я видел в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

В год, когда казнили моего младшего брата, Баранова примерно раз в неделю приходила к нам домой: проведывала мою маму. После смерти Кирилла у мамы случился инсульт, парализовало левую ногу. Почти полгода она провела дома, не работала. Рита (тогда я не знал её фамилию) — единственная из бывших коллег по работе, кто проведывал маму во время той болезни. Самостоятельно ходить мама начала только после московской Олимпиады. На прежнюю работу она не вернулась, но с Ритой она поддерживала приятельские отношения до самой смерти. В восьмидесятых годах Баранова вышла замуж — я запомнил её под фамилией мужа. А ещё я не забыл мамин рассказ о том, где и когда Рита «получила» те безобразные шрамы.

Встречу с Ритой я отдельной графой внёс в планы Чёрного дембеля ещё летом.

Но не ожидал, что увижу мамину подругу раньше запланированной даты.

И даже не предполагал, что Рита — дочь профессора Баранова.

***

Рита запомнилась мне молчаливой и грустной женщиной. Сейчас же она казалась совсем иной: весёлой, говорливой. Баранова устроила мне экскурсию по профессорской квартире. Показала в гостиной коллекцию старинных книг и пояснила, что многие из них были напечатаны ещё «при царе». Похвасталась магнитофонной записью прошлогоднего концерта Владимира Высоцкого и рассказала, что запись прислал профессору Баранову его бывший ученик, который сейчас работал в Госплане СССР.

Мы с Ритой почти полчаса простояли около стены, увешанной рамками с фотографиями. Баранова с гордостью заявила, что почти все висевшие на стене снимки профессора сделала она. Пояснила, что давно увлекается фотоделом, а ванная комната в профессорской квартире и сейчас часто превращалась в фотолабораторию. В доказательство своих слов Рита принесла из спальни фотоаппарат «ФЭД-2». Сфотографировала меня с нескольких ракурсов. Пообещала, что распечатает фотокарточки и подарит мне самые удачные.

Фотосессию прервало появление профессора Баранова. Я позировал на фоне полки со старинными книгами, когда профессор хлопнул дверью. Мне почудилось, что Рита не очень порадовалась приходу родителя. Она вздохнула, когда я подхватил с кресла снятый для «хорошего кадра» пиджак. Посмотрела мне в глаза, улыбнулась. Опустила фотоаппарат. Убрала за ухо непослушную прядь волос, поправила вновь распахнувшийся на груди халат. И поспешила в прихожую, где пыхтел профессор.

При виде меня Баранов удивлённо вытаращил глаза.

— Чернов? — сказал он.

Взглянул на Риту — тут же вновь посмотрел на меня и спросил:

— Чернов, вы… давно знакомы с моей дочерью?

— Папа! — воскликнула Рита.

Я увидел, как слегка порозовели от смущения её скулы. Но не заметил, чтобы она обиделась на слова отца. Рита по-заговорщицки подмигнула мне.

— Мы с Серёжей познакомились полчаса назад, — сообщила она.

Взяла из рук отца меховую шапку, стряхнула с неё на коврик у двери капли влаги.

— Серёжа к тебе пришёл, а не ко мне, — заявила Рита. — Но я была бы только рада, если бы случилось наоборот.

Она игриво улыбнулась, вновь чиркнула кончиком мизинца по виску.

Профессор взглянул на свои ноги: на выглянувшие из дыр в носках большие пальцы с квадратными жёлтыми ногтями. Нахмурил брови. Сунул ноги в потёртые тапки со стоптанными задниками.

Поднял на меня слегка рассеянный взгляд.

— Ко мне? — переспросил он. — Зачем? Надеешься, что я исправлю тебе оценку? И не мечтай…

Баранов замолчал, чуть склонил на бок голову.

— Погоди-ка, Чернов. Я же тебе сегодня поставил «отлично». Разве не так?

Профессор расслабил узел на своём галстуке.

— Всё так, Виктор Константинович, — сказал я. — Я не оценку у вас пришёл клянчить. Хочу перед вами покаяться.

Баранов удивлённо изогнул брови.

— Даже так? — сказал он. — Ну-с, кайтесь. Послушаю вас.

— Папа!

Рита вскинула руки.

Края её халата вновь разошлись, продемонстрировав мне и профессору усеянную родинками ложбинку на женской груди.

Рита тут же спрятала её под одеждой.

— Папа, вы ведь не в прихожей будете разговаривать? — сказала она. — Мужчины, идите на кухню, за стол. Там пообщаетесь. А заодно я накормлю вас ужином.

***

От ужина я отказался.

Но не отказался от посыпанного корицей печенья и от крепкого горячего чая.

Уселся за стол напротив Баранова. Расправил плечи, приосанился, расстегнул пиджак. Наблюдал за тем, как профессор с аппетитом уминал жареную картошку.

Рита присела на стул слева от меня. Свет электрической лампы пробивался сквозь толстое стекло плафона люстры. Он придавал коже Барановой желтоватый оттенок.

— Виктор Константинович, — сказал я. — Помните Лену Котову из моей группы? Она сегодня завалила экзамен…

Я воспользовался тем, что профессор увлёчённо жевал — не прерывал меня. Рассказал ему и его дочери «трагическую» историю студентки группы «ОиНТ-73» Елены Котовой. Взвалил на себя вину за болезнь Лены: сказал, что по моей вине она провела полночи на холоде. Описал Барановым новогоднюю поездку к «моему одинокому недавно потерявшему жену и маленькую дочь приятелю». Поведал, как мы с Котовой подобрали на дороге «замёрзшего ребёнка» («дочь деревенского участкового»). Упомянул и лекарство, которым Наташа Торопова накануне экзамена «ставила на ноги» простудившуюся подругу. До кучи приплёл и летний случай с аварией самолёта, когда Котова едва не лишилась возможности обучаться в МехМашИне.

— Я слышала об этом случае! — заявила Рита. — Мне на работе о нём рассказывали. Кошмар!

Профессор поднял на меня глаза.

— Ну-с, и чего вы от меня хотите, Чернов? — спросил он.

— Виктор Константинович, — сказал я. — У Котовой пошла сплошная полоса невезения в жизни. Лена совсем приуныла. Особенно после двойки на экзамене. За каникулы Ленка окончательно падёт духом. Если не пересдаст экзамен раньше.

Я затолкал в рот печенье — наблюдал за тем, как профессор накалывал на вилку румяные ломтики картофеля.

— Виктор Константинович, жалко ведь девчонку. Да и заболела она по моей вине. Если бы я мог, с радостью бы отдал ей два бала от своего «отлично». Ей бы на каникулах успокоиться, отдохнуть от учёбы. Подлечиться…

Баранов хмыкнул.

— Рецепт лекарства от простуды мне понравился, — сказал он. — Обязательно приму его на вооружение.

Он положил вилку на край тарелки.

Вздохнул. Покачал головой.

— Серёжа, а эта Лена Котова — она твоя невеста? — спросила Рита.

Баранова посмотрела мне в глаза: пристально, внимательно, настороженно.

Я хмыкнул, покачал головой.

— Нет. У меня нет невесты.

Заметил, что взгляд Барановой потеплел, будто оттаял.

— Мы с Котовой друзья, — сообщил я. — Лена очень хороший и отзывчивый человек.

Рита улыбнулась, взглянула на своего отца.

— Папа, а почему бы тебе не помочь хорошему человеку Лене Котовой? — спросила она.

Прикоснулась к плечу родителя.

— Прими у неё экзамен до каникул, — попросила Рита. — Ну, что тебе стоит?

Профессор покачал головой.

— Доча, ты не понимаешь…

Баранов капризно скривил губы.

Рита перебила его:

— Папа, я всё понимаю. И точно знаю, что ты у меня тоже хороший и отзывчивый.

Рита погладила отца по руке — профессор насупился.

Баранова хитро взглянула на меня. Края халата у неё на груди снова раздвинулись — я невольно залюбовался россыпью родинок на белой коже. Подумал о том, что давно не ночевал у Светочки. Ельцова допоздна работала в субботу перед Новым годом, да и я в тот день готовил украшения для тортов. Но я непременно навещу её послезавтра. Я подумал о том, что родинки на коже у Барановой походили на созвездия. Те, что были ближе к шее, напоминали Большую медведицу. Рита заметила направление моего взгляда, но не поправила халат. Повела плечами — моему взору предстала уже не только ложбинка. Рита мизинцем отправила за ухо прядь волос. Она пристально смотрела мне в глаза, улыбнулась.

— Папочка, — сказала она, — прими до каникул экзамен у этой девочки. Пожалуйста.

— Доча!..

Профессор тряхнул головой, свёл над переносицей брови.

Рита взглянула на отца, печально вздохнула.

— Сделай это ради меня, папочка, — попросила она. — Ведь ты же самый лучший папа на свете!

Баранов поднял руки.

— Доча, это нечестно, — сказал он. — Не начинай эту песню.

Рита стрельнула в меня хитрым взглядом.

— А ты не отвечай Сергею сейчас, — сказала она. — Подумай! А завтра…

Спросила у меня:

— Когда у вашей группы консультация перед следующим экзаменом?

— Послезавтра, — ответил я.

— Вот и замечательно, — произнесла Рита. — В субботу у меня выходной.

Она улыбнулась.

— Подумай, папочка, — сказала Рита. — А послезавтра я сама съезжу в институт и озвучу Сергею твоё решение.

Глава 7

Профессор не дал согласие на досрочную пересдачу экзамена. И не отказал. Он поддался на уговоры дочери: заявил, что «поразмыслит над ситуацией». Под жареную картошку профессор выпил сто граммов водки (мне выпить он не предложил). Послушал длинные и эмоциональные рассказы своей дочери. Сразу после ужина Баранов удалился в свою комнату, оставил меня наедине Ритой.

Квартиру Барановых я покинул, когда выслушал два десятка многословных Ритиных рассказов об её детстве, о фотоискусстве (отражавшем творческое видение фотографа как художника), о профессоре Баранове и о его знаменитых учениках. Печенье с корицей скрасило для меня проведённое в квартире профессора время. Но оно закончилось раньше, чем иссякло красноречие Риты.

Я так и не вспомнил случаев, когда в моей прошлой жизни Рита была такой же общительной. При виде меня она тогда обычно умолкала, смущённо опускала глаза и прятала исчерченное шрамами лицо. Сегодня же она вела себя иначе: без стеснения присела мне на уши, кокетничала. В итоге я пару раз демонстративно зевнул и «вспомнил» о том, что скоро закроют общежитие.

***

В пятницу я проведал Котову.

Повторил ей свои же слова:

— Успокойся, Лена. До каникул пересдашь ты эту вышку. Обещаю.

***

На консультации перед экзаменом по истории КПСС Котова ещё не выглядела здоровой: от насморка она не избавилась. Но уже не гнусавила и не пугала окружающих воспалёнными «вампирскими» глазами. Да и лекарства Лена сменила: сегодня от неё пахло мятой, а не алкогольным перегаром, как перед экзаменом по высшей математике.

На консультации я размышлял о вечернем походе к Светочке. История КПСС меня не волновала: я ещё вчера получил от Васи Ковальчука (за трёшку) подробно расписанные ответы на билеты. Проверил, что Васины записи читабельны. Но не удосужился их внимательно изучить: от лекций по истории КПСС меня клонило в сон.

После консультации Котова спросила:

— Сергей, о чём ты всё занятие мечтал? У тебя на лице была такая… странная улыбка.

Я пожал плечами и ответил:

— А о чём я мог мечтать на «истории КПСС»? О скорой победе коммунизма, конечно.

***

Едва мы с Котовой вышли из аудитории, как меня окликнул звонкий женский голос:

— Сергей! Сергей Чернов!

Я замер, повернул голову — увидел Риту Баранову. Профессорская дочь стояла в коридоре около окна, манила меня рукой. Я встретился взглядом с её глазами — Рита улыбнулась, мизинцем убрала за ухо прядь волос. Баранова поправила рукава ярко-синей кофточки и сложила руки на коричневой сумочке, украшенной блестящими пряжками. Я отметил, что Баранова пришла в институт в полной боевой раскраске: с накрашенными алой помадой губами, с нарумяненными щеками, с чёрными ресницами и с тенями цвета морской волны на веках. Котова заметила, что я остановился. Вычислила причину моей остановки.

— Сергей, кто это такая? — спросила она.

Я ответил:

— Сейчас вас познакомлю.

Направился к Барановой — Лена двинулась за мной следом. Я остановился рядом с застывшей около стены Ритой. Отметил, что глаза профессорской дочки находились чуть ниже моего подбородка (Рита смотрел мне в лицо, запрокинув голову).

Снова не почувствовал, чтобы от Барановой пахло духами.

— Здравствуй, Рита, — сказал я.

Представил девчонок друг другу: Котову назвал «той самой Леной», а Риту — «дочерью нашего профессора Баранова». Девицы оценивающе взглянули друг на друга, фальшиво улыбнулись. Котова взяла меня под руку. Рита посмотрела мне в глаза и сообщила, что её отец выполнит мою просьбу. Вот только профессор пока не определился с точной датой пересдачи. «В папином расписании сейчас полный хаос», — сообщила Баранова (говорила она со мной, словно не замечала стоявшую рядом с нами Лену). Пообещала, что «непременно» «выяснит» дату пересдачи. И сообщит мне её позже… в следующую субботу.

— Сергей, сегодня такая замечательная погода, — сказала Рита. — Может, мы с тобой немного прогуляемся?

Я почувствовал, как пальцы Котовой крепко стиснули мою руку.

Улыбнулся.

— Конечно, — ответил я. — С удовольствием. Только сперва проводим до общежития Лену. Ты не против?

Рита кивнула.

— Хорошо.

Баранова сообщила, что сбегает на кафедру высшей математики за своей верхней одеждой.

Я пообещал, что мы с Леной дождёмся её на улице, около главного входа в институт.

***

Нам улице Лена у меня спросила:

— Меняешь официантку на профессорскую дочку?

Котова обернула вокруг своей шеи вязаный красный шарф.

Я усмехнулся.

— Добываю тебе досрочную пересдачу экзамена.

Зажмурился: ярко светило солнце, блестели присыпанные снегом ступени около центрального входа в главный корпус института.

Котова нахмурилась.

— И с этой ты тоже… спишь, как с той официанткой?

Я посмотрел Котовой в лицо.

Лена опустила глаза — мочки её ушей приобрели малиновый оттенок.

— Котова, ты же комсомолка! — сказал я. — Откуда у тебя такие извращённые фантазии?

***

Баранова не заставила себя долго ждать. Она выпорхнула из института на улицу наряженная в короткое серое пальто с меховым воротником и в серую кроличью шапку. Взяла меня под руку — в другую мою руку вцепилась Лена Котова.

Втроём мы зашагали по заснеженному тротуару.

По пути в основном говорила Рита: о театральных и кинопремьерах, о своих фотоработах (две из них напечатали в областной газете). Лена по пути к общаге не произнесла ни слова. Неторопливо дошли до женского корпуса общежития.

Там мы попрощались с хмурой Котовой.

«Будешь мне должна, Котова», — подумал я, когда за спиной Лены закрылась дверь. Повел весело щебетавшую Баранову в направлении проспекта. Ловил завистливые взгляды возвращавшихся из института студентов.

С неба вновь повалил похожий на белых мух снег.

Я взглянул на активно жестикулировавшую Риту. Полюбовался застывшими на её воротнике снежинками. Повёл свою спутницу в направлении кафе «Весна»: решил, что чашка чая и пирожные избавят меня от прогулки по январскому холоду.

Баранова от горячего чая не отказалась.

В кафе мы просидели больше трёх часов. За это время я повысил свою информированность в сфере фотодела, прослушал биографические рассказы о знаменитых математиках. Узнал, какие пионерские лагеря посещала Баранова, когда училась в школе.

Уже в сумерках я проводил Риту до трамвайной остановки.

***

Ночью Светочка рассказывала мне о том, какие события произошли в её жизни с момента нашей прошлой встречи. Это была уже привычная процедура, предшествовавшая обычно постельным утехам.

Но сегодня у меня (после похода в кафе) не осталось сил на прослушивание женской болтовни. Поэтому я решительно прижал говорливую Ельцову к своей груди. И заткнул ей рот страстным поцелуем.

***

Со сдачей экзаменов во время зимней сессии у меня проблем не возникло. Перед встречей с экзаменационными комиссиями я не испытывал волнения, как в прошлой жизни. Помнил, что «тройки» мне было вполне достаточно (в повышенной стипендии я не нуждался, с учётом заработка на тортах). А шпаргалки от Васи Ковальчука гарантировали, что на вопросы в билетах я отвечу — этого для нужной мне записи в зачётке вполне достаточно. Моя уверенность произвела хорошее впечатление на группы экзаменаторов, как и моя харизма. Зимнюю сессию я закрыл с одними только «отлично» в зачётке. Даже сам удивился тому, насколько легко мне дались эти оценки.

Кирилл сдал сессию без троек, как и Артурчик. Котова к первому провалу добавила записи «отлично». В субботу двенадцатого января я снова пообедал в кафе «Весна» с Ритой Барановой. Узнал, что преподаватель высшей математики назначил Котовой пересдачу экзамена на семнадцатое число. Рита меня заверила, что «всё будет нормально», если Лена «не совсем дура». Я передал слова профессорской дочери Котовой (без упоминания «дуры»). Но на пересдачу Лена всё же отправилась с трясущимися от страха коленями. Потому и не получила «отлично»: слишком волновалась. Но и «хорошо» она восприняла, как запоздавший новогодний подарок.

Новогодние каникулы я провёл в посёлке (Кирилл пробыл дома только сутки и вернулся в общежитие, где его ждала Инга). Помогал родителям «по хозяйству». Избавил папу от ежедневной уборки снега во дворе. Прошёлся по дому и по летней кухне с молотком и отвёрткой — на радость маме выполнил весь тот мелкий ремонт, до которого у отца «не доходили руки». Двадцать шестого января к маме неожиданно (для меня) нагрянула в гости её коллега по работе… Рита Баранова. Женщины устроили посиделки, на которые пригласили и нас с папой. Вишенкой на торте в тот день стала мамина просьба, чтобы я вечером проводил её подругу домой.

По пути к трамвайной остановке я вполуха слушал нескончаемые рассказы профессорской дочки. Думал о том, что у Чёрного дембеля, когда он спасёт Риту Баранову, появится ещё одна воздыхательница. Гарантировано. Причём, рассуждал я, это будет воздыхательница, которая по совместительству ещё и дочь преподавателя высшей математики. Напомнил себе, что профессору Баранову мне предстояло сдать в конце нынешнего учебного года зачёт, а на втором курсе и ещё один экзамен. Я мило улыбался, слушая Ритино щебетание. Смотрел в карие глаза Барановой и думал: «Интересная задачка. Очень. Как будто одной только влюблённой Котовой мне мало».

***

В общежитие я вернулся тридцать первого января. В этот же день я с подсказки явившегося в общагу на полчаса позже меня Артурчика позвонил Илье Владимировичу. Директор швейной фабрики сообщил, что к нему уже обратились с первыми в этом новом году заказами на «цветочные» торты. Я заверил Прохорова, что готов к работе. В этот же вечер я встретился с Котовой и взвалил на неё большую часть работы над заказами (за собой я оставил лишь изготовление кремовых украшений). В воскресенье мой кондитерский цех выдал первые три изделия. В первую декаду февраля мы с Котовой отгрузили водителю Прохорова девять тортов.

А ещё в это время я дважды виделся с Ритой. Профессорская дочь появлялась в поле моего зрения едва ли не в каждую субботу (после общения с ней я с огромным трудом выдерживал ночные беседы со Светочкой). Рита то приносила мне фотографии, сделанные при наших предыдущих встречах (она и в посёлок к маме приезжала с фотоаппаратом). То она сталкивалась со мной в коридорах МехМашИна «совершенно случайно», когда «приезжала на кафедру к отцу». К концу февраля мои встречи с Ритой стали отличительной особенностью субботы. Лена Котова при появлении Барановой всякий раз злилась, хотя и сдерживала своё недовольство.

***

Первого марта, за день до предполагаемой новой встречи с Ритой, мы с Котовой возвращались в общежитие из института. Шли вдвоём: сегодня в попутчики к нам никто не напросился. Ярко, уже по-весеннему светило солнце. Снега на улицах города почти не осталось — небольшие грязные сугробы лежали лишь в самой густой тени под кустами, куда почти не добирались прямые солнечные лучи. Минусовой температуры в Новосоветске не случалось больше недели (даже ночью). Реальная весна пришла раньше календарной. Но листья на деревьях ещё не распустились. Хотя почки на ветвях набухли — я не сомневался, что ещё до восьмого марта город украсит свежая весенняя зелень.

По пути к общежитию мы с Котовой спорили. Точнее, спорила она — я не доказывал ей свою правоту, а лишь твердил, что готовить торты к Восьмому марта в это воскресенье слишком рано. Согласился с Леной, что запуск кондитерского цеха в субботу вечером (как это было перед Новым годом) дело удобное. Но пояснил, что торты скоропортящийся продукт — есть их нужно в свежем виде, а не через неделю после производства. «Подумаешь!..» — отвечала на мои возражения Котова. Доказывала, что за неделю с тортами не случится ничего плохого. Твердила, что за вечер и ночь вторника мы не справимся со всем объемом заказов. Недоверчиво хмыкнула, когда я заявил: мои подсчёты времени показали иное.

— Времени будет предостаточно, — заверил я. — На работу его хватит. Если всё провернём чётко, без долгих ковыряний в носу. Поспать не получится — это правда. В институт пойдём после бессонной ночи. Но это не страшно. И не в первый раз.

Команда студентов-кондитеров в этом году уже собиралась: полторы недели назад, когда делали партию тортов к двадцать третьему февраля. Но тогда Прохоров нам подбросил заказ всего на двадцать один торт — с таким объёмом студенческий цех управился быстро — я даже поспал в ту ночь три часа. К Восьмому марта Илья Владимирович поставил нам задачу посложнее. К сегодняшнему дню он собрал заказов на сорок четыре единицы продукции. До новогоднего объёма и этот заказ не дотянул. Но тому была объективная причина: двадцатого февраля умер от инфаркта второй секретарь горкома Лаврентий Семёнович Ольшанский, наш самый активный заказчик (отец Маргариты Лаврентьевны Рамазановой).

— Хочешь, чтобы эти бездельники и не ковыряли в носу? — сказала Котова. — Для этого их нужно пинать каждые пять минут. Иначе у них будут сплошные перекуры и перерывы. Я могу. Но тогда они снова назовут меня Бригадиршей!

— Ты справишься, Лена, — сказал я.

Котова вздохнула.

— Конечно, справлюсь, — сказала она. — Но лучше бы мы с тобой вдвоём все эти торты делали. Так было бы проще и спокойнее. И всё равно я с тобой не согласна: лучше бы мы работали в субботу вечером.

Лена покачала головой.

— Тогда бы ты и с бабами своими не увиделся, — добавила она. — Ни с этой… профессорской дочуркой, ни с официанткой. Только время на них тратишь. Как будто нормальных девчонок нету.

Котова недовольно поджала губы.

Я хмыкнул, и сказал:

— Лена, твой брат ведь не женат. Это я помню. А у него есть невеста?

Котова растеряно заморгала — посмотрела мне в глаза.

— У Олега? — переспросила она. — Невеста?

Лена улыбнулась, словно услышала шутку.

— Нет, конечно!

Она помотала головой — её волосы заблестели на солнце.

С ветки каштана вспорхнули воробьи, отругали нас гневным чириканьем.

— Почему: конечно? — спросил я. — Он нормальный парень. Молодой, высокий, не урод. Почему не женился?

Котова хихикнула (мне показалось, что нервно).

— Потому что он нас боится, — сказала она. — Нас — я имею в виду девчонок. Над ним даже мои подружки посмеивались.

Солнце спряталось за облака.

Лена вздохнула. Пока мы шли к общаге, она рассказала мне полдюжины историй о печальных взаимоотношениях её старшего брата и женщин (печальных историй: в первую очередь, для Олега Котова). Из её рассказов я сделал вывод, что она напрасно оговаривала брата: Олег женщин не боялся, но при виде красивых девчонок впадал в ступор и отчаянно тупил. Из рассказов Котовой следовало, что Олег в присутствии представительниц прекрасного пола становился робким и стеснительным, неразговорчивым (он буквально: терял дар речи). «Вот бы некоторые женщины теряли этот дар в моём присутствии, — подумал я. — Цены бы им не было». Мы подошли к повороту к женскому корпусу — тут наши дороги обычно расходились.

— Лена, — сказал я. — Ты говорила, что твой брат увлекался фотографией. Я ничего не перепутал?

Котова кивнула.

— Почему увлекался? Олег и сейчас часто фотографирует.

Я улыбнулся, сказал:

— Это прекрасно, просто восхитительно.

Из-за тучи вновь выглянуло солнце — оно осветило смуглое лицо Котовой.

— Лена, а давай, мы твоего брата женим? — предложил я.

Котова хохотнула.

— Олега? На ком?

Она взмахнула рукой.

— Есть у меня на примете одна кандидатура, — сказал я. — Умница, красавица и любит фотографировать. Прекрасный вариант невесты для молодого советского милиционера Олега Котова.

Лена сощурила глаза, выпустила мою руку.

— Сергей, ты о ком говоришь? — спросила она. — Я знаю эту женщину?

На переносице между бровей у Котовой появилась вертикальная морщина.

— Ты её видела пару раз… — сказал я, — ну, может не пару, а раз десять. Я говорю о профессорской дочке: о Рите Викторовне Барановой. Согласись: замечательная кандидатура. В её присутствии Олегу и разговаривать не придётся.

Котова нахмурила брови (морщина на переносице стала глубже), недоверчиво смотрела мне в лицо.

И вдруг она рассмеялась: звонко, заразительно.

— Серёжа, ты пошутил? — спросила она. — Рита и Олег… даже не представляю их вместе. Это как… как огонь и вода. Да он и не подойдет к ней никогда, испугается! А она на него и не посмотрит. И уж тем более не выйдет за него замуж.

Я пожал плечами.

— Ну, почему не выйдет? От неё за версту свадьбой пахнет.

Лена снова тряхнула головой.

Сказала:

— Это при тебе она так… пахнет. Но у Олега жениться на ней нет никаких шансов. Поверь, Серёжа. Я знаю, о чём говорю. Он с ней даже не заговорит. И уж тем более не расскажет ей о своём увлечении фотоделом. Такие слюнтяи девчонкам не нравятся.

Котова развела руками.

— Зато девчонки влюбляются в героев, — сказал я. — Разве не так, Лена? Представь, что будет, если твой брат спасёт Риту Баранову от бандитов. Ему и говорить ничего не придётся. В этом случае Баранова всё скажет за него.

Лена приподняла брови.

— От каких ещё бандитов? — спросила она. — Подговоришь парней, чтобы они напали на профессорскую дочурку? С ума сошёл? Кого ты попросишь? Мраморова и Красильникова? Они согласятся. А если Рита их потом узнает?

Я потёр подбородок.

— Лена, ты не поняла. Всё будет по-настоящему. Никаких подстав и инсценировок. Настоящие бандиты, настоящее нападение. Комар носу не подточит. Жалко ведь девчонку. А Олег справится. Представь, что будет, если её спасу я: кошмар!

— Да уж, — сказала Лена. — Она и так тебе проходу не даёт…

Котова вдруг замолчала.

Она секунд десять пристально смотрела мне в глаза.

— Постой, Сергей, — сказала она. — Бандиты? Нападение на Риту?

Лена схватила меня за рукав куртки; словно испугалась, что я сбегу.

Спросила:

— Где? Когда? Почему?

И добавила:

— Сергей, ты… видел это во сне? Как в случаях с той девочкой и со мной?

Глава 8

О том, откуда у Риты появились на лице те безобразные шрамы, мне рассказала мама. Её рассказ я запомнил не в последнюю очередь потому, что тогда убеждал маму: она не виновата в произошедшем с Ритой несчастье. Твердил, что не имело значения, кто именно предложил отметить после работы в молодёжном кафе грядущее Восьмое марта. Потому что Рита пострадала не из-за посиделок в кафе. И уж точно не потому, что пойти в заведение общепита с коллегами по работе Риту уговорила моя мама. Ведь не знала же мама, чем та задержка после работы обернётся для её молодой подруги.

Подробностей того нападения я сейчас уже не помнил; а вероятно, не знал их и раньше. В памяти чётко отложилась дата: седьмое марта. В тот предпраздничный день работники планового отдела тракторного завода завершили работу на час раньше, чем обычно. Но не разошлись по домам, а всем дружным коллективом направились в кафе: отметить приближение Международного женского дня. Мама говорила, что в кафе они пробыли недолго. Потому что женской части коллектива ещё предстояли вечерние дежурства на кухне (подготовку к домашним праздничным посиделкам никто не отменял).

Я выудил из памяти сведения о том, что в тот вечер Риту от кафе подвезли к её дому на машине. Но кто именно подвёз, на какой машине и почему именно её — ответы на эти вопросы я в свих воспоминаниях не отыскал. О том случае я узнал годы спустя, когда познакомился в доме родителей с Ритой. Заинтересовался причиной появления на лице женщины шрамов. Спросил у мамы. Вот тогда мама и рассказывала мне о нападении. Подробности случившегося с Ритой я от мамы не узнал. Выслушал много эмоциональных восклицаний. Но чётко запомнил хронологию событий: кафе, возвращение домой, нападение.

— …Седьмого марта, — сказал я. — Рита подъедет к своему дому в автомобиле. По двору пойдёт пешком. А около подъезда на неё нападут. Там будет несколько человек. Среди них: влюблённый в неё мужчина. Рита и этот мужчина поругаются. Он на неё нападёт. Баранова побежит. Он её догонит, повалит на землю. Разобьёт бутылку из-под пива. Розочкой из горлышка бутылки мужчина нанесёт Рите восемь ударов в лицо. Превратит её лицо в кровавое месиво.

— Восемь раз?! — воскликнула Котова.

Она судорожно вдохнула, прижала ладонь к губам. Задержала дыхание. Широко распахнула глаза.

Я кивнул.

Сказал:

— Да, восемь. В скулы, в щёки, в нос.

Выдержал паузу. Смотрел в большущие карие глаза Лены.

Повторил для Котовой примерно те же фразы, которые когда-то сказал маме:

— Но ей повезёт: глаза не пострадают. А лицо… ну, с таким лицом она сможет жить.

Добавил:

— Если твой брат Олег её не спасёт.

***

В субботу я в институте я вновь «случайно» встретил Риту Баранову. Та сообщила мне, что приехала к отцу. Вручила мне очередной набор фотографий, где я увидел своё лицо в различных ракурсах. Поинтересовался, почему Рита не распечатала кадры, на которых я позировал в компании с Котовой — Баранова сообщила, что те получились «не очень».

Котова сегодня отреагировала на появление профессорской дочки спокойно. Поздоровалась с Ритой приветливо; с вежливой улыбкой выслушала Ритин эмоциональный рассказ о завершившемся вчера в Минске Чемпионате мира по биатлону. Мне почудилось, что Лена посматривала на Баранову с жалостью и сочувствием, как на смертельно больную.

***

В субботу Котова уже не настаивала на запуске работы нашего кондитерского цеха.

Вечером я преспокойно отправился на свидание со Светочкой.

А в воскресенье (после завтрака) мы с Леной поехали на встречу с Олегом Котовым.

***

В воскресный полдень зал кафе «Солнышко» был едва ли не битком набит народом. За столами почти не было свободных мест. Мы с Леной явились сюда раньше Олега. Уселись за освободившийся перед нашим появлением стол у окна. Лена ребром ладони сдвинула в сторону лежавшие перед ней на столешнице крошки. Я расставил на столе тарелки с выпечкой, стаканы с молочными коктейлями и чашки с горячим чаем.

Отметил, что посетителями кафе сегодня в основном были шумные молодые мужчины и женщины. Детей за столами я не увидел, не заметил в зале и людей старшего возраста. До появления в кафе старшего брата Лены я трижды рыкнул «занято», когда к нам за стол пытались присоседиться. То справа, то слева от нас раздавался задорный смех — солнечный весенний день наградил советских граждан хорошим настроением.

Хорошее настроение поначалу было и у Олега Котова.

До того, как он услышал наше предложение.

— Не понял, — сказал Олег. — Какая ещё женщина? Почему я?

Мы с Леной ещё утром договорились, что не озвучим Олегу фантастическую версию с «вещим сном». Хотя именно ею Котова объясняла себе все мои «странные» с её точки зрения поступки. Я вслух не подтверждал и не опровергал эту её догадку (единственным озвученным мною «сном» был тот случай с Ниночкой). Для Олега я «вещий сон» в своём рассказе поменял на «достоверный источник», который «пожелал остаться неназванным».

Поэтому я преподнёс Котову историю нападения на Риту Баранову иначе, чем рассказывал о ней его сестре. В версии для Олега «достоверный источник» предупредил меня: некий влюблённый в профессорскую дочку мужчина задумал в канун Восьмого марта совершить «месть». Этот пока не состоявшийся мститель разболтал о своих планах приятелям. Транзитом через них информация о запланированном нападении добралась до меня.

Я перечислил Котову лишь те сведения, которые мог бы узнать от вынашивавшего план мести человека. Сказал, что он нападёт на Баранову седьмого марта. Встретит Риту около её подъезда, когда та приедет с работы. Явится туда с теми самыми приятелями, которым разболтал о своих намерениях — чтобы те засвидетельствовали его поступок. Пообещал, что разобьёт пивную бутылку и осколками стекла изуродует Рите лицо.

— …Чтобы ни один мужик на неё больше не заглядывался, — сказал я.

Котов посмотрел на сестру, снова перевёл взгляд на меня.

— Вы это серьёзно говорите? — спросил он.

Лена обрушилась на брата с гневной тирадой. Обругала его. Отчаянно жестикулировала, едва не опрокинула стакан с коктейлем. Привлекла к нашему столу внимание сидевших за соседними столами молодых женщин. Котова заявила: Олег «совсем глупый», если считает, что «с подобными вещами» шутят. Я отметил, что Лена не сомневалась в реальности грозившей Рите опасности. И эта её уверенность убедила Олега лучше, чем мои слова о неких «источниках».

— Это… тяжкое преступление, — заявил Котов. — О таком нужно в милицию сообщить.

Я покачал головой и сказал:

— Пока это просто слова. Подождём их подтверждение?

Лена закатила глаза, покачала головой.

— Олежек, проснись! — потребовала она. — Включи мозги!

Котов вздохнул, расстегнул пуговицу рубашки под воротником.

— Ладно, — сказал он. — Включил. А от меня-то вы чего хотите?

Лена в упор посмотрела на брата.

— Чтобы ты спас девчонку, — сказала она. — Разве непонятно?

Я заметил, что к нашему столу (где пустовало одно посадочное место) направился молодой мужчина с чашкой чая и с наполненным булками блюдцем в руках. Покачал головой.

Мужчина наткнулся на мой взгляд — резко свернул в сторону.

Олег развёл руками.

— Почему я? — спросил он. — Почему не Серёга? Он одним только своим видом угомонит всех мстителей. Особенно если явится на встречу с ним вместе со своим братом и с этим… с Артурчиком.

— Потому что у Сергея уже есть… эта его официантка из ресторана, — сказала Лена.

Она откусила кусочек песочного коржика.

— При чём здесь официантка? — спросил Олег.

Котова усмехнулась, торопливо прожевала.

— При том, что девчонкам нравятся герои, — сказала она. — Девочки в героев влюбляются. Точно тебе говорю. А Сергею не нужно, чтобы в него влюбилась эта профессорская дочка.

— Почему? — поинтересовался Олег.

Он поднёс к губам чашку, смотрел поверх неё на сестру.

Я заметил, что Лена нахмурилась.

— Братик, ты вообще не слышишь меня? — спросила Котова. — У Сергея есть его Светочка. А у тебя никого нет.

Она положила коржик на блюдце и заявила:

— Олежек, это ты спасёшь Риту Баранову. Потому что это тебе нужна жена.

Котов подавился чаем, закашлял.

— Кто мне нужен? — переспросил он.

— Жена, — повторила Лена. — И не смотри на меня такими испуганными глазами. Будь мужчиной.

В голосе Котовой появились строгие нотки Бригадирши.

— Рита красивая женщина, — сказала Лена. — Увлекается фотоделом, как и ты. Найдёшь с ней общий язык.

Она взяла с блюдца коржик, указала ним на брата.

— Делай, как тебе скажет Сергей, — велела она. — Не перечь ему. И обязательно женишься. Потому что Серёжа в таких вопросах хорошо разбирается.

— Вот, кстати её фотография, — сказал я.

Положил на стол перед Котовым одну из тех фотокарточек, которые мне подарила Баранова.

Олег тут же впился взглядом в черно-белое изображение Риты.

— Действительно, красивая женщина, — сказал он.

— А ты сомневался? — спросила Лена. — Братик, мы с Серёжей не подсунули бы тебе уродину.

***

Олег Котов в воскресенье не озвучил согласие на женитьбу.

Но пообещал, что спасёт Риту Баранову.

— Ничего, — сказала Лена, когда мы возвращались на трамвае в общежития, — он на ней женится.

И добавила:

— Когда ещё у него появится возможность жениться?

***

Во вторник пятого марта мужской корпус общежитий вновь превратился в кондитерский цех. Уже сплочённая и опытная команда студентов-кондитеров по возвращению из института впряглась в работу. По общежитию распространился запах свежего бисквита, заставил желудки обитателей общаги тоскливо заурчать. Я снова перекрыл для всех (кроме подчинённых Бригадирши) доступ в кухни на всех этажах. Нам повезло: баба Люба в этот день не работала. Котова снова вернулась после полуночи через окно второго этажа. Она почти не пряталась, потому что работавшая в эту ночь вахтёрша задремала у себя в каморке сразу же, как заперла входную дверь.

На этот раз «Розы под снегом» почти не заказывали. Львиная доля заказов пришлась на торты с композицией «Клумба императора». Я по-прежнему не доверял никому украшение тортов — сам выкладывал на глазури цветы из крема. Все остальные стадии производства прошли без моего участия. В среду к четырём утра мы завершили работу. Ещё не отправленные заказчикам торты дожидались открытия общежития на столах и на кроватях в четыреста тринадцатой комнате. Я сразу же рассчитался с работниками. А в восемь часов вместе с Дмитрием погрузил в машину директора швейной фабрики финальную партию продукции (прогулял лекцию по высшей математике).

***

Шестого марта я подготовил реквизит для завтрашней спасательной операции. Сложил его в свой старый портфель, с которым Кирилл раньше ездил на учёбу (родители на Новый год подарили моему младшему брату новый). Полностью реквизит в портфель не поместился — торчавшие наружу части я обернул газетой «Советский спорт» (для маскировки).

На следующий день Котова во время лекций заметно нервничала. Я так и не понял, за кого Лена больше переживала: за своего брата (Олегу предстояла встреча не только с хулиганами, но и с женщиной) или за Риту Баранову (чья симпатичная мордашка сегодня могла стать кровавой маской). Лена часто хмурила брови, почти не улыбалась.

С последней лекции мы сбежали. На этот поступок меня уговорила Котова. Хотя я убеждал её, у нас не было причины для спешки. Рита сегодня работала до шестнадцати часов. Мы приехали бы к её дому вовремя, даже если бы Баранова не задержалась на короткий сабантуй в кафе. К общежитию Лена меня едва ли не тащила за руку, поторапливала.

В общаге я сменил строгий деловой костюм на одежду попроще. Натянул свободные, неделю назад отутюженные штаны; под видавший виды растянутый коричневый свитер я надел тельняшку; а довершил свой образ старой отцовской кепкой. Котова при виде меня иронично хмыкнула; но признала, что мой наряд вполне соответствовал случаю.

Лена тоже оделась неброско. Надела клетчатую коричневую юбку, модную нынче водолазку-лапшу и медного цвета вязаную кофту. На мой взгляд, мы с Котовой сейчас выглядели собравшимися в колхоз на уборку урожая студентами. Для полного набора нам недоставало разве что резиновых сапог. Но ещё на трамвайной остановке я заметил: мы с Леной не выделялись на фоне других граждан.

***

Олега мы встретили около кафе «Солнышко». Котов выглядел бледным, сутулился. Нервно переминался с ноги на ногу. Заметил нас — встрепенулся, расправил плечи. Но не улыбнулся — нахмурился, будто услышал плохие новости. Олег стоял под каштаном, на котором уже появились нежно-зелёные, но пока ещё маленькие листья. По соседству с двумя коренастыми седыми пенсионерами, шумно возмущавшимися по поводу цен на тюльпаны и выдыхавшими в сторону Олега клубы папиросного дыма. Пенсионеры взглянули на меня с нескрываемым подозрением (будто это я «ломил» цены на весенние цветы). Раздражённо бросили под каштан окурки и зашагали мимо ступеней кафе.

Котов поприветствовал сестру, пожал мне руку.

— Я уж решил, что вы не придёте, — сказал он. — Подумал: вы меня в воскресенье разыграли. С этой вашей женитьбой.

Лена стряхнула с рукава пиджака брата крохотное пёрышко. Поправила Олегу воротник рубашки. Убедилась, что Котов до блеска начистил ботинки.

— Молодец, Олежек, что пришёл, — сказала она. — Успокойся. Всё будет хорошо.

— Да я и не волнуюсь, — ответил Котов. — Я что, бандитов никогда не видел?

Он пожал плечами.

Лена покачала головой.

— Я не о бандитах говорю. Запомни, Олежек: Рита обычный человек. Она тебя не укусит.

Олег махнул рукой.

Сказал:

— Да понял я. Понял.

Его голос предательски дрогнул.

***

Здесь же, под каштаном, я провёл для Олега инструктаж.

Спросил:

— Ты резиновой милицейской палкой хорошо орудуешь?

Котов кивнул.

— Нормально, — сказал он. — Тренировался. Немного.

— Замечательно.

Я вынул из портфеля похожий на короткую дубину бумажный свёрток, протянул Олегу.

Сообщил:

— Вот это будет сегодня твоим основным оружием. В случае если на тебя попрут толпой. Или если хулиганы кинутся на тебя с розочкой из пивной бутылки.

Котов взвесил в руке свёрток.

— Что это? — поинтересовался он.

— Скалка, — пояснил я. — Обычная. Деревянная. Для раскатки теста. Прочная. Самое то против ножа или розочки. Народный вариант милицейской палки. Рите скажешь, что прикупил скалку для сестры: в подарок на Восьмое марта.

Вручил Олегу портфель.

Пояснил:

— Внутри лежит бутылка коньяка. Дорогого. Это для профессора. Скажешь Рите, что шёл к Баранову. Хотел поблагодарить его за то, что он во время сессии пошёл Лене на уступку. Ты только недавно узнал о его великодушном поступке.

Котов кивнул.

— Коньяк завёрнут в газетную бумагу, — сказал я. — Бутылка лежит в ворохе смятых газет. Поэтому не переживай за неё. Смело бросай портфель на землю в случае заварушки. Не волнуйся за профессорский подарок — не разобьётся.

Лена указала пальцем на портфель.

— Коньяк, между прочим, я купила, — сообщила она. — Это мой взнос в твою будущую счастливую семейную жизнь. Если упустишь сегодняшнюю возможность, то выплатишь мне за коньяк всё до копейки. Так и знай, братик.

Олег хмыкнул, но промолчал.

— Наши действия такие, — сказал я. — Заходим во двор. Ты первый. К подъезду Барановой не идёшь — занимаешь позицию у соседнего. Мы с Леной расположимся неподалёку. Видел я там пару удобных мест. Ждём Риту, внимание к себе не привлекаем.

Спросил:

— Пока всё понятно?

Олег кивнул.

— Твоя первостепенная задача: не пропусти появление Барановой, — сказал я. — Фотография Риты у тебя есть. Надеюсь, за пять дней ты внешность этой девчонки хорошо изучил и запомнил. Поэтому посматривай по сторонам, не спи. Как только Баранова войдёт во двор… или её привезут туда на машине, не спускай с неё глаз. Не подходи к ней, но держись поблизости. Не показывайся ей на глаза. Ничего не предпринимай, пока Рита не поскандалит около своего подъезда с мужчиной. Или пока тот не разобьёт бутылку — в этом случае сразу же пускай в ход скалку, не медли.

Котов сжал в руке скалку.

— Но помни, — произнёс я, — специально боя стеклянной тары ты не жди: тебе достаточно и скандала. Вступай в дело, как только у подъезда начнётся ссора. Крикнешь мужикам что-то грозное. Заступишься за женщину. Но никого не оскорбляй. Встанешь между мужчинами и девчонкой. Расправишь плечи, выпятишь молодецкую грудь. И кстати, не показывай им своё удостоверение! Это сразу же лишит тебя героического ореола в глазах женщины. Потому что для милиционера защита гражданских — это профессия, а не геройский поступок. Так считают большинство советских граждан. Помни об этом.

Я поднял вверх указательный палец.

— Ты сейчас не при исполнении. Твоя задача сегодня — не только защитить гражданского. Но и влюбить в себя впечатлительную дамочку. Поэтому оставь красные корочки на крайний случай. Побольше мужественности в голосе и во взгляде. Изобрази грозного пещерного человека с дубиной. Сомневаюсь, что на тебя нападут. Одно дело справиться со слабой женщиной. Совсем другое дело — бросить вызов вооружённому скалкой решительному мужчине. И помни, Олег, что я поблизости. Если они навалятся на тебя толпой, то я вмешаюсь. Это подпортит нам расклад. Но сделать из тебя отбивную я не позволю.

Котов раздражённо махнул рукой.

— Я всё понял, Сергей, — сказал он. — Мы всё это ещё в воскресенье обсудили. Кроме коньяка и скалки.

Лена вцепилась в мою руку.

Её пальцы ощутимо вздрагивали.

— Ну, раз понял, — сказал я, — тогда выдвигаемся на позиции. Как там говорил товарищ Гагарин? Поехали!

Глава 9

Мы шли к дому Барановых вдоль ровного ряда каштанов, уже украшенных молодой листвой. В кронах деревьев чирикали птицы, спустившееся к крышам домов солнце отражалось в окнах верхних этажей пятиэтажек. Котова держала меня под руку, смотрела вслед своему старшему брату, который с гордо поднятой головой вышагивал по тротуару впереди нас (мы сознательно отстали от Олега примерно на два десятка метров). Я вдыхал аромат духов «Иоланта», смешавшийся в воздухе с запахами пыли и свежей зелени. Думал о подслушанном пять минут назад разговоре пенсионеров, которые жаловались на дороговизну цветов в канун Восьмого марта.

Вспомнил слова Артурчика, который говорил, что весна в Советском Союзе начиналась не с возвращения перелётных птиц и не с появления листвы на деревьях. По его версии весна начиналась с вереницы автомобилей, которые везли из «тёплых» республик горы мимозы, тюльпанов и подснежников. Букет тюльпанов для Котовой и три цветка для бабы Любы со вчерашнего дня дожидались своего часа в комнате Вовы Красильникова (туда Лена заглядывала редко). Там же Кирилл и Артурчик прятали цветы для Рауде и Тороповой. Тюльпаны в общежитие принёс Артур — по просьбе его отца на городском рынке нам продали «самые лучшие» (и самые дорогие).

О подарке для Котовой я задумался после двадцать третьего февраля, когда Лена мне презентовала флакон одеколона с «настоящим индийским сандалом» (теперь у меня в шкафу стоял свой собственный «Шипр», которым я пока не пользовался). Двадцать третье февраля в этом году пришёлся на субботу. В институте девчонки буквально засыпали меня всевозможными «подарочками». После занятий я принёс домой ворох ручек, блокнотов, значков и толстенную стопку поздравительных открыток. Со Светочкой в тот день я не увиделся. Ельцова в ту субботу работала «в третью смену»: обслуживала очередной нелегальный банкет в ресторане «Московский».

Помимо тюльпанов я купил для Лены Котовой губную помаду от «Dior» — её тоже «достал» Артурчик (он притащил ещё коробочку с пудрой от «Lancôme», но её я припрятал для мамы). Кирилл на подарки для Рауде потратил все заработанные в этом году в кулинарном цехе деньги. Я видел, что Артурчик раздобыл ему коробку с разноцветными тенями для глаз, тюбик с кремом и такую же пудру, какую я отложил для мамы. Вот только мы с братом видели наши подарки по-разному. Для меня помада была «всего лишь» помадой — не «дорогущим дефицитом», как для Кира. Брат всё же внял моему совету и «урезал осетра»: крем он присоединил к маминой пудре.

Котов дошёл до конца сквера и свернул во двор дома, где проживали профессор Баранов с дочерью. На время мы с Леной потеряли Олега из виду. Котова дёрнула меня за руку, призвала ускорить шаг. Я тряхнул головой — прогнал мысли о грядущем Международном женском дне. Напомнил себе, что восьмое марта только завтра. А сегодня седьмое число, на которое ещё летом я запланировал спасение Риты, маминой коллеги по работе. Баранова презентовала мне на День Советской армии и Военно-морского флота небольшой альбом с фотографиями (оттуда я и вынул Ритин фотопортрет для Котова). «Подарю ей вместо цветов жениха», — подумал я.

Олега мы увидели до того, как он свернул за кусты к подъезду. Лена взглянула мне в лицо — я кивнул: подтвердил, что её брат не ошибся, выбрал правильную позицию для засады. Котова вздохнула и взглядом указала мне на троицу мужчин, что возились на тротуаре (рядом с подъездом Барановых) около старенького мопеда «Рига-1» (на таком я частенько катался по посёлку до армии). Мужчины громко спорили и жестикулировали, размахивали дымящимися сигаретами и бутылками с «Жигулёвским» пивом. На «страшных» хулиганов мужчины не походили: их трикотажные штаны (вытянутые на коленях) смотрелись не угрожающе, а комично.

Мы с Леной прошли мимо подъезда, где притаился Олег. Я отметил, что Котов присел на край лавочки (пока пустовавшей ввиду прохладной погоды) и наблюдал за ремонтом мопеда сквозь пока ещё не превратившиеся в сплошную зелёную стену кусты. Олег не выглядел милиционером в засаде. Брюки с острыми стрелками, пиджак, рубашка, малинового цвета галстук и слегка потрёпанный коричневый портфель. Котов напоминал студента или аспиранта, явившегося к профессору Баранову для консультации. На мгновение я встретился с Лениным братом взглядом. Но тут же отвернулся в поиске подходящего наблюдательного поста для меня и для Котовой.

Двор дома, где проживал преподаватель высшей математики, мало чем отличался от прочих дворов нашего города. Стандартная песочница в самом его центре, окружённая пятиугольной деревянной рамкой. Чуть покосившаяся детская горка, украшенная по бокам пятнами ржавчины. Акации с раскидистыми кронами, опутавшие двор корнями (то здесь, то там выглядывавшими из-под земли). Нестриженые кусты и поросшие сорной травой газоны под окнами дома. Окрашенные в зелёный цвет скамейки, на которые летом усядутся державшие двор под строгим контролем седовласые пенсионерки. К одной из этих скамеек я и повёл Лену.

Я уселся боком к подъезду Барановых. Слева от себя усадил на доски Котову — обнял её за плечи рукой. Склонил лицо к голове Лены, вдохнул запах её волос. Сообщил Котовой, что прекрасно вижу поверх её головы и мужчин с мопедом, и мявшего руками мой старый портфель Олега. Сказал, что у Риты есть только три пути к подъезду: Баранова могла пройти (проехать) либо по дорожке мимо подъездов, либо прошагать по тропинке у нас за спиной. Предположил, что к моменту её появления наша лавка уже спрячется в полумраке — Баранова нас не заметит. А вот для нас освещённая фонарём площадка около её подъезда будет, как на ладони.

— Заметим Риту заранее, — подытожил я. — И Олега не дадим в обиду.

***

На улице стемнело — я пожалел, что не накинул плащ. Но пригревшаяся под моей рукой Котова не жаловалась на холод, а лишь плотнее прижималась к моему боку. Мужиков с мопедом ни я, ни Лена не заинтересовали (возможно потому, что я в серой кепке больше походил на хулигана, нежели они в своих синих трико). Не совались распивавшие пиво ремонтники мопеда и к Олегу (я заподозрил, что они его за кустами попросту не заметили). Мужчины извлекали из запасов всё новые бутылки «Жигулёвского». Я изображал для возможных наблюдателей соблазнителя юной студентки. Мопед так и не завёлся, пока я говорил притихшей Котовой всевозможные глупости. Меня этот факт не удивил: троица ремонтников больше времени уделяла болтовне, пиву и курению, чем процессу ремонта.

На скамье мы с Котовой просидели больше двух часов. Всё это время Лена говорила на удивление мало, словно потеряла дар речи от волнения или от холода. Разговорить её я не смог: Котова отвечала коротко, неуверенно. Я быстро сообразил, что развлекать она меня не будет. Поэтому перешёл на монологи. За время ожидания Барановой я рассказал Лене биографию кубинского революционера Эрнесто Че Гевара, историю становления группы «Битлз», хронологию событий войны Алой и Белой розы, неописанные в советских учебниках подробности балов при дворе французского монарха Людовика Четырнадцатого. Романтичных тем я сознательно избегал: запахи духов и волос Котовой кружили мне голову, напоминали о том, что пришла пора навестить официантку Светочку.

За часы ожидания я хорошо рассмотрел возившихся с мопедом у Ритиного подъезда мужчин. Утвердился в мысли, что все трое походили скорее на алкоголиков, а не на бандитов. Двоих из этой бригады ремонтников я встретил сегодня впервые: рыжеволосого сутулого усача и лысого владельца приметного мясистого красного носа. А вот щекастого толстяка с опухшими поросячьими глазками я пару месяцев назад уже видел (пусть и мельком). Узнал в нём того самого соседа Барановых, что выглянул из своей квартиры при моём первом и пока единственном визите к преподавателю высшей математики. «Ставлю на то, что этот Поросёнок и есть наш Отелло», — подумал я. Отметил: с наступлением темноты мужчины разговаривали всё громче — действовало скопившееся в их животах пиво.

Рита появилась очень эффектно (по нынешним временам): выпорхнула из салона подъехавшего к её подъезду белого автомобиля «Москвич-412» (собранного на базе кузова тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года с каплевидными вертикальными задними фонарями и круглыми фарами головного света). В свете фонаря я хорошо рассмотрел лицо профессорской дочки: яркие напомаженные губы, пятна румян на скулах, тёмные тени на веках. Рита не поспешила к двери подъезда. Она проследила за тем, как привёзший её автомобиль неторопливо подал назад. Махала его водителю рукой, пока автомобиль не выехал из двора. Распивавшие пиво ремонтники мопеда притихли; дымили папиросами, поглядывали на белый «Москвич» и на короткую юбку Риты Барановой.

Я бросил взгляд на кусты, за которыми прятался в засаде Олег. Но Котова не увидел: свет от фонарей не пронизывал заросли кустов насквозь — вечером барьер из кустов стал непроницаемым для сторонних взглядов. Щекастый Ритин сосед (которого я мысленно прозвал Поросёнком) выдал обращённую к Барановой негромкую тираду. Я не расслышал его слова, но узнал его визгливый голос, резко отличавшийся от голосов двух других «ремонтников». Приятели Поросёнка громко засмеялись — признали, что Ритин сосед удачно пошутил. Их смех эхом заметался по двору, частично погрузившемуся в ночной полумрак. Барановой юмор Поросёнка не пришёлся по душе. Рита шагнула к своему соседу и выпалила ему в лицо громкий гневный ответ, на треть состоявший из оскорблений.

Баранова в своём минутном монологе нелестно отозвалась и о мужских, и о человеческих качествах своего соседа. Поросёнок приоткрыл от неожиданности рот, вытаращил глаза. Мне почудилось, что сидевшая рядом со мной Котова затаила дыхание. После Ритиных слов я изумлённо приподнял брови; наблюдал за тем, как среагирует на тираду девчонки толстощёкий мужчина. Дружки Поросёнка на пару секунд притихли, «переваривали» ответ Барановой. Переглянулись, посмотрели на остолбеневшего Поросёнка. И снова нарушили ненадолго воцарившуюся во дворе тишину раскатистым хохотом. Я увидел, как перекосило лицо толстощёкого. Заметил, что Рита не спешила домой — она боевито подпёрла кулаками бока, смотрела на своего соседа и надменно усмехалась.

— Она что… пьяная? — прошептала Котова.

— Похоже на то, — ответил я.

Смех приятелей вывел щекастого соседа Барановых из оцепенения. Поросёнок нахмурил брови — его глаза походили теперь на маленькие блестящие чёрные бусины. Он судорожно вдохнул. И обрушил на Риту визгливый поток брани (грубой, не приправленной юмором и лишённой ироничного оттенка). Говорил он недолго. Но очень эмоционально. Котова крепко сжала мою руку. Я отметил, что многие оскорбления Поросёнок позаимствовал из недавнего монолога Барановой. В его изложении они звучали столь же «грязно», как и в Ритином. Но уже утратили эффект новизны. Профессорский сосед буквально выплёвывал в Риту ругательства. Тряс щеками, топал ногами. Звуки его скрипучего голоса метались по двору. В доме одна за другой шумно закрывались форточки.

Толстощёкий замолчал, когда закончился запас воздуха в его лёгких. В окнах над его головой погас свет. Приятели толстощёкого на этот раз не рассмеялись. Они затянулись папиросами, синхронно выпустили дрожащие струи табачного дыма в сторону двери подъезда. Их взгляды скрестились на бледном лице Барановой. Поросёнок взглянул на своих дружков; шумно вздохнул и капризно скривил маленькие тонкие губы (будто обиделся, что приятели не поддержали его хохотом). Я видел, как он нервно дёрнул рукой и плеснул на асфальт пенистым пивом из бутылки. Я тут же представил запах пролившегося на землю напитка. Толстощёкий сосед профессора опустил глаза — взглянул на пивную лужу у своих ног. И пропустил тот момент, когда на него набросилась Рита.

Баранова выронила сумку, в три шага преодолена разделявшее её и Поросёнка расстояние — трижды ударила по асфальту каблуками. Она вскинула перед собой руки. Скрюченными пальцами, словно когтями, Рита вцепилась в лицо своего соседа. Сдавленно пискнула и испуганно дёрнулась под моей рукой Котова — то ли от испуга, то ли от удивления. Застыли с приоткрытыми ртами красноносый и усатый ремонтники. Истерично взвизгнул толстощёкий сосед профессора — он мотнул головой, вскинул руки. Громко звякнула упавшая на асфальт пивная бутылка. Разбилась. Разлетелись в стороны пивные брызги и осколки стекла. Поросёнок пошатнулся под напором Барановой. Но всё же удержался на ногах. А вот Рита после его толчка в грудь не устояла — неуклюже попятилась, повалилась на спину.

Баранова затылком ударилась о тротуар — даже я в глубине двора услышал глухой стук. Усатый и красноносый ремонтники выронили недокуренные папиросы, но не двинулись с мета. Их толстощёкий приятель прижал ладони к лицу и заревел, будто ему в глаза плеснули серной кислотой. Рита застонала, приподняла голову, одёрнула задравшуюся выше середины бёдер юбку. Опёрлась локтем о землю — другой рукой прикоснулась к затылку. Громко выругалась. Я уловил в её голосе нотки испуга и обиды. Перевёл взгляд на Поросёнка, заметил: тот рассматривал свои пальцы. «Кровь?!» — взвизгнул толстощёкий. Мне почудилось: у него дрогнули ноги. Ритин сосед рассматривал свои окровавленные руки — по его скулам и щекам стекали из разодранных бровей темные струйки.

— Ах ты тварь такая!.. — произнёс Поросёнок.

Он наклонился и поднял с земли горлышко от пивной бутылки, взглянул на Баранову.

— Серёжа… — сказала Котова.

Лена толкнула мою руку.

Я дёрнулся… но тут же погасил свой порыв: опустился на скамейку. Потому что межу Ритой и её разгневанным соседом, будто чёртик из табакерки, возник Олег Котов. Он молнией мелькнул в воздухе над пока не поднявшейся с земли профессорской дочкой. Приземлился в трёх шагах от Поросёнка. По-геройски расправил плечи, почти избавился от сутулости. Я заметил, как в свете фонаря на шее Олега полыхнул чуть сместившийся вбок узел галстука. Видел, что Котов не выронил портфель — он сжимал его в левой руке, подобно щиту. А правой рукой Олег лихо взмахнул завёрнутой в газету скалкой, нацелил её кончик на грудь пухлощёкого Ритиного соседа. Лена вновь затаила дыхание, крепко вцепилась рукой в моё предплечье. Фонарь у подъезда мигнул, будто от перепада напряжения.

— Брось бутылку! — потребовал Олег.

Поросёнок не выполнил его требование. Он грозно, по-бычьи, склонил голову. Но не ринулся вперёд — взвизгнул от боли. Потому что схлопотал по вооружённой руке скалкой.

Олег отправил бутылочное горлышко в кусты: ударил по нему деревянной битой, будто заправский бейсболист. Едва слышно зашуршали молодые листья. Звякнуло о камень стекло.

— Не тронь женщину! — сказал Котов.

Он указал скалкой на подбородок Поросёнка. Профессорский сосед под прицелом грозного оружия обмяк, плаксиво поморщил испачканное кровью лицо. Прижал к животу ушибленную кисть.

Усатый и красноносый ремонтники переглянулись, шагнули к Олегу. Будто преградили ему путь к сломанному мопеду. Не отводили взглядов от скалки, которой грозно помахивал Котов.

— Ты кто такой? — спросил красноносый.

Олег посмотрел на него сверху вниз. Он опустил портфель, спрятал его за спину (словно вдруг вспомнил о спрятанной там бутылке коньяка). Громко всхлипнул раненый Поросёнок.

— Не твоё дело! — сказал Котов. — Проваливайте отсюда!

— Мы?! — возмутился усатый. — Это наш двор!..

За перепалкой мужчин я не следил.

Потому что заметил: Рита Баранова вновь улеглась на асфальт. Она не смотрела ни на своего спасителя, ни на его противников. Рита направила взгляд в небо, не шевелилась.

Я тряхнул Котову за плечо.

Сказал:

— Лена, с Ритой беда. Вызывай скорую помощь. Таксофон рядом с кафе.

Добавил:

— Бегом!

Котова кивнула, соскочила со скамьи.

Мы побежали в разные стороны: Лена метнулась к углу дома, а я поспешил к Рите.

Глава 10

Ветер шелестел молодой листвой деревьев и кустов. Со стороны прятавшегося за соседней пятиэтажкой проспекта доносилось рычание автомобильных моторов. По двору дома, где проживал профессор Баранов, разносились мужские голоса: вооружённый скалкой Олег Котов на повышенных тонах спорил с обступившими его мастерами по ремонту мопеда. На меня спорщики внимания поначалу не обратили. Как не замечали они и лежавшую на земле Риту Баранову, уже секунд тридцать не подававшую признаков жизни.

Дистанцию от скамейки до Барановой я промчался со скоростью атакующего леопарда. Сердце в моей груди ещё не сообразило ускорить темп сокращений, как я уже склонился над Ритой и двумя пальцами прикоснулся к её холодной шее. Почувствовал толчкообразные колебания стенок сонной артерии: слабые, но вполне отчётливые. Выдохнул тихое ругательство. Заметил на лбу Барановой росинки пота. Приподнял Ритину голову, провёл ладонью по волосам на её затылке — кровь там не обнаружил.

Стянул с себя свитер, сунул его Барановой под голову. Видел, что Ритины веки вздрагивали, словно она вот-вот откроет глаза. Я поправил рукава своей тельняшки, выпрямился — взглянул на мужчин, всё ещё соревновавшихся в угрозах и колкостях. Хмыкнул. Сорвался с места. Три удара я нанёс за четыре секунды. Мужские голоса стихли. Ремонтники мопеда шумно выдохнули при встрече с моим кулаком. Стали на тротуар в позах журнальных столиков. Прервавшийся на полуслове Котов опустил скалку.

— Баста, карапузики, кончилися танцы, — сказал я.

Холодный ветер погладил меня по спине. Он напомнил, что седьмое марта в Новосоветске — ещё не лето. Намекнул, что я рановато разделся до тельняшки.

Я поёжился.

За моей спиной раздался голос Олега:

— Что с ней?

Я не обернулся, но ответил:

— Как минимум, сотрясение. Скоро приедет скорая. Разберутся.

Я видел, что получившие от меня «таблетки для памяти» ремонтники мопеда поочерёдно вспоминали: они не четвероногие, а прямоходящие. Усатый и красноносый самостоятельно оторвали ладони от земли. Толстощёкому я помог — схватил его за ухо и резко потянул голову Ритиного соседа вверх. Ухо Поросёнка хрустнуло, но не оторвалось. Его владелец громко взвизгнул, выпрямился и тут же встал на цыпочки. Я наклонил голову, посмотрел в его крохотные поросячьи глазки — те влажно блеснули.

— Дошутился? — спросил я.

Выпустил покрасневшее ухо, отвесил Поросёнку звонкий подзатыльник. Отбросил ногой к кустам пивную бутылку, из которой вытекала тёмная жидкость. Вдохнул витавший в воздухе аромат пива.

Посмотрел на притихших ремонтников.

— Слушайте меня, бандер-логи, — сказала я. — Мне по барабану, что вы живёте в этом дворе. Хватайте свой драндулет и уматывайте от этого подъезда. Хоть домой, хоть в тартарары.

Я снова заглянул толстощёкому в глаза. Заметил четыре почти параллельные кровавые полосы у него на лбу. Увидел и скользнувшие по щекам Поросёнка похожие на бисер слезинки.

Спросил:

— Бандер-логи, вы слышали меня?

Поросёнок кивнул.

Я заметил, как закивали головами и его приятели,

— Вот и прекрасно, — сказал я. — Пошли вон.

И громко скомандовал:

— Быстро!

Ремонтники устремились в стороны, будто потревоженные тараканы: Поросёнок прижал ладонь к уху и ринулся в подъезд, а его приятели подхватили мопед и неуклюже побежали вдоль дома (топот их шагов эхом разносился по двору). Я посмотрел на Котова. Олег склонился над Ритой, словно прикидывал: не сделать ли ей искусственное дыхание. За его спиной поблёскивали в свете фонаря стеклянные осколки от бутылки. От двух уцелевших бутылок змеились к кустам по асфальту тонкие пивные ручейки.

***

Риту увезли в больницу.

Олег Котов поехал вместе с ней.

Я и Лена проводили машину скорой помощи взглядами — на глаза медикам мы не показывались, наблюдали за их работой из глубины двора. Я подобрал с земли у кустов свой свитер.

По пути к трамвайной остановке я и Котова заглянули в кафе «Солнышко». Там я согрел руки о чашку с горячим чаем, а горло для профилактики простуды смочил коньяком.

Пока ехали к общежитию, Котова почти всё время молчала. Она посматривала за окно трамвая, хмурила брови. Не приставала ко мне с расспросами, не отвлекала меня от размышлений «о вечном».

Лишь изредка Лена толкала меня локтем в бок, когда я громко всхрапывал.

***

Восьмого марта Котова мне рассказала, что вчера вечером она разговаривала по телефону с братом. Тот сообщил ей, что Барановой врачи диагностировали сотрясение мозга — неделю Рита проведёт в больнице.

Олег сказал сестре, что Рита всё же запомнила его вчерашнее заступничество и считала его «настоящим героем».

Я поинтересовался у Лены, по-прежнему ли она видела Риту Баранову подходящей кандидатурой в невесты для Олега.

Котова вздохнула.

— Пусть уж будет хоть такая жена, чем никакой, — ответила она.

***

Международный женский день я праздновал в кафе «Весна» — вместе с младшим братом и с Артурчиком, которые привели туда своих подружек: Ингу Рауде и Наташу Торопову. Пришла со мной в кафе и Лена Котова (я ещё утром, после пробежки, вручил ей букет тюльпанов и тюбик импортной помады — заслужил поцелуй в щёку). Торопова и Рауде поначалу посматривали друг на друга настороженно — после сентябрьской поездки в колхоз они впервые оказались нос к носу за одним столом вне стен института.

Но после пары бокалов шампанского разделявшая их ледяная стена дала трещину. Девчонки налегали на «фирменные» блинчики с шоколадным соусом, на орешки с взбитыми сливками и на игристое вино. Обсуждали прошедшие и грядущие экзамены, перемывали косточки преподавателям и одногруппникам. Такое поведение ещё недавно шипевших друг другу вслед девиц порадовало и Артура, и Кирилла. Мы отметили женское примирение коньяком, помеченным в меню, как «КВ» (коньяк выдержанный).

***

Риту Баранову продержали в больнице две недели. Об этапах её выздоровления зачастивший к ней в палату Олег Котов исправно отчитывался своей младшей сестре — та пересказывала его доклады мне.

В последовавшую после выписки из больницы субботу Рита в институте не появилась. Лена сообщила, что в этот день Баранова вместе с её старшим братом допоздна гуляла в сквере около профессорского дома.

***

Двадцать шестого марта я давал показания в суде. Там рассматривалось дело о похищении директора новосоветской швейной фабрики. Я чётко оттараторил уже давно заученные наизусть показания. Впервые в этой новой жизни увидел дядю Сашу Лемешева — на скамье подсудимых.

Встреча с дядей Сашей напомнила мне о моих планах на лето. О них я и заговорил с Ильёй Владимировичем Прохоровым, когда тот подвозил меня до общежития после заседания суда. Прохоров попросил, чтобы я изготовил «что-то особенное» на день рождения для его молодой супруги.

— Сделаю, — пообещал я. — Есть у меня на примете рецепт роскошного торта. Такого ни вы, ни Варвара Сергеевна ещё не пробовали. Мальчишкам он тоже понравится, не сомневайтесь.

Прохоров заявил, что заплатит за торт столько, сколько потребую («в разумных пределах, конечно»).

Но я попросил у него плату не деньгами, а услугой.

— Тебе нужны три путёвки в пансионат? — переспросил Илья Владимирович.

— Три путёвки в пансионат «Аврора», — повторил я. — Их распределяет профсоюз вашей фабрики, я узнавал. Путёвки нужны для меня, для моего брата Кирилла и для Артурчика. С датой заезда первого июля.

Прохоров озадаченно хмыкнул.

— Именно на первое июля? — спросил он. — Не раньше, не позже?

— Именно на первое, дядя Илья. Это важно.

Директор швейной фабрики пожал плечами.

— Ладно, раздобуду, — пообещал он. — Раз ты уверен, что у нашего профсоюза они есть.

— Есть, — повторил я.

В прошлой жизни эти путёвки нам подарил дядя Саша.

Прохоров вдруг ухмыльнулся.

— Одни на море поедете, без подружек? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Одни. В Тулу со своим самоваром не едут, дядя Илья.

Сообщил:

— Путёвку брата и свою я оплачу, разумеется.

Илья Владимирович покачал головой.

— В Тулу, говоришь? — сказал он. — С самоваром?

Прохоров хохотнул и добавил:

— Вы смотрите там, парни… языки кипяточком не ошпарьте.

***

Я решил, что сделаю для Варвары Сергеевны трёхслойный чизкейк. Ничего подобного я в советских магазинах не видел (да и в кафе тоже). Решил, что торт станет для Вари и её сыновей настоящей диковинкой, какую в Новосоветске сейчас не купить за деньги. Выменял с этой целью у Васи Ковальчука две банки варенья (черничное и малиновое) — отдал за них две бутылки «Столичной».

Третьего апреля вечером я возился на кухне: готовил из купленных на рынке продуктов сливочный сыр — решил, что он сгодится вместо классического сыра «Филадельфия». Смешал кефир, сметану и соль. Добавил в эту смесь яблочный уксус (уксусом заменил лимонный сок). Уложил смесь на марлю в дуршлаг, поставил над емкостью для сыворотки. На ночь убрал её в холодильник.

Утром убедился, что мои труды не прошли даром. Перед походом в институт я повторил вчерашние манипуляции со сметаной и кефиром. Вечером приготовил третью порцию сливочного сыра. Котова наблюдала за моими манипуляциями по вечерам, забрасывала меня вопросами. Я подробно комментировал свои действия. Пообещал, что без Лены не приступлю к приготовлению торта.

Торт я делал в пятницу вечером. Сразу, как пришёл из института, заставил Котову толочь песочное печенье. Поначалу планировал, что заменю стандартную основу чизкейка бисквитом. Но в итоге решил, что и без того допустил слишком много «замен». Да и бисквиты мне изрядно надоели: за вторую и третью декады марта мы с Леной передали заказчикам Прохорова восемь «цветочных» тортов.

Для приготовления трёхслойного чизкейка я использовал ту же форму, что и для торта «Птичье молоко». На её дно уложил влажную массу из толчёного печенья, молока и масла — утрамбовал её дном стакана, вставленного в пакет из-под молока. Убрал форму с песочной основой в холодильник, разъясняя по ходу дела Котовой каждое своё действие. Приступил к приготовлению муссов.

Замочил в холодной воде желатин. Пока он набухал, приготовил базу из сливочного сыра: смешал сыр со сливками, добавил обычный и ванильный сахар, плеснул яблочный уксус. Вручил Котовой венчик — Лена справилась со взбитием мусса не хуже миксера. Подогрел в кастрюле сливки, смешал их с желатином. Тонкой струйкой влил их в базу из сливочного сыра, взбил до однородности.

Нижний слой чизкейка сделал шоколадным. Влил во взбитый Леной мусс растопленный шоколад. Выложил мусс на охлаждённую песочную основу. Отнёс форму обратно в холодильник. Через час на шоколадный слой мы уложили малиновый мусс — сделали его по примеру шоколадного, но с сиропом из малинового варенья. А ещё через час занял своё место в форме черничный слой.

Форму с чизкейком я отправил в холодильник до утра; случилось это за полчаса до полуночи. До утра попрощался с Котовой — клятвенно заверил Лену, что не отдам торт водителю Прохорова, пока она не полюбуется конечным результатом наших трудов. Почти два часа я провозился с украшениями из творожного теста: изготовил сцену из диснеевского мультфильма «101 далматинец».

В четыре часа утра проснулся по будильнику. То и дело зевая, сварил на кухне шоколадную глазурь; залил нею аккуратно вынутый из формы трёхслойный чизкейк. Слой глазури сделал тонким, похожим по толщине на яичную скорлупу. Вздремнул ещё час. Вынул из морозилки похожие на крохотные детские игрушки фигурки — не спеша расставил их на шоколадной поверхности.

Слизнул с пальца крем. Прищурил правый глаз и взглянул на торт — убедился, что все элементы украшения заняли свои места. Когда-то я скопировал эту композицию с иллюстрации в детской книге. Повозился тогда над ней изрядно. Но остался доволен результатом. Я поправил чуть склонившегося на бок слепленного из теста щенка, повернул его мордочку вверх. Стёр с пальца след от шоколада.

Хмыкнул, подумав о том, как странно работала моя память. Я сейчас не помнил точную хронологию громких исторических событий, о которых без устали твердили по телевизору. Позабыл имена и фамилии многих приятелей. А торт, приготовленный однажды для пятилетнего внука Артура Прохорова, повторил с точностью до расположения всех шоколадных пятнышек на шкурах мультяшных щенков.

Утреннюю пробежку я не пропустил. Пусть и зевал безостановочно по пути к школьной спортплощадке.

А по возвращению в общагу я предъявил на зрительский суд трёхслойный чизкейк.

Первым высказался Артурчик.

— Офигеть, — сказал он. — Нет, правда: офигеть!

Прохоров провёл пальцем по верхней губе — будто пригладил усы, сбритые ещё перед Восьмым марта.

Кирилл улыбнулся и тихо произнёс:

— Как игрушки. Клёвые.

— Здорово! — выдохнула Котова

Она прижала руки к груди, шмыгнула носом — я заметил, что её глаза влажно блестели.

— Их же теперь съедят, — сказала Лена. — Жалко-то как.

Котова помотала головой и заявила:

— Я бы… не смогла.

Высказался по поводу торта и обычно молчаливый Дмитрий, приехавший за заказом ровно в семь утра.

— Ну, ты молоток, Серёга! — сказал он. — Удивил. За такой торт и я бы месячную зарплату выложил. Без раздумий. Честно тебе говорю. Представляю, как радовалась бы при виде этих собак моя младшая дочка.

***

Вернулся из института — меня окликнула баба Люба.

— Чернов! — крикнула она. — Сергей, погоди. Зайди-ка ко мне.

Я вошёл в комнату вахтёрши, почувствовал запах свежезаваренного чая.

Любовь Фёдоровна поправила на плечах платок, указала рукой на телефон.

— Прохоров звонил, — сказала она. — Папаша вашего Артурчика. Перезвони ему домой. Он очень просил.

Я кивнул, набрал по памяти номер квартиры Прохоровых, прижал к уху холодную трубку.

После второго гудка голос Ильи Владимировича сказал:

— Прохоров у телефона.

— Здравствуйте, дядя Илья.

— Сергей?! Как хорошо, что ты позвонил. Погоди пару секунд.

Я услышал шуршание и приглушённый голос Прохорова: «Варенька! Это Чернов. Скажи ему всё сама».

Снова шуршание.

Из динамика телефона прозвучал тихий голос Вари:

— Здравствуй, Сергей. Огромное тебе спасибо за торт. Он очень-очень красивый. И очень вкусный. Мальчишки чуть не разрыдались, когда я его разрезала…

В воздухе каморки вахтёров по-прежнему пахло чаем — не духами «Иоланта».

Я слушал воркование женского голоса в динамике.

Когда он замолчал, я улыбнулся и сказал:

— Поздравляю вас с днём рождения, Варвара Сергеевна.

***

Ночь я провёл в Красном переулке, в квартире Светочки.

Уже оделся, чтобы уйти, когда Ельцова сказала:

— Серёжа, я… тебе кое в чём признаюсь.

Светочка опустила глаза.

Я отметил: мне не показалось, что Ельцова сегодня под утро нервничала.

— Серёжа, я…

Светочка не договорила, махнула рукой.

— Подожди минутку, — сказала она. — Не уходи.

Я замер посреди прихожей. Отметил, что в воздухе ещё витал аромат кофе. Я выпивал чашку этого напитка всякий раз, перед уходом.

Ельцова ушла в гостиную. Я слышал: скрипнули дверцы антресоли. Звякнула эмалированная посуда.

Я взглянул на своё отражение в зеркале, поправил воротник рубашки. Привычным движением отбросил набок чёлку, потрогал уже колючий подбородок. Разглядывал своё лицо, пока не вернулась Светочка.

Ельцова посмотрела мне в глаза, но тут же отвела взгляд. Она протянула мне свёрток из старого бело-серого полотенца. Тот походил на обёрнутую газетами скалку, которой Олег Котов защищал Риту Баранову.

— Вот, — сказала Светочка. — Забирай.

Я взвесил свёрток в руках — тот был тяжелее скалки.

Спросил:

— Почему сразу не отдала?

Ельцова то ли пожала плечами, то ли вздрогнула.

— Боялась… ты ещё кого-то убьёшь, — произнесла она.

— Убью?

Светочка всё же посмотрела мне в глаза.

— Я видела ту лужу крови, — заявила Ельцова. — Это я её убрала.

Моего взгляда она не выдержала — склонила голову, обняла себя руками, словно замёрзла.

Я спросил:

— Почему отдала сейчас?

Светочка вздохнула.

— Устала. Оно… меня пугает.

— Ясно, — сказал я.

Развернулся, щёлкнул дверным замком.

Произнёс:

— Закрой за мной дверь.

— Сергей, в следующую субботу у нас в ресторане банкет…

— Помню, — ответил я. — На следующей неделе не приду.

***

Я вышел из подъезда и направился по Красному переулку к видневшемуся впереди уличному фонарю, будто на свет маяка. Не оглядывался на окна квартиры, где жила Ельцова. Но чувствовал на своём затылке пристальный взгляд Светочки.

Краски рассвета над крышами я пока не видел. Но знал, что они уже окрасили небо около горизонта. Помахивал полученным от Ельцовой свёртком, мысленно перекраивал свои планы на это утро: прикидывал, что сделаю со Светочкиным подарком.

Шаги следовавших за мной людей я услышал ещё в переулке. Будто в зеркалах, увидел в тёмных окнах первых этажей отражения преследовавших меня мужчин. Не ускорился и не сбавил шаг, сошёл с тротуара на дорогу — подальше от поворотов во дворы.

У приметного фонарного столба я вышел из Красного переулка; свернул не к трамвайной остановке, а в направлении центрального входа в ресторан «Московский». Окна ресторана не светились. На их тёмном фоне я увидел фигуру человека.

Мужчина, поджидавший меня около ресторана, шагнул мне навстречу, ступил на островок света под фонарным столбом. Я замер. Заметил блеснувший в его левой руке клинок ножа — правую руку мужчина прижимал к животу.

— Привет, ментёнок, — сказал он. — Вот мы и встретились.

Глава 11

Утром напротив входа в ресторан «Московский» я не увидел ни одного автомобиля. Хотя по вечерам в выходные дни тут под окнами домов скапливался настоящий автопарк из «Волг», «Москвичей» и новеньких «Жигулей» (пару раз я видел тут даже редкий пока в нашем городе ВАЗ-2103). Сейчас ветер гонял по пустынной улице обрывок газеты и шелестел молодой листвой каштанов — там, где вечером стояли машины посетителей ресторана, вызывавшие зависть у запоздалых прохожих. Окна домов не светились. Жильцы пятиэтажек либо уже уснули после субботних посиделок, либо ещё не проснулись; либо они не выбирались из постелей по воскресеньям в такую рань. На улице около ресторана в этот ранний час находились лишь я и четверо мужчин, окружившие меня с трёх сторон.

Я не пошёл по тротуару — прошагал на середину проезжей части. Замер на краю светового пятна, что оставлял под собой уличный фонарь. Утром в выходной день машины тут проезжали редко. А трамвайные рельсы находились в четырёх кварталах от ресторана «Московский» — там, где эту улицу пересекал проспект Труда. Шагавшие за мной по Красному переулку люди остановились, перегородили мне путь к Светочкиному дому (демонстративно помахивали ножами). Сутулый мужчина в серой кепке (и с похожей на отвёртку заточкой в руке) стал между мной и трамвайной остановкой, с которой я обычно возвращался к общежитию. Слева от меня (спиной к ресторану) застыл черноволосый мужчина. Фонарь освещал его лицо и его большие уши с мясистыми отвислыми мочками.

— Привет, ушастый, — сказал я.

Спросил:

— Дышишь свежим воздухом? Или вышел на дело?

Ушастый улыбнулся — на его щеках я увидел ямочки (в прошлый раз я их не заметил, когда в ноябре прошлого года беседовал с этим человеком в подсобке ресторана «Московский»).

— Жду знакомого ментёнка, — сказал бывший налётчик. — Тебя.

Он указал на мой живот острием ножа.

Я кивнул, тряхнул зажатым в левой руке свёртком. Бросил взгляды по сторонам — ни справа, ни слева от себя на дороге не увидел приближавшийся свет фар. Посмотрел на ушастого.

Заметил, что несостоявшийся Светочкин убийца выглядел довольным и уверенным в своих силах.

— Понятно, — сказал я. — Сдаваться пришёл? Или стукануть на дружков решил?

Ушастый фальшиво хохотнул (я не почувствовал, что ему весело). Он показал мне свою правую руку. Я отметил, что пальцы на его руке не двигались, будто обёрнутые тугой повязкой.

— К знакомому ментёнку пришёл, — повторил бывший налётчик. — Должок ему принёс.

Порыв ветра пригладил мне волосы на голове. Отправил на прогулку вдоль моего позвоночника дружный отряд мурашек. Он напомнил мне, что сейчас не май месяц, а только начало апреля.

— Должок — это хорошо, — сказал я. — Люблю, когда мне должны.

Улыбнулся и спросил:

— Что же ты мне принёс, ушастый? Что ты мне задолжал? Порадуй меня.

Я наблюдал за тем, как ушастый качнул головой и сквозь зубы сплюнул на асфальт. Видел, что его приятели на пару шагов приблизились ко мне. Провёл рукой по Светочкиному свёртку — нащупал край полотенца.

— Ага, ментёнок, — сказал ушастый, — сейчас порадую. Так порадую, что мало тебе не покажется.

Он помахал ножом, словно размял украшенную синими татуировками кисть левой руки. Я сунул пальцы под полотенце. Краем глаза я видел, что дружки ушастого рассматривали меня с показной ленцой во взглядах, ухмылялись.

— Сейчас ты сдохнешь, ментёныш, — сказал ушастый. — Но не сразу. Долго будешь корчиться…

— Серьёзно? — спросил я.

Ушастый замолчал. Потому что на дорогу упало грязное полотенце. Я взялся за обрубок приклада, положил цевьем на свою левую ладонь уже не прятавшийся под полотенцем обрез. Большим пальцем правой руки поочерёдно взвёл оба курка — раздались два щелчка: громкие и звонкие, будто я переломил пополам две сухие палки. Ушастый опустил нож, словно тот вдруг стал для него слишком тяжёлым. Я посмотрел ему в глаза. Но тут же сместил взгляд вправо. Указал укороченными стволами обреза сперва на преграждавших вход в Красный переулок мужчин. Те замерли, затаили дыхание; уже не ухмылялись. Вслед за ними заглянул в оба выходных отверстия стволов мужик в серой кепке: я направил полученный от Светочки обрез на его вдруг побледневшее лицо.

— Не дёргайтесь, мужики, — скомандовал я. — У меня всего два патрона. Поэтому предупредительного выстрела в воздух не будет.

Направил оружие на живот ушастого — ямочек на его щеках уже не видел.

Велел ему:

— Ножичек брось. Давай-давай. Нож на землю, я сказал!

Звуки моего голоса заметались между домами, отражались от стен и от оконных стёкол, уносились в направлении Калининского моста.

Ушастый разжал пальцы. Клинок выпал из его руки, звякнул об асфальт.

— Невезучий ты мужик, ушастый, — сказал я. — Ты не иначе как в понедельник родился. Сперва грабить не в тот день и не в то место пошёл. Теперь неудачное время и неудачную цель для мести выбрал.

Я покачал головой и сообщил:

— Мужик, тебя сглазили. Точно тебе говорю. Причём давно: ещё при рождении.

Я повернул голову, взглянул на застывшую у входа в Красный переулок парочку. Перевёл взгляд на их подельника, нервно поправлявшего на голове кепку. Эти трое внимательно смотрели на обрез и уже не ухмылялись.

— А вот вам повезло, товарищи уголовники, — сказал я. — Потому что у меня с вами тёрок пока не было.

Стволы обреза по-прежнему смотрели на ушастого бандита. Я тоже следил за ним краем глаза. Но тот не шевелился: не давал мне повода дёрнуть за спусковой крючок.

— Я тут прикинул, мужики, и понял: всех вас не убью.

Я разочаровано скривил губы.

Сказал:

— Как ни крути, хоть один из вас, но сбежит.

Покачнул обрезом — ушастый вздрогнул, отшатнулся.

— Двоих пристрелю, — сообщил я. — Третьего догоню и сверну ему шею. Но четвёртый…

Я демонстративно вздохнул. Переложил обрез в левую руку.

Его стволы по-прежнему целили в ушастого.

— Четвёртый свалит, — сказал я. — Это без вариантов.

Махнул правой рукой.

— Поэтому валите отсюда, мужики.

Пальцем поочерёдно указал на всех своих противников, кроме ушастого — на того смотрели оба дула обреза.

— Вы, трое, — сказал я. — Проваливайте отсюда.

Пожал плечами и пояснил:

— Арестовывать мне вас пока не за что. А зачистить вас всех не получится. Поэтому обойдусь без лишнего шума. Зачем портить сон советским гражданам? Им утром предстоит коммунизм строить.

Будто в ответ на мои слова в окне на пятом этаже (над рестораном) вспыхнул свет. Это заметил не только я — посмотрел вверх и обладатель серой кепки.

— Исчезните, мужики, — сказал я. — Я вас отпускаю.

Уточнил:

— Пока… отпускаю. Запомните мою доброту. И держите языки за зубами.

Добавил:

— Оставьте меня наедине с моим ушастым приятелем.

Обрез в моей руке дёрнулся в сторону подельников ушастого.

Те снова замерли, не шевелились.

— Мужики, у вас ко мне есть вопросы? — спросил я. — Что непонятно?

Мужчина в кепке медленно поднял руки на уровень своего лица. Сверкнул золотой коронкой. Указал острым концом заточки в небо, на котором блестели россыпи звёзд.

— Всё понятно, — хрипло ответил он. — Мы уходим.

Он кивнул своим подельникам. Трое мужчин одновременно сошли с мест и повернулись ко мне спинами. Они неторопливо зашагали в соседний квартал, в направлении трамвайной остановки.

Дёрнулся и ушастый.

Но тут же застыл, когда обрез взглянул ему в лицо.

— С тобой я ещё не закончил, — сказал я.

Сместился в сторону — чтобы видеть и ушастого, и его подельников (шагавших к улице, где скоро загромыхают по рельсам трамваи). Стоял молча, пока мужчины не скрылись за домами.

И лишь тогда я посмотрел ушастому в лицо и скомандовал:

— Раздевайся.

Бандит вскинул брови и переспросил:

— Чего?

— Что слышал, — ответил я. — Одежду снимай. Всю. Бросай её на асфальт.

Ушастый растеряно заморгал.

— Ты ничего не попутал, мент? — спросил он.

Я сместил вниз и в сторону стволы обреза — будто лазерной указкой показал ними на левую кисть ушастого.

— На счёт три стреляю, — заявил я. — В твою левую руку. Будешь пальцы по всему кварталу собирать. Если сможешь ходить. Раз…

— Да ты чего?! Мент!

— Два, — произнёс я. — Выстрелю. Клянусь. Представь, как жопу будешь подтирать. Если выживешь.

Я положил указательный палец на спусковой крючок. Ветер прокатил по дороге мимо моих ног скомканную газету. Я всё же заметил на небе луну — она выглядывала из-за крыши пятиэтажки по адресу Красный переулок дом два.

Ушастый спрятал левую руку за спину, взмахнул правой.

— Ладно, ладно! — затараторил он. — Не гони, мент! Опусти ствол!

Я вдохнул.

— И!..

Ушастый вжал голову в плечи.

— Раздеваюсь! — сказал он. — Всё! Хватит! Стоп!

Бандит левой рукой расстегнул поясной ремень…

Я наблюдал за тем, как ушастый бросал на асфальт одежду. Не прислушивался к его бормотанию. Поглядывал по сторонам: высматривал на дороге свет фар и случайных прохожих.

— Готово, — сообщил ушастый.

Он стоял около окон ресторана, прижимал к паху неподвижные пальцы правой руки. Заметно вздрагивал при каждом порыве ветра. В тёмных стёклах витрин отражались его покрытая синими узорами спина с острыми лопатками и тощие ягодицы.

— Часы снять? — угрюмо спросил ушастый.

Я покачал головой.

Ответил:

— Не нужно. Я ведь тебя не граблю. Я тебя воспитываю.

Пояснил:

— Хочу, чтобы ты поумнел и поумерил свой пыл. В следующий раз ты так легко не отделаешься. Я тебя посажу, имей это в виду.

Махнул обрезом, зевнул.

— А теперь проваливай, — сказал я. — Молись, ушастый, чтобы мы с тобой больше не встретились.

***

Ушастый поспешил за своими дружками. Громыхал по асфальту каблуками ботинок (обувь, как и часы, я у него не отобрал). А вот одежда бандита осталась на тротуаре около ресторана «Московский». Я ногой собрал её в кучу; выждал, пока разукрашенный похожими на синие вены рисунками бандит скроется за поворотом в конце квартала. И лишь тогда положил на его свитер обрез, туда же побросал прочие элементы одежды ушастого и Светочкино полотенце. Связал у свитера рукава, превратил его в пахнущий потом и тройным одеколоном узел. Взглянул на окно ресторана — заметил там своё отражение. Поправил воротник рубашки, рукой зачесал набок чёлку.

Покачал головой и пробормотал:

— Не было печали, так вот черти накачали. Теперь я точно на пробежку опоздаю.

Подхватил с асфальта узел с обрезом и с одеждой. К трамвайной остановке я не пошёл. Направился в противоположную сторону: туда, где город пересекала полноводная сейчас река Волчья.

Заметил, что на небе у горизонта уже алела тонкая полоса утренней зари.

***

Я вышел на проспект Мира неподалёку от пятиэтажных общежитий тракторного завода (именно здесь первого мая и седьмого ноября собирались колонны от тракторного завода для прохождения праздничных демонстраций). По проспекту проносились пока немногочисленные автомобили. Они рычали моторами; дребезжали кузовами и подвесками, когда попадали колёсами в выбоины на асфальте. Мимо меня в направлении Калининского моста проехала гужевая повозка (пегая лошадь лениво помахивала хвостом, отстукивала подкованными копытами по асфальтному покрытию дороги монотонную дробь).

Тротуары и здесь выглядели безлюдными. Горожане в воскресное утро спали — не вставали на утреннюю дойку, как деревенские жители. Я скользнул взглядом по серым угрюмым фасадам общежитий — насчитал на них всего четыре окна, за которыми горел свет. Свернул вправо; помахивая свёртком, зашагал к мосту. Никто не шёл мне навстречу, не звучали шаги и голоса у меня за спиной. По левую руку от меня чередовались с фонарными столбами высаженные в ряд каштаны, шелестевшие на ветру зелёной листвой. В воздухе витали запахи пыли, цветущих трав, зелёной листвы и выхлопных газов.

Около реки чувствительно похолодало. Начало апреля в Новосоветске было вполне весенним временем: от снега в городе не осталось и следа, распустилась листва — через пару недель зацветут каштаны. Но по утрам в городе ещё чувствовалось дыхание зимы. Особенно прохладно было на рассвете около Волчьей реки, которая сейчас активно доставляла талую воду из северной части страны в южное море. К поросшим камышом берегам я не свернул, хотя туда вело множество проложенных городскими рыбаками тропок. Я зашагал к видневшемуся впереди мосту, у которого и заканчивался проспект Мира.

Калининский мост считался одной из достопримечательностей Новосоветска. Дед мне рассказывал, что в его детстве этот мост был деревянным. Тогда он соединял Новосоветск и деревней Калинино, что начиналась сразу за Волчьей рекой. С тех пор город заметно разросся. Калинино ещё два десятилетия назад стало Калининской улицей. Деревянный Калининский мост разбомбили осенью тысяча девятьсот сорок второго года. В сорок шестом году на его месте возвели новый: основательный, на широких каменных сваях. Название моста с тех пор лишь звучало по-прежнему. Но было оно теперь не в честь деревни — в честь товарища Калинина.

За время существования моста в Новосоветске родилось множество связанных с мостом легенд. Некоторые появились ещё в дореволюционные времена; какие-то родились после Великой Отечественной войны. А пару-тройку историй, в которых упоминался Калининский мост, сейчас знал только я. Потому что те события произошли в моей прошлой жизни. Как та история с Первомайской Джульеттой: с женщиной, прыгнувшей с этого моста в реку первого мая тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года. Я прикинул, что до того бурно обсуждавшегося в нашем институте события осталось меньше месяца: три недели и три дня.

Подошёл к перилам мостового ограждения, взглянул вниз. Скорее угадал, а не рассмотрел в темноте, где начиналась под мостом почти чёрная водная поверхность. Я отметил, что расстояние до воды сейчас казалось небольшим. Прикинул, что разбиться, прыгнув с такой высоты, было сложно. «Она прыгнет в мае», — напомнил я сам себе. Представил, насколько к тому времени опустится уровень воды. Вспомнил, как пересыхали берега Волчьей к лету — река становилась узкой: примерно вдвое уже, чем сейчас. Но оставалась глубокой — в детстве мы с приятелями ныряли в ней (рядом с нашим посёлком), но не всегда добирались до илистого дна.

Я размахнулся и бросил в воду свёрток с обрезом. Метнул его подальше, чтобы он не попался на крючок часто рыбачившим с этого моста мальчишкам. Прислушался — различил в тишине плеск воды. Прозвучал он негромко, словно расстояние до реки оказалось большим, чем я его представил. Я подумал, что звуки от падения в реку человеческого тела прозвучат громче. Вообразил, как разлетятся по сторонам брызги, когда тело Первомайской Джульетты войдёт в воду. В моей прошлой жизни Джульетта утонула. Из воды её достали уже мёртвой — об этом в институте нам тогда доложил всезнающий Артурчик Прохоров.

«Это будет уже четвёртая спасённая мной девчонка, — подумал я, — меньше чем за год. Или пятая, если считать Риту Баранову».

Потёр ладонь о ладонь, словно стряхнул прилипшие к моим рукам песчинки.

Пробормотал:

— А летом поеду на море за шестой.

***

В субботу четырнадцатого апреля Артурчик сообщил, что его отец раздобыл для нас путёвки на море.

— Я только не понял, Чёрный, — сказал Артур, — зачем нам этот пансионат «Аврора»? Что там такого интересного? Почему ты не стряс с моего бати путёвки в Сочи или в Ялту?

Я усмехнулся и спросил:

— Чем ты недоволен, Артурчик? В первый раз поедешь на море без родителей, как свободный человек. Какая тебе разница, где пить пиво и ухлёстывать за девчонками?

Илья Владимирович передал через сына, что оплачивать путёвки не нужно: Прохоровы подарят их мне и Кириллу на дни рождения, до которых оставалось меньше десяти дней. Двадцатого апреля мне в этой новой жизни исполнится двадцать один год, а мой младший брат двадцать второго отметит своё восемнадцатилетие. В детстве мы с Киром отмечали свои очередные годовщины одновременно: двадцать второго числа. Так же поступили и прошлом тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году.

На этот раз к днюхе Кирилла я (как и Прохоровы) подготовился заранее — не как «тогда». Брату в подарок я ещё в прошлом месяце приобрёл (при посредничестве директора швейной фабрики) кассетный магнитофон «Весна». Купил Кириллу и три аудиокассеты (ещё две шли в комплекте с магнитофоном). На одну из кассет зачастивший в квартиру профессора Баранова Олег Котов записал тот самый концерт Высоцкого, который я прослушал, пока дожидался профессора в начале марта.

Свой день рождения я не отмечал с тех пор, как двадцатого апреля две тысячи третьего года отпраздновал в закрытом московском клубе пятидесятилетие. Последующие свои дни рождения я попросту игнорировал. Да и вспоминал я о них обычно, когда меня вдруг забрасывали поздравлениями друзья и коллеги. Считал, что в этой новой жизни о моём дне рождения никто, кроме младшего брата и Котовой, не вспомнит. Вот только уже утром двадцатого апреля я понял, что ошибся.

Глава 12

Утром двадцатого апреля у порога своей комнаты я встретил Котову. Обычно она дожидалась меня и Кирилла внизу, около входа в общежитие или (зимой) около стола вахтёрши. Но сегодня Лена дождалась нашего пробуждения в коридоре. Я перешагнул порог, придерживая висевшее на плече полотенце и помахивая зубной щёткой — увидел перед собой сияющие глаза Котовой. «С днем рождения!» — выпалила Лена. Я дёрнулся, но всё же не метнул в её лицо кулак (обычно я реагировал на подобные неожиданности ударом в челюсть). Разжал пальцы. Взглянул на поздравительную открытку и на маленькую коробочку с ярким бантом, которые мне протянула Котова.

— Что это? — спросил я.

— Подарок, — ответила Лена. — Развяжи.

Я сунул зубную щётку в рот, принял из рук Котовой зелёную коробку. Стянул с неё атласную ленту. Увидел на крышке смутно знакомый красный логотип, приподнял её.

— Часы? — пробубнил я.

Лена улыбнулась.

— С автоподзаводом, — отрапортовала она. — Двадцать семь камней. Календарь показывает дату и день недели. Олег сказал, что часы «Слава» сейчас самые лучшие. А это самая новая модель.

Я снова коснулся взглядом циферблата. Заметил на нём надпись «SLAVA». Подумал: «Жаль, что не Серёжа. Были бы именные».

— Спасибо.

— С днём рождения! — повторила Котова.

Она шагнула мне навстречу, коснулась холодными руками моих плеч, поцеловала меня в небритую щёку.

Я вдохнул запах её духов, спросил:

— Опять на меня всю стипендию потратила?

Лена тряхнула волосами.

— Нет, эти деньги я на тортах заработала, — сказала она. — Сама заработала, сама потратила. Имею право.

***

Вслед за Котовой меня поздравил Кирилл. Он хмуро посмотрел на подаренные мне Леной часы. Вынул из спрятанной под его кроватью сумки маленький свёрток из серой бумаги, протянул его мне. Внутри свёртка я обнаружил галстук: широкий, бордовый с косыми чёрными полосками.

— Инга сказала, что такие сейчас в моде, — сообщил Кирилл. — Это польский, Артурчик помог достать. Продавщица в комиссионке сказала, что галстуков с такой расцветкой в нашем городе ни у кого нет. Она говорит: такие сейчас только в Москве носят, за чеки в «Берёзке» покупают.

***

Кирилл и Лена меня поздравили — я подумал, что на этом история с моим днём рождения на сегодня закончена. Прохоровы поздравят меня «позже» (подарок уже пообещали). Других поздравлений я сегодня не ждал: деньги мы в институте на подарки для одногруппников не сдавали.

Но уже по возвращении с пробежки меня поджидал первый сюрприз: у входа в общежитие меня окликнула баба Люба.

Она выглянула в окошко из своей каморки и сказала:

— Чернов, Сергей, погоди-ка.

Кирилл взглянул на меня — вопросительно приподнял брови. Я пожал плечами. Из комнаты вахтёров вышла Любовь Фёдоровна, поправила на плечах платок (на рабочем месте она не снимала его даже летом).

— Вот, — сказал она. — Держи. С днём рождения тебя.

Баба люба протянула мне… открытку и шерстяные носки, изготовленные из той же шерсти, что и её платок.

— Сама связала, — сказала она. — Бери. Пригодятся. Сколько там до той зимы осталось.

Я взял подарок вахтёрши; отметил, что он совсем не колючий.

— Спасибо.

— Носи на здоровье, — сказала баба Люба.

Она махнула рукой и потребовала:

— Голову наклони, именинник. Подставь-ка мне уши.

Я нахмурил брови.

Спросил:

— Зачем?

— Давай, давай, — потребовала вахтёрша. — Подставляй уши, Чёрный. Поздравлю тебя, как положено.

Она коварно усмехнулась и сказала:

— Не трусь, десантник. Уши тебе не оторву. Но поздравлю тебя по всем правилам.

***

Я вернулся из душа — увидел, что недавно проснувшийся Артурчик пил чай и лениво беседовал с сидевшими рядом с ним за столом в нашей комнате с Пашей Мраморовым и Вовой Красильниковым.

Четверокурсники заметили меня, вскочили со стульев. Красильников наклонился и не без труда поднял с пола… чугунную гирю. Я прочёл на ней крупную надпись «16 кг» и надпись поменьше «4р 26к».

— Это… Чёрный, с днюхой тебя, — сказал Вова.

— Еле допёрли твой подарок до общаги! — сообщил Паша.

Красильников поставил гирю у моих ног — на столе задребезжали чашки. Я пару секунд задумчиво рассматривал подарок. Потрогал свои всё ещё горевшие после встречи с вахтёршей уши.

— Спасибо, мужики, — сказал я. — Порадовали.

***

Утром, перед походом в институт, ко мне в комнату заглянули и соседи: парни из Старого Оскола во главе с Васей Ковальчуком. Они принесли мне большой газетный свёрток с сушеной рыбой. Пообещал парням, что проставлюсь вечером пивом.

***

На выходе из общаги меня встретил Андрей Межуев. Наш староста торжественно пожал мне руку, сказал короткую пафосную речь. Подарил мне открытку и три билета денежно-вещевой лотереи (с заявленной на билетах стоимостью тридцать копеек).

У поворота к женскому корпусу я увидел шумное собрание студенток МехМашИна. Кирилл указал мне на них наклоном головы. Артурчик при виде девчонок громко хмыкнул и заявил, что я зря не прихватил в институт мешок для подарков.

Студентки заметили нас и устремились нам навстречу. Я отметил, что Котова не пошла к нам вместе с другими студентками — отошла в сторону, наблюдала за обступившими меня девицами со стороны. Лена покачивала сумкой с учебниками, улыбалась.

А я принимал поздравления, подношения и поцелуи в щёки. Девицы наперегонки совали мне в руки открытки, шариковые ручки, значки, карманные календари на текущий год. Увидел я и ещё с десяток тридцатикопеечных лотерейных билетов.

С удивлением отметил, что поздравляли (и целовали) меня даже девицы из групп «лётчиков» и «машинистов», чьих имён я не помнил. Причём, не только первокурсницы: получил я подарки и от старшекурсниц. От женских улыбок у меня зарябило в глазах.

Инга Рауде подарила мне компактные магнитные шахматы. Света Миккоева и Наташа Торопова вручили мне резиновый ручной эспандер, невзрачный сборник стихов современных советских поэтов и набор фломастеров (из четырёх цветов).

Подходили с поздравлениями и мужчины. Они пожимали мне руку, говорили банальности, одаривали меня по большей части ненужными вещами. Подарки я передавал Кириллу и Артуру — парни складывали их в мой портфель.

В институт я сегодня пошёл со второй попытки. Потому что возвращался вместе с братом в общежитие — высыпали там на мою кровать полученные от студентов вещи. Я отметил, что кучка подарков выглядела так, словно я ограбил магазин «1000 мелочей».

***

Весь день двадцатого апреля я чувствовал себя сборщиком податей. Удивлялся, что едва ли не все студенты и преподаватели института знали меня по имени или по прозвищу. Получал подарки от малознакомых студентов и студенток, выслушивал устные поздравления и пожелания от профессоров и доцентов. На большой перемене я проверил, не висело ли на главном информационном стенде института объявление с моей фотографией и призывом поздравить Чёрного с днём рождения. Объявление не обнаружил. Но учившиеся в группе с Вовой Красильниковым барышни одарили меня тремя беляшами и четырьмя песочными коржиками (которые мы с Котовой и с Васей Ковальчуком съели на лавке в институтском дворе, под цветущим каштаном).

Поток поздравлений (и подарков) закончился, лишь когда я покинул главный корпус МехМашИна.

Мы с Котовой задержались около вновь появившейся в апреле около института пивной бочки — Лена носовым платком стёрла с моих щёк разноцветные следы от губной помады.

***

Двадцатого числа я всем повторял, что не праздную свой день рождения в этот день. Для чёткого понимания моей логики сообщал: в один день со мной родился Адольф Гитлер. Пояснял, что опечален этим фактом. Говорил, что лучше уж «гульнуть» двадцать второго апреля. Ведь двадцать второго родился не только мой младший брат Кирилл, но и Владимир Ильич Ленин (об этом событии напоминали развешенные по институту плакаты).

Мои слова нашли понимание у студентов — в субботу вечером я преспокойно поехал к Светочке.

***

Пивом для подаривших мне рыбу соседей я проставился в воскресенье. Вместе с нами дегустировали «Жигулёвское» Паша Мраморов и Вова Красильников. Кир и Артурчик в этот вечер гуляли по городу со своими подружками.

***

А в понедельник утром (после пробежки) я подарил Кириллу магнитофон.

Мой младший брат больше минуты недоверчиво смотрел на картонную коробку с надписью «ВЕСНА. Кассетный малогабаритный магнитофон». Затем всё же подцепил пальцем крышку, аккуратно отложил её в сторону. Задержав дыхание, уставился на упакованное в коричневый кожаный футляр чудо советской техники (отчасти скопированное с голландского магнитофона Philips EL-3300).

Кирилл дрожащими от волнения руками вынул аппарат из коробки. Положил рядом с ним на кровать аудиокассеты, набор коммуникативных шнуров, выпрямитель электричества, набор запасных пассиков, микрофон с подставкой. Нервно закусил губу, будто сапёр перед разминированием незнакомого устройства; посмотрел на меня.

— Серый, — сказал он, — ты с ума сошёл? Сколько ж это всё стоило?

Я похлопал Кирилла по плечу, улыбнулся и сказал:

— С днём рождения, братишка.

***

Магнитофон «Десна» на всё утро завладел мыслями моего младшего брата. Поэтому Кир словно и не заметил, что поздравляли его сегодня не столь активно, как позавчера меня. Он получил подарки от Котовой, Рауде и Тороповой. Красильников и Мраморов пожали ему утром руку, похлопали по плечу. Девчонки в институте дарили моему брату открытки. Но собранная Киром к концу сегодняшнего дня коллекция поздравительных посланий была раз в пять жиже той стопки, которую Котова позавчера сложила из полученных мною открыток (Лена её оставила на тумбе около моей кровати).

***

Двадцать второго апреля я профинансировал поход в кафе «Весна». Отправились мы туда после занятий в институте. Нарядились, словно для похода на торжественный приём в Государственный Кремлёвский Дворец: даже я надел подаренный братом галстук.

Праздновали мы день рождения Кирилла относительно небольшой компанией. Помимо Кира с Ингой и Артурчика с Наташей, я пригласил в кафе Котову и Свету Миккоеву, Мраморова, Красильникова и их приятеля шахматиста (он весь вечер засматривался на Миккоеву).

Мы сдвинули столики. Пили шампанское, ели десерты и мороженное. Сегодня я впервые танцевал с Котовой — сжимал руками её талию, смотрел Лене в глаза. Вдыхал аромат её волос и духов. Ощущал на своём лице тепло её дыхания.

После медленного танца я наблюдал за тем, как Лена плясала под ритмичную музыку вместе с подругами. Признал, что она не напрасно с малых лет занималась хореографией. Рядом с ней на танцплощадке даже Рауде казалась неуклюжей.

В застольных беседах молодёжи я сегодня не участвовал: любимые темы для разговоров советской молодёжи у меня вызывали скуку и приступы зевоты. На вопросы отвечал короткими фразами. Изредка выполнял функции судьи в затянувшихся спорах.

Наблюдал за комсомольцами и комсомолками. Особое внимание уделил сегодня Котовой. Потому что заметил: в кафе поведение Лены напомнило мне о Маргарите Лаврентьевне Рамазановой — я невольно удивился этому открытию.

Присмотрелся к Котовой и понял: сегодня она была не строгой Бригадиршей, не прилежной студенткой и не боевой подругой — её сегодняшние повадки годились для образа светской львицы (как раз и навеявшего мне воспоминания о Марго).

Мы возвращались вечером в общежитие — Лена держала меня под руку.

Я спросил:

— Котова, почему ты не поступила в театральный институт? Ты хорошо танцуешь и поёшь, легко меняешь поведение в зависимости от ситуации и обстановки. Ты прирождённая актриса. Зачем тебе МехМашИн? Твоё место на сцене.

Лена прижалась к моему плечу.

— После того случая с самолётом… — произнесла она, — ты помнишь. Столько всего мы потеряли в тот день. Даже мой письменный стол превратился в щепки. На жизнь в столице у меня попросту не оказалось денег.

Котова посмотрела мне в лицо и сообщила:

— Стыдно сказать, но я этому безденежью даже обрадовалась. Ведь я трусиха. Всегда такой была. Только удачно это от всех скрывала. Папа рассказал мне о Москве. Я поняла, что буду там совсем одна. Даже без Наташки.

Котова усмехнулась, вздохнула.

— Поступление в театральный отменилось, когда я поняла: денег на учёбу и жизнь в столице у меня нет. Мои страхи перед поездкой в Москву закончились. Родители довольны, что я осталась. Да я ни о чём и не жалею… теперь.

Я заглянул в глаза Котовой, покачал головой.

Сказал:

— Лена, у тебя актёрский талант. Точно тебе говорю. Даже я едва не поверил в то, что тебе нравится учёба в МехМашИне.

***

В конце апреля староста и комсорг нашей группы озвучили предупреждения и угрозы в адрес тех, кто не пойдёт на первомайскую демонстрацию. Пообещали, что лишат «непослушных» стипендии и пропесочат на комсомольском собрании. Андрей Межуев и Инга Рауде грозили нам сейчас теми же карательными санкциями за «неявку», которыми пугали студентов и в прошлой моей жизни. Я не выудил из памяти сведения о том, воплотили ли они свои угрозы в жизнь «тогда». Даже не вспомнил, были ли в прошлой реальности «провинившиеся»: меня тогда подобные вопросы не интересовали.

Не озадачился я подобной проблемой и сейчас. Ещё тридцатого апреля заявил своему младшему брату и Котовой, что на первомайскую демонстрацию они пойдут без меня.

— Чёрный, — сказал Кирилл, — хочешь, чтобы Инге из-за тебя влетело?

— Поедешь к своей официантке? — спросила Лена.

Я усмехнулся и ответил:

— Не угадали, ребятки. Завтра у меня важная встреча. Вопрос жизни и смерти.

***

Я не вспомнил, чтобы о прыгнувшей с Калининского моста женщине упоминали, пока я шёл в составе колонны от нашего института (в прошлый раз: в «том» тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году) на праздновании Дня международной солидарности трудящихся. Артурчик рассказывал, что Первомайская Джульетта упала с моста уже во время демонстрации. Её падение, по словам Прохорова, видели рыбачившие на берегу реки Волчья мальчишки — они попытались её спасти, но не смогли. От этой информации я и отталкивался, когда подгадывал время своей поездки к Калининскому мосту. Учитывал и тот факт, что первого мая автомобильного движения на проспекте Мира не будет, а салоны трамваев заполнятся спешащими к местам сборов своих колонн советскими гражданами.

В среду я вышел из общаги, когда Артурчик только-только выбрался из постели и лениво попивал чай — Кирилл к тому времени уже ушёл к Инге. Я прошёлся по улице, украшенной красными флагами и баннерами с патриотичными лозунгами. Протиснулся в трамвай. Почти сорок минут невольно выслушивал двух седобородых рабочих, обсуждавших «сплетни» о пожаре на Новочебоксарском производственном объединении «Химпром». Бородачи покинули салон трамвая около второй поликлиники — так они и не пришли к выводу: слухи о пожаре на «Химпроме» распространяла иностранная разведка, или их придумали торговавшие на базаре «языкатые старухи». Фраза о «языкатых старухах» навела меня на идею купить семечки; что я и сделал, едва выбрался из трамвая.

К Калининскому мосту я шёл по тротуару между невзрачными фасадами пятиэтажек и цветущими каштанами. Щёлкал семечки, изредка зевал. Поглядывал на рабочих тракторного завода, уже сформировавших на проезжей части дороги колонны и ожидавших сигнал к началу шествия. Вместе со студентами МехМашИна я в прошлой жизни ходил на первомайскую демонстрацию лишь однажды. Тот поход мне запомнился невыносимой жарой и шутками Артурчика. Да ещё рассказом Прохорова о Первомайской Джульетте — пусть Артур и озвучил нам его лишь вечером второго мая. Я подошёл к реке, с дороги взглянул на рыбачивших в камышах подростков. Парни преспокойно следили за поплавками, что покачивались на речных волнах — не обсуждали падение в воду женщины.

Я прошёл на середину моста — до того места, откуда недавно бросил в реку одежду ушастого. Облокотился о нагретые солнцем перила. Солнце светило мне в спину, нагревало волосы на затылке и футболку. Я сплюнул с моста шелуху подсолнечника — она полетела к воде, будто мошкара. Справа от меня пришла в движение построенная на дороге около общежитий завода колонна. Замелькали в воздухе красные знамёна, алые транспаранты и разноцветные воздушные шары. Я вспомнил, что моя мама сегодня пойдёт по проспекту Мира с красным флажком в руке — она мне об этом рассказывала. Мы с Киром «тогда» несли плакат с надписью «Мир, труд, май!» — на этот раз мой брат понесёт плакат в паре с Артурчиком: более удобного (по росту) напарника у него в нашей группе не было.

***

За час до полудня у меня закончились семечки.

А футболка на спине насквозь промокла от пота.

Я вздохнул, повертел головой в поисках подходящей позиции на берегу, откуда бы я видел мост, а солнце не видело бы меня. Отметил, что парней с удочками у воды стало меньше: справа от меня с берега рыбачили пятеро — на мосту, кроме меня, не осталось никого. Я смахнул с бровей капли пота. Взглядом отыскал в десятке шагов от начала моста плакучую иву, под ветвями которой заметил тень.

Но на берег к иве я не пошёл. Потому что увидел приближавшуюся к мосту женщину. Та шла неторопливо, слегка покачивалась — словно едва держалась на ногах из-за жары и усталости. Её светло-русые волосы сверкали на солнце, будто в них запутались золотые нити. Я повернулся к женщине; пристально разглядывал её лицо и стройную фигуру. Ухмыльнулся. От удивления чуть приподнял брови.

Женщина на меня не смотрела: она не сводила глаз с речных волн. Она так и шла по мосту: медленно, не глядя под ноги — скользила взглядом по поверхности реки Волчья. Ветер настойчиво подталкивал её в спину. Между мной и женщиной остались не больше двадцати шагов, когда я почувствовал запах её парфюма. Узнал его. «Французские духи, — подумал я. — «Diorella» от «Dior».

Глава 13

Сверху припекало солнце — снизу жар шёл от асфальта: дорога на мосту превратилась в раскалённую сковороду. Ветер дул мне в лицо, но прохладу он не приносил — только запахи. Аромат французских духов я почувствовал, но не различил запашок алкогольного перегара. Хотя видел, что приближавшаяся ко мне Маргарита Лаврентьевна Рамазанова слегка покачивалась. На меня она не смотрела, словно её не интересовало ничто, кроме сверкавших на солнце волн под мостом. Я отметил, что Марго одета не по погоде: в белую блузу с длинными рукавами и в серые брюки. И это притом, что даже в тени сегодня уже перевалило за тридцать градусов по Цельсию — на солнце, по моим ощущениям, сейчас было под пятьдесят.

Я сообразил, почему не сразу узнал Маргариту Лаврентьевну. Рамазанова сейчас не походила на ту самую «светскую львицу», какой я обычно её видел в ресторане. Её плечи поникли, точно под грузом забот. Спина ссутулилась. Марго будто на десяток лет постарела с момента нашей прошлой встречи, хотя мы не виделись с ней примерно пять месяцев. Мне почудилось, что я увидел у неё под глазами сетки морщин — не замечал их раньше. Отметил: макияж на лице Маргариты Лаврентьевны смотрелся безупречно. Но он не скрывал ни мешки под глазами, ни усталость во взгляде. Рамазанова при каждом шаге чиркала каблуками туфель по поверхности тротуара, с трудом переставляла ноги. Будто она была пьяна или очень устала.

— Здравствуй, Марго, — сказал я. — Не ожидал, что встречу здесь тебя.

Сперва подумал, что Маргарита Лаврентьевна меня не услышала. Но Марго всё же остановилась — через пару секунд после того, как стихли звуки моего голоса. Она повернула голову, подняла на меня взгляд.

— Серёжа? — сказала она.

Я не почувствовал в её вопросе никакого эмоционального оттенка: ни удивления, ни радости. Она произнесла моё имя спокойно… даже слишком. Таким голосом разговаривали роботы в старых фильмах.

— Здравствуй, Серёжа, — добавила Маргарита Лаврентьевна.

Она повернулась лицом к реке, шагнула к краю моста. Замерла около перил. Снова опустила голову, скрестила на груди руки. В букете запахов её духов я различил новый оттенок: едва уловимый запах валерьяны.

— Давно не виделись, Марго, — сказал я. — Как поживаешь?

Марго смотрела на косую рябь волн, не шевелилась. Словно позабыла о моём присутствии. Не моргала. Ветер перебирал волосы на её голове; он то приподнимал, то опускал кончики белого кружевного воротника блузы.

— Папа умер, — сказала Маргарита Лаврентьевна. — В феврале.

Я кивнул.

Сказал:

— Прими мои соболезнования.

Марго не отреагировала на мои слова. Она смотрела на воду; едва заметно покачивалась: чуть наклонялась вперёд при каждом вдохе. Удерживала руки на груди — не прикасалась к нагретым солнцем перилам.

— Прыгнешь с моста? — спросил я.

Маргарита Лаврентьевна отвлеклась от созерцания волн, посмотрела на меня. Я отметил, что серый оттенок исчез из её глаз. Сейчас они были ярко-голубыми, как безоблачное небо над нашими головами.

— Меня унесёт вниз по течению, — сказала Марго. — Далеко. Там он меня не найдёт.

Я покачнул головой.

— Не унесёт. Тебя выловят из воды мальчишки. Вот те, что сидят на берегу с удочками.

Я указал на прятавшихся в зарослях камыша юных рыбаков. Маргарита Лаврентьевна повернула лицо, пробежалась глазами по берегу реки Волчья. Нахмурила брови — налёт безразличия исчез из её взгляда.

— Об этом я не подумала, — сказала Марго.

Она поджала губы.

— Течение в реке сейчас слабое, — сообщил я. — Твоё тело в любом случае прибило бы к берегу неподалёку от моста.

— Ты думаешь?

— Уверен в этом.

Я потёр подбородок.

— И что мне теперь делать? — спросила Маргарита Лаврентьевна.

Мне показалось: спрашивала она не у меня.

Хотя и смотрела мне в лицо.

— Рассказывай, — сказал я. — А там посмотрим.

Марго заглянула мне в глаза, дёрнула плечом.

Заявила:

— Он не отпустит меня. И не даст мне развод. Сказал, что у меня только одна дорога…

Она кивнула на реку.

Я хмыкнул, развёл руками.

— Существует много дорог. Выбирай любую. СССР — страна счастья и возможностей.

Марго ухмыльнулась.

— Не для меня, Серёжа. Не теперь.

Я увидел, как на край моста, за перилами, приземлился воробей. Он клювом порылся в шелухе от семян подсолнечника, возмущённо чирикнул. Хлопая крыльями, воробей умчался в направлении общежитий тракторного завода.

Мне почудилось, что Марго проводила птицу завистливым взглядом.

Я тоже посмотрел вслед воробью. Увидел, что к мосту подошёл невысокий худощавый мужчина с приметной выпуклой родинкой между белёсых бровей. Он не ступил на мост — остановился, закурил папиросу.

— Ты разводишься с мужем? — сказал я.

Отметил, что мужчина с нескрываемым интересом посматривал на меня и на Рамазанову. Я задержал взгляд на загорелом лице мужчины: на его родинке. Почувствовал запах табачного дыма.

— Подала документы, — ответила Марго. — Ещё в феврале.

— Дали два месяца на примирение, — сказал я.

Маргарита Лаврентьевна вздохнула.

— Два месяца прошли, — сказал я. — Когда будет суд?

Рамазанова ответила:

— Вчера. Был. Ещё два месяца.

Она покачала головой.

— Не выдержу, — тихо сказала Марго.

Я пожал плечами.

— Сейчас лето. Отдохни. Два месяца промчатся быстро.

Маргарита Лаврентьевна покачнулась.

— Ты не понимаешь, Серёжа, — произнесла она. — Наиль не даст мне развод. Никогда. Он так сказал. После этих месяцев будут ещё. И ещё. До бесконечности. Он это устроит: он может.

Марго покачала головой.

— А я так больше не могу. Всё. Я устала, Серёжа.

— Так сильно тебя любит? — спросил я.

Рамазанова усмехнулась.

— Он меня ненавидит. Как и я его. Смотри.

Она дрожащими пальцами расстегнула пуговицу на рукаве блузы. Показала мне своё предплечье, украшенное посиневшими кровоподтеками.

— Я вся в таких пятнах, — сказала Марго. — Их нет только на лице. Сама себя калечу. Так он сказал милиции. Привёл свидетелей — те подтвердили его слова. Не отпустил меня в психушку — лечит на дому. Вот так вот, Серёжа.

Она улыбнулась — её глаза влажно блеснули. Ветер соорудил на голове Марго похожий на корону хохолок из волос, ярко сверкавший в солнечных лучах.

— Тогда уезжай, — предложил я. — Страна большая. Много в ней лесов, полей и рек. Муж тебя не найдёт.

Марго снова хмыкнула: нервно, невесело.

— Без денег, без документов? — сказала она. — Он всё у меня отобрал.

Покачала головой.

— Да и кто мне позволит? — спросила Марго.

Она ткнула пальцем себе за спину.

— Видишь того хмыря с родинкой на лбу? — спросила она. — Ходит за мной, как приклеенный. Один из подручных моего мужа много. Они кормятся у него на рынке. Сегодня один таскается за мной, завтра другой. Наиль знает о каждом моём шаге.

Маргарита Лаврентьевна опустила глаза, спрятала синяки под тканью блузы.

Сказала:

— Да и куда я от него сбегу в таком состоянии? Еле на ногах держусь после этих уколов и лекарств. Язык заплетается. Тебя вот не сразу узнала. А ты говоришь: много полей и лесов.

Она помотала головой.

— Не хочу ничего. Устала я, Серёжа. Да и зачем?

Марго едва слышно добавила:

— Я даже сестре теперь не нужна. Она меня ему вернула. Как ненужную вещь. А папа умер. Всё.

Она взглянула за перила моста — на поверхность реки.

Ветер убрал её корону: пригладил на голове Маргариты Лаврентьевны волосы.

— Марго, ты сегодня завтракала? — спросил я.

Рамазанова повернула в мою сторону лицо, переспросила:

— Что?

Мне показалось, что она растерялась.

— Есть хочешь? — спросил я.

— Зачем?

Марго повела плечом.

— Ну, а зачем, чтобы детишки смотрели на утопленницу? — сказал я. — После полудня клёв закончится, рыбаки разойдутся по домам. Вернёшься сюда. Если захочешь. Искупаешься.

Сообщил:

— А пока мы с тобой пообедаем. Я видел здесь неподалёку от общежитий столовку. Спрячемся там от жары. На пару часов. Лично я сейчас от хорошего супчика не отказался бы.

***

В столовой я взял себе обед из трёх блюд и компот. Марго от еды отказалась — я купил ей чай и песочный коржик. Мы уселись в середине зала — следовавший за Рамазановой мужчина с родинкой между глаз присел за стол около входа. Я с удовольствием проглотил салат и принялся за суп. Между делом задавал Марго вопросы и слушал её ответы.

— …Считаешь, что я сама виновата? Да? Наставляла мужу рога, вела распутный образ жизни? Поддерживаешь его поступки… из этой вашей мужской солидарности? А что ты, Серёжа, знаешь о том, как я жила с этим человеком? Я замуж вышла в двадцать два года…

— …Он уже в первый год нашей совместной жизни не пропускал ни одной смазливой мордашки. Часто не ночевал дома, возвращался пропахший духами. К двадцати пяти годам я трижды лечилась от венерических болезней. Хотя спала только со своим мужем…

— …Кричал, что любит меня больше жизни и сделает меня счастливой. Обещал моему отцу, что больше не подойдёт ни к одной девке. А я находила следы помады на его рубашках, когда он возвращался из командировок. Врал, глядя мне в глаза…

— …У него и сейчас есть женщина в Москве, Серёжа. Я это точно знаю. И в Краснодаре. Он возвращался от них, смеялся мне в лицо. А папе моему говорил, что я всё это придумала. Вот для чего ему нужны были все эти частые командировки…

— …Наш город только кажется большим, Серёжа. Но все важные люди здесь всё друг о друге знают. Жёны его приятелей хихикали за моей спиной. Супруги отцовских друзей давали мне глупые советы о том, как угодить мужу. И тоже посмеивались…

— …Понимаешь, Сергей Леонидович? Надоело! Подумала, что я не Анна Каренина. И что сейчас не дремучие времена. У нас в стране равноправие. Так в конституции написано. Решила: пусть он узнает, что я чувствовала. Пусть послушает смешки друзей и знакомых…

— …Очень сильно меня избил. Я не пошла на работу, лежала дома. Пожаловалась папе. Отец чуть душу из него не вытряхнул. Пообещал, что в следующий раз голову ему оторвёт. Мой папа бы это сделал: во время войны он не в кабинетах отсиживался…

— …Он как безумным становится. Первый раз его почти посадили. Мой папа ему помог. Договорился. Ведь это же моя была вина. Так все считали. Теперь он прокурора города на охоту возит — со всем милицейским начальством в придачу…

— …Его водитель милицейским начальникам на каждый праздник свёртки с рынка возит… и деньги передаёт. А милиционеры глаза прикрывают на его выходки. Или наказывают за его проделки алкашей, которые сами приходят с признаниями…

— …А кто из свидетелей открывает рот, к тому являются эти его дружки уголовники. Как было с твоим приятелем Колей Барсовым. Ни один свидетель не вспомнил внешность Наиля. Хотя сначала все требовали наказать преступника. Он всем закрыл рты…

— …У нас в городе все влиятельные люди друг с другом хорошо знакомы. Партийное руководство, милиция, КГБ, начальники предприятий — у них у всех не только родственные связи. Они повязаны и общими делами. Незаконными делами, Серёжа…

— …Ты всех их видел в лицо — там, в ресторане «Московский». Именно там часто решаются важные городские дела: незаконные дела, о которых простые советские граждане ничего не подозревают. Потому-то в «Московский» по выходным и не попасть «с улицы»…

— …Думаешь, твой Прохоров не такой? Да он не лучше других! На фабрике у него рабочие трудятся в третью смену. Ты слышал об этом? Он им хорошо доплачивает за работу и за молчание. Его человек разносит каждый месяц конверты с деньгами по кабинетам…

— …Они все живут в страхе, что однажды лишатся своих хлебных должностей и нынешнего положения в обществе. Чужаков они опасаются. А «своих» терпят и поддерживают, как бы ни ненавидели друг друга. Прощают им всё, кроме предательства…

— …Папа умер. И я теперь не дочь второго секретаря горкома. А только лишь жена директора Колхозного рынка. Которая не имеет поддержки мужа. И скоро вообще… Меня уже турнули с должности в райкоме. Я теперь для них никто, пустое место…

— …Наиль меня не отпустит. Он сам об этом сказал. Боится, что вырвусь на свободу и отомщу ему: растрезвоню о его делишках. А завсегдатаи ресторана «Московский» разозлятся на него: ведь им сообща пришлось бы разгребать последствия моей болтливости…

— …Я ему не нужна, Серёжа. Мешаю. На моё место он найдёт себе новую дуру. И породнится с другим партийным начальником. Или с тем же прокурором города. Развод он мне не даст. Но моего папу в городе ещё помнят. И не простят, если он сам меня…

— …Быть может, я всё выдумала, Серёжа: вообразила непонятно что после… всего этого и из-за уколов. Лекарства дурманят мозги. Но после уколов проходит и боль. А вечером он снова… и она вернётся. Я устала, Серёжа. Я очень устала и больше ничего не хочу…

Я доел котлету, отодвинул в сторону пустую тарелку. Опёрся поясницей на спинку стула. Поглаживал пальцем стенку гранёного стакана, на дне которого плавали в компоте сухофрукты. Смотрел на Маргариту Лаврентьевну. Заметил, что она говорила всё тише, словно засыпала или после каждого произнесённого слова лишалась сил. Да и речь её была невнятной: я понимал не каждую фразу.

Я отметил, что явившийся вслед за нами в столовую мужчина допил уже вторую чашку чая. Я изредка посматривал на него поверх плеча Марго. Видел, как он будто нехотя дожёвывал уже четвёртый или пятый кусок хлеба. Мужчину моё внимание не смущало — мы изредка бодались с ним взглядами. Обладатель приметной родинки между глаз дважды проиграл в дуэли взглядов: опускал глаза.

Марго замолчала — я посмотрел ей в лицо и сказал:

— Сегодня очень душно. Невыносимо. Мозг плавится от жары.

Потёр подушечками пальцев виски и заявил:

— Даже я плохо соображаю. Хотя не принимал сегодня никаких лекарств.

Взглянул на дно стакана — не решился проглотить сухофрукты, поставил стакан на пустую тарелку.

Произнёс:

— Я вижу ситуацию так. Ты очень устала, Марго. Тебе необходим отдых.

Постучал пальцем по столешнице.

— Придумала ты все эти свои страсти под действием препаратов…

Я прикоснулся пальцем к правому виску.

— …Или всё действительно так плохо — этого я не знаю.

Пожал плечами.

— Для меня это не имеет большого значения. Честно тебе об этом говорю.

Маргарита Лаврентьевна кивнула. В её взгляде я не заметил эмоций. Как не услышал их и в голосе Марго, когда та мне рассказывала историю своей жизни.

— Я понимаю, Серёжа.

— Ты должна отдохнуть, Марго, — повторил я. — Хотя бы пару дней. Без нервотрёпки, без лекарств, без страха. Придёшь в себя. И сама решишь, как заживёшь дальше.

Марго спросила:

— Отдохнуть? Где? Дома?

— Нет, конечно.

Я покачал головой.

Рамазанова бросила взгляд через плечо — на человека с родинкой между бровей. Снова посмотрела мне в лицо и вздохнула. Изогнула губы — изобразила улыбку.

— Спасибо, Серёжа, — сказала она. — Но это невозможно.

Выдержала паузу.

— Не впутывайся в это дело, Сергей Леонидович. На этот раз Прохоров тебе не поможет, как после дня рождения моей сестры. Наиль ещё тогда на тебя зуб точил…

Я вскинул руку — Марго послушно умолкла.

Сидевший за столом около входа в столовую мужчина насторожился.

— Твой муж не узнает, куда ты исчезла, — сказал я. — Возможно, не узнает и обо мне. Первое я тебе гарантирую. Вероятность второго не стопроцентная, но очень высока.

Маргарита Лаврентьевна покачала головой.

— Наиль меня везде найдёт…

— Ты ему льстишь, Марго.

Я усмехнулся, заявил:

— Буду с тобой честен. Ваши семейные разборки меня не интересуют. Да и к тебе я особо тёплых чувств не питаю.

Маргарита Лаврентьевна кивнула.

— Мне жалко мальчишек, — сообщил я. — Тех, что рыбачат на берегу. Не хочу, чтобы они видели утопленницу.

Рамазанова смотрела мне в глаза.

— Я помогу, тебе Марго.

Взглядом указал на человека с родинкой между бровей.

— Останешься сейчас с ним? — спросил я. — Или пойдёшь со мной?

— Куда?

— А разве это так важно?

Мне почудилось, что во взгляде Маргариты Лаврентьевны появилась пока ещё едва заметная тень надежды.

— Я… пойду с тобой, Сергей Леонидович, — сказала Марго.

— Тогда делай, как скажу, — велел я. — И пока меня ни о чём не спрашивай.

Глава 14

Мужчина с родинкой отвернулся к окну, когда я проходил мимо него. Будто его внезапно заинтересовала листва каштана, застывшая без движения за грязным оконным стеклом. Я поравнялся с его столом — уловил запахи чая, табачного дыма и алкогольного перегара. Не оглянулся: слышал постукивание каблуков Марго за моей спиной. Толкнул рукой дверь. Шагнул из относительной прохлады зала столовой на улицу. Ощутил, как на моём лбу вновь появились капли пота; вдохнул пропитанный пылью воздух. Отметил: улица рядом со столовой безлюдна, а по проспекту по-прежнему не ездили автомобили. Почувствовал, что Маргарита Лаврентьевна взяла меня за локоть — не стряхнул её руку. Я сверху вниз взглянул на походившее сейчас на маску лицо Марго. Подумал: «Нос и губы… немного другие. А в остальном — точная копия. Бывает же такое…»

От столовой я повёл Марго тем же путём, каким шёл сегодня к Калининскому мосту. Вот только проезжую часть мы пересекли в «неположенном» месте: напротив общежитий завода. Шли не спеша. Молчали. Не оглядывались. Проспект казался непривычно тихим: ни голосов людей, ни рычания двигателей — лишь из древесных крон звучало чириканье воробьёв, да из распахнутых окон временами доносились звуки музыки и голоса дикторов советского телевидения. Маргарита Лаврентьевна не смотрела по сторонам. И почти не моргала. Её глаза с крохотными чёрными зрачками сейчас походили на бледно-голубые стекляшки. Рамазанова едва ли не повисла на моей руке, то и дело шаркала ногами. Я не торопил её. И не отвлекал от размышлений. Изредка посматривал поверх её головы на окна домов, где отражались деревья, красные флаги и небо.

А ещё в окнах мелькало отражение шагавшего следом за нами мужчины — того самого: с большой родинкой между бровей. Мужчина не отставал от нас, но и не догонял. Он почти непрестанно курил, оставлял позади себя шлейф из табачного дыма. Взглядом сверлил мне спину между лопатками. Я вновь увидел его отражение, когда вёл Марго мимо витрин «Гастронома». Из приоткрытой форточки над моей головой донеслось пение Владимира Высоцкого. Звучала запись не лучшего качества: музыка и голос Владимира Семёновича сопровождались частым потрескиванием. «…Если друг оказался вдруг…» Я отметил, что эта песня в исполнении Высоцкого раздражала меня меньше, чем когда её хрипло пел Артурчик. Прошёл мимо вывески с надписью «КНИГИ» — мужчина с приметной родинкой на лице мелькнул и в витрине книжного магазина.

До входа в магазин «Обувь» я не дошёл: резко свернул в пронизывавший дом насквозь тоннель. Каменный арочный свод заслонил небо и солнце. Чириканье воробьёв стало тише. Я почувствовал под аркой дуновение ветерка (тот принёс запах бензина). Повернул голову, скользнул взглядом по украшенной царапинами и грязными пятнами кирпичной стене. Прислушался — топот шагов не различил. Пробежался глазами по сделанным белым мелом надписям, хмыкнул (советские граждане оставили на стенах вовсе не цитаты классиков марксизма-ленинизма). «…Пусть он в связке одной с тобой…» — пел у меня в голове воображаемый голос Высоцкого. В конце короткого тоннеля я увидел невзрачный фасад пятиэтажки, зелёные кусты и развешенное на верёвках между деревьями постельное бельё. Я высвободился из хватки пальцев Марго, легонько подтолкнул Рамазанову в спину.

— Иди в тот двор, — тихо сказал я. — Не останавливайся.

— Сергей…

— Молчи, Марго. Делай, как я сказал. Иди.

Я замер. Секунду смотрел Маргарите Лаврентьевне в глаза.

Марго кивнула. Она пошатнулась. Но не остановилась.

Маргарита Лаврентьевна по-старушечьи шаркнула подошвой сандалии по изрезанному трещинами асфальту. Я заметил, что плечи Марго поникли, а её спина напряглась. Сместился к разукрашенной царапинами и надписями стене — в тот самый момент, когда под арку вошёл худощавый светловолосый мужчина с родинкой между бровей. «…Там поймёшь, кто такой…» — пропел в моей голове хриплый голос то ли Владимира Высоцкого, то ли Артурчика. Мужчина громко дышал, будто только что бежал. Он едва не врезался в меня, но вовремя остановился. Я заметил удивление в его взгляде. Вдохнул запах алкогольного перегара и табачного дыма. Шагнул мужчине навстречу и вполсилы отработал «двоечку»: нанёс удар в лоб и ткнул кулаком в приподнявшуюся после первого удара челюсть. Мужчина закатил глаза. И будто подкошенный повалился на асфальт.

Я отметил, что Маргарита Лаврентьевна почти дошла до выхода из-под арки. Она не оглядывалась. Шагала неуверенно, и словно дожидалась толчка в спину. Я подошёл к распластавшемуся на земле мужчине, наступил ему ботинком на плечо левой руки. Обладатель родинки между бровей (похожей на индийский знак «бинди») повернул на бок голову, посмотрел на меня мутным взглядом. Я увидел, как он сжал пальцы в кулаки. Заметил, что губы мужчины шевельнулись, на них запузырилась слюна. Рука под моим ботинком дёрнулась. Я прижал её к асфальту. Мужчина застонал, выругался — я хмыкнул, но не убрал ногу. «…Если он не скулил, не ныл…» — пел у меня в голове тихий голос Высоцкого-Артурчика. Я покачал головой и снова посмотрел на лицо лежавшего у моих ног мужчины. Задержал взгляд на приметной родинке.

— Привет, Индус, — сказал я. — Рынок отсюда далеко. Ты, часом, не заблудился?

В прошлой жизни я встречался с Индусом трижды: в первый месяц своей работы приёмщиком стеклотары. Сарай, где тогда находилось моё рабочее место, стоял во дворе жилого дома, неподалёку от Колхозного рынка. Рядом с ним часто ошивались так называемые «криминальные элементы» (всё больше походившие на обычных алкашей) — они сдавали пустые бутылки после долгих загулов и развлекали меня хвастливыми рассказами о «вольной» жизни. Трижды за тот месяц появлялся в пункте приёма стеклотары и Индус (обладатель родинки между бровей). Бутылки он мне не приносил, но расспрашивал меня о своих «приятелях»: интересовался, кто из них какую тару сдавал и в каких количествах. Мой сменщик пояснил мне, что Индус «работал» на Колхозном рынке и ходил в подчинении у Бивня, «самого главного бандита» в том районе Новосоветска.

Индус сфокусировал взгляд на моём лице. Он вновь шевельнул губами: выругался. Привстал — я резко ударил его ногой в грудь, вновь уложил бандита лопатками на грязный асфальт.

Индус осыпал меня проклятьями. На этот раз он разбавил их звучными угрозами и тюремным жаргоном. Я ухмыльнулся, посмотрел на родинку между его бровей. Прикинул, что та была бы идеальной мишенью, если бы я целил сейчас в Индуса из пистолета.

— Слушай меня внимательно, Индус… — произнёс я.

— Да пошёл ты!..

Бандит согнулся в пояснице, когда я прописал ему ногой «таблетку для памяти».

Он снова выругался. Но умолк после второй «таблетки». Метнул в меня яростный взгляд.

— Слушай меня внимательно, Индус, — повторил я. — Вернёшься к Рамазанову. Скажешь, что его жена прыгнула с Калининского моста. Скажешь, что видел это своими глазами…

— Да пошёл ты!..

Бандит сплюнул на землю рядом с моими ногами.

Я пожал плечами и ткнул носком кеда ему под рёбра.

— Слушай меня, Индус, и не отвлекайся, — сказал я. — Это в твоих интересах. Сделаешь, как я велю — проживёшь дольше. Потому что Бивень не узнает, что ты стучишь на него в ментовку.

Я выдержал паузу, улыбнулся и добавил:

— Ведь ты стучишь, Индус. Мне об этом знакомые менты все уши прожужжали. Они расскажут об этом и Бивню… если я их об этом попрошу. Понимаешь, чем это для тебя обернётся?

— Что ты мелешь, фраер?!

Бандит дёрнулся.

И вновь получил удар в грудь.

— Лежи спокойно, Индус, не дёргайся, — сказал я. — Напомнить, как на вашем жаргоне называют предателей? Гарантирую: Бивень вырежет это слово из четырёх букв у тебя на лбу. Сомневаешься?

Я встретился взглядом с глазами Индуса.

Ухмыльнулся.

— Так что подумай о том, что скажешь сегодня Рамазанову. Уверен, у тебя хорошая фантазия. Расскажи ему, как Марго сиганула с моста. Опиши, как её унесло вниз по течению реки. Обо мне не говори.

Спросил:

— Ты понял меня, Индус?

Индус нахмурился.

— Наиль мне не поверит, — сказал он.

Бандит приподнялся на локтях; в глаза мне он не смотрел.

Я развёл руками.

— Сделай так, чтобы он поверил, — сказал я. — У тебя получится, если постараешься. Прояви актёрский талант. От него сейчас зависит твоя жизнь. Помни об этом, Индус, и поживёшь ещё… немного.

Я убрал ногу с руки Индуса, одёрнул футболку. Наблюдал за тем, как бандит усаживался на асфальт. Подумал: «Проживёшь ещё больше полугода, Индус. Почти целых восемь месяцев. Пока Бивень ни узнает о твоём стукачестве — без моей помощи». Я вспомнил, что мне рассказывал сменщик в пункте приёма стеклотары о смерти Индуса. Бивень устроил для своего бывшего подручного настоящую казнь — об этом шепталась ошивавшаяся около рынка шпана. Поговаривали, что Индуса нашли повешенным на ветке дерева около мусорного бака на Колхозном рынке. Мало кто тогда сомневался, что в петлю Индус полез не по собственному желанию (да ещё и «с камнем во рту»). Я вновь прицелился взглядом в родинку между бровей бандита. Ухмыльнулся, покачал головой. Потому что сообразил: в этой новой жизни я спасу не все жизни, какие мог бы спасти.

«Чёрный дембель, — подумал я, — это не Супермен. У него совсем иное мировоззрение. И другие цели». Я повернулся к сидевшему на земле Индусу спиной. Отыскал взглядом неторопливо отдалявшуюся от меня фигуру Маргариты Лаврентьевны. Снова подумал о том, что Марго сегодня не походила на светскую львицу. Хотя её наряду, косметике и запаху духов и сейчас позавидовали бы многие советские женщины. Солнечные лучи вновь коснулись медово-русых волос на голове Маргариты Лаврентьевны — над головой Рамазановой будто засветился золотистый нимб. «…Вверх таких не берут, — отозвался на мои мысли воображаемый голос Высоцого-Артурчика, — и тут про таких не поют…» «Сам разберусь, кого и куда возьму, — ответил я своему воображаемому оппоненту, — без сопливых». Решительно зашагал следом за Марго.

***

До трамвайной остановки мы дошли пешком: прогулялись мимо окон ресторана «Московский» и мимо поворота в Красный переулок, где проживала Светочка Ельцова. Стены домов и кроны деревьев почти не отбрасывали тени. Солнце нещадно припекало мне голову.

Маргарита Лаврентьевна меня по пути ни о чём не расспрашивала. Держала меня под руку, покорно следовала за мной. В её взгляде я читал фразу Марьи-искусницы из детского фильма-сказки: «Что воля… Что неволя… Всё равно…»

Молчала Рамазанова и пока мы ехали в трамвае. Она прижималась плечом к моей руке, невидящим взглядом смотрела на мелькавшие за окном фасады домов. Не замечала любопытные взгляды пассажиров (на неё посматривали и мужчины, и женщины).

Временами мне чудилось, что Марго спала с открытыми глазами. Но Маргарита Лаврентьевна не проспала мой сигнал: послушно встала и направилась следом за мной к выходу из трамвая. Из душного салона мы шагнули на не менее душную улицу.

Водку я купил в «Универсаме» по пути в посёлок. Снова расщедрился на покупку «Столичной». Нам повезло: покрытый шоколадным загаром Степан Кондратьевич не отправился на парад — работал в огороде под присмотром своей пышнотелой супруги.

Мне почудилось, что Степан Кондратьевич завистливо вздохнул, когда по приказу жены выкатил из сарая Чижика. Я усадил Марго в боковой прицеп мотоцикла, завёл двигатель. Чижик радостно задрожал и заревел мотором, буквально сорвался с места.

Поездка на мотоцикле подарила мне долгожданную прохладу. Чижик резво нёсся по грунтовой дороге, подпрыгивал на кочках. Около дома родителей я не остановился: помнил, что папа и мама сейчас шагали в составе колонн на праздничном параде.

До деревни Майское мы домчались «с ветерком». В деревне полюбовались на праздничные баннеры и красные флаги. За Майским хорошая дорога закончилась — я сбавил скорость, словно вновь очутился на заснеженной колее.

Тени деревьев уже местами перечёркивали дорогу, когда мы проезжали мимо сбросившего снежные оковы поворота к летнему дому (где в сентябре я вместе с одногруппниками из МехМашИна провёл месяц на уборке урожая арбузов).

На подступах к деревне я взглядом отметил место, где в новогоднюю ночь мы с Котовой нашли Ниночку. Чижик неспешно прокатился по украшенной зелёными кронами деревьев и красными флажками улице под музыкальное сопровождение из собачьего лая.

Около забора Уварова я остановил мотоцикл и заглушил двигатель. Скользнул взглядом по окнам — признаков присутствия дома Коли Уварова не заметил. Снял мотошлем, посмотрел на Маргариту Лаврентьевну.

— Приехали, Марго, — сообщил я. — Выгружаемся.

Рамазанова повертела головой — будто сбросила с себя сонные чары. Её волосы вновь засверкали. Заблестели на солнце и ярко-голубые глаза Маргариты Лаврентьевны, сейчас походившие не на стекляшки, а на драгоценные камни.

— Куда мы приехали? — спросила Марго.

— К одному очень хорошему человеку, — ответил я.

Спрыгнул с сидения мотоцикла, размял ноги. Ещё с дороги я заметил, что дверь в летнюю кухню (где я осенью пил в компании Уварова и участкового) открыта нараспашку. Повесил шлем на руль Чижика.

Маргарита Лаврентьевна удивлённо приподняла брови.

— К какому человеку? — поинтересовалась она.

— К Коле Уварову, — уточнил я. — Сейчас я вас познакомлю.

***

Колю я обнаружил в летней кухне. Уваров сидел за столом. В тишине. Пил водку, закусывал соленьями. В одиночестве. Смотрел на фотографию покойной жены.

Николай услышал моё приветствие — дёрнул плечом, опрокинул в рот четверть стакана водки, шумно вдохнул. И лишь затем он обернулся. Смерил меня взглядом.

Николай встретил меня словами:

— Студент? Ты здесь как оказался? Неужто выпить со мной приехал?

Уваров немного неуклюже выбрался из-за стола. Двинулся мне навстречу, окатил меня свежим спиртным запахом и запашком чеснока. Я не без труда выдержал его рукопожатие.

Сказал:

— Привет, Коля. С праздником тебя. Встречай гостей.

Посторонился, чтобы Уваров увидел замершую на пороге летней кухни позади меня Маргариту Лаврентьевну. Я отошёл в сторону. Наблюдал за тем, как Марго и зажмурившийся от солнечного света Николай рассматривали друг друга.

Отметил, что Рамазанова и Уваров выглядели людьми из разных социальных слоёв. Приосанившаяся (будто по привычке), источавшая аромат французских духов Маргарита Лаврентьевна смотрелась едва ли не «столичной штучкой». Уже пару дней не брившийся Коля Уваров сейчас казался «дремучей деревенщиной» (наряженный в эти свои видавшие виды мятые штаны и в не застёгнутую на волосатой груди украшенную сальными пятнами голубую рубашку).

— Здравствуйте, — сказала Марго.

Её голос прозвучал тихо, неуверенно.

Маргарита Лаврентьевна, приподняв подбородок, смотрела Николаю в лицо — пристально, но устало и без любопытства. Не улыбнулась.

— Бог ты мой… — проронил коммунист Уваров.

Он не спускал глаз с лица Рамазановой.

Мне показалось: Николай задержал дыхание.

Коля вдруг шумно выдохнул, нахмурился. Он смял рубашку у себя на груди (словно почувствовал резкую боль в сердце). Тряхнул головой, будто после нокдауна.

— Это Николай, это Маргарита, — сказал я.

Не дождался ответа.

В летней кухне жужжали кружившие под потолком мухи.

Я произнёс:

— Очень приятно. Всем. Вот вы и познакомились.

Ни Коля, ни Марго на мои слова никак не отреагировали. Они по-прежнему рассматривали друг друга, точно глазели на музейные диковинки.

Я дёрнул плечом, прошёл к столу. Стащил из тарелки большой солёный огурец, окинул взглядом расставленные на столешнице блюда. Улыбнулся.

Сказал:

— Хорошо тут у вас. Тихо. Спокойно.

Отмахнулся от приземлившейся мне на лоб мухи. Пару секунд наблюдал за полётом изгнанного с моей головы насекомого, хрустнул огурцом. Снова посмотрел на превратившихся в каменные изваяния Колю и Марго.

Покачал головой. Вздохнул.

Окликнул Уварова.

Тот повернул ко мне лицо, когда я назвал его по имени в третий раз подряд.

— Чего тебе, студент? — спросил Николай.

Мне почудилось, что я услышал в его голосе нотки недовольства.

— Николай, ты не возражаешь, если Марго поживёт у тебя… какое-то время? — спросил я.

И добавил:

— Пару-тройку дней. Неделю. Или дней десять.

Глава 15

Коля нас не прогнал.

Он заявил, что накормит нас обедом.

Я не возразил ему.

Маргарита Лаврентьевна от еды отказалась. За время езды в мотоцикле Рамазанова то ли устала, то ли расслабилась: она едва стояла на ногах. Марго вялой улыбкой отвечала на комплименты и на предложения хозяина дома. Мне показалось, что она не понимала, куда и зачем я её привёз. Но Рамазанова не возмущалась и не сыпала на меня и на Николая вопросами, будто для этих действий у неё не было сейчас ни сил, ни желания.

Марго сперва присела, а потом и прилегла на тахту под окном в летней кухне. Она будто не замечала пристальных взглядов Уварова и круживших в воздухе назойливых насекомых. Я налегал на еду. Увидел, как Маргарита Лаврентьевна в очередной раз улыбнулась. Но не заметил, когда она уснула. Лишь увидел, как Коля Уваров соколом метнулся к своей задремавшей гостье — он прогнал усевшуюся на её медово-русые волосы муху.

Коля Уваров замер рядом с тахтой. Растеряно и (как мне показалось) слегка испугано смотрел на хмурившую во сне брови Марго. Будто дракон-вегетарианец, которому нежданно-негаданно в жертву принесли женщину-красавицу. Коля почти не моргал. Ладонью потирал волосы у себя на затылке. Складки морщин на лбу у спящей Марго разгладились. Маргарита Лаврентьевна улыбнулась, но не открыла глаза. Коля вышел из оцепенения, вздохнул.

— М-да, — произнёс он.

Николай вернулся к столу, плеснул в свой стакан водку и тут же опрокинул её себе в рот: выпил до дна, в одиночку, не закусил.

— М-да, — повторил Коля.

Я привлёк к себе его внимание хрустом огурца.

Уваров опустил на меня взгляд и спросил:

— Студент, кто она такая?

Говорил он тихо, почти шёпотом.

Я взмахнул вилкой, на зубьях которой красовался кусок солёного сала.

Ответил:

— Это сложный вопрос, друг мой Коля…

Я рассказал Уварову всё, что узнал в этой своей новой жизни о Маргарите Лаврентьевне Рамазановой. Сообщил Коле то, что поведал мне о Марго Илья Владимирович Прохоров. Описал свою первую встречу с Маргаритой Лаврентьевной в ресторане «Московский». Не умолчал и о своих с ней «близких, но недолгих» отношениях. Сделал в рассказе акцент на её обмане (описал, как Марго убедила меня в смерти своего мужа). Поведал Уварову и о случае с Барсиком (только факты, без домыслов).

Но я не упомянул о причине своего сегодняшнего появления на Калининском мосту (вскользь обронил слова о том, что «почти от моста», в составе колонны работников тракторного завода на первомайскую демонстрацию отправилась моя мама). Описал свои впечатления от сегодняшней встречи с Марго на мосту. Пересказал Уварову то, что слышал от Рамазановой сегодня в столовой — эту часть моего рассказа Николай прослушал, хмуря брови и сжимая похожие на кувалды кулачища.

Как избавился от Индуса, я Коле не объяснил. Лишь сказал Уварову: директор Колхозного рынка не узнает, куда я отвёз его жену. Даже если Наиль проведает, что его жена ушла с моста вместе со мной. Николай в ответ на мои заверения кивнул головой. Смахнул огромной ладонью выступившие на его залысине капли пота. На меня он почти не смотрел. Николай не спускал глаз с лица тихо посапывавшей на тахте Маргариты Лаврентьевны. Марго сейчас видела сны: она то хмурила брови, то улыбалась…

— Почему ты привёз её именно сюда, Сергей? — спросил Уваров.

Вслух я не ответил: жевал натёртый чесноком кусок сала.

Рукой указал на стоявший в центре стола портрет жены Уварова.

— Ты тоже заметил, что они похожи? — спросил Николай.

— Ещё тогда, в сентябре, — пробубнил я.

— И… чего ты от меня хочешь?

Уваров тыльной стороной ладони смахнул капли влаги со своих сильно выпиравших надбровных дуг.

— Ты хороший мужик, Коля. Но слишком много пьёшь. А печень — она не железная, даже у тебя.

Николай хмыкнул, потёр небритую щёку.

— Долго ты так не протянешь, — сказал я, — без интереса к жизни. Сопьёшься. И сгинешь.

Не глядя, я ткнул оттопыренным большим пальцем себе за спину, где посапывала Рамазанова.

— Уж лучше такой интерес, — сказал я, — чем совсем никакого. Выбирайся из склепа, Коля. Живи.

Уваров сощурился.

— М-да… Сколько она будет у меня?

Я развёл руками.

— От меня это не зависит. Дня через три Марго очухается, успокоится. Сама решит…

— Три дня? А потом?

Уваров замолчал, стрельнул взглядом в сторону тахты.

Я помахал вилкой.

— Потом она поедет, куда захочет. Денег я ей на дорогу дам, так уж и быть. Раз уж взялся за спасение утопающей.

Я запрокинул голову, взглянул на Уварова.

Пообещал:

— Привезу ей деньги девятого мая. Их хватит на билет хоть до Владивостока. Ну, а пока… знакомьтесь.

Я взмахнул рукой — прогнал со стола мух.

Сообщил:

— Марго шикарная женщина, друг мой Коля. Скоро ты в этом убедишься, это я тебе обещаю. Скучно тебе с ней не будет.

Николай взял со стола бутылку водки, потянулся за моим стаканом — я покачал головой, накрыл стакан ладонью. Уваров пожал плечами и налил себе. В очередной раз он посмотрел на женщину на портрете. Беззвучно вздохнул. Повернул голову — взглянул на Маргариту Лаврентьевну. Пробормотал очередное «м-да». Я наблюдал за тем, как Коля резко выдохнул и залпом опустошил свой стакан. Уваров рукой взял из миски щепотку капусты, закусил. Указал на меня блестевшим от рассола пальцем.

— А ты не думал, что я её мужу голову оторву? — спросил он. — Если она меня об этом попросит.

Я пожал плечами, выудил из тарелки кусок сала с крупинками соли на боку.

— Отрывай, Коля, — разрешил я, — если ты дурак. Не возражаю. Мне дураков не жалко.

Отметил, что Николай насупился.

Я взмахнул нанизанным на зубья вилки салом и сказал:

— Сядешь за убийство директора рынка, друг Коля. Надолго. Лет десять не увидишь могилу жены и дочери.

Я поднёс сало к лицу, вдохнул аромат чеснока.

Сообщил:

— Марго напишет тебе в колонию парочку писем с благодарностями. И найдёт себе нормального мужика. Не идиота.

Я бросил сало в рот, неторопливо его прожевал.

— До девятого мая вы, думаю, разберётесь, — сказал я, — кто и куда поедет. Нагряну к вам в следующий четверг, если не возражаешь.

***

Маргарита Лаврентьевна ещё спала в летней кухне, когда я заправил мотоцикл. Я пожал Колину руку и выкатил Чижика со двора. Чижик завёлся с третьей попытки и радостно задрожал в предвкушении очередной долгой прогулки.

В Новосоветск первого мая я вернулся к вечеру. Добрался до города без спешки и без приключений. Вернул неуверенно стоявшему на ногах Степану Кондратьевичу мотоцикл. Ночь провёл в гостях у родителей.

Утром я в общежитии выслушал ворчание старосты моей группы по поводу моего вчерашнего отсутствия на первомайской демонстрации. Я похлопал Андрея Межуева по плечу. Сказал ему, что «отряд не заметил потери бойца».

Со стороны комсомола претензий за прогул демонстрации в отношении меня тоже не последовало. И не последует — в этом меня заверил Кирилл. А вечером восьмого мая я подхватил сумку с «подарками» и отправился «праздновать».

***

Я не сказал ни Кириллу, ни Котовой, куда поехал «отмечать День Победы». Отказался на эту дату я и от всех студенческих и комсомольских мероприятий. Хотя Инга и Андрей всю неделю мне говорили о неких «долгах» за их «доброту». Но я долги не признал. Снова похлопал хмурого Межуева по плечу. Сказал Рауде, что все мои долги ей «натурой» отдаст мой младший брат. В среду вечером попрощался «до завтрашнего вечера» с внезапно загрустившей Котовой и в одиночку отправился на трамвайную остановку.

Со Степаном Кондратьевичем (точнее, с его женой) я ещё первого мая договорился об аренде мотоцикла в День Победы. Согласно уговору, внёс «арендную плату» за Чижика восьмого мая вечером — к дому родителей подъехал на задорно рычащем мотоцикле. До полуночи я просидел вместе с отцом и с мамой у экрана телевизора. Мы ели пирожки с творогом, смотрели концерт дважды Краснознамённого ансамбля песни и пляски Советской Армии имени А.В.Александрова.

Рано утром я пробежался по уже подзабытому маршруту вокруг посёлка. Позанимался на турнике, поколотил кулаками ствол яблони. В путь я отправился после завтрака. Небо со вчерашнего вечера затянулось тучами. Изредка на потрескавшуюся землю падали капли воды (основная часть дождя испарялась, не долетая до земли). Поэтому полуденной жары я не испугался. По дорогам не гнал — пожалел арендованный мотоцикл. Девятого мая я вновь наведался в дом Коли Уварова.

***

Подвёл Чижика к Колиному забору после полудня. Заглянул во двор дома, окликнул «хозяина». На мой зов ни из дома, ни из летней кухни никто не выглянул. Ответил мне лишь пес Колиной соседки: он позвенел цепью, немного потявкал — изобразил прилежного сторожа. Я не постеснялся, самостоятельно отворил ворота (они закрывались на металлическую задвижку — не на замок). Пристроил Чижика в тени от яблони. Дернул за ручку дверь дома — убедился, что дверь заперта. А вот в летнюю кухню я вошёл без проблем: замка на ней не обнаружил. Увидел в кухне несвойственную для Колиного жилища чистоту… и свежеиспечённый ароматный каравай, спрятанный на столе под вафельным полотенцем.

Я повертел каравай в руке; прикинул, с какого боку к нему подступиться. Оторвал у каравая румяный бок, посыпал его крупной солью. С удовольствием откусил хрустящую корочку. Снова окинул кухню взглядом: убедился, что не ошибся адресом. Увидел на стене фотографию в рамке: изображение Колиной жены. Нашёл взглядом около серванта знакомую чеканную гравюру «Три богатыря». Обнаружил на прежнем месте вполне узнаваемую тахту, застеленную незнакомым (чистым!) покрывалом. Сеточка трещин на потолке не изменилась, хотя сам потолок будто стал немного светлее. Я не заметил на полу у стен клубков пыли, крошек и дохлых мух. Подивился «праздничному» блеску оконных стёкол.

— Как интересно, — пробормотал я.

Моё воображение спасовало: я не представил ни громадного Уварова, ни «светскую львицу» Марго орудующими на кухне веником или половой тряпкой. Поэтому я слегка «подвис»: водил по сторонам взглядом и неспешно работал челюстями (тщательно пережёвывал «добычу»). Отметил, что из угла около тахты исчезли пустые водочные бутылки, на дверном проёме появилась марлевая штора, а вокруг лампочки под потолком не кружили мухи (да и на самой лампочке не увидел шапку из пыли). Из задумчивости меня вывел скрип калитки. К тому времени я уже доел солёную корку и подумывал позаимствовать у каравая ещё одну (мой желудок тоскливо урчал — он напоминал, что я ещё не обедал). К караваю я не пошёл — поспешил на улицу.

Увидел Колю Уварова и Маргариту Лаврентьевну. Они остановились около припаркованного во дворе Чижика, под кроной яблони. «Как интересно», — подумал я. Потому что в первую секунду я ни Уварова, ни Марго не узнал. Хотя Колю сложно было с кем-то спутать (кроме как с другим моим приятелем Колей, который остался в моей прошлой жизни, а в настоящее время не пошёл ещё и в детский сад). Я видел, как коротко подстриженный и гладко выбритый Николай склонил голову. Он о чём-то тихо говорил Рамазановой. Марго кивала ему в ответ. Меня они пока не заметили: отвлеклись на разговоры и на созерцание Чижика. Я отметил, что невысокая Маргарита Лаврентьевна рядом с двухметровым Николаем выглядела сказочной Дюймовочкой.

Я замер у порога кухни, рассматривал стоявшую рядом с мотоциклом парочку. Подумал, что Николай Уваров сейчас не казался деревенщиной. Прикинул: в чистых (хоть и потёртых) коричневых туфлях, в сером костюме, в бежевой рубашке и с красным галстуком на шее Коля походил на солидного человека… по деревенским меркам. Я приметил, что брюки ему слегка коротковаты, пиджак явно жал Коле в плечах и не застёгивался на животе. Я мысленно похвалил стрелки на Колиных брюках и ярко-красный в тонкую чёрную полоску галстук Уварова: они выглядели безупречно. А галстук Николая ещё и хорошо смотрелся рядом с прикрывавшей голову Маргариты Лаврентьевны алой косынкой, цветом походившей на символ принадлежности к пионерской организации.

Я приподнял брови. Не без удивления признал, что на нынешнюю Маргариту Лаврентьевну Рамазанову на городской улице или в салоне трамвая я не обратил бы внимания. Разве что среагировал бы на яркий цвет её косынки, отвлекавший внимание от лица… на котором я сейчас не рассмотрел следов косметики. Пробежался взглядом по одежде бывшей светской львицы. Взглянул на простенькое голубое в мелкий горошек платье, что скрывало руки и колени Рамазановой и прятало под собой стройную фигуру Марго (на которую ещё недавно с вожделением посматривали едва ли не все мужчины завсегдатаи ресторана «Московский»). Запоздало узнал те самые босоножки, в которых первого мая Марго явилась на Калининский мост.

— Здорово, студент! — воскликнул Николай Уваров.

Он улыбнулся.

— Здравствуй, Сергей Леонидович, — произнесла Марго.

Мне почудилось: она не обрадовалась моему появлению.

— Привет, — сказал я. — Шикарно выглядите.

Развёл руками и спросил:

— Откуда это вы вернулись такие нарядные?

— К сельсовету ходили, — сказал Николай. — Отстояли на торжественном митинге в честь Дня Победы.

Он бросил взгляд на Марго — Маргарита Лаврентьевна скромно опустила глаза.

Я сообразил, что уже видел это платье, в каком вернулась с митинга Марго. Оно было на фотографии, что висела сейчас на стене в летней кухне — на ныне покойной Колиной жене. Или же оно очень походило на то самое…

Николай вынул из кармана носовой платок, промокнул им выступившие у него на лбу капли пота.

— Ты вовремя явился, студент, — сообщил Уваров. — Пообедаешь вместе с нами.

***

Перед обедом Коля переоделся. Он сменил серый костюм и галстук на мешковатые штаны графитового цвета и на зелёную рубашку с коротким рукавом, украшенную на воротнике и на груди вышивкой — чистые, выглаженные. Николай уселся за стол спиной к входу (под ним жалобно заскрипел табурет), поставил на столешницу перед собой запотевшую бутылку «Столичной» (не распечатанную). Я вместе с ним следил за тем, как переодевшаяся в пёстрый цветастый халат и в белую косынку Маргарита Лаврентьевна «собирала на стол». Рамазанова расставила на столешнице тарелки и миски, до блеска натёртые стаканы и рюмки. С ловкостью профессионального повара Марго нарезала хлеб, солёные огурцы, луковицы и сало. Принесла и установила в центре стола пузатую супницу, из которой валил пар.

Я искренне удивился тому, как ловко Маргарита Лаврентьевна орудовала на кухне. Вслух. Коля Уваров после моих слов горделиво приосанился. А Марго ответила, что деревенская жизнь для неё не в новинку. Сказала, что родилась она не в городе, а в небольшой станице («до Краснодара чуть больше трёх часов верхом добирались»). Назвалась потомственной «кубанской казачкой». Сообщила, что любит готовить — эту любовь ещё в детстве ей привил отец, когда «партия назначила» его на должность заведующего столовой. Марго рассказала, что её отец (тогда ещё «рядовой коммунист») окончил торгово-кулинарное училище, чтобы «выполнить задание партии должным образом». Сказала, что часто бывала у отца «на работе» в те времена: ей нравились витавшие на кухне в столовой запахи.

Уваров распечатал бутылку водки, наполнил стоявшие перед ним рюмки. Одну рюмку он сдвинул ко мне. Вторую Николай вручил усевшейся рядом с ним Марго.

Мы чокнулись, выпили «в честь праздника». Маргарита Лаврентьевна наполнила наши тарелки густым борщом. Мне и Коле она положила по большому куску парящего мяса.

Николай пробежался взглядом по столу.

— Чего-то не хватает, — произнёс он.

Пристально посмотрел на Рамазанову.

Марго встрепенулась и сказала:

— Капусту забыла! Сейчас принесу.

Она резво вскочила со стула.

Николай протянул ей закупоренную бутылку «Столичной».

— А это убери, — сказал он. — Хватит нам на сегодня.

Маргарита Лаврентьевна кивнула. С бутылкой в руке она шустро юркнула за прикрывавшую дверной проём летней кухни белоснежную марлевую штору. Я проводил её взглядом.

Уваров откашлялся. Посмотрел мне в глаза.

— Ты напрасно приехал, студент, — сказал он. — Твои деньги нам не нужны.

Я кивнул.

— Это я уже понял.

— М-да.

Николай опустил взгляд в свою тарелку.

И тихим голосом заявил:

— А к мужу Маргариты я всё же наведаюсь.

— Она тебя об этом попросила? — спросил я.

Указал на дверь.

Коля дёрнул головой.

— Нет, — сказал он. — Она хочет, чтобы мы уехали… в этот твой Владивосток.

Уваров стрельнул в меня прятавшимися под большими надбровными дугами глазами.

— А куда я уеду… от них? — спросил он.

Коля кивнул на фотографию, с которой на нас смотрела его покойные жена.

Он сжал кулаки.

— М-да.

— Не нужно никуда ехать, — сказал я. — Ни во Владивосток, ни к мужу Маргариты Лаврентьевны. У меня есть идея получше.

Глава 16

Коля прижимал ладони к покрывавшей столешницу скатерти, смотрел на меня исподлобья. На лбу у него блестели похожие на росу капли пота. От стоявшей перед ним на столе тарелки с борщом поднимался к потолку пар.

— Ты не понимаешь, студент, — сказал Уваров. — Маргарита теперь моя женщина…

Уваров бросил мимолётный взгляд на фото, что висело на стене. Нахмурил брови. Я тоже посмотрел на изображение Колиной жены — не заметил в её взгляде ни печали, ни обиды.

— …И я несу за неё ответственность, — заявил Николай. — Я мужчина. Я должен!..

— Неси куда и что хочешь, друг Коля, — сказал я. — И накапливай долги. Вот только какой у этого смысл?

— Сергей, ты не понимаешь. Я теперь обязан!..

Я снова перебил его, спросил:

— Набьёшь Рамазанову морду? Свернёшь ему шею? Или пристыдишь его суровыми речами? Коля, я уверен, что ни одно из этих действий не принесёт ничего хорошего… тебе. Ты только напрасно потратишь время и жизнь.

Я покачал головой, сказал:

— Наиль Рамазанов для тебя сейчас всё равно что та ветряная мельница. Понимаешь? Даже если мельница и рухнет, то почти со стопроцентной вероятностью похоронит под собой и тебя. Чтобы ты знал: мужчина и идиот — это разные понятия.

Николай недовольно засопел.

Столешница под его руками скрипнула.

— Ты хороший человек, Коля, — сказал я. — Поэтому я тебе помогу. Именно тебе. Не Марго. К ней у меня иное отношение. Но это сейчас не имеет значения. Я тебе обещаю: осенью нынешний муж Маргариты Лаврентьевны согласится на развод.

Я улыбнулся.

— Тебе лишь придётся переждать лето. Хоть здесь, в деревне. Хоть в том же Владивостоке. Решай сам. Мой тебе совет: только не показывайся вместе с Марго в Новосоветске. Экология этого города сейчас вредна для вашего здоровья.

Коля приподнял голову, выпятил массивный подбородок. Он вскинул руку и пригладил волосы на своём затылке. Не спускал с меня глаз — Николай словно прикидывал, говорил я серьёзно, или пошутил.

— Почему осенью? — спросил Уваров. — Почему не летом? Почему не сейчас?

Я развёл руками, приподнял плечи.

— Потому что сейчас я, как и ты, могу лишь набить Рамазанову морду, да оторвать ему голову. А это, как я уже тебе сказал, в настоящий момент не лучшая затея. Хотя и приятная — с этим я не поспорю.

Уваров повёл бровью.

— Что изменится осенью? — спросил он.

Я взял в руки ложку, взмахнул ею, будто волшебной палочкой.

— Кое-что изменится, Коля. Для меня — многое. К осени я стану волшебником.

— Кем?

Николай чуть подался вперёд — стол устало скрипнул.

— Волшебником, — повторил я.

Дёрнул плечами.

— Что это значит? — спросил Уваров.

Он сощурился, словно взял меня на прицел.

Я отсалютовал Николаю ложкой.

— Это значит, друг Коля, что я стану почти таким же, как старик Хоттабыч. Слышал о таком? Не в том смысле, что я превращусь в старика с бородой. Я стану таким же могущественным чародеем, как он. В переносном смысле, конечно.

Я ухмыльнулся и сообщил:

— К осени директор Колхозного рынка Новосоветска уже не будет для меня ветряной мельницей. Почти не сомневаюсь в этом. А это значит, что он подпишет документы о разводе. Без мордобоя и без отрывания головы.

Я указал на Николая ложкой и добавил:

— Если тебе… именно тебе, Коля… этот развод к тому времени всё ещё будет нужен.

***

Марго с подсказки Уварова отказалась от привезённых мною денег. Сказала, что никуда не поедет («пока»). Коля заявил, что в деревне Рамазанову «никто не найдёт». Он сообщил: соседи приняли Маргариту Лаврентьевну за дальнюю родственницу его покойной жены, приехавшую «погостить на лето в деревню» (Колины бывшие тесть и тёща покоились на кладбище в Майском). А участковый (отец Ниночки) пообещал, что «прищемит все любопытные носы», если вдруг возникнет такая потребность.

В гостях у Коли я сегодня пробыл чуть больше часа. Но дольше задерживаться в деревне я не собирался, о чём и сообщил после обеда Уварову. Николай не взял с меня плату и за бензин для мотоцикла («Обижаешь, студент!»). Он признался, что позаботился о топливе для Чижика заранее: предчувствовал, что я снова приеду к нему без полной канистры. Коля выбрался из-за обеденного стола и отправился к мотоциклу. Пока Уваров заправлял Чижика, я остался в летней кухне наедине с Маргаритой Лаврентьевной.

Я наблюдал за тем, как Марго убирала со стола остатки обеда и посуду.

Снова подумал о том, что не узнал бы эту женщину, если бы встретил её в Новосоветске.

Марго будто услышала мои мысли. Она замерла. Посмотрела мне в глаза — едва ли не впервые за сегодняшний день.

— Я совсем не такая, какой ты меня описал Коле, — сказала она. — Да, Сергей, я обманула тебя тогда. Прости. Но ты мне понравился, Серёжа. Очень. А у меня до тебя почти два года не было мужчины. Мы с Наилем давно не спим вместе.

Она улыбнулась.

Сказала:

— Прости уж мою женскую слабость, Сергей Леонидович. Я не желала и не желаю тебе зла. Жаль, что ты оказался такой… наивный и глупый. Я долго вспоминала ту нашу ночь. Очень долго. Ведь у меня не было никого после тебя… до Коли.

— До Барсика? — спросил я.

Маргарита Лаврентьевна удивлённо приподняла брови.

— Кто такой Барсик? — спросила она.

— Коля Барсов. Студент, которого изувечил твой муж. Помнишь его?

— Я поняла, о ком ты говоришь.

Маргарита Лаврентьевна вздохнула.

— Этот глупый мальчишка сам во всём виноват, — сказала она. — Преследовал меня. Буквально проходу мне не давал. Хотя я чётко ему сказала, что между нами ничего не может быть.

Марго покачала головой.

— Наивный. Возомнил себя Аленом Делоном. Вокруг меня в «Московском» стаями такие Делоны раньше вились. А я ведь говорила ему, чем это закончится. Он думал, что я шутила.

Она снова посмотрела мне в глаза.

— Серёжа, неужели ты считал, что я могла бы… с этим мальчишкой?

В голосе Марго прозвучали гневные ноты.

— Позлить Наиля — это одно, — сказала Маргарита Лаврентьевна. — Для этого мне хватало и флирта с его приятелями в ресторане. Я даже не целовалась ни с кем из них!.. Но этот мальчик…

Развела руками.

— Он ведь совсем ребёнок, — сказала Марго. — Не мужчина. Я даже не играла с ним. Ведь Рамазанов бы его раздавил и не заметил. Что и случилось. Наиль мне сам об этом рассказал.

Она не отводила взгляда от моего лица.

— Серёжа, неужто ты и в этом мою вину нашёл? — спросила она.

Сказала:

— Я не такая, поверь.

«Я не такая, я жду трамвая», — подумал я.

Пожал плечами.

Заявил:

— Поживём — увидим.

***

Мне почудилось, когда я сегодня прощался с Уваровым: Николай радовался, что я вот-вот уеду. Будто моё присутствие его напрягало. Или он боялся, что я увезу с собой Маргариту Лаврентьевну.

Я не остался у Коли и не увёз Марго.

По дороге к Новосоветску я мысленно заглянул в свой воображаемый ежедневник — убедился, что до начала июля у Чёрного дембеля не осталось ни одного запланированного «спасения».

Ещё до темноты я вернулся в общежитие.

***

С середины мая в мужском корпусе общежития все чаще вспоминали об учёбе. После зимней сессии тема поиска конспектов и подготовки к экзаменам в разговорах студентов ушла на второй, а то и на третий-четвёртый план. Она уступила место «насущным» проблемам: разговорам о женщинах, о спорте, о мечтах, о деньгах и о международной политике. Но уже после майских праздников «ветер» вновь подул в другую сторону: в нашей комнате, коридорах общежития и в студенческой столовой на первом этаже общаги я всё чаще слышал фразы, касавшиеся темы учёбы и сдачи летних экзаменов.

В прошлой жизни летняя сессия мне ничем особенным не запомнилась. Я тогда без приложения сверхусилий получил зачёты, закрыл сессию без троек. Сейчас не сомневался, что проблем с переходом на второй курс института у меня не возникнет. Я уже договорился с Васей Ковальчуком, что приобрету у него по комплекту шпаргалок к каждому из грядущих летом экзаменов. Закрыл долги по контрольным и лабораторным работам. Проблем со сдачей экзаменов я не ждал. Подшучивал над Кириллом и Артурчиком, которые всё меньше думали о своих подружках и всё чаще заглядывали по вечерам в конспекты лекций.

***

В среду двадцать второго мая мои соседи по комнате вновь на время позабыли о страхах перед летней сессией. Они ввалились в комнату после занятий в институте ещё до того, как сюда пришла Котова — шумные, весёлые (я удивился, что они пошли «к себе» в общагу, а не отправились в женский корпус вместе со своими подружками). Артур и Кирилл объяснили мне своё поведение: они похвастались, что приобрели в ларьке «Союзпечать» газеты с результатами розыгрыша товарно-денежной лотереи. Причём, купили они сразу три экземпляра — один они бросили рядом со мной на кровать.

Я прижал рукой струны гитары. До прихода моего младшего брата и Прохорова я думал о запланированной на лето поездке к морю и наигрывал мелодию «Свадебного марша», сочинённую больше сотни лет назад Феликсом Мендельсоном. Появление соседей сбило мой лирический настрой. Я понаблюдал за тем, как суетились Кирилл и Артурчик. Видел, как Кир извлёк из ящика стола подаренные ему на день рождения лотерейные билеты и поделил стопку на две части — одну он вручил Артуру. Парни уселись за стол. Я опустил взгляд на лежавшую у моих ног газету, уловил запах типографской краски.

— Серый, ты свои билеты сам проверишь? — спросил Кирилл.

Он указал на тумбочку, где ещё с апреля хранились полученные мной в день рождения открытки и билеты товарно-денежной лотереи. Подарить свои билеты брату я не успел: будто в ответ на слова Кирилла раздался негромкий стук в дверь, и в комнату вошла Лена Котова. Она быстро сориентировалась, что происходило сейчас у нас в комнате. Лена взглянула на шуршавших лотереями Кира и Артурчика. Её глаза азартно блеснули. Котова нашла взглядом принёсённую мне парнями газету. Посмотрела на меня и умоляюще сложила на уровне груди руки. Я пожал плечами и звякнул струной.

Проверку своих лотерейных билетов я доверил Лене.

***

— До конца всего осталось несколько минут… — напевал я песню из пока ещё не существовавшего в этой реальности мультфильма «Остров сокровищ».

Я лежал на кровати, смотрел, как Кир и Артур водили по газетам указательными пальцами и шевелили губами, беззвучно проговаривая номера лотерейных билетов.

— …И меня, какая жалость, видно не убьют…

На моё пение не обращали внимания ни мой младший брат, ни Артурчик, ни Котова: они напряженно всматривались в номера билетов и сравнивали их с напечатанными в газете цифрами.

— …Не болтаться мне на рее…

— Есть выигрыш! — воскликнул Кирилл.

Он вскинул голову, взглянул на приостановившего сверку номеров Артура, показал ему билет. Я прервал пение — в комнате воцарилась тишина. Котова повернулась к Киру, недоверчиво сощурилась.

— Что там? — спросил Артурчик.

Мой младший брат улыбнулся.

— Часы «Заря-2014» женские, — прочёл в газете Кирилл.

— Дай-ка.

Прохоров отобрал у Кира билет, внимательно его осмотрел. Вытянул шею, пробежался взглядом по мелкому шрифту на газетной странице. Лена и Кир наблюдали за ним, затаив дыхание.

— Нет, не годится, — произнёс Артур.

Он покачал головой. Ткнул пальцем в билет.

— Номер сошёлся, — сказал он. — Но серия-то не совпала.

Он дёрнул плечом и взмахнул билетом.

— Прости, друг, но это не часы, — сказал он. — Зато один рубль у тебя уже есть.

Кир выхватил из руки приятеля лотерейку и снова склонился над газетой.

— Точно, — выдохнул он. — Блин. Не повезло.

Мой младший брат вздохнул, отложил билет на стол отдельно от прочих. Взял из стопки следующий. Артур и Котова утратили к нему интерес, снова зашуршали газетами.

Я провёл рукой по струнам и тихо пропел:

— Фортуна! Лотерея! В жизни и в кино…

Прохоров первый завершил проверку билетов. Он отодвинул стопку полученных от Кира билетов в сторону. Покачал головой, вынул из пачки сигарету.

— Ни одного выигрышного, — сказал он. — Кто бы сомневался. Как всегда.

Артур помял сигарету в руке, но не пошёл на перекур — наблюдал за Леной и Кириллом.

— …Распахнём же поскорее в мир чудес окно… — пропел я.

И снова замолчал.

Потому что Кирилл сообщил:

— Ещё один рубль.

Он ухмыльнулся и пояснил:

— Снова не совпала серия. А мог бы выиграть стиральную машину «Чайка»…

Кир завершил проверку билетов уже под «Песню Верещагина». Я тянул «ваше благородие, госпожа удача», когда мой младший брат откинулся на спинку стула. Он пожал плечами.

— Два рубля, — сказал Кир. — И всё. Не густо.

Кирилл и Артурчик синхронно повернули головы, посмотрели на шелестевшую билетиками Котову. Я тоже взглянул на Лену. Отметил, что она ещё не сверила номера у трети полученных от меня лотереек.

Прохоров всё же решился на перекур. Он ушёл на кухню вместе с Кириллом. Они вернулись примерно через две минуты. Словно опасались, что пропустят радостный крик Котовой, обнаружившей выигрышный билет.

Они его не пропустили. «…Ваше благородие, госпожа победа…» — пропел я, когда Лена вдруг резко выпрямила спину. Я увидел, как Котова встряхнула головой и снова сверила цифры на билете с теми, напечатали в газете.

— Выиграли, — сказала она.

Обернулась, посмотрела на меня.

— Серёжа, мы выиграли, — сказала она уже увереннее.

И вдруг встала со стула и радостно взвизгнула.

— Выиграли! — прокричала Лена, захлопала в ладоши.

От звуков её звонкого голоса задребезжало оконное стекло.

— Что там?! — хором спросили Кир и Артур.

Они тоже вскочили со своих мест, шагнули к Лене. Пристально смотрели на её лицо, словно в ожидании пророческого известия. Я тоже не отводил взгляда от буквально светившихся от счастья Лениных глаз.

— Что выиграли? — повторил Артурчик.

Котова горделиво приосанилась, взмахнула зажатым в руке лотерейным билетом.

И торжественно объявила:

— Мы выиграли… электрический самовар!

***

В первой половине мая торты у нас почти не заказывали. Поэтому я решил, что Майские праздники не ассоциировались у советских граждан с дарением подарков. До двадцатых чисел мая мы с Котовой передали водителю директора швейной фабрики только четыре заказа (три «Райских сада» и одну «Клумбу императора»). Хотя за предыдущий месяц изготовили двенадцать тортов. Ситуация со снижением количества заказов намекала на то, что интерес к «цветочным тортам от Прохорова» со стороны состоятельной прослойки новосоветского общества снизился. На это обратила внимание и Котова. Но не из-за снижения наших доходов. А потому что Лена уже второй месяц уговаривала меня обучить её изготовлению кремовых украшений — мне пока попросту лень было заниматься обучением.

После восьмого марта я не привлекал для работы в «кулинарном цехе» никого, кроме Котовой. Больших единовременных заказов Илья Владимирович мне не делал. А мы с Леной прекрасно справлялись с изготовлением двух-трёх «изделий» одновременно — даже не расширяли для этого производство за пределы кухни четвёртого этажа. Три торта за один вечер после мартовского бума мы сделали лишь один раз: в середине апреля. Помучились тогда знатно. Но не из-за объёма работы, а потому что на улице была тёплая погода — одного холодильника «ЗиЛ Москва» для хранения трёх тортов оказалось маловато. Об этом я и рассказал двадцать третьего мая Илье Владимировичу Прохорову, когда тот по телефону сообщил мне: принял два «срочных» заказа на три «изделия» каждый — к субботе.

— Дядя Илья, три торта в один день — это максимум, на что мы сейчас способны, — сказал я. — Жара на улице. Это вам не декабрь. Один заказ мы осилим. От второго откажитесь. Или перенесите его на другой день.

— Отказаться?! — сказал Прохоров. — От какого? От того, что сделал первый секретарь горкома? Или оставить без тортов жену директора тракторного завода? Угораздило же их внукам родиться в один день!

— Откажитесь от любого, — сказал я. — Выберете сами.

— Сергей, это ты сейчас… серьёзно говоришь?

Звучавший в динамике телефона голос Ильи Владимировича походил на хрип.

— Придумай, что-нибудь, Сергей. Я не могу им отказать.

Я вздохнул, покосился на вязавшую спицами то ли свитер, то ли широкий шарф бабу Любу.

— Есть вариант, дядя Илья, — сказал я. — Заведующая столовой, что в нашей общаге, пусть и вредная тётка, но жадная. Она предоставит мне холодильник. Не бесплатно, конечно. Но это плохой вариант.

— Почему? — спросил Прохоров.

— Лишние люди окажутся в курсе наших с вами дел. Пусть и частично. А это уже попахивает встречей с милицией.

— Я тебя умоляю! — воскликнул Прохоров. — Какая милиция? Сергей, ты о чём говоришь? Их начальники заказывали нам торты и на новый год, и на восьмое марта. Считаешь, им есть дело до наших шести тортов?

— Тогда я арендую на сутки холодильник в столовой, — пообещал я.

— Сделай это, Серёжа, — сказал Илья Владимирович. — Лишние расходы я покрою из своего кармана, обещаю. Пойми, Сергей: дело сейчас не в деньгах. На кон поставлена моя репутация!..

***

Ожидавшая новый заказ от Прохорова на торты Котова набросилась на меня с расспросами, едва я вошёл в комнату. Я вкратце описал Лене ситуацию. Сообщил и о том, как «выкручусь» из создавшегося положения.

— Не надо ни с кем договариваться, Серёжа, — заявила Котова. — Мои родители уехали в Геленджик к тётке. На десять дней. Вернутся только в среду. Так почему бы нам не приготовить торты там, у меня дома?

Котова взмахнула ресницами.

— Сколько у вас холодильников? — спросил я.

— Холодильник у нас дома один. Он сейчас пустой: родители разморозили и отключили его перед поездкой. А что не поместится в нём, я отнесу к соседям. Газовая плита у нас почти новая — сменили после того случая с самолетом.

Я усмехнулся.

Произнёс:

— Интересное предложение.

Лена положила свои руки мне на плечи, заглянула мне в глаза.

— Соглашайся, Сергей! — сказала она. — Сделаем торты у меня дома. Вдвоём. И не покажем их никому в столовой.

Глава 17

После разговора с Котовой я снова спустился в комнату вахтёров и позвонил Илье Владимировичу. Попросил, чтобы тот организовал для меня и для Лены освобождение от занятий (по состоянию здоровья) на пятницу и на субботу. Прохоров раньше делал подобные справки Артурчику. Артур хвастал, что для его отца раздобыть подобную «бумаженцию» — «плёвое дело». С понедельника в институте начиналась зачётная неделя. Мы с Котовой уже получили допуски к сдаче зачётов (по некоторым предметам имели и сами «зачёты» — «автоматом»). Но я подстраховался от лишних проблем перед началом сессии.

На предложение Котовой я согласился не сразу. Считал, что запросто договорюсь с заведующей столовой о кратковременном использовании холодильника на её предприятии. Да и идея поездки через весь город на Лесную улицу поначалу меня не привлекла. Зато меня привлекло… наличие в квартире Котовых ванны. Я невольно представил, как лягу в горячую воду (а не стану под водные струи, как в общежитии), и мечтательно улыбнулся. Ванну я регулярно видел и в квартире Светочки (раз в одну-две недели), но полежать в ней час-полтора себе не позволял: к Ельцовой я наведывался ненадолго и не с этой целью.

Мне запомнилась та ночь, что я провёл в квартире Марго не в последнюю очередь дурманящим запахом розовых лепестков, что витал над заполненной горячей водой и мыльной пеной ванной. Подобную процедуру в гостях у Светочки я повторил лишь однажды; да и то в ускоренном режиме — обычно довольствовался тем, что «до» и «после» принимал душ. Я прикинул, что послезавтра утром мы с Котовой отгрузим водителю Прохорова торты, и у меня появится время на водные процедуры. Невольно зажмурился от предвкушения. И решил, что завтрашний поход к Котовой в гости — это не такая уж плохая идея.

***

Пятница двадцать четвёртое мая для меня началась обыденно: с утренней пробежки и зарядки. А продолжилась она не походом в институт, а прогулкой бок о бок с Котовой к трамвайной остановке.

Солнце ещё не припекало (оно только-только выглянуло из-за крыш домов). В уличном воздухе я чувствовал запашки выхлопных газов и табачного дыма, сквозь которые явственно ощущал аромат цветов акации.

До Лесной улицы мы добрались с пересадкой — снова постояли на трамвайной остановке около рынка. Воспользовались вынужденной остановкой: прикупили на рынке часть продуктов для тортов.

Дом номер шестнадцать по улице Лесная отличался от своих соседей прежде всего свежеокрашенным пятном на фасаде. Строители покрасили его в том самом месте, куда летом врезался самолёт.

В остальном же дом и территория перед ним за год почти не изменились. Разве что… сейчас цвела сирень; а на том месте, где в прошлом году стоял горбатый «Запорожец», теперь красовались новенькие белые «Жигули» первой модели.

На этот раз я поднимался на четвёртый этаж неторопливо, нарушал тишину пропахшего табачным дымом подъезда урчанием живота. Переступил порог той самой квартиры, откуда умыкнул Котову примерно одиннадцать месяцев назад.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Лена. — Серёжа, чувствуй себя здесь, как дома.

***

Холодильник в квартире Котовых действительно оказался пустым. Мы подключили его к электросети сразу же, как только вошли в кухню. Лена отнесла к соседке пенсионерке часть купленных нами на рынке продуктов (заверила, что соседка летом просыпалась рано). Заодно и договорилась с той, что мы вечером пристроим у неё в холодильнике один из тортов.

Наспех позавтракали купленным на рынке творогом со сметаной. Котова посыпала свою порцию сахаром — я от сахара отказался: по сохранившейся с прошлой жизни привычке, сторонился этого продукта. Прикинули, что именно купим для изготовления бисквитных тортов — по уже сложившейся традиции составили список ингредиентов.

Прогулялись в ближайший к дому Котовой «Универсам» — там докупили то, что я поленился везти из общежития и с рынка. К приготовлению тортов приступили без долгой раскачки. Солнце только-только поднялось в зенит, когда мы вынули из духовки первый бисквитный корж. К тому времени я уже приступил к изготовлению украшений из крема.

Лена сегодня болтала больше, чем обычно — всё больше об институте. Словно в родных стенах (обновлённых после встречи с самолётом) её «прорвало» на обсуждение связанных с учёбой тем. Я выслушал её прогнозы на тему, какие оценки она получит на летних экзаменах — признался, что не готовлюсь к сессии: рассчитываю на свою память и на обещанные Ковальчуком «шпоры».

Отправили в духовку корж для второго торта — Котова сменила тему разговора. Она рассказала, как развиваются отношения её старшего брата и дочери профессора Баранова. Сообщила, что Олег временами (на выходных) ночует в профессорской квартире. Усмехнулась и пояснила: Рита и Олег Котов «по ночам печатают фотографии».

И вдруг спросила:

— Сергей, а ты поедешь вместе со мной к моей тётке в Геленджик?

— Когда?

— Летом. Сразу, как сдадим экзамены.

— Зачем?

— Ну… на море. Там хорошо. У тётушки свой дом.

Лена стряхнула с ладоней муку и пояснила:

— В прошлом году туда ездил папин брат с семьёй. А в этом — наша очередь.

Я покачал головой. Напомнил Котовой, что отец Артура подарил мне и Кириллу путёвки в пансионат.

Лена мечтательно улыбнулась.

— Я бы с вами поехала, — сказала она. — С удовольствием. Никогда не была в пансионате. Только в пионерском лагере. Но это не одно и то же: в пансионате нет строгих вожатых.

Я пожал плечами и предложил, чтобы Котова попросила путёвку у Артурчика — вдруг тот откажется от поездки.

— Как же, — сказала Лена. — Откажется он… Прохоров уже с Наташкой два раза ругался из-за этой поездки. Она не хочет, чтобы Артур ехал на море без неё. Так что мне он свою путёвку точно не отдаст.

Я развёл руками.

Лена печально вздохнула.

***

Над первыми тремя тортами мы трудились без перерывов. Все три «изделия» я украсил композициями «Райский сад», упаковал в привезённые из общежития картонные коробки. Вечером Лена один за другим отнесла эти торты к соседям (она договорилась с ними об этом заранее). Третий торт Котова разместила в холодильнике той самой пенсионерки, у которой утром мы оставляли купленные на рынке продукты. Сделала она это до того, как пожилая женщина улеглась спать. Лишь тогда мы с Леной взяли паузу в работе над заказом Прохорова и поужинали (очередной бисквитный корж в это время запекался в духовке).

С чашкой горячего чая в руке я прогулялся по квартире Котовых. Пусть я и гостил здесь с утра, но побывал до этого момента только в прихожей, заглядывал в совмещённый санузел и похозяйничал на кухне. Устроил себе экскурсию по комнатам. Две из которых оказались крохотными и узкими. Третья комната тоже не впечатлила меня своими размерами, хотя она и выглядела пустоватой (Лена сказала, что раньше там стояло пианино, не выжившее после встречи с самолётом). Я прикинул, что площадь трёхкомнатной квартиры Котовых была втрое меньше, чем гостиная в моём доме на Рублёвском шоссе в Москве, построенном в конце двухтысячных.

На спальню родителей Лены я взглянул мельком. А вот в комнате Котовой задержался. Окинул взглядом тесное помещение с металлической кроватью, с новеньким платяным шкафом и с прикроватной тумбой (Лена сказала, что её родители отказались от покупки нового письменного стола). Пил чай, разглядывал висевшие в рамках на стене фотографии — эта фотовыставка напомнила мне ту, что я видел в квартире профессора Баранова. Вот только на фотографиях в спальне Котовой я видел не седовласого профессора, а большеглазую девочку Лену и её родителей. Изображения на фотографиях мне прокомментировала Котова.

Лена указывала на фотографии в рамках чайной ложкой (будто указкой) и поясняла:

— Здесь я на утреннике в детском саду; играла там Золушку. А это я на сцене нашего дворца культуры — участвовала в спектакле «Двенадцать месяцев». Вот мы с мамой выступаем в Доме офицеров. Тут я пою на сцене нашего Дворца культуры, мама мне тогда аккомпанировала на пианино. А это: я танцую на отчётном концерте в семидесятом году; мне тогда было четырнадцать лет. Смотри, какая смешная: тощая и длинношеяя. Вот это я играла Мальвину в нашем школьном театре. Здесь я тоже Мальвина, но уже в театральном кружке во Дворце пионеров. Эта я в пьесе «Морозко». Дурацкий грим. Эта фотография мне никогда не нравилась…

— Котова, какого лешего ты делаешь на экономическом факультете? — в очередной раз спросил я. — Что ты забыла в МехМашИне? Твоя мама окончила консерваторию, играет на пианино, работает учителем музыки, ведёт музыкальный кружок во Дворце пионеров. Папа прекрасно играет на баяне. У тебя на роду написано быть артисткой — не экономистом и не нормировщиком.

Я разглядывал висевшие на стене портреты Лениных родителей, пока снова выслушивал уже знакомую мне историю о несостоявшемся поступлении Котовой в театральный институт. Особенно меня заинтересовали изображения Лениной мамы — я внимательно разглядывал стоявшую на снимке рядом с четырнадцатилетней Леной женщину. Вспомнил, как в прошлой жизни поучал сыновей Артурчика: «Если вам интересно, какой станет ваша невеста через двадцать лет, то посмотрите на свою будущую тёщу». Запечатлённый на фотографии чётырёхлетней давности облик Лениной мамы говорил о том, что через пятнадцать лет Котова будет красавицей.

Котова не походила на свою маму разве что носом — «потеряла» мамину «горбинку». И не получила в наследство родинку над губой — та досталась её старшему брату. А вот глазища и длинные ресницы у Лены были копией маминых. Как и цвет волос, как и овал лица. Невольно обернулся и окинул Котову взглядом. Отметил, что Лена уже не выглядела такой тощей, как при нашей первой встрече. Прикинул: фигура Лене тоже досталась мамина. Года через два она оформится — при встрече с Котовой нормальные мужики непременно повернут головы, чтобы рассмотреть её фигуру не только спереди, но и ссади. А многие ещё и восхищённо присвистнут.

— Что? — спросила Лена в ответ на мой оценивающий взгляд. — Сергей, почему ты на меня так смотришь?

Котова поправила косынку — я требовал, чтобы она на кухне во время работы непременно прикрывала голову (во избежание попадания её слегка вьющихся каштановых волос в торты).

Спросил:

— Отдохнула?

Лена повела плечом, ответила:

— Вполне.

— Тогда хватит бездельничать, — сказал я. — Возвращаемся на кухню. Завтра утром Дмитрий приедет за тортами. А мы с тобой пока проделали только половину работы.

***

Завершил я работу над финальным «изделием» в одиночку: отправил Лену «отдохнуть» после того, как она залила торт глазурью. К тому времени я тоже зевал, потирал глаза и злился из-за того, что в квартире Котовых не оказалось кофе: ни зернового, ни молотого, ни растворимого (который был сейчас «дефицитом»). Я поставил торт в холодильник, взглянул на часы. Отметил, что украшательство шестого торта я закончил в субботу ровно в шесть утра. Водитель директора швейной фабрики приедет к дому Котовой к девяти — мы справились с работой за три часа до его появления.

Я снова зевнул и прогулялся по квартире Котовых. Лену я нашёл в гостиной на диване. Она будто присела напротив телевизора, но не включила его — задремала. Котова так и спала: сидела, склонив набок голову и повернув лицо в направлении тёмного телевизионного экрана. Косынку она держала в руке — каштановые кудри освободились из плена, рассыпались по её плечам. Свет я в гостиной не включил: на улице уже светало. Я замер в двух шагах от спящей Котовой, рассматривал её лицо: внимательно, как в когда-то разглядывал её чёрно-белую фотографию.

В прошлой жизни я приходил на Верхнее кладбище всякий раз, когда приезжал в посёлок к родителям. Если являлся туда с Артуром, то сперва мы навещали могилу Ильи Владимировича… А если приходил один — сразу шёл к надгробию, с которого на меня смотрела большеглазая девчонка. В конце двухтысячных я нашёл могилу Елены Котовой поросшей сорняком. Поручил уход за ней тем людям, что присматривали за могилой Ильи Владимировича Прохорова. Оплатил новую оградку (старая проржавела); велел, чтобы посадили цветы, подновили надгробие и реставрировали фотографию.

«Чёрный, жаль, что ты не встретил эту девчонку… живой, — сказа мне тогда Артурчик. — Ни одной из своих подружек ты не уделял столько внимания. Может, ты бы хоть на ней женился. Наклепал бы с ней глазастых детишек. И бегали бы сейчас по твоему дому банды маленьких Черновых». Я взял спящую Котову на руки — косынка выскользнула из её руки, упала на пол. Я аккуратно отнёс Лену в спальню, положил на кровать. Убрал с её лба прядь волос. Котова что-то пробормотала во сне — я не разобрал ни слова, улыбнулся. Лена не проснулась, не открыла глаза; но улыбнулась мне в ответ. Над крышей соседнего дома появился край яркого пятна-солнца.

Я задёрнул на окне штору, взглянул на будильник, что стоял рядом с кроватью на тумбе.

— Чёрный, у тебя есть два с половиной часа на водные процедуры, — пробормотал я.

Беззвучно зевнул и побрел в ванную, прихватив с собой громко тикавший будильник.

***

Дмитрий приехал точно в оговоренное время. Мы погрузили ему в машину торты. Только после этого я улёгся в гостиной Котовых на диван и почти мгновенно уснул.

Сегодня мне впервые приснилось, что я находился в самолёте «Боинг 737–800». Самолёт падал в Средиземное море. Я проснулся в холодном поту, в квартире Котовых.

Почувствовал запах кофе и аромат духов «Иоланта». Открыл глаза — увидел над собой лицо Лены. Котова смотрела на меня с тревогой во взгляде, повторяла вслух моё имя.

— Ты ругался во сне, — сказала она.

— Бывает, — ответил я.

Принюхался, спросил:

— Где ты взяла кофе?

Мысленно добавил: «Привезла с собой из общаги духи?»

— У соседки попросила зёрна, — ответила Лена. — Ты же ругался вчера, что у нас его нет.

Я обнаружил, что проспал шесть часов. Лена напоила меня кофе, угостила слойками с повидлом (она ходила в магазин, пока я спал). Предложила, чтобы мы задержались в квартире её родителей до завтра.

Я ответил, что на вечер у меня другие планы.

На улице ещё не стемнело, когда я ушёл из Лениной квартиры.

Поехал в Красный переулок к Светочке — впервые я явился к Ельцовой в плохом настроении.

***

Конец мая и начало июня в этой новой жизни мне запомнились постоянными разговорами, связанными с учёбой. И ещё тем, что в понедельник десятого июня Артурчик принёс к нам в комнату новенький электросамовар. Прохоров и мой младший брат долго пытали меня вопросами, когда я пойду за своим лотерейным выигрышем. Эти вопросы вслед за ними повторяла и Котова. В итоге я отдал выигрышный лотерейный билет Артуру. На неделю позабыл о связанных с лотереей проблемах. А потом Прохоров притащил самовар. Артурчик поставил электросамовар на письменный стол, протёр его похожую на кривое зеркало поверхность носовым платком.

— Зачем он нам здесь нужен? — спросил я.

— Нужен, — ответил Кирилл.

— Красивый, — заявила Лена.

— Всё парни на кухню с чайниками бегают, — сказал Артурчик. — А мы теперь будем кипятить воду прямо в комнате. Как короли!

***

Летнюю сессию я сдал на «отлично». То ли потому, что вёл себя на экзаменах уверенно (даже спорил с преподавателями). То ли помогли купленные у Васи Ковальчука шпаргалки: пару раз я ими воспользовался.

Сразу по окончании сессии мы с Киром отправились в посёлок к родителям. Дважды туда к нам приезжала Котова, пока не уехала к тётке в Геленджик. А утром двадцать девятого июня я, Кирилл и Артурчик явились на железнодорожный вокзал.

Билеты на поезд купил Илья Владимирович Прохоров. Артурчик нам их вручил за полчаса до отправления — на вокзале, куда его привёз на «Волге» отец. Лишь тогда я узнал, что мы поедем на юг в плацкартном вагоне.

Но вопреки моим ожиданиям поездка до Первомайска прошла неплохо: почти как в тот, в прошлый раз. Мы слушали байки говорливого соседа по купе. Играли в «подкидного дурака». Я демонстрировал парням карточные фокусы.

Артурчик бренчал на гитаре. Мы снова выслушали весь известный ему репертуар Владимира Высоцкого. В том числе и его любимую «Песню о друге», которую Прохоров спел трижды.

В Первомайске мы перебрались на автовокзал. Ночью почти пять часов дожидались автобуса. В пункт назначения прибыли ровно в восемь часов утра (после трёх часов тряски по окружённой колхозными полями дороге).

Глава 18

На этот раз мы не скитались по территории пансионата в поисках спрятанного за плакучими ивами домика администрации (в моей прошлой жизни мы потратили на его поиски ровно час). Я сразу зашагал к нему от автобусной остановки. Кирилл и Артурчик не спросили, куда я их повёл. Они вертели головами, рассматривали аккуратно подстриженные кусты, раскидистые ивы, видневшийся за деревьями главный жилой корпус пансионата и бредущих по аллеям сонных отдыхающих. По пути к зданию администрации нам встретились и родители с детьми, и пара явно пенсионного возраста, и две взъерошенные девицы (мазнувшие по нам рассеянными взглядами). При виде девиц Кирилл и Артурчик переглянулись. Кир пожал плечами — Прохоров выдохнул, улыбнулся.

Заселение прошло в соответствии с уже известным мне сценарием. Нас внесли в списки столовой (снова порадовали, что завтрак нам сегодня не светит). И заселили в ту самую комнату, где мы втроём проживали и в прошлом тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году (или в очень похожую на неё комнату, но в том же крыле и на том же третьем этаже). Вручившая нам ключ от двери женщина сообщила, что горячую воду в нашем корпусе «подают» только «с семи до девяти вечера». Заверила, что если опоздаем на завтрак, обед или ужин — никто нас дожидаться не станет. Пригрозила выселением из пансионата за «хулиганство». Но не уточнила, что именно подразумевала под этим словом. Она снизу вверх стрельнула нам в лица суровым взглядом и ушла из комнаты, покачивая бёдрами и боками.

Я прикрыл за женщиной дверь, ногой сдвинул к стене свою сумку. Пробежался глазами по тесной комнатушке — прикинул, что она не больше нашей общажной комнаты. В каком номере мы проживали «тогда» я так и не вспомнил. Но обстановка в этом вполне походила на ту, что я запомнил после своего прошлого посещения пансионата «Аврора». Три кровати, шкаф, три тумбы, стол на металлических ножках и небольшое зеркало на стене (треснувшее в правом верхнем углу). «Не люкс в пятизвёздочном отеле», — подумал я. Прошёлся по скрипучему паркету, вышел на узкую лоджию — увидел там (на полу) окурок и две деревянные прищепки на верёвке. Взглянул на белые полотенца и на мужские труселя, что сушились на балконе соседнего номера. И лишь потом отыскал взглядом море.

— Серый, чувствуешь запах? — спросил замерший справа от меня Кирилл.

Он помахал рукой, спросил:

— Это морем пахнет?

— Это у нас из туалета хлоркой воняет, — ответил ему из комнаты голос Артурчика.

Кирилл указал рукой на видневшееся между деревьев море.

— Там пляж? — спросил он. — Нам туда идти всего пару минут.

Я покачал головой и ткнул пальцем вправо.

В десятке метров от нашего балкона пролетела чайка, едва не оглушила меня своими громкими воплями.

— Пляж там, — сказал я. — Видишь ту арку? От неё до пляжа идти метров сто…

— А где «Универсам»? — спросил шагнувший на балкон Артурчик. — С завтраком мы пролетели. А есть-то хочется. У меня желудок сводит от голода. Я после того бутерброда в поезде ещё ничего не ел.

Прохоров потёр пальцем верхнюю губу.

— Магазин в той стороне, — ответил я. — В деревне. От нашего пансионата до него примерно пять километров. Если пойдем сейчас — примерно к обеду сюда вернёмся.

Артурчик недоверчиво повёл бровью.

— А какие магазины есть ближе? — спросил он.

— Никаких. Ближе только море, песок и свежий морской воздух. Наслаждайся.

Прохоров нахмурился.

— Чёрный, ты издеваешься?

— Серый, откуда ты узнал про магазин? — поинтересовался Кирилл.

Я хмыкнул и ответил:

— Расспросил в администрации, пока вы с девчонками на улице любезничали.

Прохоров растерянно заморгал.

— Серьёзно? — спросил он. — Здесь нет магазинов? Как так-то? Я же не доживу до обеда!

В голосе Артура появились плаксивые нотки.

Я вернулся в комнату, поднял с пола свою сумку и поставил её на ближайшую кровать — скрипнули кроватные пружины, поставленная «пирамидкой» подушка пошатнулась. Вынул из сумки три консервных банки с надписью «Завтрак туриста» на этикетке. Поставил их на стол, бросил рядом с ними три алюминиевых ложки и перочинный нож.

— Кушать подано, — сказал я. — Садитесь жрать, пожалуйста.

Кирилл и Артур шагнули через порог.

— Серый, ты из Новосоветска сюда консервы тащил? — удивился Кирилл.

— Чёрный, ты самый лучший человек на свете! — заявил Артурчик. — А хлеб ты с собой не прихватил?

***

О поездке в пансионат «Аврора» у меня сохранились очень яркие и приятные впечатления. Солнце тогда было ласковым, море тёплым, а девчонки казались красивыми и весёлыми. Солнце порадовало меня и в этот раз. А вот море насторожило: как только я ступил на пляж, увидел у кромки прибоя большие кучи пахучих водорослей, а вода издали показалась мне мутной. Но у Кирилла и Артура моих сомнений не возникло. Они поспешно сбросили одежду и, петляя по узким проходам между постеленными на песке одеялами, ринулись к морю. Я за ними не поспешил. Отбросил в сторону с песка у своих ног окурки, абрикосовые косточки и камешки. Расстелил полотенце (покрывала мы с собой из Новосоветска не привезли ни тогда, ни сейчас).

Скользнул взглядом по лежавшим вокруг меня загорелым (и не очень) телам. Невольно сравнил их с теми, которые видел на пляже в Сен-Тропе, куда меня привозили жаждавшие моих инвестиций французы. На берегу у пансионата «Аврора» я не увидел ни мускулистых мужских торосов, ни отточенных диетами и занятиями фитнесом женских фигур. Сколько ни шарил вокруг взглядом, но так и не отыскал тех девиц-красавиц, телами которых я восхищался во время своей прошлой поездки сюда. На миг мне почудилось, что я пришёл на другой пляж. Но тут же заметил неподалёку от себя несколько смутно знакомых женских лиц. Память выдала связанные с этими женщинами воспоминания — там эти девицы были без купальников, и будто обработанными в «Фотошопе».

«Парикмахерши, — вспомнил я. — Из Тулы. Моя была вот та светленькая. С тёмненькой зажигал Артурчик. А вон та конопатая Кирилла прокатила — Прохоров над ним всё летом по этому поводу подшучивал». Я снял очки с затемнёнными стёклами, аккуратно положил их на сандалии. Девицы тоже меня заметили, рассматривали меня с интересом, тихо переговаривались. Я заметил, как они приосанились, поправили причёски, сверкнули мне в лицо улыбками. Я бросил на полотенце футболку, расправил плечи. «Бледной молью» я на этом пляже не выглядел: сказались дни, проведённые перед поездкой в пансионат в посёлке у родителей. Берег нашей реки пусть и не походил на морское побережье. Но загар там ложился так же ровно и быстро, как на пляже у моря.

До воды я шёл — чувствовал на себе взгляды отдыхавших на пляже женщин. Если бы эти женские взгляды оставляли на коже следы, за время похода к кромке воды я бы покрылся этими следами с ног до головы, будто загаром. Морская вода показалась мне тёплой — в этом память меня не подвела. Я вошёл в море неторопливо, но уверенно, точно океанский лайнер. Люди передо мной расступались, словно опасались, что я не сверну с дороги. Я не смотрел на лица купавшихся (в воде у берега, как и на пляже, было многолюдно). Не увидел ни Кирилла, ни Артурчика. Прошагал около двух десятков шагов — лишь тогда волны добрались до моей груди. Я окунулся с головой. Вынырнул, ладонью смахнул с лица капли. Поплыл на глубину, решительно загребая руками воду.

Минут через десять я всё же решил, что в Стамбул не поплыву. Перевернулся на спину, покачался на волнах — рассматривал почти безоблачное небо, следил за кружившими над водой чайками. За это время никто мимо меня не проплыл. Я приподнял голову, взглядом отыскал берег. Усталости пока не чувствовал. С усмешкой подумал о том, что тем море и отличалось от реки: в нём я плыл не от берега до берега, а пока не надоело плавать. Возвращался я не спеша. Рассматривал с воды берег и возвышавшееся над ним шестиэтажное здание жилого корпуса пансионата. Вышел на песок, отряхнул с рук воду. Ещё издали заметил, что Кирилл и Артур уже на берегу. Подошёл к ним ближе — увидел улыбку на лице брата и нахмуренные брови Прохорова.

— Что случилось? — спросил я.

Кирилл усмехнулся и украдкой показал на парикмахерш.

Те лежали животами кверху с закрытыми глазами, с заклеенными клочками газет носами.

— Артурчик к девчонкам ходил, — сообщил Кир.

— И что? — спросил я.

— Да ну их, — сказал Прохоров. — Дуры.

Он махнул рукой.

— Они его прогнали, — сказал Кирилл.

— Дуры, — повторил Артур.

— Неужели? — произнёс я. — Как интересно.

Снова посмотрел на прикрывавших носы газетной бумагой женщин.

Вспомнил, что в прошлой жизни знакомился с ними не Артурчик, а я.

***

Столовая пансионата находилась в отдельном здании (своими размерами оно походило на кинотеатр или на Ледовый дворец). После полудня именно к ней направились по узким дорожкам и по широким аллеям многочисленные потоки гостей пансионата, привыкших (или пока привыкавших, как мы) обедать строго в отведённое на эту процедуру время. Проблемы с поиском столовой у нас не возникло и в прошлый раз. Сейчас мы, как и тогда, просто шагали вслед за толпой. Лениво переставляли ноги, рассматривали потрескавшийся асфальт, подстриженные кусты, ярко-голубое небо и загорелые лица проголодавшихся советских граждан.

В составе дружной колонны, будто на первомайской демонстрации, мы вошли под своды «дворца питания» пансионата «Аврора». Столовая походила на дворец и изнутри: высокий потолок, застеленный серой керамической плиткой скользкий пол, массивные колонны, длинные ряды покрытых белыми скатертями столов. Под сводами зала звучал многоголосый гул, раздавалось звяканье о тарелки ложек и вилок, топот ног. А запахи тут в воздухе витали вполне узнаваемые: точь-в-точь, как в нашей студенческой столовке. Я заметил на лицах Кирилла и Артура улыбки. Кир и Прохоров вертели головами, рассматривали стоявшие на столах блюда.

— Щи, — сказал мой младший брат.

— И макарошки с котлеткой, — произнёс Артурчик. — Мне здесь уже нравится.

Свой стол мы отыскали быстро: на нем стояла табличка с номером нашей комнаты. Заняли места, без раскачки приступили к еде. После утреннего «Завтрака туриста» салат из свежей капусты и щи с одиноким маленьким куском мяса показались мне вполне приличной едой. Тем более что за ними последовали макароны (сегодня меня не смутил их серый цвет) и вполне приличная по размеру (да и на вкус) котлета. В ход пошёл и хлеб — на него я намазал входивший в мою порцию обеда жёлтый кубик сливочного масла. Компот из сухофруктов «отшлифовал» впечатления от обеда. После него я сыто отрыгнул и откинулся на спинку стула.

— Неплохо, — озвучил мои мысли Артурчик. — Жить можно.

— Гляньте туда, — сказал Кирилл и указал мне за спину. — Узнаёте?

Я обернулся — увидел сидевших за столом в десятке шагов от нас молодых парикмахерш.

— Да ну их, — сказал Артур. — Они ещё маленькие и глупые. Мне вон те две тётки больше нравятся.

Он кивнул на женщин, что обедали в соседнем ряду, ближе к огромным окнам столовой.

— Они же старые, — сказал Кир.

— Нормальные, — ответил Артурчик. — Лет на пять-шесть старше нас. Самое то. Так ведь, Чёрный?

Я пожал плечами.

— Жениться мы на них не будем, — заявил Прохоров. — А на вид они очень даже ничего. И на нас посматривают.

— Они на Сергея смотрят, — сказал Кирилл, — а не на тебя.

Артурчик усмехнулся.

— Это потому что он выше ростом и его лучше видно, — сказал он.

Прохоров отодвинул от себя пустую тарелку и сообщил:

— Схожу-ка я на разведку. Узнаю, кто они и откуда.

— Может, лучше не к ним, а снова к тем девчонкам, — спросил Кир

Он улыбнулся и кивнул на парикмахерш.

Добавил:

— Вдруг они после обеда подобрели?

Прохоров хмыкнул.

— Они малолетние дуры, — заявил он. — Нам сейчас такие не нужны.

Артурчик провёл пальцем по верхней губе, словно пригладил несуществующие усы.

Сказал:

— Пожелайте мне удачи, парни.

— Удачи, — сказал я.

Артур решительно встал из-за стола.

— Мы запомним тебя молодым, — пообещал Кирилл.

Он облокотился о столешницу, замер в предвкушении интересного зрелища.

Я проводил Прохорова взглядом. Отметил, что на этот раз тульские парикмахерши обойдутся без нашей компании. Вздохнул… и затаил дыхание. Потому что почувствовал знакомый аромат. Удивлённо вскинул брови и резко обернулся (мой стул заскрежетал ножками по плиткам пола). Я посмотрел на спину мгновение назад прошагавшей мимо нашего стола женщины (низкорослой, лет сорока-сорока пяти — совсем не похожей на ту, о ком мне напомнил запах её духов). Женщина оставила после себя в воздухе зала столовой шлейф из аромата рижской «Иоланты». Я покачал головой. Усмехнулся. Подумал: «Только Котовой мне сейчас здесь и не хватало».

***

На этот раз женщины Артурчика не обидели. Прохоров четверть часа осыпал их вопросами и комплементами. Дамочкам его манера общения понравилась — из столовой мы ушли впятером.

По пути к жилому корпусу я узнал: обе женщины приехали в «Аврору» из Смоленска, где работали на чулочной фабрике (производившей «лучшие чулочно-носочные изделия в Советском Союзе»).

Женщины представились, как Женя и Любаша. Обе так и норовили пристроиться на дорожке рядом со мной — игнорировали Кирилла и любезно улыбались ни на миг не умолкавшему Артурчику.

Я их поползновения на мою свободу пресёк: заявил, что у меня возникли «дела в администрации». Проигнорировал вопросы младшего брата. Решительно свернул в направлении административного здания.

Во второй половине дня Женя и Любаша уже загорали рядом с нами на пляже. Громко смеялись, строили мне глазки. Я признал, что в купальниках они выглядели не хуже тульских парикмахерш.

Вот только плавать девицы не умели. Чем я и пользовался: уплывал подальше от берега, подолгу лежал на волнах и рассматривал небо. Оставлял женщин в обществе Кирилла и Артура на берегу.

Обозначил таким образом, что не имел относительно работниц чулочной фабрики никаких планов. Женщины мой намёк поняли. Уже к вечеру они переключили своё внимание на Кира и на Прохорова.

***

После ужина мы из столовой возвращались уже не единой группой.

Я шёл впереди, не огладывался. Позади меня плечо к плечу брели Любаша и Кир (светловолосая Любаша походила на моего брата, словно сестра… вот только её макушка маячила на уровне подбородка Кирилла). Замыкали шествие Артурчик и Женя — Прохоров не стеснялся: обнимал свою черноволосую кареглазую спутницу за талию.

А вечером Кирилл у меня спросил:

— Серый, ты что, обиделся?

— На что? — не понял я.

— Ну… что Женя и Любаша выбрали меня и Артурчика.

Кирилл закусил губу.

— Я никогда не обижаюсь, малой. Ты же знаешь.

Я зевнул.

— Тогда почему не идёшь с нами? — спросил Кир.

— Кирюха, Чёрный же тебе сказал, что устал, — ответил вместо меня Артурчик. — Ты сам видел: он сегодня почти не выходил из воды. Наверное, дважды море переплыл.

Прохоров сидел на кровати, настраивал гитару.

— Малой, идите сегодня без меня, — сказал я. — Развлекайтесь. Развлекайте девчонок. Мне на сегодня хватит и воплей чаек. Пение Артурчика мои нервы не выдержат.

Мой младший брат пожал плечами.

— Ладно, Сергей, — сказал он. — Отдыхай. Ты знаешь, где мы будем. Найдёшь нас на пляже, если передумаешь.

Кирилл вздохнул.

— Это не последний наш вечер на море, — ответил я. — Ещё нагуляюсь. Вы только ключ от номера мне оставьте. Мало ли… вдруг я действительно передумаю.

***

Кирилл и Артурчик ушли, когда за окном уже темнело. Я лежал на кровати и слушал, как удалялись звуки их шагов за дверью в коридоре. Посматривал на циферблат часов.

Ровно через десять минут я встал и достал из своей сумки фонарь — тот самый, с которым я в новогоднюю ночь искал Ниночку. Проверил: фонарь работал. Я натянул тельняшку и вышел из комнаты.

Сон в моих планах на сегодняшнюю ночь не значился.

Глава 19

В ноябре две тысячи тринадцатого года мне позвонил Артур Прохоров.

Я в тот день прорабатывал план встречи с нашими китайскими партнёрами по бизнесу.

— Чёрный, — сказал Артурчик, — я тебе там на мыло ссылку сбросил. На личную, не на рабочую. Глянь на неё. И всплакни. Проникнись, какую возможность мы с тобой упустили.

— Новости по китайцам? — спросил я.

— Да забей ты на этих китайцев!.. пока. Глянь статейку.

— Что там?

Я заглянул в почтовый ящик, обнаружил в нём три десятка новых сообщений. Отыскал среди них письмо от Прохорова. Кликнул на ссылку; выждал, пока загрузится страница сайта.

Прочёл название статьи: «Трагедии в семьях советской элиты».

— Увидел? — спросил Артурчик.

— Как мне поможет эта статья при разборках с китайцами?

— Пролистни инфу про семьи Сталина, Хрущева и Брежнева, — сказал Прохоров. — Ниже смотри. После информации о Галине Брежневой пролистни две главы. Главу об Анастасии Бурцевой найди.

Я взглядом отыскал в статье выделенное жирным шрифтом словосочетание «Анастасия Бурцева». Прочёл название главки: «Бедная Настя». Отметил, что оно повторяло название известного российского сериала.

— Прохоров, ты там напился, что ли? — спросил я. — Успокаивал нервы перед встречей с китайцами? На кой фиг мне сейчас сдалась эта «бедная Настя»? По-твоему, мне заняться нечем?

— Ты читай, читай, Чёрный, — сказал Артур. — Внимательно читай. Я тебе минут через десять перезвоню. Поговорим.

Прохоров прервал соединение.

Я бросил на стол мобилу и снова взглянул на экран монитора. Зевнул. Пробежался взглядом по первым абзацам текста. Узнал, что Анастасия Бурцева была дочерью генерал-майора КГБ и внучкой члена Политбюро ЦК КПСС (по материнской линии). Анастасия родилась в Москве… там же училась… замуж не вышла… трагически погибла в возрасте двадцати лет. На момент своей гибели являлась студенткой четвёртого курса филологического факультета МГУ. Студентка, спортсменка, комсомолка. В начале абзаца, сообщавшего подробности произошедшей с Анастасией Бурцевой трагедии, мне попалось упоминание деревни Григорьевка и пансионата «Аврора». Я хмыкнул, вернулся взглядом к началу абзаца, прочёл его теперь уже внимательно.

Автор статьи утверждал, что летом тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года Анастасия Бурцева отправилась вместе с институтской подругой Зинаидой Тартановой в деревню Григорьевка, где проживала бабушка Тартановой. Там Анастасия познакомилась с двоюродным братом Зинаиды Тартановой временно безработным Фёдором Тартановым. Фёдор с первого дня знакомства оказывал московской гостье знаки внимания. И поначалу Анастасия принимала их благосклонно. В ночь с первого на второе июля тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года Бурцева и Тартанов отправились на прогулку к популярному в тех местах (среди молодёжи) месту: к Птичьей скале. Где ровно в полночь и произошла трагедия, оборвавшая в итоге жизнь Бурцевой.

Второго июля, на рассвете, Анастасию Бурцеву нашли на берегу моря гражданка Г. и гражданин Ж. (отдыхающие из расположенного неподалёку от Птичьей скалы пансионата «Аврора»). Бурцева не утонула, проявляла признаки жизни. Бдительные граждане немедленно вызвали скорую помощь — Анастасию Бурцеву доставили в районную больницу. По пути в больницу она ненадолго пришла в сознание и рассказала медицинскому персоналу о том, что с ней произошло. Бурцева сообщила, что Фёдор Тартанов на вершине Птичьей скалы склонял её к интимной близости. Он не смирился с отказом. Напал на неё и изнасиловал. А потом испугался её угроз и неминуемого наказания за своё злодеяние. Тартанов столкнул Анастасию со скалы в море.

При поступлении в больницу Анастасия ещё была жива. Врачи до позднего вечера «боролись за сохранение её жизни». Но жизнь девчонке не сохранили. Скончалась дочь генерал-майора КГБ и внучка члена Политбюро ЦК КПСС на операционном столе в полутора тысячах километров от столицы СССР. Фёдора Тартанова арестовали, но до суда он не дожил — Фёдор умер в следственном изоляторе «от неизлечимой болезни». «Она умерла почти через сутки, — подумал я, — после падения на камни с Птичьей скалы. Там высота с пятиэтажный дом. Живучая была девчонка». Я откинулся на спинку стула, потёр глаза. Вспомнил, как много лет назад я стоял на той самой Птичьей скале и смотрел на небо и на море, окрашенные в яркие цвета рассвета.

Артурчик перезвонил через полчаса.

— Ну, как тебе такая инфа, Чёрный? — спросил он. — Проникся?

Я снова зевнул: прошедшей ночью почти не спал.

— Любопытная, — ответил я. — О молодости напомнила. И о нашей поездке в «Аврору».

— Ты не о том подумал, Чёрный! — сказал Прохоров. — Ты дату смерти девчонки видел? Она полетела со скалы в ночь с первого на второе июля. Мы в это время уже явились в пансионат и резвились ночью на пляже с парикмахершами из Саратова.

— Из Тулы.

— Да хоть из Караганды!

Прохоров откашлялся.

— Не тем мы с тобой занимались, Чёрный, — сказал он. — И не там. Птичья скала тогда была всего в километре от нас! И девка, которую тот придурок швырнул в море. Это ж не девка была, а настоящий клад!..

Артурчик снова прервался на кашель.

— Нам бы её в руки, — сказал Артур, — тебе или мне. Представляешь? Да мы бы… со связями её деда и папаши мы этот грёбаный мир с ног на голову перевернули. Как рычагом Архимеда. Запросто! Имея в жёнах такую-то крутую опору.

Я устало усмехнулся, сказал:

— Так бы она и вышла за тебя замуж. Раскатал губу. За ней в МГУ сынки дипломатов и генералов, наверняка, бегали. Я уж не говорю о простых москвичах. На тебя бы она тогда и не взглянула. Разве что песенки твои бы послушала…

Прохоров то ли хмыкнул в трубку, то ли кашлянул.

— На меня бы она, может, и не посмотрела, — сказал он. — Но на тебя бы эта принцесса точно клюнула. Ты только посмотри на её фотографию! Серая мышь. Ни рожи, ни кожи. Да она бы тебе в рот заглядывала и с рук твоих ела, как те парикмахерши из Караганды…

— Из Тулы.

— Полевать на тех глупых тёлок, Чёрный! — рявкнул Артур.

И уже спокойно сказал:

— Ты только подумай, Чёрный, какую мы с тобой возможность тогда профукали. Вот на ком нужно было жениться. Тогда бы тебя точно из института не выперли. Да и приговор Кириллу был бы не таким жёстким… если бы тот суд вообще состоялся.

***

«…Если бы тот суд вообще состоялся». Этот состоявшийся в ноябре две тысячи тринадцатого года телефонный разговор с Артурчиком я вспомнил двадцать третьего июня тысяча девятьсот семьдесят третьего года, когда после падения в Средиземное море вдруг очнулся в плацкартном вагоне поезда. Тогда я немного пришёл в себя, осознав, что уже не падал в воду, а трясся в вонючем купе поезда. Сориентировался в обстановке. Смотрел на знакомый ландшафт за окном (не похожий на средиземноморский). И думал о судьбе своего младшего брата и о том самом «рычаге Архимеда», о котором упоминал Прохоров.

В виновность Кирилла я никогда не верил. И даже не допускал варианта «а вдруг…». Всегда считал, что мой неуверенный в себе младший братишка попросту не способен был зарезать ребёнка. Поэтому я понимал: самым логичным решением (которое гарантированно предотвратит случившуюся в моей семье трагедию) было бы убрать Кирилла подальше от семьи Тороповых и от МехМашИна. Чтобы в тысяча девятьсот семьдесят пятом году Кир и близко не подошёл ни к Наташе Тороповой, ни к её дому. А лучше — попросту увезти брата подальше от Новосоветска: в ту же Москву.

Артурчик на моём месте именно так бы и поступил.

Потому что он никогда не был мстительным, как я.

Предстоящей встрече с братом я тогда, в поезде, радовался лишь первые минуты. А потом сообразил… что теперь я точно найду ЕГО: того самого урода, благодаря которому я в прошлой жизни лишился брата, а жизнь моей семьи надолго вошла в крутое пике неприятностей. Я понял: найду ЕГО и накажу. Жестоко. Об этом я мечтал всю свою прошлую жизнь: надеялся, что рано или поздно отыщу убийцу семьи Тороповых и превращу его в визжащую от ужаса и боли мясную отбивную. Ведь во многом именно по его вине я в прошлой жизни и стал по-настоящему Чёрным.

«…Если бы тот суд вообще состоялся». Ещё тогда я представил себя стоящим в квартире Тороповых: в пропитанной чужой кровью одежде и с поющим от злого торжества сердцем. И вспоминал слова Прохорова: «Да мы бы… со связями её деда и папаши мы этот грёбаный мир с ног на голову перевернули». Я думал о том, что идея Артурчика не лишена смысла. При должной поддержке со стороны властьимущих я многое бы изменил: не только в своём будущем, но и в будущем страны. Вот только понимал, что не откажусь от мести — даже ради «нового светлого будущего» СССР.

К чему приводила месть, я прекрасно помнил: проверил это тогда, в случае с Веником.

Не забыл я ни «вылет» из института, ни исключение из комсомола, ни проданную Артурчиком «Волгу».

«Ты только подумай, Чёрный, какую мы с тобой возможность тогда профукали. Вот на ком нужно было жениться. Тогда бы тебя точно из института не выперли…» Идея Прохорова мне не понравилась. Но я признал её логичной. Ещё тогда, летом тысяча девятьсот семьдесят третьего года у меня в голове зазвучали слова песни из кинофильма «Соломенная шляпка». Фильм покажут по Центральному телевидению СССР только в начале следующего года. Но уже прошлым летом голос Андрея Миронова напевал в моём воображении: «Женюсь. Женюсь. Какие могут быть игрушки…»

В той интернетовской статье я видел изображение Анастасии Бурцевой (чёрно-белую фотографию). Но в первые дни новой жизни в памяти его не воссоздал. Позже вспомнил, что у девицы тёмные волосы и круглое лицо. «Серая мышь», как обозвал Бурцеву Артурчик. Я напомнил себе, что женитьба на Анастасии Бурцевой — не цель, а средство: тот самая опора для Архимедова рычага. А целей для себя я ещё там, в поезде, наметил огромное количество. Но все они в моих планах значились после встречи с убийцей семьи Тороповых. Понимал я и то, что от ЭТОЙ мести не откажусь.

***

О Птичьей скале нам в прошлый раз рассказали парикмахерши. Случилось это после тех слухов, что прокатились среди гостей пансионата: поговаривали, что в ночь с первого на второе июля с той скалы на торчавшие из воды камни бросилась молодая женщина — покончила с жизнью из-за несчастной любви. Вот только в пансионате ту скалу давно переименовали в скалу Ассоль: будто бы именно на ней стояла героиня романа Александра Грина «Алые паруса» и ждала, когда те самые паруса появятся на горизонте. Благодаря этой выдумке администрации «Авроры» Птичья скала (так её называли местные жители) стала местом паломничества гостей близлежащих пансионатов — особенно после истории с погибшей там женщиной.

Романтический ореол у случая с гибелью женщины продержался недолго: два или три дня. Четвёртого или пятого июля в столовой пансионата уже поговаривали, что та женщина вовсе и не покончила с собой. Утверждали, что женщину со скалы сбросил некий местный житель — его уже арестовали, и он во всём признался. Но это известие не отбило у приезжих интерес к посещению «скалы Ассоль». Потому что других достопримечательностей вблизи пансионата «Аврора» не было. Я сам в прошлой жизни приходил к той скале трижды, на рассвете: проводил там время в обществе светловолосой молодой парикмахерши, любовался на небо и на море. А вот в этой новой жизни я сегодня отправился туда впервые.

Я прекрасно помнил, что к Птичьей скале от «Авроры» вдоль берега не вела ни дорога, ни даже протоптанная гостями пансионата тропка. Поэтому прогулялся по скудно освещённой аллее к шоссе, по которому приехал сюда утром. Приоткрыл металлические ворота, выбрался с территории пансионата. Прошёл мимо автобусной остановки. На перекрёстке свернул в сторону Григорьевки. Неторопливо шагал по освещённой лишь луной и звёздами дороге. Помахивал фонариком, посматривал на тёмные силуэты придорожных кустов. Прислушивался к стрекотанию цикад и к едва слышному с дороги шуму морского прибоя. Вдыхал запах дорожной пыли и аромат морской воды. То и дело зевал — мысли о скорой встрече с Настей Бурцевой не прогнали сонливость.

Напевал, чтобы не уснуть на ходу:

— Женюсь. Женюсь. Какие могут быть игрушки? И буду счастлив я вполне. Но вы, но вы — мои вчерашние подружки…

Я взмахнул фонариком, будто дирижерской палочкой.

— …Мои вчерашние подружки напрасно плачете по мне…

Я усмехнулся и всердцах пнул подвернувшийся под ногу камень — тот будто пушечное ядро улетел в темноту.

Ведущую в направлении моря тропку я не проглядел: она не заросла сорной травой — я разглядел на фоне неба просвет в зарослях высокого бурьяна. Мазнул по спуску к ней лучом фонаря. Заметил блеск стекла разбитой пивной бутылки. В спину мне подул ветер — будто поторапливал меня, заманивал меня в направлении невидимой с дороги Птичьей скалы поклонами верхушек трав. Я прошёл по каменистому склону, ступил в начало тропки, по которой не раз хаживал в прошлой жизни. Фонарик я не выключил: помнил, как долго мы пробирались по этому пути, когда брели по нему в темноте едва ли не на ощупь. Вспомнил: тропа, что вела к Птичьей скале от Григорьевки, в сравнении с этой тропкой казалась широким и ровным проспектом.

К морю я от шоссе добирался минут двадцать. Шагал между холмов, по дну крохотных оврагов. Сквозь тонкие подошвы кед чувствовал ступнями каждый попавшийся мне на пути камень, каждую ветку. Услышал шорох в зарослях травы, усмехнулся: невольно вспомнил, как шарахались от этих безобидных звуков парикмахерши. Артурчик тогда нарочно бросал в траву камни — провоцировал наших спутниц на испуганные крики. На берег я вышел по ровной местности — издали разглядел блеск волн и серую пену у кромки прибоя. Прямо передо мной на небе замерла похожая на серебряную монету луна. Под ней на морской воде мерцала напоминавшая серебристую змею лунная дорожка. Цвета заката уже исчезли с горизонта — признаки рассвета там пока не появились.

Я ещё в прошлый раз заметил, что местность у Птичьей скалы не была не похожа на ту, что я видел в других частях побережья около пансионата. Её словно перенесло сюда из другого региона. Песчаный берег вблизи Птичьей скалы вдруг прерывался. Он уходил резко вверх, будто на вершину рукотворного лыжного трамплина. Песок сменялся на отшлифованные водой булыжники, что выглядели крошками, осыпавшимися с замершего над водой гигантского пирога — Птичьей скалы. Днём здесь всегда кружили птицы (я подозревал, на этой же скале они и гнездились). В темноте под скалой громыхали о камни волны. Этот шум будто заменял ночью громкие вопли чаек. Он заглушил и звуки моих шагов, когда я поднимался на Птичью скалу.

«По пути Ассоль» я шагал не первый. Путь на вершину скалы местные давно разведали и со стороны деревни, и с противоположной. Это лишь с моря Птичья скала выглядела отвесным обрывом. Со стороны материка она казалась высоким холмом: с крутым, но легко проходимым склоном и с относительно ровной площадкой на вершине, где в прошлой моей жизни спокойно разгуливали сразу шесть человек (не в тесноте, без толкотни). На подступах к вершине я погасил фонарь. Я не боялся, что оступлюсь — двигался я медленно, неплохо ориентировался на склоне при лунном свете. Не желал, чтобы о моём присутствии на Птичьей скале узнали посторонние… раньше, чем я сам того захочу. Поэтому я на самую вершину и не поднялся.

Место для нынешней засады я выбрал ещё в Новосоветске — не раз там прикидывал в голове план сегодняшнего мероприятия. Ещё в общаге я вспомнил о каменной ступени (размером с полку в пассажирском вагоне поезда) — там засиживался Артурчик, когда отделялся от нашей компании для «приватных бесед» со своей парикмахершей. Каменный уступ находился в пяти шагах от вершины и в паре метров от края скалы. С него я прекрасно видел и небо, и море: заметил бы и алые паруса корабля, если бы те промелькнули на горизонте. Я спрятался на уступе от взглядов тех, кто придёт на скалу со стороны Григорьевки: почти не сомневался, что Анастасия и её нынешний ухажёр явятся именно с той стороны. Зевнул. Замер в ожидании.

Звуки голосов я услышал за четверть часа до полуночи.

Глава 20

Поначалу мне почудилось, что поменял направление ветер, и поэтому звук разбивавшихся под Птичьей скалой о камни волн изменил тональность. Я больше двух часов изображал тень: сидел неподвижно на каменном выступе под вершиной скалы, боролся с сонливостью. Рассматривал луну, звёзды и линию горизонта (она проходила там, где обрывалась вдали лунная дорожка). Не однажды за это время мне мерещилось, что я слышал шаги и шуршание скатившихся по склону камней; полчаса назад показалось: у меня над головой прокричала чайка (пришёл к выводу, что на пару секунд задремал, и крик чайки мне приснился). В реальность человеческих голосов я поверил не сразу. Направил взгляд в тёмное небо, затаил дыхание.

Но голоса не исчезли. Напротив: с каждой секундой они становились громче. И всё меньше походили на игру моего воображения или на шум волн. А прозвучавший за вершиной скалы (на склоне со стороны Григорьевки) женский смех окончательно развеял мои сомнения — на Птичью скалу взбирались люди. Как минимум, двое. Я слышал хриплый мужской голос, которому вторил другой: низкий, но явно женский. Женщина снова рассмеялась. А я невольно вспомнил, как седьмого марта этого года сидел в засаде около дома профессора Баранова (вот только там я был не один, а в компании Лены Котовой). Я невольно принюхался. Но аромат женских духов не почувствовал — лишь уловил запашок растворённого в воздухе табачного дыма.

Я отодвинул от себя фонарь, чтобы не сбросить его с уступа, когда рвану к вершине. Но со своего застеленного травой каменного сидения не встал. Мысленно сказал себе, что спешка — это не в традициях Чёрного дембеля. Память вновь напомнила мне о произошедших седьмого марта этого года событиях. Воображение чётко воспроизвело исчерченное кровавыми полосами толстощёкое мужское лицо. На этот раз я увидел в глазах Поросёнка обиду и удивление — не вспомнил, видел ли я их «тогда». Я повернул голову, направил в сторону вершины скалы правое ухо, словно локатор. Угрозы в доносившихся до меня словах мужчины я не услышал. А в голосе женщины не заметил ноток испуга или недовольства.

Скрестил на груди руки, беззвучно вздохнул. Помнил, что с вершины скалы меня сейчас точно не заметят (проверенно в прошлой жизни на Артурчике и на его парикмахерше). Поэтому поёрзал на шуршащем матрасе из травы, усаживаясь поудобнее (шорохи заглушил плеск волн внизу среди камней); размял мышцы шеи. Снова размечтался о чашке кофе. Прислушивался: на слух следил за перемещением по плато на вершине Птичьей скалы явившейся туда парочки (уже не сомневался, что в «пункт наблюдения Ассоль» пришли двое: мужчина и женщина). Слышал, как вверху чиркнули спичкой. Почувствовал, что запах табачного дыма усилился. Приподнял голову, увидел вверху пролетевшее в сторону лунной дорожки серое облачко.

Я покачал головой и взглянул в направлении горизонта.

«Море сегодня красивое, — подумал я. — Котовой бы оно понравилось».

***

За прошедшие полчаса ситуация на море осталась прежней. А вот настроение явившейся на Птичью скалу парочки заметно изменилось. Признаки начинавшейся наверху ссоры я заметил, когда услышал фразу: «Федя, не надо!» В голосе женщины различил нотки обиды и недовольства. Отвлёкся от созерцания водной поверхности, насторожился. А через пару секунд убедился, что «Феде», в отличие от его подружки, очень даже «надо». Он сам ей об этом сообщил: выразил свои желания не самыми ласковыми словами. Девица не смолчала — зычно прикрикнула на своего кавалера. Я подумал, что от её красочных и образных выражений у преподававших на филфаке МГУ профессоров наверняка поднялось бы давление и участился пульс.

Но Федю речи подружки явно не впечатлили. И уж точно они его не сбили с настроя. Он не прервался на перекур — с плато над моей головой слышались звуки возни и произнесённые мужским голосом фразы: «да чё ты», «да расслабься ты», «да ладно тебе, Настюха». Я заметил, что Фёдор целеустремлённый парень, твёрдо уверенный в том, что женское «нет» обозначает «да». Но дамочку его напор не вдохновил. Она громко выругалась. Я услышал похожий на щелчок звук пощёчины. Покачал головой. Звук пощёчины тут же повторился — на этот раз за ним последовал женский крик: не гневный, а испуганный. На него ответил мужской голос — теперь он не просил и не убеждал, а сыпал приправленными бранью грозными обещаниями.

Женщина ответила своему ухажёру в той же манере. Пообещала ему ворох неприятностей и встречу с «папой», который по её словам был полковником КГБ. «Почему полковник? — подумал я. — Разве он ещё не генерал-майор? Странно. Везде обман. Никому верить нельзя». Звук пощёчины повторился — женщина снова вскрикнула: от боли. Я отметил, что Фёдора информация о папе из КГБ не испугала, а будто лишь раззадорила. Он выругался. В очередной раз потребовал, чтобы «Настюха» «расслабилась». Женщина снова крикнула. Но её голос внезапно стих, словно девице накрыли рот или сдавили горло. Я услышал горловое рычание и звук рвущейся ткани. Они прозвучали на фоне доносившегося со стороны моря умиротворяющего плеска волн.

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона… — пробормотал я.

Встал — убедился, что двигаюсь легко и свободно: мышцы не затекли. Стряхнул с одежды травинки. Сердце в груди стучало ровно и спокойно: вело отсчёт секунд. Я засучил рукава тельняшки. Зашагал по склону. За проведённые на Птичьей скале часы я привык к темноте — видел сейчас под ногами едва ли не каждый камень. Заметил я и боровшуюся на вершине скалы пару. Бой там явно завершался: один борец уверенно прижимал другого лопатками к земле. Поверженный борец ещё шевелился, будто не смирился с поражением; он жалобно стонал и неразборчиво ругался, словно его взяли на болевой приём. А победитель молчал, хотя и проявлял активность: он размахивал локтями и неуклюже стягивал с себя штаны.

«Не тронь женщину!» — воскресила моя память крик Олега Котова. Я вспомнил, как седьмого марта старший брат Лены выскочил из кустов со скалкой в руке. Усмехнулся. На вершину скалы взобрался степенно, без спешки. По ходу заметил вдали на берегу огни — там находилась Григорьевка. Почудились мне огни и на море — наличие на замершем там корабле парусов и их цвет я не разглядел. Но я и не присматривался. Повернулся к морю спиной; ветер бросил мне в лицо запахи табачного дыма и алкогольного перегара. Я подумал: «Никакого намёка на запах духов или одеколона». Склонился над боровшейся на земле парой. Схватил мужчину за воротник рубашки, наградил коротко остриженную голову мужчины увесистым подзатыльником.

— Ты что творишь, урод? — сказал я. — Нажрался, так веди себя прилично.

Приподнял мужика над притихшей вдруг «Настюхой». Без замаха ударил ему по печени. Отбросил его в сторону — «Федя» приземлился на живот, клюнул носом землю и замер, будто падение или мой удар вышибли из него дух. Я вытер о тельняшку на животе ладонь, расправил плечи. С высоты своего почти двухметрового роста взглянул на распластавшуюся на земле женщину. Заметил, что одежда у неё на груди разорвана, коснулся взглядом поднятого едва ли не до поясницы подола юбки. Женщина пошевелилась, жалобно всхлипнула. Я взглянул на её лицо; увидел, как влажно блеснули в лунном свете её глаза. Вспомнил, что на фото в интернете Анастасия Бурцева улыбалась — у женщины, что лежала у моих ног, плаксиво тряслись губы.

— Привет, — сказал я. — Земля сейчас холодная. Смотри, не простудись.

Девица приподнялась на локте, запахнула на груди блузку. Она таращила на меня глаза — я не понимал, обрадовалась она моему появлению, или я её испугал.

На всякий случай на полшага попятился.

— Ты кто? — спросила девица.

В её голосе было больше испуга, чем радости.

— Моё имя Сергей, — ответил я. — Я в пансионате «Аврора» отдыхаю. Недавно приехал: вчера. Прогуливался тут… неподалёку. Погода сегодня хорошая. И море красивое.

— Море? — переспросила девица.

Я показал рукой в направлении обрыва.

Сказал:

— Море волнуется. К утру будет шторм.

Спросил:

— Тебя как зовут?

— Настя…

Настя перевалилась на бок (придерживала рукой блузку на груди), села.

Она запрокинула голову. Чуть приоткрыла рот. Отыскала взглядом моё лицо — в её глазах отразилась висевшая над морем за моей спиной луна.

— Настя, а хочешь, я его поколочу? — спросил я. — В воспитательных целях.

— Кого?

Девица поправила юбку — не сводила с меня глаз.

Я указал на поднявшегося с земли мужчину.

Фёдор уже встал на ноги. Но пока он не разогнулся, прижимал ладонь к своему боку напротив печени. Целился в меня злым взглядом.

— Хочу! — неожиданно громко ответила Анастасия.

Я повернулся к только что застегнувшему брюки мужчине.

— Ходи сюда, Федя, — сказал я.

Мне вспомнились слова Артурчика…

Однажды я пришёл к Прохорову в гости и обнаружил у него в кабинете боксёрский манекен. Артур тогда стал у меня на пути и закричал: «Не порти Германа, Чёрный! Его делали не для твоих кулачищ! Я на нём своё зло вымещаю!» Я рассмотрел тогда «Германа» вблизи и признал: моих ударов он не выдержит. Такое же впечатление произвёл на меня Фёдор — в партнёры для спарринга на ринге он явно не годился. Поэтому Фёдора я избил аккуратно, словно отшлёпал ребёнка. Но позаботился об эффектности своих действий: представлял, как они выглядели со стороны. Федя не свалился без чувств после первого же тычка в нос. Он падал и поднимался. Трижды его поднимал с земли я. Чтобы снова «красиво» отправить его в нокдаун.

— Хватит! — крикнула Анастасия. — Сергей, ты же убьёшь его! Хватит!

Я дёрнул плечом и аккуратно поставил измазанного кровью из носа и бормотавшего угрозы Фёдора на землю. Похлопал его ладонью по щеке. Выждал, пока взгляд мужчины задержится на моём лице.

— Иди домой, Федя, — сказал я. — Выспись. Ты хреново выглядишь.

Развернул мужчину на сто восемьдесят градусов, подтолкнул его… но не к обрыву, а в направлении видневшихся вдалеке огней Григорьевки. Ответ Фёдора я не расслышал. Пару секунд наблюдал за тем, как Федя едва ли не на четвереньках спускался по склону.

Позади меня чиркнула о коробок спичка. Я обернулся — увидел, что Анастасия Бурцева закурила. Она по-прежнему сидела на земле и рассматривала меня сквозь серые клубы табачного дыма.

— Будешь? — спросила она.

Протянула мне смятую пачку сигарет «Marlboro». Я невольно усмехнулся: эта красная пачка выглядела пришельцем из иного мира. Такие сигареты курил в девяностых Артур Прохоров — у нас в московском офисе повсюду лежали похожие красные коробочки.

Я покачал головой.

— Не курю.

Настя пожала плечами, спрятала пачку и помахала перед своим лицом рукой — прогнала дым к морю.

Спросила:

— Он ушёл?

— Да.

Бурцева вздохнула, покачала головой.

— Хорошая была ночь, — сказала она. — Тихая. Спокойная. Пока у Феди шарики за ролики не зашли. Он мне блузку разорвал. Козёл. Все вы, мужики… дурными становитесь, когда выпьете.

Я пожал плечами — шагнул к склону Птичьей скалы: в направлении пансионата «Аврора».

— Эй! — окликнула меня Бурцева. — Сергей! Ты куда?

— Сейчас вернусь, — сказал я.

Выполнил своё обещание: вернулся к Насте с фонариком в руке — та встретила меня стоя, нервно курила. Я прикинул: Бурцева казалась сантиметров на пять пониже ростом, чем Котова. Выглядела она слегка полноватой, но не толстой.

— Испугалась, что ты ушёл, — сообщила Настя. — Я бы здесь заблудилась одна ночью. Я не местная…

— Это я понял.

— Как?

— Местные не курят «Marlboro».

Бурцева посмотрела на свою сигарету, нервно хихикнула.

— Наверное… — сказала она.

— Провожу тебя, — пообещал я, — до дома. Куда пойдём?

Настя открыла рот… но тут же его закрыла, не издав ни звука.

Она думала почти минуту.

— Я в деревне остановилась, — сообщила Бурцева. — У подруги. Но… там ещё и этот… живёт.

Она показала рукой вслед Фёдору.

Призналась:

— Что-то я сейчас туда не хочу.

Анастасия нервно затянулась табачным дымом.

— Тогда иди со мной, — сказал я, — в пансионат «Аврора». Там сейчас весело. Молодёжь гуляет. Песни под гитару…

— Зинка мне говорила: у вас там строгий режим.

Я усмехнулся и спросил:

— Какой может быть строгий режим летом на море?

Анастасия улыбнулась.

— Действительно.

— Ты со мной? — спросил я.

— Ладно, Сергей, идём… — ответила Настя.

Она поправила на груди блузу, подошла ко мне.

— Так ты здесь с Птичьей скалы на море любовался? — спросила она.

— Искал алые паруса…

***

К беседам со студенткой филологического факультета я подготовился заранее. Ещё в Новосоветске пересмотрел все предисловия и вступительные слова к популярным книгам. Вспомнил и прочитанные в интернете статьи о Булгакове, Есенине, Шукшине даже о Горьком. «Алые паруса» и теория администрации пансионата «Аврора» о том, что Гринландия Александра Грина находилась именно рядом с этим пансионатом, послужила лишь началом разговора. Бурцева едва ли не дословными цитатами из книги опровергла предположение, что на Птичьей скале встречала рассветы и закаты Ассоль. Бурцева спорила со мной на тему того, что своей известностью и популярностью автор повести «Алые паруса» обязан Максиму Горькому, который на опредёлённом жизненном этапе стал для Александра Грина «феей крёстной».

Поначалу столичная студентка шагала чуть позади меня, будто пряталась от моего взгляда. Однако шорохи в зарослях бурьяна сделали своё дело: примерно посреди соединявшей берег и шоссе тропки Бурцева вцепилась рукой в мой локоть. Я в этот миг невольно повернул голову… и беззвучно хмыкнул. Потому что увидел рядом с собой не ту, о ком подумал. Настя в этот момент зачитывала мне лекцию о философии Платона, явно рассчитанную «для чайников». Простыми «народными» словами пересказывала мне миф о Платоновой пещере, где на стенах мелькали лишь тени из «внепещерного» мира. Я кивал в ответ на её слова и представлял, как Настя рассказывала о теориях Платона «временно безработному» Фёдору Тартанову. Подумал даже: «Не поэтому ли в моей прошлой жизни Тартанов сбросил её со скалы?»

Пока мы шли к шоссе, я припомнил с десяток анекдотов на философские и филологические темы — Бурцева реагировала на них звонким заразительным смехом. Шорохи в траве Настю больше не страшили. От её испуга, вызванного поведением Фёдора, не осталось и следа. Анастасия выглядела весёлой и беззаботной. «Целая и невредимая», — подумал я. Отметил, что на этот раз Бурцева спустилась с Птичьей скалы по склону, а не упала с неё на мокрые камни. Мысленно поставил в своём воображаемом супергеройском списке очередную «галочку» — напротив строки с надписью «Анастасия Бурцева». Поздравил себя «с шестой девицей». Вполуха слушал рассуждения Бурцевой о греческом языке; поглядывал на то, как Настя размахивала сигаретой — она будто окуривала дорогу: по-шамански снимала с неё сглаз или порчу.

Поймал себя на мысли, что я будто бы очутился в сюрреалистическом мире. Где аромат женских духов сменился запахом табачного дыма. И где вместо большущих глаз Котовой слева от себя я видел блестящие щёлочки малознакомой круглолицей девицы. Вспомнил слова Артурчика об опоре для «рычага Архимеда». Хмыкнул, покачал головой — будто бы в ответ на вопрос Насти о том, слышал ли я об основных идеях философии Гейгеля. «…Бытие обладает сознанием, а разум — бытием…» — говорила Бурцева. Я с серьёзным видом кивал и прикидывал: рассказали ли сегодня подружки Кириллу и Артуру о тонкостях чулочного производства. На шоссе я познакомился с «основополагающим законом развития и существования Мирового духа и сотворённого окружающего мира». Отметил, что у комсомолки Бурцевой своеобразный взгляд на диалектику…

На пляж у «Авроры» я свою спутницу не повёл. Ещё около ворот пансионата я услышал далёкое дребезжание гитарных струн — уловил знакомый мотив, улыбнулся. На звуки гитары я и ориентировался, когда шагал в компании Бурцевой по тёмным аллеям. Скоро уже различил хриплый голос певца. Усомнился, что в пансионат приехал Владимир Высоцкий — скорее уж, «под Высоцкого» снова хрипел Артур Прохоров. В чём я вскоре и убедился. Вывел свою спутницу на освещённый участок аллеи. Увидел группу людей на небольшой окружённой работающими фонарями площади. «…Парус! Порвали парус!..» — кричал сидевший на деревянной скамье Артурчик. Около него я заметил Кирилла и парочку работниц чулочной фабрики из Смоленска. А рядом с ними стояли ещё примерно два десятка гостей пансионата — они слушали концерт Прохорова.

Я подвёл Анастасию к рычавшему под гитару Артурчику.

Кирилл заметил меня… и Настю Бурцеву — удивлённо приподнял брови.

— …Все континенты могут гореть в огне, — голосил Артур, — только всё это — не по мне!..

Прохоров вдруг прервался, закашлял, накрыл струны ладонью.

Зрительно разочарованно зашумели.

— Простите, товарищи, — просипел Артурчик.

Он поднял руку.

— Кажется. Я всё…

Я протянул руку к гитаре.

Сказал:

— Дай-ка мне.

Прохоров улыбнулся.

— Знамя подхватили из рук раненного бойца, — сообщил он. — Сейчас Чёрный для вас споёт. Не расходитесь, товарищи.

Артурчик уступил мне место.

Бурцева подошла к дымившим подобно паровозам мужчинам и тоже закурила.

Я поерзал, усаживаясь удобно.

— Это совсем новая песня, — сообщил я. — Написал её замечательный советский поэт, автор-исполнитель песен Юрий Визбор.

Взял первый аккорд. Посмотрел в глаза Бурцевой.

Настя выдохнула в ночное небо струю дыма.

— Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены, — запел я, — тих и печален ручей у янтарной сосны…

Гости пансионата «Аврора» слушали меня, затаив дыхание.

Молчали Кирилл и Артурчик.

На время позабыла о сигарете Анастасия Бурцева.

Я пел.

Ещё весной запланировал, что исполню для Бурцевой эту песню в первую очередь.

Над моей головой шелестела листва. У меня в висках стучала кровь. Когда я перешёл к припеву, мне почудилось, что тихий голос Лены Котовой у меня за спиной напевал: «Милая моя, солнышко лесное, где, в каких краях встретишься со мною?»

Я обернулся — Лену Котову позади себя не увидел.

Глава 21

Я всё же пришёл этой ночью на пляж пансионата «Аврора». Вместе с Кириллом и с Артуром. Но на этот раз мы явились сюда не в компании парикмахерш. Рядом с Киром и Прохоровым по берегу шли Женя и Любаша, работницы чулочной фабрики из Смоленска. Под руку со мной брела босиком по мокрому песку студентка филфака МГУ Настя Бурцева. Набегавшие на берег волны то и дело окатывали наши ноги шипящей пеной (шторма на море не случилось, но «волнение» на водной поверхности после полуночи определённо усилилось). Морская вода казалась тёплой, как и в моих воспоминаниях. Ветер дул с берега — я чувствовал не только ароматы моря, но и запах табачного дыма, что буквально пропитал одежду моей спутницы.

На аллее в окружавшем пансионат «Аврора» парке я этой ночью отыграл почти весь составленный для подобного случая репертуар песен. Пусть я пел не как Муслим Магомаев, но «вкладывал в исполнение песен много ярких эмоций» — об этом мне твердили все, кто слышал моё пение и в прошлой и уже в этой жизни. Да и концертную программу я подобрал тщательно, внёс в неё все известные мне хиты семидесятых. Сделал акцент на песнях о любви и о романтике — некоторые популярные композиции мне подсказала Котова. Но я поосторожничал. С музыкой из будущего я не мудрил: понимал, что стихи этих песен не сегодня, так завтра доберутся (вполне возможно) до ушей Настиного отца, полковника (в перспективе генерал-майора) КГБ.

Серебристый лунный свет отражался на гребнях волн. Он освещал нам путь лишь немногим хуже, чем это делал бы мой фонарь, который я со вчерашнего вечера носил за собой, словно маршальский жезл. Фонарь я не включал с тех пор, как мы с Настей Бурцевой добрались до проходившего мимо пансионата шоссе. Не помышлял я подсвечивать им путь и сейчас. Понимал, что это нарушило бы романтику ночи. Да и не видел в том нужды. Без опаски ступал на стелившуюся нам под ноги (покрытую пеной) морскую воду. На ночном пляже студентка МГУ позабыла о филологии и офилософии — рассказывала о Москве, о своём институте… и о Владимире Семёновиче Высоцком, с которым (как она утверждала) была лично знакома.

Анастасия рассказывала, что «вместе с мамой» «много раз» посещала Театр на Таганке. Ещё школьницей она смотрела там спектакль «Пугачёв», в котором участвовал Высоцкий — именно тогда она впервые разговаривала с «Владимиром Семёновичем». Настя призналась, что её папе нравятся песни Высоцкого. Но он просил, чтобы она никому об этом не рассказывала (об этом факте Настя сообщила с усмешкой). Заявила, что у них дома есть пластинка с песнями из фильма «Вертикаль», пластинка «Песни Владимира Высоцкого из кинофильмов» и даже новая, появившаяся в этом году (название её Анастасия не вспомнила). Бурцева заверяла, что «вживую» видела многих артистов, часто мелькавших сейчас на экранах телевизоров и кинотеатров.

Настю с неподдельным интересом слушали и Артурчик, и Кирилл, и их смоленские подружки. Следил за нитью разговора и я — изредка менял его направление. «Котовой бы понравились эти истории о театре», — подумал я. Прислушивался к Настиным рассказам — вспомнил, как Артурчик (тот, из будущего) заверял меня: «Фиктивный брак, Чёрный — это тот же кредит. При правильном использовании он приносит немало пользы. Но за пользование ним нужно платить». Прохоров утверждал, что «в нашем кругу» фиктивные браки — это «обычное дело». «За любовью — это к любовнице… — говорил он. — Да кому я это говорю! Чёрный, ты же после того случая с Лариской Шировой и не влюблялся больше ни в кого!..»

Бурцева рассказала историю нашего с ней знакомства, пока я вспоминал о разговорах в Артурчиком:

— …Целоваться ко мне полез. Совсем с ума сошёл! Дурак деревенский. Я его толкнула… А он за блузку дёрнул! Гад такой. Разорвал! И двух пуговиц теперь не хватает. Хорошо, что я с собой булавку ношу. А то ходила бы сейчас, как оборвыш. Вот, девчонки, смотрите!

Настя продемонстрировала девицам из Смоленска (а заодно и Киру с Артурчиком) место на блузе, где недоставало пуговиц.

— Если бы Сергей там не появился, я бы этому Федьке глаза выцарапала! — заявила она. — А потом бы ещё и папе на этого деревенского гада пожаловалась. А мой папа, знаете какой? Он бы этому Федьке точно голову оторвал! Но Серёжа этого дурня тоже поколотил…

Выражение «оторвал голову» напомнило мне, что в интернетовской статье сообщали: Фёдор Тартанов умер в следственном изоляторе «от неизлечимой болезни». «Неизлечимая болезнь, — мысленно повторил я. — Отрывание головы даже в двухтысячных годах ещё не лечили». Я слушал, как Настя описывала моё появление на Птичьей скале. С её слов, я будто спустился с небес. А «гада Федьку» я едва ли не на куски разорвал — после Настиного описания «драки» даже я удивился тому, что Фёдор Тартанов ушёл с Птичьей скалы самостоятельно. Услышал, как восторженно ахнули работницы чулочной фабрики. Увидел, как горделиво вскинула подбородок Настя. Заметил, что Кир и Артурчик удивлённо приподняли брови — они будто спрашивали, почему я не «вырубил» Фёдора «с одного удара».

— …Даже и не знаю, как быть, — сказала Анастасия.

Она вынула из кармана пачку с сигаретами.

— У Зинки я не останусь, — заявила студентка филфака МГУ. — Видеть не желаю её пьяницу братца! Домой поеду. Сегодня же вечером. Только как? Все мои вещи у Зины в доме. Там и деньги, и документы, и одежда. Не представляю, как я их оттуда заберу.

Она вздохнула, покачала головой.

— Тоже мне проблема! — откликнулся Артурчик. — Спокойно туда придёшь и заберёшь всё, что нужно. И никто тебе не помешает. Потому что мы туда явимся вместе с тобой. Этот твой Фёдор в штаны наложит и под лавку спрячется при виде нас! Так ведь, Чёрный?

Девицы, как по команде, взглянули на меня.

Анастасия Бурцева, будто случайно, прижалась грудью к моей руке.

— Не вопрос, — ответил я. — Прогуляемся. Заберём. Разберёмся.

Очередная тёплая волна накатила на берег и погладила мои ноги.

Настя тихо ойкнула.

— Вопрос в другом, — сказал Артурчик. — Настенька, как ты купишь сейчас билет до Москвы? Сезон отпусков. Вся страна на юг и с юга шастает. Батя нам билеты до Первомайска за месяц до отправления поезда покупал.

Бурцева дёрнула плечом.

Я заметил, что она усмехнулась.

— В железнодорожной кассе куплю, — сказала Анастасия. — На вокзале. А если не смогу, то позвоню домой, папе. Он это дело быстро решит. Он это умеет. Я в своём папе нисколько не сомневаюсь.

Она посмотрела на меня; словно ждала, что я задам вопрос.

Но вместо меня спросил Артурчик.

— Кем же работает твой папа? — поинтересовался он.

Бурцева горделиво приосанилась.

Сообщила:

— Мой папа полковник. И скоро станет генералом. Так мне дед сказал.

— Полковник? — переспросил Артур. — Наверное, он командует Кремлёвским полком? Раз уж вы там, в своей Москве, по театрам ходите и с самим Высоцким общаетесь.

Анастасия улыбнулась, покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Дедушка говорил, что Кремлёвским полком командует генерал.

— Жаль, — сказал Артурчик. — Я уж подумал, что когда приедем в Москву, ты нам экскурсию в Кремль устроишь. Или билеты в Театр на Таганке раздобудешь — это туда, где поёт Владимир Высоцкий.

Прохоров забросил на плечо гитару, с преувеличенным сожалением выдохнул:

— Эх, не повезло нам.

— Может, и устрою экскурсию, — сказала Анастасия Бурцева. — В театр. И ещё… куда-нибудь.

Она посмотрела на меня и добавила:

— Вы приезжайте!

***

На пляже пансионата «Аврора» мы встретили рассвет. Вшестером. Стояли ровной шеренгой на холодном песке и наблюдали за тем, как тонкая светлая полоска у горизонта превращалась в похожее на пожарище зарево.

Усилившийся к утру ветер поглаживал меня по голове. К моему плечу прижималась Анастасия Бурцева. Она изредка нашёптывала мне романтичные (с её точки зрения) глупости, изредка окуривала меня табачным дымом.

Я смотрел на горизонт и прислушивался не к воркованию женского голоса, а к плеску волн и к урчанию своего живота. Отметил, что «в прошлый раз» мне подобная «романтика» понравилась. Признал, что сегодня она меня утомила.

В жилой корпус мы вошли в той же компании: вшестером. На втором этаже расстались с Женей и с Любашей — попрощались с ними «до завтрака». Бурцеву мы пригласили к себе в комнату (заверили, что «поместимся»).

Я великодушно уступил зевавшей и потиравшей глаза московской студентке свою кровать. Подуставший к утру Артурчик не пошутил по этому поводу, хотя и ухмыльнулся. Я заявил Бурцевой, что спать пока не собирался.

Удивился, когда мои слова «бессонная ночь — не повод для пропуска утренней тренировки» поддержал Кирилл. На пробежку я отправился не один, а вместе с младшим братом. Мы пробежали по безлюдным аллеям, остановились на пляже.

— Непривычно, что бегали вдвоём, — заявил Кирилл. — Котовой не хватает.

Он стрельнул взглядом мне в лицо.

— Да уж, — согласился я, — Ленки не хватает. Это точно.

Сбросил кеды, стянул с себя тельняшку.

Посмотрел на брата.

— Малой, ты купаться пойдёшь?

Кирилл на мгновение растерялся, взглянул на растревоженное за ночь море.

— Буду, — ответил он.

Кир снял обувь.

— Тогда догоняй, — сказал я.

Бросил на песок одежду и побежал навстречу волнам.

***

На завтрак мы пошли вчетвером. К девицам из Смоленска мы по пути не заглянули: ни Кирилл, ни с трудом державший глаза открытыми Артурчик о них не вспомнили. Трёх порций в столовой нам вполне хватило. Потому что толком не проснувшиеся Бурцева и Прохоров почти не если. Зато мы с Кириллом после утренней тренировки ещё не спали — поэтому позавтракали с аппетитом. Студентка из Москвы утром почти не разговаривала, зевала и посматривала по сторонам равнодушным взглядом. По возвращении из столовой я настоял, чтобы она ещё пару часов вздремнула. Анастасия со мной не спорила — охотно вновь заняла моё спальное место. Прилёг «на часок» и мой младший брат. А вот Артурчик вдруг утратил сонливость.

Прохоров закурил на балконе полученную от москвички «импортную» сигарету (я стоял рядом с ним, отмахивался от дыма) и предложил:

— Чёрный, пока Настя и Кир спят, давай-ка мы прогуляемся к администрации. Там тётки ушлые сидят. Я таких за километр узнаю: насмотрелся на них в Новосоветске.

Он сощурил глаза.

— Сунешь им пару купюр, — сказал Артур. — У тебя, я знаю, с деньгами сейчас проблем нет. Тётки засуетятся и быстренько организуют нашей москвичке комнату на недельку. Обеспечат ей трёхразовое питание.

Я усмехнулся (потому что Прохоров озвучил мои недавние планы); зевнул, потянулся. Посмотрел на зависшее над морем солнце. Мимо балкона с громким криком промчалась чайка.

— Зачем? — спросил я.

Прохоров потёр пальцем верхнюю губу, сказал:

— Ну, это…

Он замолчал.

Пару секунд мы с Артурчиком смотрели друг другу в глаза.

Прохоров пожал плечами.

— Ладно, Чёрный, как знаешь, — сказал он. — Тебе виднее.

Артурчик нахмурил брови, затянулся дымом.

Я посмотрел на море, зажмурился: мне почудилось, что сегодня оно было заметно ярче, чем вчера.

— Вот именно, — согласился я. — Теперь мне виднее.

***

Ещё во время завтрака мы решили, что в первой половине дня на пляж не пойдём.

В начале одиннадцатого я разбудил Кирилла и Настю.

— Пора, — сказал я. — Собирайтесь.

— В деревню пойдём? — спросил Кир.

— В Григорьевку? — уточнила Анастасия.

Я кивнул.

— Если не двинемся туда сейчас, то опоздаем на обед, — заявил Артурчик.

— Сергей, а если они нас там ждут? — спросила Настя.

Я уточнил:

— Кто?

— Ну… Федька и его дружки. У них там большая компания. Что если он их на нас натравит?

Я пожал плечами.

Кирилл нахмурился.

Артурчик громко хмыкнул.

— На нас? — сказал он. — Мы туда вчетвером идём. Вместе с Черновыми.

Прохоров указал на меня.

— А Черновы!..

Артур замолчал, махнул рукой.

— Ладно, — сказал он. — Сама увидишь. Не переживай, в общем. Расслабься.

Артурчик подмигнул Бурцевой.

— Под руку к Чёрному только не лезь, — сказал Прохоров. — Если деревенские на нас всё же попрут.

***

К деревне мы шли по шоссе. Вчетвером. По солнцепёку. Я помнил, что путь до Григорьевки через Птичью скалу примерно на километр короче. Но не сменил ровную дорогу на проходившую по кочкам и по ямам тропку. Ещё в начале пути я заметил, что встреча с Фёдором и с его «деревенскими» дружками никого на пугала. Артурчик и Кирилл рассказывали московской студентке о жизни в общежитии и о нашей учёбе в Новосоветском механико-машиностроительном институте. Бурцева охотно удивлялась их слегка приукрашенным россказням. Задавала вопросы, реагировала заливистым смехом на шутки Прохорова.

Настя тоже поведала нам о своей учёбе. И о Москве, где проживала с рождения. Кирилл и Артур слушали её, приоткрыв рты. Словно московская жизнь виделась им едва ли не вымыслом, фантастическим романом. Они, затаив дыхание, слушали рассказы Бурцевой о столице Советского Союза, где были огромные кинотеатры и магазины, а по улицам разгуливали академики, знаменитые писатели, киноактёры и певцы. Слушали они и истории об университете, где училась Бурцева. Сравнивали условия обучения на филологическом факультете МГУ с теми, к которым уже привыкли в Новосоветском МехМашИне.

Я в спорах студентов почти не участвовал: лишь односложно отвечал на обращённые непосредственно мне вопросы. Инициативой в дорожной беседе постепенно завладел Артурчик. И поэтому все темы постепенно переходили в расспросы о Владимире Высоцком. Настя рассказала, что была на концерте Высоцкого в конце марта этого года в ДК имени Луначарского. Вспомнила, что слушала песни Владимира Семёновича двадцать третьего апреля, в Театре на Таганке. Но в ответ на просьбу Прохорова («напой что-нибудь из новенького, хоть пару строк») улыбалась и заверяла, что новых песен не запомнила.

Около поворота к деревне накал споров о Москве, об учёбе и о Высоцком резко снизился. Прохоров и Бурцева закурили («добили» пачку «Marlboro»). Кирилл закусил губу, сжимал-разжимал кулаки, посматривал по сторонам. Настя вновь вцепилась в мою руку, молчала. Прохоров не прервал монолог, но его рассказ о первом просмотре фильма «Вертикаль» подрастерял эмоции; а сам Артурчик от нас на полшага поотстал. Я зевнул и подумал о том, что напрасно не прихватил с собой головной убор: солнце уже едва ли не обжигало мне затылок. Отмахнулся от облака табачного дыма, пробежался взглядом по стоявшим вдоль дороги домам.

В прошлой жизни я четыре раза приходил в Григорьевку: наведывался в местный «Сельмаг» (посещение местного магазина я и сегодня поставил в свой краткосрочный план, но не на приоритетную позицию). Помнил, что Григорьевка состояла из одной только улицы Ленина — та начиналась неподалёку от шоссе и продолжалась почти до берега моря. Домишки здесь были «победнее», чем в моём родном посёлке. Рядом с ними бегали тощие куры, то и дело раздавались петушиные крики. Деревья в садах выглядели низкими и чахлыми. По улице бродили люди — судя по их скучающему виду, приезжие.

— Нам туда, — сказала Бурцева.

Она указала на дом с покрытой листами шифера двускатной крышей, выглядывавший из-за давно некрашеного деревянного забора.

Со двора того дома донёсся громкий многоголосый смех — собравшиеся там люди словно откликнулись на Настины слова.

— Это Федька с дружками, — сказала Бурцева. — Так и знала, что они тут.

Анастасия нахмурилась, дёрнула меня за руку — я не остановился, но высвободился из её захвата. Не сбавил ход, свернул к слегка приоткрытой калитке. Заметил, как Кирилл потеснил Бурцеву и занял позицию у моего левого плеча, приотстал от меня на полшага. Я бросил взгляд через плечо — увидел, что Артурчик догнал Настю и слегка придержал её за руку. «Как на стрелку в девяностых иду», — подумал я. Взглянул поверх забора; отметил, что голоса во дворе стихли: собравшиеся там пятеро мужчин и одна тощая девица (лет двадцати) заметили нас, следили за нашим приближением.

Петли калитки поприветствовали нас жалобным скрипом.

— Настька, куда же ты пропала?! — воскликнула тощая. — Я тебя утром искала! Переживала!

— Заткнись, Зинка! — рявкнул на неё Фёдор (я узнал его не по лохматым прядям давно нестриженых волос и не по покрытой шикарным морским загаром коже — опознал его по опухшему носу и по фингалу под правым глазом).

Фёдор вскочил с лавки, указал на меня рукой и заявил:

— Пацаны, это тот самый гад, о котором я вам говорил! Так и знал, что он вместе с этой дурой сюда припрётся!

Федя грозно сжал кулаки.

Меня и Фёдора Тартанова разделяли примерно пять метров застеленного подгнившими досками двора. Я преодолел их за две секунды. На «двоечку» не расщедрился — нанёс Феде только «прямой в челюсть».

Фёдор взмахнул руками, закатил глаза.

Четверо молодых мужчин и тощая Зина даже не пошевелились, пока Тартанов падал на землю.

Я обвёл взглядом собравшихся около стола людей и спросил:

— У кого-то ещё есть ко мне претензии?

Мужчины и тощая девица покачали головами.

За моей спиной громко хмыкнул Артурчик.

— Замечательно, — сказал я. — Тогда никого не задерживаю, товарищи. Все свободны. Валите отсюда.

Наблюдал за тем, как приятели лежавшего на земле Феди Тартанова друг за другом поспешили к калитке. Около стола они оставили два черенка от лопат или граблей и похожую на дубину толстую ветку. На столе я увидел недопитые бутылки с пивом.

Заметил, что вслед за мужчинами дёрнулась к выходу со двора и тощая девчонка.

Скомандовал:

— Зина, останься.

Тартанова замерла, словно посмотрела в глаза Медузы Горгоны.

— За братом проследи, — сказал я, — пока он не очнётся.

Обернулся и встретился взглядом с глазами Анастасии Бурцевой.

Усмехнулся.

«Ну вот, Сергей Леонидович, — мысленно обратился я сам к себе, — «опора» созрела. Где там твой «рычаг Архимеда»? Ты ведь всё ещё намерен перевернуть Землю?»

Глава 22

На крыше дома ворковали голуби. По небу метались крикливые чайки — они будто неразборчиво ругались на всех и вся смачными «морскими словечками». Я следил за тем, как Бурцева хозяйничала в доме подруги, собирала свои вещи: изредка я видел в окне очертания её фигуры. Заметил, что Артурчик не скучал: он нашёл на столе непочатую бутылку пива, живо её откупорил и смотрел на окружающий мир со счастливой улыбкой. Мы с Кириллом лениво срывали с дерева ещё зеленоватые абрикосы, лениво жевали их (дегустировали «дары природы»). Брат и сестра Тартановы следили за нами, хмурили брови. Фёдор вышел из нокаута относительно быстро. И почти пришёл в себя, к тому времени, когда Настя Бурцева вышла из дома с большим потёртым чемоданом в руке.

— Я всё собрала, — сообщила Анастасия. — Можем идти.

Я заметил, что «ноша» тянула её к земле — на шее Бурцевой под загорелой кожей напряглась тонкая жилка.

— Всё, так всё, — сказал Артурчик. — Надеюсь, что возвращаться мы сюда не будем.

Он без особого энтузиазма посмотрел на чемодан. На чемодан взглянул и Кирилл: он будто прикинул, кто потащит эту громадину до пансионата. Я подумал о том, что мог бы уже в ближайшее время подарить советским гражданам немножко «комфорта» — если бы внедрил в производство сумки и чемоданы с колёсами. Но тут же вспомнил о нынешнем состоянии советских дорог (особенно в деревнях и в посёлках) и признал, что изделия с колёсами в СССР были бы недолговечными. Бурцева держала свою ношу будто из последних сил. Я взял у неё чемодан, взвесил его в руке. Отметил, что колёса чемодану точно бы не помешали. Окинул взглядом принарядившуюся Настю: Бурцева сменила рваную блузу на белую футболку, натянула джинсы и даже брызнула на себя духами.

Я подумал, что духи пахли приятно, хотя их аромат и смешался с запахом табачного дыма.

Бурцева заметила, как я принюхивался — сквозь загар у неё на скулах проступил румянец.

— Нравится? — спросила Анастасия. — Это французские духи, мне их дедушка подарил. «Chahel номер девятнадцать» называются. В прошлом году за границей их признали лучшими духами.

— Неплохие, — сказал я. — Приятный запах. Французы хорошие парфюмеры.

Анастасия Бурцева улыбнулась, чуть запрокинула голову, будто решила: я понюхаю её шею.

К Настиной шее я не наклонился.

«Хороший аромат, — подумал я. — Своеобразный. Вот только это не рижская «Иоланта».

***

Мы выходили со двора Настиной подруги — Кирилл и Артурчик переглянулись, маякнули друг другу улыбками: порадовались, что я не нагрузил на них чемодан. Но счастье их длилось недолго, потому что я свернул не в направлении шоссе, а пошёл к «Сельмагу». Посещение магазина я включил в план похода в Григорьевку сегодня утром. Ещё в прошлой жизни я убедился, что порции в столовой пансионата «Аврора» рассчитаны скорее на детей и на подростков, а не на здоровенных почти двухметровых мужиков. Понимал, что мне и моим спутникам понадобится ежедневная «добавка».

Потому что худеть я на отдыхе в пансионате не собирался: лишний вес я для этого не заготовил. Да и Кирилл с Артурчиком в диете тоже не нуждались. А потому я предусмотрительно прихватил с собой в деревню четыре объёмные сетки-авоськи, которые загрузил в «Сельмаге» консервами, печеньем, сухарями, пивом и прочими высококалорийными продуктами. Вручил заполненные авоськи брату и Прохорову. Те не опозорились перед столичной студенткой нытьём. Но на выходе из деревенского магазина Кирилл и Артур посматривали на чемодан в моей руке едва ли не с завистью.

На обратном пути Настя Бурцева говорила мало — лишь отвечала на нескончаемые вопросы Прохорова. Она шагала плечом к плечу со мной, то и дело посматривала мне в лицо. Часто курила, словно после долгого никотинового голодания. Я видел, как по её щекам скатывались капли влаги. Настя их словно не замечала — они падали ей на грудь, ненадолго оставляли на футболке влажные пятна. В воздухе около моей головы смешивались в дурманящий коктейль ароматы морской воды и духов «Chahel номер девятнадцать» с запахами пыли, человеческого пота и табачного дыма.

В пансионат мы вернулись уже в обед. Уставшие, вспотевшие и голодные. На территории пансионата мои спутники словно обрели второе дыхание: зашагали резво, улыбались, высказывали догадки о сегодняшнем обеденном меню. Сетки с продуктами и чемодан мы бросили у двери в своём номере. Не переоделись, а сразу же поспешили в столовую. По пути я отметил, что количество шагавших в столовую и возвращавшихся оттуда людей уже выглядело примерно одинаковым. Встретили мы и работниц чулочной фабрики из Смоленска — договорились с ними, что через час отправимся на пляж.

***

На пляж около пансионата мы пришли в самый солнцепёк — в то самое время, когда разумные люди лежали на кроватях в своих комнатах и смотрели полуденные сны. Кирилл и Артурчик расстелили на песке полотенца (в том числе и для московской студентки). Они торопливо скинули с себя одежду, поглядывали при этом на своих неспешно обнажавшихся подружек. Работницы чулочной фабрики раздевались, будто на съёмках фильма для взрослых: показывали нам себя с «лучших» сторон — за их раздеванием следили и загоравшие неподалёку от нас мужчины пенсионного возраста. Бурцева сняла футболку и шорты (джинсы она оставила в нашей комнате), продемонстрировала нам ярко-синий, явно импортный купальник. И… закурила. Ветер понёс бело-серый табачный дымок мимо моего лица к ограждавшему пляж забору. Я поправил на голове сделанную из газеты пилотку. Огляделся.

Обнаружил, что в «Авроре» не только мы были «неразумными». В многочисленных голосах суетившихся около воды людей тонули даже истеричные вопли чаек. Я прикинул: народу на пляже пансионата собралось немало. Количество загоравших сейчас на песке людей лишь раза в полтора было меньше, чем помещалось тут в часы пиковой посещаемости пляжа. Берег походил на лежбище тюленей или морских котиков. По кромке воды бегали детишки в белых панамах. В море у берега степенно прохаживались мужчины и женщины: они смотрели себе под ноги, словно выискивали что-то на морском дне. Чуть дальше в море кричали и бросали друг другу красный резиновый мяч подростки. Вдали на морских волнах покачивались похожие на буи головы пловцов.

Кирилл и Артур вместе с Женей и Любашей направились к воде.

— Сергей, ты пойдёшь купаться? — спросила Бурцева.

Она затушила сигарету о гладкий серый камень, зарыла её в песке.

— Пойду, — ответил я.

Снял футболку и шорты, положил на полотенце солнцезащитные очки и свой бумажный головной убор (бросил внутрь него пару камней, чтобы его не унёс ветер). Поправил плавки. Заметил, с каким интересом рассматривала моё тело студентка филфака МГУ. На меня смотрела не только Бурцева — разглядывали меня и другие женщины, что разместились на песке в радиусе полутора десятков метров от меня. Я поднял руки и потянулся. Громко зевнул — в сторону от меня шарахнулась кружившая в небе чайка. Вдохнул насыщенный запахом морской воды воздух. Лениво побрёл к воде — Бурцева шагала рядом. Отметил, что утром море было теплее. Зашёл в воду по пояс и нырнул. Поплыл. Минуты через две сонливость развеялась. Бурцеву я рядом с собой в море не увидел.

На волнах я не лежал — сделал заплыв к горизонту. Волны слегка приподнимали меня, гладили по плечам и по лицу. Я то и дело сплёвывал горькую воду. Я изредка оглядывался — следом за мной никто не плыл. Подумал, что так далеко от берега отважился бы уплыть разве что Коля Уваров. А может, ещё и Котова: нашу реку она запросто переплывала туда и обратно. Я вспомнил, что Лена сейчас бороздила волны в Геленджике. В Новосоветск вернётся в конце августа — так она говорила. Совсем не ко времени я подумал о Зине, подружке Анастасии Бурцевой, и о владельце шикарного морского загара Фёдоре Тартанове. Скривил губы. Выплюнул попавшие мне в рот горькие капли морской воды. Оглянулся — берег уже едва виднелся вдали. Я снова сплюнул и поплыл обратно.

Вернулся на берег — увидел, что мой младший брат и Артурчик уже сидели на полотенцах и развлекали девиц игрой в карты.

Играла с ними в «подкидного дурака» и Настя Бурцева.

— …В своих работах, — говорила она, — Ницше критиковал буржуазный строй, ратовал за его уничтожение и создание нового свободного от либерально-сентиментального и лицемерного человеколюбия…

Настя заметила меня, прервала монолог.

— Сергей, присоединяйся к игре, — сказала Бурцева.

Она подвинулась — освободила место на полотенце рядом с собой.

Я покачал головой.

Сказал:

— Чуть позже. Полежу пока. Погреюсь на солнце.

Я улёгся на спину, закрыл глаза.

— Между прочим, — продолжила лекцию московская студентка, — Ницше выстраивал своё философское кредо на парадоксальной основе: отрицании морали как самоценности, обособленной от реальной человеческой жизнедеятельности…

Мне почудилось, что голос Бурцевой вдруг стал тише, словно отдалился.

Крики чаек и плеск волн тоже доносились теперь издалека.

А солнце будто вдруг спряталось за облаком…

***

…Я почувствовал запах шоколадного бисквита. Он ещё не выветрился из квартиры Котовых. Хотя последний корж мы с Леной испекли пять часов назад. За прошедшее с того момента время я завершил оформление тортов: уложил на покрытой шоколадной глазурью поверхности все затвердевшие в морозильной камере холодильника кремовые элементы «украшений». Котова к тому моменту уже задремала. Я её не будил — больше часа лежал в тёплой ванне, вдыхал аромат хвои, слушал, как лопались на воде пузырьки пены (мне чудилось, что слышал ещё и крики чаек, и шум прибоя). А пять минут назад мы с Котовой погрузили картонные коробки с «изделиями» в «Волгу» Дмитрия, водителя директора швейной фабрики.

В окно спальни Котовой светило замершее над крышей пятиэтажки солнце. Оно согревало моё тело, слепило мне глаза. Я стоял около окна босиком, почти голый: в плавках. Смотрел на безоблачное небо за окном и на круживших там ворон, которые кричали голосами чаек. Вдыхал запах бисквита, который смешался с запахом морской соли, и к которому добавился запах духов «Иоланта». Слышал, что за стеной, в соседней квартире, тихо бубнил телевизор. Голос дикторши зачитывал нудную лекцию: «…Ницше развернул корабль классического философствования от трансцендентальной всеобщности человека…». Я отметил, что уже слышал эту передачу: совсем недавно. Услышал шорохи шагов за спиной. Обернулся.

Обнаружил, что ко мне подошла Лена. Я понял, что это от неё пахло духами: не французскими — рижскими. Котова замерла в полушаге от меня. Смотрела на меня своими большими глазищами. Не моргала. Часто дышала, точно после пробежки — чувствовал на губах тепло её дыхания, пропитанного ароматом морской воды. Мне почудилось, что Котова стала выше ростом, будто стояла на каблуках. Я посмотрел Лене в глаза — почувствовал, что сердце в моей груди забилось чаще. Пересохло во рту, словно с похмелья. В глазах Котовой я увидел своё отражение: очертания непричёсанной головы на фоне… блестевших на солнце морских волн. Отметил, что Лена сменила домашних халат на платье: то самое, которое я видел на ней в новогоднюю ночь.

— Серёжа, ты останешься со мной? — спросила Котова.

Платье, будто по волшебству, соскользнуло с её тела и упало на пол.

Я опустил взгляд и увидел, что на Лене не было нижнего белья.

Котова шагнула ко мне, приблизила губы к моему уху.

— Чёрный, проснись! — сказала она голосом моего младшего брата…

***

…Я дёрнулся и открыл глаза.

Синее небо. Солнце. Чайки. Пляж. Море. В спину между лопатками упирался спрятавшийся под полотенцем камень. Аромат рижской «Иоланты» сменился на запах табачного дыма.

— …Чёрный, проснись! — повторил Кирилл.

Он толкнул меня в плечо.

Я посмотрел на лицо младшего брата.

Кирилл хмурил брови.

— Не сплю, — заверил я. — Ещё немного полежу и будем играть.

Услышал женский смех.

— Перевернись на живот, — попросил Кир.

Я уловил в его голосе гневные ноты. Голова младшего брата загородила солнце. Мне почудилось, что над волосами Кирилла светился золотистый нимб.

Я зевнул, прикрыв рот ладонью, спросил:

— Храплю?

Кирилл покачал головой.

— Хуже, — сказал брат. — Перевернись!

Я приподнял брови.

— Нафига?

— Не знаю, что там тебе приснилось, — сказал Кир, — но я прикрыл тебя полотенцем.

Я приподнялся на локтях — увидел ухмыляющегося Артурчика, смущённые улыбки на лицах Насти, Жени и Любаши.

Заметил на своём животе полотенце. Оно прикрывало и мои плавки. Приподнял его… — девчонки хихикнули.

— Мне даже интересно, Чёрный, кого ты сейчас видел во сне, — заявил Прохоров.

Девицы из Смоленска отреагировали на его слова смехом.

Кирилл не улыбнулся.

Я посмотрел на лицо Насти Бурцевой — та смущённо опустила глаза.

***

С пляжа пансионата «Аврора» мы ушли в послеобеденный «час пик», когда на песке около моря почти не осталась пространства, незанятого покрывалами, одеялами или полотенцами. Наши места заняли, едва мы отошли от них на шаг. Женя и Любаша с нами не пошли. Но Кирилл и Артурчик с подругами не остались: заявили, что проводят вместе со мной до автобусной остановки нашу московскую знакомую. Настя уходила с пляжа нехотя, печально улыбалась и заглядывала мне в лицо. Посматривали на меня и парни: Кирилл и Артурчик — они будто ожидали от меня некой команды. Я зевал, то и дело приподнимал солнцезащитные очки и потирал глаза. На пляже я вздремнул меньше четверти часа; мечтал сейчас о том, как вечером завалюсь на кровать и «вырублюсь» до утра.

Мой младший брат и Артур набросились на купленные сегодня в Григорьевке продукты, как только мы перешагнули порог комнаты. Они словно и не обедали три часа назад в столовой. Бурцева от еды отказалась. Лишь бросила за щеку предложенную ей Кириллом карамельку. Она грустно вздыхала, пока складывала в чемодан свои вещи. Поглядывала на меня глазами брошенного щенка. Я посматривал на часы. Автобус до Первомайска останавливался рядом с пансионатом «Аврора» ровно в шестнадцать часов. До его появления оставалось три четверти часа. Но подъехать он мог и раньше — это я помнил по прошлой жизни. Парикмахерши из Тулы на него едва не опоздали. А вот в день нашего отъезда из «Авроры» автобус подъехал к пансионату только в начале пятого.

Из жилого корпуса пансионата мы вышли за двадцать минут до отправления автобуса. Кирилл и Артур шли с улыбками на лицах — радовались, что чемодан москвички снова нёс я. Бурцева держалась за мой локоть — крепко, словно боялась, что без опоры не устоит на ногах. Прохоров развлекал приунывшую Настю шутками и забавными историями: многие из которых я и Кирилл слушали не первый и даже не в десятый раз. Тени деревьев накрыли аллею, прятали нас от прямых солнечных лучей. Прохоров фантазировал на тему того, как мы («возможно даже следующим летом») приедем в Москву и отправимся на спектакль с участием Владимира Высоцкого в Театр на Таганке — Настя раздобудет нам билеты. А затем все вместе поедим мороженного на Красной площади, у стен Кремля.

Его фантазии словно развеяли плохое настроение Бурцевой. Анастасия заулыбалась, поддакивала Артуру и побрасывала идеи-дровишки в костёр фантазии Прохорова. При этом посматривала Настя на меня. Будто следила за тем, как я реагировал на её слова. По тенистой аллее мы вышли к воротам пансионата. Издали заметили, что на автобусной остановке стояли люди с сумками и с рюкзаками — из «Авроры» сегодня уезжала не только Бурцева. Я вышел за ворота, поставил чемодан на землю. Заметил, что Кир и Артур с усмешкой взглянули на тех «несчастных», что дожидались автобуса — тех, у кого уже завершился отдых на морском курорте. Бурцева достала красную пачку «Marlboro» (Прохоров тут же стрельнул у неё сигарету), закурила. Пристально посмотрела мне в глаза.

— Сергей, а у тебя есть невеста? — спросила Анастасия.

Глава 23

Прохоров и мой младший брат замолчали, уставились на меня. Кирилл сощурил глаза, чуть сдвинул к переносице брови; Артурчик затаил дыхание и вытянул шею — едва заметный дымок вылетал из его ноздрей. Настя Бурцева замерла, всматривалась в моё лицо; москвичка не улыбалась, выглядела серьёзной и сосредоточенной, словно на экзамене; сигарета в её руке дымилась. Обернулись и взглянули в нашу сторону стоявшие на автобусной остановке люди. Будто их тоже заинтересовал вопрос, есть ли у меня невеста. Замолчали чайки, но всё ещё кружили в небе. Лишь прятавшихся в листве деревьев воробьёв подробности моей личной жизни не взволновали: они самозабвенно чирикали — обменивались сплетнями на понятном лишь им языке.

— В этом году точно не женюсь, — сказал я. — А до следующего года доживём — увидим.

Прохоров выдохнул в сторону ворот пансионата табачный дым.

— Не представляю Чёрного женатым, — заявил он. — Это всё равно что тигра посадить во дворе на цепь.

Кирилл усмехнулся и добавил:

— Не тигра, а медведя.

Настя Бурцева взмахнула сигаретой.

— Я имела в виду…

— Нету у него дома ни жены, ни невесты, — сказал Артурчик. — Бегают за ним там… всякие. Так на него и здесь все бабы заглядываются. Это же Чёрный! Он если и женится, то на принцессе.

Бурцева смущённо улыбнулась. Я заметил, что у неё потемнели скулы и мочки ушей. Пару секунд Настя задумчиво смотрела на моё лицо — словно обдумывала полученную информации. Сделала короткую затяжку табачным дымом и отбросила на обочину дороги недокуренную сигарету. Ветер зашуршал листвой — стихло воробьиное чириканье. Анастасия сняла с плеча сумочку, сунула в неё руку. Вынула оттуда блокнот с изображением Московского Кремля на сером фоне и шариковую ручку. Бурцева суетливо пролистала листы блокнота до чистой страницы. Размашистым каллиграфическим почерком начиркала с десяток слов… снова на секунду задумалась… и добавила к словам ряд из цифр. Решительно вырвала лист из блокнота и протянула его мне.

— Сергей, это мой московский адрес, — сказала она. — Я указала там и номер домашнего телефона. Я дома бываю только вечером, после учёбы. Если приедешь в Москву, обязательно позвони!

— Ладно.

Я сложил лист пополам, сунул его в карман шорт — туда, где лежал ключ от комнаты в пансионате.

— Твой адрес у меня есть, — заявила Бурцева. — И домашний, и адрес вашего общежития.

Она смущённо пояснила:

— Я их у Кирилла выпросила. Только не сердись на него!

Настя стрельнула взглядом в моего младшего брата — тот посмотрел на стёкла моих солнцезащитных очков, дёрнул плечом.

— Сергей, а можно… я тебе письмо напишу? — спросила Анастасия.

Она сунула блокнот в сумку, сцепила пальцы рук в замок на уровне своего живота.

Я кивнул и сказал:

— Напиши. Если захочешь.

Настя улыбнулась. Я поправил за ушами дужки очков. Заметил, как вдали на дороге блеснуло лобовое стекло приближавшегося к нам по шоссе автобуса (хотя его дребезжание я пока не слышал). Взглянул на часы — на этот раз автобус пребудет точно по расписанию. Прохоров и Бурцева снова закурили. Кир помахал рукой, отгоняя от себя табачный дым. Я слушал шуточки Артура, боролся с сонливостью, следил за приближением автобуса. Увидел автобус не только я — люди на остановке засуетились, переставили ближе к дороге свои вещи (будто сомневались, что успеют их погрузить). Их поведение привлекло внимание Бурцевой. Анастасия повертела головой — разглядела вдали поднятые колесами автобуса клубы пыли.

— Уже? — растерянно выдохнула она.

— Примерно через три часа будешь в Первомайске, — сказал я. — Уверенна, что купишь билет до Москвы?

— Билет? — переспросила Настя.

Она растерянно поморгала. Махнула рукой.

— Билет куплю. Без проблем.

Бурцева вздохнула.

— Что-то я уже не хочу никуда ехать… — призналась она.

Я подхватил с земли чемодан и зашагал к автобусной остановке. Настя, а следом за ней и Кирилл с Артурчиком, побрели за мной следом. Я слышал звуки их шагов, но не огладывался. Вспомнил, как вот так же мы провожали возвращавшихся из пансионата в Тулу парикмахерш. Те тоже вздыхали и заверяли нас, что с удовольствием остались бы в «Авроре». Они нам тоже вручили клочки бумаги со своими домашними адресами. Я точно помнил, что Артурчик и Кирилл даже написали им в августе по письму. Но ответ от парикмахерш парни так и не получили. «Всё, что происходит на курорте, остаётся на курорте», — повторял поумневший Прохоров. Впервые он это изречение произнёс не после случая с парикмахершами, а значительно позже.

Я погрузил в автобус Настин чемодан. Загрузили свои вещи и толпившиеся на остановке пассажиры. Автобус пованивал бензином и человеческим потом. Бурцева неохотно поднялась в салон, прошла к свободному месту. Я видел, как Настя вздрогнула, когда дверь автобуса с грохотом закрылась. Подумал, что дверь будто отсекла то время, которое Бурцева провела на морском побережье от той жизни, что продолжится у Анастасии в Москве. А для меня она словно перечеркнула прежние планы. Я смотрел, как автобус дёрнулся и поехал. Мы помахали Бурцевой руками. Настя махала нам в ответ. Мне показалось: у неё дрожали губы. Почудилось, что на щеках у студентки филфака МГУ, глядевшей на нас через грязное окно автобуса, блеснули слёзы.

***

После проводов Бурцевой я вернулся в номер. На пляж вместе с Кириллом и Артурчиком не пошёл. Да они меня и не уговаривали — Прохоров пошутил, что «девчонки на пляже» ещё «не пришли в себя» после того, как видели меня «спящим». «Нет, мы тебя не прогоняем, Чёрный, — сказал Артурчик. — Но только пообещай, что будешь загорать теперь лёжа на животе». На условия Прохорова я не согласился — завалился на кровать. Планировал, что посплю до ужина (а если меня не разбудят, то и до утра). И поначалу даже задремал. Но раздавшийся у самого окна громкий крик чайки отогнал дремоту. Я открыл глаза, скользил взглядом по трещинам на потолке — мысленно структурировал свои совсем недавно развалившиеся на куски планы. Почти два часа провалялся без сна.

Уснул я лишь со второй попытки: уже после ужина. Мне снились: тёмное ночное небо, желтая и дырявая (будто головка сыра) луна, ощетинившееся волнами море. Во сне я вновь очутился на Птичьей скале. Вот только на этот раз я пришёл туда не в одиночку — рядом со мной по склону скалы взбиралась Котова. Мы с Леной прошли по тому самому месту, где Фёдот Тартанов домогался любви Насти Бурцевой. Остановились на краю обрыва. Внизу, под нами, морские волны разбивались о валуны. Вода разлеталась в стороны брызгами, шипела и пенилась, точно в игристое вино в бокале. Но мы не опустили взгляды вниз. Держались за руки и смотрели на горизонт, где на самом краю блестящей лунной дорожки застыл трёхмачтовый галеон «Секрет», украшенный парусами из алого шёлка.

Проснулся я до рассвета. Кирилл и Артурчик уже вернулись с ночной гулянки и посапывали на своих кроватях. Прохоров иногда сопел особенно громко, но сейчас меня это обстоятельство не смутило. Я отметил, что шум прибоя походил на неразборчивый шёпот. Рассмотрел за окном комнаты очертания верхушек деревьев на фоне неба (похожего на то, которое я видел только что во сне) — звёзды над ними я не увидел. Из памяти ещё не выветрилась картинки из недавнего сна: улыбка на лице Котовой и похожие на пятна рассвета паруса галеона. Я сообразил, что так и не выложил вчера из кармана московский адрес Насти Бурцевой. Мысленно пробежался по обновлённым пунктам своего плана. Отметил, что в целом мои цели не изменились — появились лишь новые способы их достижения.

Громко задребезжал будильник — он сообщил мне и Кириллу, что пришло время утренней пробежки.

***

Третьего июля я отправился на завтрак хорошо выспавшийся и в превосходном настроении. Впервые за время пребывания в пансионате ощутил, что действительно вернулся в своё прошлое. В столовой я посматривал на столик парикмахерш — удостоился ответных заинтересованных взглядов. Вспоминал, каким интересным «играм» обучили нас в моей прошлой жизни эти весёлые девчонки из Тулы. А главное: они не наградили нас «позорными» болезнями — теперь я понимал, что с этими подружками нам тогда повезло. И пусть девчонки не выглядели фотомоделями. Но ночью в море и на песке пляжа они смотрелись вполне достойно. Подарили нам тогда множество эмоций и не доставили проблем.

Я слушал болтовню Артурчика, поглощал завтрак и раздумывал над важным вопросом: освежу ли я в памяти громкие стоны парикмахерши-блондинки, или же проверю, за что Артурчик так расхваливал «свою» брюнетку. С момента июньской встречи со Светочкой Ельцовой прошло много времени — на это мне намекнул вчерашний казус на пляже. Мои «дела» в пансионате завершились с отъездом в Москву Насти Бурцевой. Новых «морских» подвигов в расписании Чёрного дембеля не значилось. А вот у второкурсника Серёги Чернова праздник только начался: к такому выводу я пришел, когда всё же подмигнул парикмахерше-блондинке, а не брюнетке. Девица улыбнулась мне в ответ — я запланировал разговор с ней на вечер.

Утро я посвятил беззаботному купанию в море и принятию солнечных ванн. Устроил себе отдых от общения с женщинами. Трио парикмахерш я на пляже не высматривал, не мешал беседам Кирилла и Артурчика с работницами чулочной фабрики. Заклеенные кусками газет носы парикмахерш я заметил, когда вслед за двумя воркующими парочками покидал пляж. Немного задержался: рассмотрел фигуру своей будущей жертвы. Приметил знакомый шрам на плече; вспомнил родимое пятно, что пряталось сейчас под купальником на ягодице у блондинки — оно походило на розовую горошину. А вот имён парикмахерш я в своих воспоминаниях не обнаружил. Хмыкнул. Решил, что вечером познакомлюсь с девицами заново.

***

После обеда в столовой я дисциплинированно подготовился к очередной бессонной ночи: полтора часа подремал. Ярких снов не увидел. Сквозь сон слышал, что Артурчик тоже не побрезговал подготовкой: Прохоров изредка всхрапывал. Я проснулся и обнаружил, что мой младший брат лежал на кровати с подаренным ему томиком Рафаэля Сабатини в руках. Он получил его от Насти Бурцевой не иначе как в обмен на наш домашний адрес. Читал о похождениях бесстрашного и благородного капитана Блада. От моего замечания «это ты зря» Кир отмахнулся — он заявил, что выспался ночью. Женю и Любашу из Смоленска мы встретили у входа в жилой корпус, как и договорились в столовой. Поприветствовали работниц чулочной фабрики и дружной гурьбой отправились на пляж.

В беседах с Женей и Любашей я активного участия не принимал. Да и те уже успокоились: не дёргали меня вопросами, не обжигали призывными взглядами — довольствовались общением с Кириллом и Артурчиком. Я расстелил на песке полотенце, улыбнулся посматривавшим на меня со своих мест на пляжном лежбище пышнотелым дамам лет тридцати пяти-сорока. Пробежался взглядом по буквально облепленному одеялами, покрывалами и полотенцами морскому берегу. Тульских парикмахерш я не увидел: девицы либо пока не пришли на процедуру принятия морских и солнечных ванн, либо загорали сейчас на другом конце пляжа. А вот море находилось на прежнем месте. К нему я и направился, сунув под небрежно сложенную на полотенце футболку солнцезащитные очки.

На этот раз я направился не в сторону Турции. Выбрался за пределы заполненного людьми мелководья, поплыл вдоль берега. Олимпийские рекорды не ставил — неспешно загребал воду руками, рассматривал морское побережье. Условно окультуренные песчаные пляжи вскоре сменились «дикими» и безлюдными на вид местами, поросшими кустами и сорной травой. Конечной целью моего заплыва стала Птичья скала, будто маяк возвышавшаяся над морем и над побережьем. На вершине скалы я заметил крохотные фигурки людей. Издали не рассмотрел: были то местные, или же смотреть на алые паруса явились на «скалу Ассоль» гости пансионатов. Напротив Птичьей скалы я дважды эффектно нырнул — продемонстрировал наблюдателям красную полосу на своих плавках.

На берег выходил — едва не оглох от криков резвившихся в воде детишек. Скользил взглядом по выстроившимся у кромки воды женским телам. Советские гражданки копировали позы друг друга: подставляли солнцу не всегда бритые подмышки и заклеенные клочками газет переносицы. Они посматривали на меня сощуренными глазами, втягивали животы и выпячивали грудь. Я не реагировал на призывные женские взгляды. Приметил на этой своеобразной выставке несколько интересных экземпляров. А один даже узнал — тот самый, у которого под купальником пряталось похожее на розовую горошину родимое пятно. Блондинка-парикмахерша поправила на своей груди купальник, будто почувствовала сквозь него жжение от моего пристального взгляда.

Я замер в двух шагах от парикмахерши, не спеша пробежался взглядом по её телу — от пальцев ног до ямочки на подбородке.

— Привет, красавица, — произнёс я. — Отличный купальник у тебя. Напомни-ка мне своё имя.

— Оксана, — выдохнула блондинка.

Я щёлкнул пальцем, сказал:

— Точно! Прекрасное имя. А главное, редкое.

На шаг приблизился к парикмахерше, заглянул ей в глаза.

— Живёшь ты на втором этаже, в комнате номер…

Я снова щёлкнул.

— В двести четвёртом, — произнесла Оксана.

Я протянул руку к плечу парикмахерши, поправил на нём лямку купальника. Кожа на женском плече была тёплой. Я оставил на ней каплю морской воды.

— Приду к тебе в номер ровно в десять часов вечера, — сообщил я. — Не уходи никуда в это время из своей комнаты. Жди.

— Зачем? — спросила блондинка.

Она смотрела мне в лицо, запрокинув голову — не в глаза, а на мои губы.

— Вечером узнаешь… Оксана.

Я улыбнулся.

Заметил, что кожа на плече у парикмахерши покрылась мурашками.

— Эээ… ладно, — пролепетала Оксана. — Но я не одна живу. С подругами.

Девица затаила дыхание.

— Не переживай, красавица, — сказал я. — Твои подружки нам не помешают. До вечера.

— До вечера, — ответила парикмахерша, когда я уже повернулся к ней спиной.

***

Вечером Артурчик сидел на кровати и настраивал гитару перед очередным уличным концертом, Кирилл дочитывал роман «Одиссея капитана Блада»: Женя и Любаша ждали их сегодня «чуть позже».

За два часа до полуночи я достал из сумки бутылку «Советского шампанского» (решил: не пропадать же добру) и отправился с этим подарком к тульским парикмахершам.

Оксана ждала меня. Она обрадовалась моему приходу. Её подруги оказались именно такими говорливыми и понятливыми девчонками, какими я их и помнил.

***

В свою комнату я вернулся под утро. Весёлый и ещё слегка пьяный (у парикмахерш, как и в прошлый раз, оказался неплохой запас спиртного). Разбудил Кирилла — кровать Артурчика пустовала.

Кир, что Прохоров «остался на ночь» у работниц чулочной фабрики.

— А ты почему не с ним? — спросил я.

— Да ну их!..

Мой младший брат махнул рукой.

— Любка вчера ко мне целоваться лезла, — сообщил он.

Кирилл скривил губы.

— Плохо целуется? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Кир. — Странная она какая-то… Я же ей говорил, что у меня в Новосоветске есть Инга! А она всё равно… лезет.

Он покрутил пальцем у виска.

Я усмехнулся.

Сказал:

— Действительно, странная. Женщины — они такие: странные. Ты оставил им Артурчика на съедение?

Кирилл хмыкнул.

— Да что с ним будет? — сказал Кир. — Он вчера с Женей… Сумасшедший.

Мой младший брат покачал головой.

Он вздохнул и добавил:

— Хорошо хоть Наташка Торопова этого не видела.

— А мы Наташе ничего не расскажем, — пообещал я. — Умывайся. Нам пора на пробежку.

Сегодня мы выбрали для себя трудную трассу: возвращались по пляжу, утопая по щиколотки во влажном песке. Набегу полюбовались ракушками и медузами, оставленными на берегу отливом. Там же, на пляже, мы провели спарринг.

Возвращались в свой номер уставшие. На ступенях между вторым и третьим этажом я заметил пятна крови. Свежие. Будто бы по ступеням совсем недавно поднимался раненный человек или зверь.

Мы с Кириллом шагали радом с этими красными отметинами на полу — точно по пути, отмеченному хлебными крошками. Вслед за красными пятнами мы шли коридору третьего этажа. Подошли к своему номеру.

Я отметил, что дальше по коридору красных пятен на полу не было. А вот около порога нашей комнаты блестела небольшая кровавая лужица. Я нахмурился: увидел, что ручка нашей двери испачкана кровью.

Глава 24

В свою комнату я не вошёл — ворвался. Увидел кровавые следы на полу, услышал журчание воды. Прохорова я нашёл в уборной: Артурчик стоял около раковины, рассматривал в зеркале своё лицо. Он заметил нас, невесело улыбнулся. Вынул из носа пропитанные кровью тампоны из газеты, бросил их в унитаз. Пальцем потрогал разбитую губу.

— Что случилось? — спросил я.

Прохоров ухмыльнулся и тут же вздрогнул от боли, снова прикоснулся к губе.

— Женькин муж приехал, — сообщил он. — Нагрянул нежданно-негаданно…

— Какой муж?! — сказал Кирилл. — Она ведь не замужем! Сама нам об этом говорила!

Прохоров взглянул мимо моего плеча на Кира, покачал головой.

— Все они так говорят… — пробормотал он.

Усмехнулся и тут же снова ойкнул.

— Хорошо, я хоть шорты и футболку надел, — произнёс Артурчик. — Бежал по коридорам не голышом. А он меня сразу: раз!.. и кулаком в морду. Здоровый чертяка. Он как тот шкаф: пошире тебя, Чёрный, в плечах будет.

Прохоров сплюнул в раковину.

— А эта дурра кричала, что я сам к ним припёрся, — сказал он. — Говорила, что не знает меня. Как в том кино: «Не виноватая я, он сам пришёл». Смешно. Сейчас. А тогда я чуть в штаны не наложил с перепуга.

Позади меня хмыкнул Кирилл.

— А гитара где? — спросил мой младший брат.

Артурчик вздохнул, размазал по верхней губе выкатившиеся из носа тёмные капли крови.

— Где, где… — произнёс он. — Там осталась. У девок в комнате. Я сам оттуда едва ноги унёс. Этот здоровенный псих из Смоленска едва не разорвал меня на куски. Чудом вырвался из его лап. Я о гитаре тогда и не вспомнил.

Прохоров потрогал пальцем свои зубы.

Я взглядом исследовал его лицо. Отметил: нос у Артурчика не сломан (хоть и заметно опух), зубы (на первый взгляд) уцелели, а на верхней губе (наверняка) останется небольшой шрам.

Кирилл всплеснул руками.

— Так… это… гитару забрать нужно, — сказал он. — А если её сломают? Схожу за ней…

— Ты с ума сошёл?! — сказал Артурчик.

Он встрепенулся, шагнул было к Кириллу. Но тут же снова скривил губы и снова сплюнул — вода в раковине окрасилась в красный цвет. Прохоров махнул рукой.

— Фиг с этой гитарой! — сказал Артурчик. — Новую куплю… дома. Давно пора: та уже совсем старая… была. Не жалко. Фиг с ней. Хорошо, что этот сумасшедший орангутанг меня не сломал. Просто повезло!

Прохоров сунул окровавленные руки под струю воды.

— И ничего не фиг! — произнёс Кирилл. — С какой это стати мы им подарим гитару? Ты с его женой целовался. Он тебя за это поколотил. Здесь всё понятно. Но гитара-то тут причём? Не получит он её. Подавится.

Кир дёрнулся к выходу — я придержал своего брата за руку.

— Стой, малой, — сказал я. — Угомонись. Не светись там. Пока эти дурочки и на тебя грехов не навесили. Они сейчас на кого угодно свои грешки спихнут. Останься в комнате. Присмотри за Артурчиком.

Кирилл нахмурился, произнёс:

— Серый, но там же гитара…

— Сам за ней схожу, — заявил я, — за этой вашей гитарой.

Мой младший брат смущённо насупился, закусил губу. Прохоров кивнул, ухмыльнулся и снова размазал по губам кровь. Я засучил рукава тельняшки и направился к двери.

***

Комнату работниц чулочной фабрики я бы нашёл, даже если бы забыл её номер. Кровавые следы чётко обозначили на полу жилого корпуса профилактория путь к ней. Но я не раз уже видел, откуда выходили подружки Кирилла и Артурчика (теперь уже бывшие). Женя и Любаша проживали на том же этаже, что и тульские парикмахерши. Вот только их комната находилась по другую сторону от соединявшей этажи лестницы. Поэтому я не особенно присматривался к кровавым точкам на полу — скорее, сторонился их, чтобы не поскользнуться и не испачкать обувь. Снова подумал о том, что «проверенные кадры» лучше «непроверенных»: с парикмахершами мы в прошлой жизни не знали тех проблем, какие преподнесли нам сейчас Женя и Любаша.

Около номера смоленских девиц я остановился, прислушался. Ухмыльнулся: услышал за дверью громкий мужской голос. В дверь я не постучал — вошёл без стука. Секунду потратил на оценку ситуации. Гитара Прохорова, Любаша, Женя и её муж-орангутанг — все четверо присутствовали в комнате. Целая и невредимая гитара притаилась в углу номера. Люба сидела на стуле около окна, изображала торшер или мраморную статую. Женя разместилась на кровати: забралась на неё с ногами, прислонилась спиной к стене, прижимала пальцы к уже налившейся синевой правой скуле. Похожий телосложением на тяжелоатлета мужик замер посреди комнаты. Он обернулся на звук моих шагов. «И правда, похож на обезьяну, — подумал я. — Но только не на орангутанга, а на гориллу».

В три шага я приблизился к мужчине и пробил «двоечку» ему в корпус. Гость из Смоленска произнёс: «Кхууууу!» И запоздало отвесил мне поклон. Я похлопал его по плечу — оно опустилось на уровень моего живота. Прошёл к гитаре, взял её в руки — убедился, что на ней ревнивый Женин муж свою ярость не вымещал. Подмигнул даже не пошевелившейся при моём появлении Любаше. Взглянул на Женю, полюбовался уже вполне оформившимся фингалом у неё под глазом. Покачал головой — Женя вздрогнула и вжалась спиной в стену, словно изобразила пантомиму «Цыпленок табака». Я заметил, что её муженёк уже почти восстановил осанку и силился то ли рыкнуть на меня, то ли надеялся меня по-дружески обнять. Шагнул к нему — ударил его по печени.

Гостя из Смоленска перекосило на бок.

Я взял мужика за чёлку — запрокинул его голову, посмотрел ему в глаза.

— Это тебе таблетка для памяти, — сказал я. — Чтобы ты запомнил: девчонок бить нельзя — даже если очень хочется, даже жену или тёщу.

Струны гитары завибрировали — я прижал их к своей ноге.

Музыкальный инструмент умолк — тишину в номере нарушали лишь всхлипывания Жени и сопение её муженька.

— Ты кто? — выдохнул мужик.

— Чёрный дембель, — представился я.

Забросил гитару на плечо и вышел из комнаты.

***

Утром в столовой за нашим столом царило упадочное настроение. Артурчик страдал из-за раны на губе. Ворчал о том, что на «эту дуру потратил столько сил и времени», а в итоге «всё напрасно». У Кирилла внезапно проснулось чувство вины перед Прохоровым. Мой младший брат вообразил: Артурчика не поколотили бы, если бы он не оставил его вчера в комнате работниц чулочной фабрики. А я думал о том, что не все перемены в этой новой жизни к лучшему. В прошлый раз наш отдых здесь не омрачался разбитыми лицами и рогатыми мужьями. В моей памяти об отдыхе в пансионате «Аврора» сохранились только позитивные воспоминания (во многом связанные с тульскими парикмахершами).

Оксана и две её подруги явились на завтрак раньше нас. Они заметили наше появление — прервали разговор, впились в меня внимательными взглядами. Я не подошёл к их столу — поприветствовал девчонок издали взмахом руки. Парикмахерши ответили мне милыми улыбками. Я отметил, что девчонок из Тулы сегодня будто бы не интересовала еда. Позабытый завтрак остывал в их тарелках. Девицы посматривали в нашу сторону и шушукались (пока мои соседи по столу ковырялись вилками в тарелках и совсем не по-мужски жаловались на жизнь). А я размышлял о прошедшей ночи и сравнивал впечатления от неё с теми, что остались у меня после прошлого посещения пансионата «Аврора».

— …Море, солнце, пляж, — говорил Кирилл, — а больше нам здесь ничего и не нужно. У меня есть Инга. У тебя — Наташа Торопова. У Серёги — эта его официантка из «Московского»… и Котова…

— Мне Наташка заявила, что до свадьбы «ни-ни», — сообщил Артурчик. — А когда она, та свадьба, будет? Я взрослый и здоровый мужчина! Тут, на море, полно взрослых женщин. И что ж мне теперь?..

Прохоров пожал плечами, прикоснулся к ране на губе.

— От Наташки не убудет, — сказал он. — Сама виновата! Да и не узнает она ни о чём… если вы ей не расскажете. На море потому и едут: за развлечениями. А во всем остальном наши пляжи на речке ничем не хуже морских.

— Скажешь тоже… — произнёс Кир.

— Скажу! — заявил Артурчик. — Если мы здесь до отъезда только в море плескаться будем — я с ума сойду от скуки. С Чёрного бери пример. Вон, как на него та блондинка посматривает.

Артурчик указал вилкой на Оксану.

— Сразу видно: твой брат шампанское не без пользы израсходовал, — сказал он. — Сегодня, небось, опять к ней пойдёт. А мы с тобой книжку про пиратов будем читать. Да, Чёрный?

Парикмахерши заметили наш к ним интерес — кокетливо поправили причёски, приняли «выгодные» (с их точки зрения) позы. Я отметил, что лица парикмахерш подкрашены косметикой, а причёски девиц уложены, словно для похода на светский раут. Девчонки стреляли в нашу сторону глазами, улыбались. Выглядели приветливыми и жизнерадостными, явно настроенными на общение… с нами. Будто позабыли о том, как отшили Артурчика всего пару дней назад. Я неспешно дожевал кусок творожной запеканки, запил его уже остывшим какао. Подумал о том, что неплохо «постарался» сегодня ночью, и что некоторые события из прошлой жизни стоили того, чтобы я их пережил снова.

Я посмотрел на Артура и сообщил:

— Та чёрненькая — твоя.

Прохоров и Кирилл взглянули в сторону стола парикмахерш.

Артурчик потрогал пальцем рану на губе.

— Почему мне досталась именно чёрненькая? — спросил он.

Я дёрнул плечом.

— Потому что блондинку я уже… занял. А та, что с веснушками, как ты сказал: до свадьбы ни-ни. Она идеальный вариант для Кирилла. Целоваться она к нему не полезет. Зато кучу книг прочла, в том числе и о пиратах.

— Хватит уже, Чёрный! — сказал Кир. — Я сейчас твоих советов не спрашивал…

— Я тебя ни в чём не упрекаю, малой. И ничего тебе не советую. Но та конопатая девчонка тебе действительно понравится. Как друг. Не будешь же ты скучать в одиночестве, пока мы с Артурчиком…

Я не договорил.

Артурчик приподнял брови.

— Чёрный, откуда ты всё это знаешь? — спросил он. — О тех девчонках. Ты уверен…

— Знаю, — заверил я. — Уверен.

Ухмыльнулся.

— Ладно, — сказал Прохоров.

Он кивнул и произнёс:

— А брюнетка, значит…

— Наташе мы ничего не расскажем, — пообещал я.

Мы с Артурчиком одновременно посмотрели на Кирилла.

Тот не донёс до рта запеканку, опустил вилку с нанизанным на неё куском.

— А что я? — спросил Кир. — Я тоже ей ничего не скажу. Обещаю. Я ж не предатель. Сами разбирайтесь со своими подругами. И с Тороповой, и с официанткой из ресторана… и с Ленкой Котовой.

— Малой, Котова-то тут причём? — спросил я.

Кирилл и Артурчик посмотрели мне в лицо, переглянулись.

— Это… не причём, — сказал Кир. — Это я так… к слову пришлось.

Мой младший брат закусил губу.

Артурчик усмехнулся — на его губе блеснула капля крови.

— Да ладно тебе, Чёрный, — сказал Прохоров. — В институте все давно знают, что Ленка Котова в тебя влюблена. И что ты неспроста ни с одной девчонкой столько не общаешься, как с ней. Это же понятно…

Я повёл правой бровью.

Кирилл кашлянул.

Артурчик уронил вилку и приподнял руки.

— Ладно, ладно! — произнёс он. — Молчу. И не надо на меня так смотреть. Чёрный, я же просто… Все об этом говорят! Да и вообще, правильно Кирюха сказал: сами в своих отношениях разбирайтесь.

Прохоров насупился.

— Хватит на меня пялиться, пацаны, — сказал Артурчик. — Дайте мне поесть спокойно!

***

После завтрака я представил Кирилла и Артура тульским парикмахершам. Отметил, что события прошлой жизни примерно повторились, но только с задержкой в три дня. На пляже утром мы отдыхали единой группой (работниц чулочной фабрики из Смоленска я там не увидел). Прохоров со своей новой подругой быстро нашёл общий язык. А вот Кирилл и конопатая парикмахерша поначалу сторонились друг друга. Но после обеда и их отношения наладились: они «спелись» на почве общей любви к приключенческой литературе. Хорошее настроение Артурчика окончательно восстановилось, когда во второй половине дня он (во время перекура на балконе) увидел Любашу, Женю и её мужа бредущими с вещами к автобусной остановке.

Последующая неделя почти полностью повторила то время, которое я уже однажды пережил здесь, в пансионате «Аврора». Мы купались днём и ночью в море. Любовались закатами и встречали рассветы на пляже. Смотрели на горизонт с вершины Птичьей скалы — искали на море корабли с алыми парусами. Танцевали, пели песни под гитару (в пансионате появилась группа поклонников певческих талантов Кирилла и Артурчика). Прохоров и мой младший брат покрылись тёмным загаром (Кир походил на поднявшегося из угольной шахты после рабочей смены шахтёра, а Артурчик превратился в чернокожего африканца). Я тоже неплохо загорел; даже спел в честь этого под гитару песню о шоколадном зайце — эксклюзивно для светловолосой парикмахерши Оксаны.

Отношения с Оксаной у меня сложились не точно такие, как в прошлой жизни. На этот раз мы с блондинкой слегка поменялись ролями. Теперь уже не парикмахерша из Тулы обучала меня всевозможным «интересным и приятным забавам», когда мы с ней оставались наедине. Сейчас я щедро делился с ней приобретённым в прошлой жизни опытом — представлял, как обалдеют от умений и знаний Оксаны её будущие любовники. Подруги Оксаны посматривали на меня с нескрываемым восхищением и уважением: блондинка явно не скрывала от них подробности наших интимных встреч. Эти мои подозрения подтвердил и Артурчик — он поделился со мной и с Кириллом идеей «интересной забавы», о которой его брюнетка (без сомнения) узнала из рассказов Оксаны.

Неделя в компании девчонок из Тулы промчалась, как одно мгновение. Она оставила после себя приятные впечатления и воспоминания, отчасти отличавшиеся от тех, которые уже хранились в моей памяти. Я на время окунулся в безумства молодости. Артурчик наслаждался «нормальными взрослыми отношениями». Даже мой младший брат не выражал недовольство: поведение конопатой подружки теперь его вполне устроило. Сожаленье и у нас, и у девиц из Тулы вызвало лишь то обстоятельство, что срок пребывания парикмахерш в пансионате «Аврора» истёк на три дня раньше нашего. В прошлый раз только для Кирилла и Артура этот факт стал причиной для печали. Но теперь опечалились и парикмахерши (хотя я точно помнил: «тогда» в день отъезда грусти в их взглядах не было).

Двенадцатого июля после обеда мы дружной компанией отравились на пляж. Этот поход к морю со стороны выглядел вполне буднично, как и предыдущие. Вот только теперь на лицах парикмахерш, Кирилла и Артура я не видел улыбок. Прохоров по обыкновению шутил. Но его шутки даже мне казались скорее грустными, чем смешными. Ещё вчера вечером Артурчик и Кир выспросили у своих подруг их домашние адреса — я подобным делом не заморочился. Не сомневался, что парни и теперь отправят в Тулу по письму. Прикинул, что в этот раз шансы на получение ответных посланий у Кирилла и у Артурчика гораздо больше, чем в прошлый. Вот только понимал: вряд ли парни теперь нуждались в этих ответах так же, как «тогда».

На этот раз я настоял, чтобы мы вышли к автобусной остановке заранее.

Автобус не обманул моих ожиданий: снова приехал раньше, чем следовало (согласно расписанию).

Светловолосая Оксана не сразу пошла в салон следом за своими подругами. Она запрокинула голову, посмотрела мне в лицо. Неуверенно улыбнулась.

— Серёжа, а можно… я тебе письмо напишу? — спросила она.

— Зачем? — сказал я. — Нам было весело и интересно вместе. Но теперь у меня своя жизнь, а у тебя своя. Ты клёвая девчонка, Ксюша. Не сомневаюсь, что всё у тебя в жизни сложится хорошо. Без меня.

Оксана кивнула, печально вздохнула и пошла к автобусу.

Я посмотрел ей в вслед; отметил, что в прошлый раз Оксана мне подобные вопросы не задавала.

Без тульских парикмахерш даже мне пребывание в пансионате показалось скучным. Почти трое суток мы провели на море: словно отбывали скучную, но обязательную программу. Чётко по расписанию ходили на пляж и в столовую. Ели, загорали, купались — без особого желания, словно по привычке. Вечера проводили в своём номере. После отъезда девчонок из Тулы Прохоров не устроил для отдыхавших в пансионате советских граждан ни одного концерта. Сборы домой стали для нас не печальным, а радостным событием. Кир и Артур с самого утра в день отъезда обсуждали свои планы на оставшиеся летние дни. Вечером мы приехали на автобусе в Первомайск. А ближе к ночи загрузились в проходивший через Первомайск поезд до Москвы.

***

В Новосоветск мы прибыли чётко по расписанию.

Ещё из вагона поезда я заметил стоявшую под часами около здания вокзала Лену Котову.

«Ты-то откуда здесь взялась? — подумал я. — Ты же до конца августа уехала к тётке в Геленджик».

Глава 25

«Семочки! Семочки!» — как и год назад голосила на перроне тётка с корзиной. Высыпавшие на перрон «подышать» пассажиры поезда (многие в нашем вагоне ехали до Москвы) вытягивали шеи, провожали тётку любопытными взглядами. Я шагнул из вагона на асфальт, попрощался с улыбчивой проводницей. Позади меня громыхал гитарой Артурчик — Кирилл задержался в купе: между ним и Прохоровым вклинился загруженный сумками и чемоданами усатый мужчина. Я огляделся.

Невольно вспомнил, как выходил из вагона поезда после дембеля… и после падения в Средиземное море. Железнодорожный вокзал Новосоветска с тех пор заметно не изменился. Уличные вокзальные часы по-прежнему отсчитывали минуты и извещали о том, что поезд прибыл на станцию чётко согласно расписанию. Около киоска «Союзпечать», как и тогда, выстроилась длинная очередь. Вот только сейчас я к киоску не пошёл. Увидел, что Котова нас заметила — Лена махала нам рукой.

— Котова-то что тут забыла? — произнёс у меня за спиной Артурчик. — Она же свалила к тётке до конца лета.

Я на вопрос Прохорова не ответил. Не обернулся. Рассматривал замершую под часами Лену. Отметил, что Котова загорела (белокожей она не была и при нашей последней июньской встрече, но теперь походила едва ли не на мулатку). Волосы Лена собрала на затылке в хвост, от чего её глаза будто бы стали ещё больше. Лёгкий светло-голубой сарафан с узором в виде мелких ромашек почти не скрывал фигуру Котовой. Я невольно вспомнил тот сон, который увидел, когда уснул на морском пляже.

Прохоров будто прочёл мои мысли.

— Наши новосоветские девчонки самые красивые, — сказал Артурчик. — Как говорит мой батя: «Всё познаётся в сравнении». Клёво, что мы на море съездили. Теперь нам есть с кем наших девок сравнить. Чёрный, ты согласен со мной?

Я улыбнулся.

— Что ты сказал? — переспросил появившийся из вагона Кирилл.

— Я сказал, что Ленка Котова за месяц похорошела, — ответил Артур. — Вон, какой красавицей стала. Непонятно только, почему она из своего Геленджика свалила. Неужто по Чёрному так соскучилась?

— Твоя Наташка тоже здесь, — сообщил Кирилл.

Он указал рукой на Наташу Торопову, которая спешила к Лене с двумя порциями мороженого в руках. В голосе брата мне послышались грустные и завистливые ноты (Инга Рауде ещё в июне уехала домой, вернётся в Новосоветск не раньше конца августа). Я забросил на плечо лямку сумки и зашагал к Котовой. Лена следила за моим приближением. Она рассматривала меня, улыбалась. Не отвела взгляда от моего лица, даже когда принимала из рук подруги вафельный стаканчик с мороженым.

— Привет! — бодро поздоровалась Котова. — А вы хорошо загорели!

— Котова, ты же свалила в Геленджик! — сказал Прохоров. — Я надеялся, что до сентября тебя не увижу.

Лена усмехнулась, дёрнула плечом — смотрела мне в глаза.

— Я чуть от скуки там, у тётки, не померла, — заявила она. — Каждый день плеск волн и крики чаек. Они чуть с ума меня не свели. Я только купалась и загорала. Больше ничего не делала. У тётки даже телевизора нет!

Она лизнула мороженое.

— Это вы на море поехали втроём, — сказала Лена. — Веселились, наверное. А мне там кроме собаки и поговорить не с кем было: не надоедать же с утра до вечера тетке и её мужу. Сбежала я оттуда.

Котова развела руками.

Артурчик покачал головой, посмотрел на Торопову.

— У нас тоже невесело было, — сообщил он. — На море полно водорослей и медуз. Кормёжка отвратительная. До ближайшего магазина почти десять километров по жаре топать! Мы даже пиво там толком не попили!..

Прохоров вздохнул — струнные гитары тоскливо застонали.

— Дни до возвращения домой считали, — заверил он. — Напрасно гитару с собой таскал. Старикам и старушкам в этом пансионате песни Высоцкого не понравились. Про синий платочек им пел. Ещё и о камень ударился, когда нырял.

Прохоров ткнул пальцем в почти зажившую рану на своей верхней губе.

Наташа погладила Артура по голове, поцеловала его в щёку.

— А у нас в кинотеатрах сейчас фильм про итальянцев показывают, — сообщила Котова. — С Андреем Мироновым в главной роли. Олег и Рита на него уже ходили. Говорят: смешной фильм, и погонь в нём много…

***

Лена и Наташа не поехали ни к нам в посёлок, ни вместе с Артурчиком — заявили, что пришли на вокзал, лишь чтобы с нами поздороваться. Мы поболтали с Тороповой и с Котовой полчаса. Поели мороженое. Расстались мы с ними на трамвайной остановке. Прохоров и девчонки поехали каждый к себе домой. Мы с Кириллом отправились к родителям. По пути мой младший брат смотрел за окно и печально вздыхал. Почти не говорил со мной, словно обиженный. Но он резко повеселел, когда дома узнал: ещё с позавчерашнего дня его ждало письмо от Инги Рауде.

Уже на следующий день я снова встретился с Леной Котовой: она вместе с Наташей Тороповой после полудня наведалась к нам в посёлок. Появление Тороповой меня поначалу удивило. Но «всё стало на свои места», когда в посёлок через два часа после приезда девчонок нагрянул и Артурчик. Прохоров заявил нам, что сбежал к бабушке из «этого шумного детского сада», в который превратилась квартира его отца. Пожаловался на то, что «эти малолетние бандиты» выжили его из дома (искренности я в его голосе не почувствовал). Заявил, что поселится у бабушки в посёлке до конца августа.

С Леной и с Наташей после возвращения из пансионата мы встречались каждый день. Устраивали посиделки во дворе у Прохоровых, ходили на речку, на выходных дважды посмотрели фильм «Невероятные приключения итальянцев в России» с участием иностранных актёров и с Андреем Мироновым в главной роли. Повсюду мы следовали впятером: я и Котова, Артурчик и Торопова… и Кирилл (который ежедневно заглядывал в почтовый ящик в ожидании письма от Рауде). Парикмахершам из Тулы ни мой младший брат, ни Артур Прохоров на этот раз письма так и не написали.

Двадцать седьмого июля я всё же наведался к Светочке. Ельцова обрадовалась моему появлению — и постаралась, чтобы я эту её радость почувствовал. Под утро Светочка прижалась щекой к моему плечу и поведала, что через неделю снова задержится «до утра» на очередном «банкете». Она печально вздохнула — своим грустным видом напомнила мне о моём младшем братишке, часто вздыхавшем сейчас в схожей манере. Сообщила Светочка мне и свежие городские сплетни: в том числе и о том, что Рамазанов, директор Колхозного рынка, по-прежнему разыскивал свою пропавшую ещё в мае жену.

***

К Николаю Уварову я поехал в воскресенье.

Вместе с Котовой.

Примчались мы к Колиному дому ровно в полдень, верхом на Чижике.

— О, студент! — произнёс заметивший нас Уваров. — Ты никак запах еды почуял? Маргарита как раз на стол накрывает.

Я отметил, что Коля причёсан и гладко выбрит, наряжен в чистую отглаженную рубаху. Увидел, что забор вокруг дома Уварова покрыт свежей краской. Подивился тому, что калитка не скрипнула при нашем появлении. В доме за чисто вымытыми стёклами окон я разглядел тюлевые занавески. Обнаружил, что ветви яблони уже не касались земли около сарая — их удерживали навесу ярко-красные ленты. Приметил, сушившееся на верёвках в саду бельё. Вслед за Колей мы прошли по будто бы только что подметённому двору к летней кухне, откуда доносились позвякивание посуды и бормотание радиоприёмника.

Первым делом я заметил в кухне на столе жареных карасей и солёные огурцы на тарелке. Потом уже обратил внимание на Маргариту Лаврентьевну. Мне показалось, что Марго слегка похудела. Её лицо и руки покрылись золотистым загаром (под глазами появилась сеточка тонких морщин). Свою причёску Рамазанова спрятала под цветастой косынкой. Поверх нового сиреневого халата она надела белый фартук. Маргарита Лаврентьева поздоровалась с нами, вынула из кармана фартука платок — стёрла им с тонких «выщипанных» бровей капли пота. Я представил её своей спутнице как Маргариту, невесту Николая.

Положил руку Котовой на плечо, сказал:

— А это Лена. Мы вместе с ней сюда уже пару раз приезжали.

Котова улыбнулась.

— Но только раньше тут всё было по-другому, — сказала она. — Не так… красиво. Сразу видно, что у этого дома появилась хозяйка.

За обедом мы с Котовой делились с хозяевами дома своими впечатлениями о море: я описывал море таким, каким застал его в пансионате «Аврора» — рассказ Лены о море в Геленджике отличался от моего, был не столь восторженным. Коля Уваров поведал нам о том море, которое он видел во время срочной службы в Советской Армии. Внесла в разговор лепту и Маргарита Лаврентьевна. Она рассказала нам, как ездила вместе со своим отцом на Балтийское, на Белое и даже на Баренцево море.

После рассказа Марго о поездке в Мурманск Николай вдруг сообщил:

— Студенты, я скоро буду учиться вместе с вами.

— Николай, вы поступаете в наш институт? — спросила Котова.

Она приподняла брови.

— Восстанавливаюсь, — ответил Уваров. — Я уже учился в вашем МехМашИне. Заочно. Оставалось полгода, плюс диплом. Но тогда случилось вот это…

Коля взглядом указал на фотографию жены, что всё ещё висела на стене в летней кухне.

— …Мне стало не до института. А потом…

Николай махнул рукой.

— Теперь мы подумали и решили, что учёбу я всё же закончу, — сказал он. — Уж как-нибудь… но следующим летом получу диплом.

Мы с Леной заверили Уварова, что он принял мудрое решение.

Я заметил, что Маргарита Лаврентьевна улыбнулась.

После обеда Котова задержалась в летней кухне: помогала Марго. А мы с Николаем вышли во двор, уселись на лавку под навесом. Пили из больших керамических кружек холодный квас.

— Ну, что там… в городе, студент? — спросил Николай.

— Рамазанов не успокоился, ищет, — ответил я. — Не поверил, что она утонула.

Уваров кивнул.

— А у тебя как дела? — спросил он.

— Всё у меня нормально, — сказал я. — Вот только волшебником я к осени не стану.

Коля нахмурил брови.

— Почему?

— Сам так решил, — признался я. — Не захотел в семью волшебников. Понял, что такая жизнь не для меня. Вовремя одумался. Пока не стало слишком поздно.

Я посмотрел на летнюю кухню, откуда доносился звонкий женский смех.

— Из-за неё? — спросил Уваров.

— В том числе.

Николай кивнул.

— Правильно сделал, — заявил он. — Хорошая девчонка. Мне она ещё летом понравилась. М-да.

Уваров вздохнул.

Я усмехнулся.

— Но ты не переживай, друг Коля: о своём обещании я помню. Осенью Марго получит развод. Не сомневайся.

Николай посмотрел мне в лицо.

— Что-то придумал? — спросил он. — Моя помощь нужна?

Я покачал головой.

— Сам справлюсь. Есть у меня в запасе кое-какое заклинание. В начале сентября оно сработает.

***

В гостях у Марго и Николая мы пробыли почти четыре часа.

Уваром снова «подкормил» Чижика перед обратной дорогой.

Ещё не стемнело, когда я высадил Котову из мотоцикла около дома её родителей.

***

Первого августа после обеда мой младший брат снова отправился к почтовому ящику. Инга Рауде его письмами не баловала. После возвращения из пансионата Кирилл получил от неё лишь одно послание — то, что вручили ему родители в день нашего приезда. Сам он строчил для Инги письма едва ли не раз в три дня. Хотя я говорил ему, что на пользу его отношениям с Рауде это не пойдёт. Но Кир лишь отмахивался от моих слов. Он ежедневно встречал почтальона, стоя около нашего почтового ящика. Обычно почтальон замечал моего брата издали и покачивал головой — сообщал, что писем на наш адрес у него нет. Однако сегодня Кирилл вернулся от почтового ящика не только с газетами — в его руке я заметил пухлый конверт.

— Малой, у тебя сегодня праздник? — сказал я.

Кирилл вздохнул. Он окинул взглядом собравшуюся у нас во дворе компанию (Котова и Торопова сидели за столом, Артурчик развалился на стуле, бренчал на гитаре). Покачал головой.

— Не у меня, — ответил он.

И протянул конверт мне.

— Что там? — спросил Артурчик.

Он накрыл рукой струны гитары, вытянул шею: присматривался к конверту. Лена Котова взмахнула рукой, отогнала кружившую над тарелкой со сливами осу. Торопова зевнула.

— Из Москвы, — сообщил Кирилл.

— Серьёзно? — сказал Прохоров.

Я взглянул на конверт — увидел знакомый каллиграфический почерк.

— Кто это Чёрнову из Москвы письма шлёт? — спросила Наташа.

Она сощурилась.

— Я, кажется, догадываюсь, кто, — ответил Артур.

— Ага, — сказал Кирилл. — Ты правильно подумал.

Он уселся за стол, взял из тарелки сливу. Взглянул на Лену Котову и тут же опустил глаза. Будто заинтересовался пятном на поверхности столешницы.

Прохоров пощёлкал пальцем.

— Эта… как её… Настюха, что ли? — спросил он.

Мой младший брат кивнул.

— Что за Настюха? — сказала Торопова.

— А!..

Артурчик махнул рукой.

— Познакомились мы на море с одной… — заявил он. — Её батя полковник, командует в Москве Кремлёвским полком. Это те солдатики, что Вечный огонь охраняют. Чёрный её от хулиганов спас. А вечером мы проводили её на автобус до Первомайска.

Он пожал плечами.

— Вот, собственно, и вся история.

— А адрес Сергея у этой девки откуда? — спросила Торопова.

Мой младший брат поднял руку.

— Адрес ей дал я, — признался он. — А что в этом такого? Она попросила. Мне не жалко.

Я распечатал конверт, вынул из него несколько исписанных разлинованных тетрадных листов и открытку с цветным изображением Московского Кремля. Перевернул открытку картинкой вниз. Хмыкнул и протянул её Прохорову.

— Мне-то это зачем? — спросил Артурчик. — Хвастаешься?

— Это для тебя, — сказал я.

— С чего бы это? — удивился Прохоров.

Он небрежно взял открытку в руки, взглянул на Кремль.

— Переверни, — произнёс я.

Прохоров дёрнул плечом и выполнил мою просьбу, ухмыльнулся. Но уже через мгновение его ухмылка исчезла. Артурчик широко открыл глаза, не моргал.

— Это… что такое? — спросил он.

Поднял на меня глаза.

Теперь ухмыльнулся я.

— Послание для тебя, Артурчик.

Торопова вскочила с лавки, подошла к Артуру, посмотрела ему через плечо.

— Артурчик, — прочла она. — Жду тебя на концерте.

Наташа нахмурила брови.

— На каком это концерте она тебя ждёт? — спросила Торопова.

Наташа подпёрла кулаками свои бока.

— Не она, а он, — сказал я. — Ты на подпись внимательно посмотри.

Наташа снова склонилась над открыткой и по слогам прочла:

— Вы-соцк…

Посмотрела на меня.

— Что ещё за Высоцк? — спросила она.

— Высоцкий, — выдохнул Артур.

***

Письмо от Анастасии Бурцевой я прочёл вечером, когда ушли Котова и Торопова. Настя подробно описала, как доехала до Москвы, и чем занималась последующие дни. Призналась, что дома её «скучать не приходилось»: отец «раздобыл» для неё книги по философии на английском и на немецком языке. А ещё она поведала в письме историю появления на открытке автографа Высоцкого. Рассказала, что актёра она встретила в Венгрии, куда летала вместе с отцом. Сообщила, что «поболтала с Володей» в доме офицеров, пока её папа «разбирался с делами». Она рассказала Владимиру Семёновичу в том числе и о том, что встретила его поклонников в пансионате «Аврора». Взяла у Высоцкого автограф для Артурчика: уже тогда представила, как удивится и обрадуется Прохоров такому подарку.

Письмо я перечитал трижды. Потому что Бурцева писала грамотным, но очень уж «заумным» языком. Её рассказ изобиловал красочными, но сбивавшими с толку оборотами и описаниями. Едва ли не в каждом абзаце встречались цитаты философов и классиков советской и российской литературы. Выдержано послание студентки филфака МГУ было в слегка высокопарном стиле, словно послание пушкинских времён. Я так точно и не определил: призналась мне Настя в любви, или же она прислала мне написанное в своеобразной манере сочинение на тему «Как я провёл лето». Мой младший брат поинтересовался: «Что пишет?» Я сунул ему в руку первый лист письма. Кирилл не осилил его полностью — вернул мне. Я подумал, что если бы Кир не был комсомольцем — он бы перекрестился.

Ответ для Бурцевой я написал в тот же вечер. Он поместился на две страницы. Подумал, что Настин папа его бы оценил. Предложения в моём письме походили на приказы военных: коротко и по делу. В подобном стиле я раньше раздавал задания подчинённым. Только на этот раз я использовал в тексте лишь те слова, которые разместили в своих словарях Ожегов и Даль. Придерживался «дворового пацанского» стиля, обошёлся без красочных цитат. Сообщил Анастасии, что у меня всё хорошо. Признался, что тоже не особенно скучаю дома: пью водку, гоняю на мотоцикле, дерусь с «городскими» мужиками. Рассказал Бурцевой, что ел вчера на завтрак, на обед и на ужин. Прихвастнул тем, что в Новосоветске уже неделю не было ни «долбанной» жары, ни «этих фиговых» дождей.

Конверт с письмом для Бурцевой я прихватил с собой вечером второго августа, когда провожал до трамвайной остановки Лену Котову. «Долбанной» жары не было и сегодня. Я даже ощутил прохладный ветерок, пока мы с Леной шли через деревянный мост в город. Торопова в компании с Кириллом и Артурчиком сегодня отправились в кинотеатр на фильм «Москва, любовь моя». Я это кино уже дважды посмотрел только в этой новой жизни. От очередной возможности полюбоваться на нынешнего кумира женщин Олега Видова я наотрез отказался. Котова осталась в посёлке вместе со мной. В награду за такое самопожертвование я даже спел для Лены под гитару песню «Смуглянка» из кинофильма «В бой идут одни старики». А вечером добровольно вызвался в её провожатые.

По пути в город Котова мне призналась, что тоже с радостью сходила бы на концерт Владимира Высоцкого (тема Высоцкого обсуждалась нами с короткими перерывами со вчерашнего дня). Но с ещё большим удовольствием она посетила бы Театр на Таганке, посмотрела бы любую пьесу с участием Высоцкого… и даже ту, в которой Владимир Семёнович не участвовал. Лена поделилась со мной воспоминаниями об ощущениях от своего единственного похода в «настоящий театр», который случился семь лет назад в Ленинграде. Котова подробно и с восторгом рассказала мне не только сюжет пьесы, но описала и царившую в Академическом театре драмы имени Пушкина атмосферу. Она запомнила даже витавшие там в буфете запахи. Я смотрел на светившиеся от восторга глаза Котовой…

И вдруг Лена замолчала.

Мы остановились.

Потому что дорогу нам преградил невысокий красноносый мужчина в сером костюме. От него пахло одеколоном «Шипр» и табачным дымом. Мужчина внимательно посмотрел мне в лицо.

— Чернов Сергей Леонидович? — сказал он.

— Есть такой, — ответил я. — Кто мной интересуется?

Пальцы Лены сжали мой локоть.

Мужчина вынул из кармана удостоверение, раскрыл его и сунул мне под нос.

— Капитан Зареченский. Лев Петрович. Комитет государственной безопасности СССР.

Я взглянул на чёрно-белое фото в удостоверении. Бросил взгляд поверх плеча капитана Зареченского на почтовый ящик, что висел на стене дома всего в десятке метров от нас. Посмотрел на припаркованную у края дороги бежевую «Волгу».

На эту же «Волгу» мне указал и Лев Петрович.

— Сергей Леонидович, — сказал он, — присядьте в мою машину. Дама подождёт. Мне с вами нужно кое о чём поговорить.

Конец третьей части

Content

Чёрный дембель. Часть 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25