Сергей Михайлович Дышев

Цианистый карлик

Девочка на цепи

1‐е число. Месяца не было

Это был необычный подвал под обычным жилым многоэтажным домом. И если бы какой-то черт занес тебя сюда, в мокрую темноту среди вырванных плафонов, то ты мог бы в непредсказуемый миг ослепнуть от ярчайшего света осветительного прибора на треноге. И если б ты сдержал крик и мгновенно сократился до размеров крысы, то смог бы тихо оценить и сладострастно вкусить необычайность этого подвала.

Ты бы увидел в углу, в свете «дедолайта», девушку, сидящую на потертом диванном покрывале, с поджатыми под самые губки коленками. Ей не более 19 лет, она привлекательна, возможно, и красива, но страх на ее лице не дает тебе это понять. На девушке — короткое платье с открытыми плечами, в крупный горошек: такое носили бог знает где и когда…

В полумраке полыхает светильник. Ты замечаешь еще одну треногу, они напоминают здесь марсианских чудовищ из романа Г. Уэллса «Война миров» и вот-вот они оживут и пойдут своей изломанной походкой по подвалу, а потом еще и выкарабкаются по лестнице на улицу. На второй треноге головка. Да это ж видеокамера!

Неожиданно из другого темного угла появляется, буквально «материализуется», молодой мужчина. Он молча облачается в пурпурный балахон, на голову надевает такого же цвета колпак с прорезями для глаз. В общем, получается куклуксклановец московских подвалов. Кладет на землю огромных размеров нож.

Ты уже сто раз пожалел, что зашел в этот подвал помочиться. Но теперь уж выхода нет. Чтобы сбежать, надо снова превратиться в обычного жильца, пройти мимо палача и умудриться при этом остаться в живых. Поэтому лучше стерпеть.

Краснобалахонный, по всему, задумал съемки фильма ужасов. Он включил видеокамеру, направил ее своим красным глазком на оцепеневшую пленницу. Он вытащил из сумки, лежавшей на полу, цепь с узорчатыми звеньями. В другой ситуации ее с восторгом приняла бы в подарок и тут же прицепила на пузик или бедрышко какая-нибудь юная металлистка.

Краснобалахонный несуетливо, будто Акиро Куросава, вошел в кадр, обмотал цепью левую руку девушки, замкнул навесным замком амбарных размеров. Второй конец цепи садист-выдумщик прицепил к металлической балке на потолке. И тоже замкнул — смеха ради — самым миниатюрным, просто микроскопическим замочком.

Он взял плетку, приблизился к девушке и неожиданно резко взмахнул у нее перед лицом. Подвальная пленница инстинктивно сжалась, прикрыла лицо руками. Второй удар плеткой был настоящим. Ремешки плетки скользнули по рукам девушки.

Девушка взвизгнула:

— Не бей меня!

— Ты будешь сидеть на цепи, пока не полюбишь меня! — утробным голосом произнесло балахонное чучело. — Но учти, мне не нужны фальшивые чувства!

— Ну, отпусти меня… — заканючила «цепная» девушка.

Лезвие приготовленного ножа отсвечивает стылым холодом. Тебе абсолютно не жалко худосочную жертву мужчины в пурпуре, даже когда он бросает перед девушкой эмалированный тазик, в котором почему-то лежат несколько луковиц, потом ставит ведро с водой. Тебе жутко интересно и столь же страшно.

Он гасит свет. Обваливается кромешная тьма.

Ты понимаешь — это твой единственный шанс. И пулей, не чуя ног, летишь к выходу, как мышь, чудом уцелевшая под гильотиной мышеловки.

О читатель, читальщик, читалло! Мы оставляем тебя в покое до той поры, пока тебе вновь не приспичит справить малую нужду в самом обычном среднестатистическом подвале многоэтажного дома.

А нечего жмотничать, экономя червонец на городском биотуалете!

2‐е число того же…

Утро для дежурного по УВД района капитана Шаловливого было явно не мудренее вечера. Ночь прошла спокойно, в обезьяннике привычно клевал носом лупоглазый бомж Валерка Макаров, который очень гордился своей «пистолетной» фамилией, впрочем, не подтвержденной никакими документами. Изолировали его в который раз за то, что он на главной районной площади, причем совершенно в трезвом виде, орал во всю глотку, что ни в жисть не примет участия в президентских выборах. Его забирали, он тут же засыпал на нарах, со счастливой улыбкой единственного диссидента района. Огорчало его лишь то, что до выборов оставалось уже всего ничего.

В общем, дежурство шло к концу. Шаловливый уже предвкушал, как, придя домой, примет душ после смрадной дежурки, съест, по обыкновению, тарелку борща или супа и завалится часиков на пять на диван.

И вдруг невесть откуда на окошко «дежурной части», как на амбразуру, навалилась дородная угрюмая женщина. Шаловливый в этот момент ощутимо почувствовал, как не хватает воздуха. И порывисто вздохнул. Предчувствие не обмануло его.

— Товарищ дежурный, у меня дочь пропала. Не знаю, что и делать, и телефон ее заблокирован. Меня звать Варвара Борисовна. Фамилия — Шпонка.

— Пишите заявление, — устало сказал дежурный. — Сейчас сотрудника приглашу, расскажете ему все обстоятельства.

Он набрал номер.

— Никита Алексеевич, тут женщина пришла, говорит, дочь пропала… Сколько ей лет? — Шаловливый хмуро глянул на Шпонку: — Сколько?

— Мне? — спросила Шпонка.

— Да не вам!

— Э-это… Девятнадцать.

— Ждите.

Шпонка отлипла от окошка.

Вскоре в вестибюль спустился опер Серега Кошкин, сразу определил потерпевшую.

— У вас дочь пропала?

— Да, — кивнула Шпонка.

— Я — Кошкин, оперуполномоченный уголовного розыска. Пойдемте со мной.

Они поднялись по истертой лестнице на второй этаж, прошли по узкому коридору среди десятка дверей и дошли до кабинета с табличкой: «Савушкин Н. А.».

Кошкин, обозначив стук, вошел первым. Хозяин кабинета задушевно ругался с кем-то по телефону.

Шпонка поздоровалась.

— Присаживайтесь. Я — Савушкин Никита Алексеевич, зам начальника отдела. Ну, расскажите, что произошло.

Шпонка вздохнула.

— Вчера Маша, как обычно, утром пошла на работу. Она работает парикмахером в салоне. Вечером она обычно приходит домой, садится за учебники, хочет поступить на заочное отделение экономического института. И вот вечером она не пришла. Я всю ночь не спала, переживала… Она девушка не гулящая, правда, скрытная по характеру. — Женщина всхлипнула. — Не знаю, что делать…

— Прежде всего успокойтесь, — строго посоветовал Савушкин. — В ее возрасте (ей сколько — девятнадцать?) хочется совершать самостоятельные поступки, иногда экстравагантные. Вы искали ее у знакомых, родственников?

— Да я их никого толком и не знаю. В салон позвонила, сказали, на работу не выходила.

— Ну, а подруги, парень у нее есть? — подал голос Кошкин.

— Не знаю… — вздохнула Шпонка. — Она была очень скрытная, ничего о своей личной жизни не рассказывала. Все молчком, молчком.

— Почему была? — мрачно поинтересовался Савушкин.

— Ну, это… в смысле, всегда была… — смутилась Шпонка.

— Доверительных отношений между вами не было? — с напором спросил Савушкин.

Шпонка обиделась:

— Почему вы так говорите? Я ее очень любила.

— Почему вы все время говорите в прошедшем времени? — продолжал допытываться Савушкин.

— Вы какие-то странные люди! — возмутилась Шпонка. — Придираетесь к словам, вместо того чтобы немедленно броситься на поиски.

— Бросимся, только покажите, в какую сторону, — мрачно отреагировал Савушкин. — Но ведь вы не знаете ни ее знакомых, ни даже родственников — полагаю так, по линии мужа?

— Да, по линии моего покойного мужа. Они все отвернулись от меня после того, как Олег семь лет назад умер от инфаркта.

— Мы, конечно, найдем и опросим всех ее родственников и знакомых, — уже другим тоном продолжил Савушкин. — Да, и принесите нам ее школьный альбом.

— Хорошо, если найду…

— И запишите, пожалуйста, номер ее мобильного телефона в заявлении.

Шпонка торопливо написала заявление, протянула Савушкину.

Никита в свою очередь дал посетительнице квадратный листок.

— Если что-нибудь вспомните, позвоните по этим телефонам.

— А если Маша найдется, не забудьте сообщить, — добавил Кошкин.

Савушкин бегло прочитал заявление.

— Значит, так, Мария Олеговна Лихолетова. 19 лет. У вас разные фамилии. Дочь неродная? — резко спросил Савушкин.

— Ну, как же, неродная? — возмущенно воскликнула Шпонка. — Когда умер Олег, я заменила ей мать. Какие же вы черствые люди!

— Работа у нас грубая, так что извиняйте, — холодно заметил Савушкин. — Общаемся с убийцами, насильниками, живодерами. Специфический контингент.

— Вы найдете ее? — Голос женщины дрогнул.

— Будем искать, только принесите хоть какую-нибудь ее фотографию, — сказал Савушкин.

Шпонка спохватилась.

— Ой, в самом деле… Сейчас принесу…

Женщина тихо вышла.

— Что-то ты сегодня, Никита Алексеевич, не просто черствый, а вообще как рашпиль, — заметил Кошкин.

— Изя Рашпиль, которого на заре лейтенантской юности я посадил за кражу скрипки из школьного оркестра, был, кстати, милейшим юношей, — заметил Савушкин. — А вот эта мадам, поверь мне, терпит падчерицу лишь потому, что она обладает правами на квартиру, в которой они живут… Давай зови Андрюху, сейчас раскидаем, кому чего отрабатывать. Чует мое сердце, здесь не все ладно.

Заглянул в кабинет самый юный и разбитной из оперативников — Андрюха Ряхин.

Савушкин показал на диван:

— Падай.

Андрей уселся, положил блокнот на колени. Савушкин покосился на блокнот.

— Фабулу Серега тебе расскажет. Значит, пойдешь в школу, где она училась, там найдешь адреса ее одноклассников. Девятнадцать лет девчонке, связи с одноклассниками еще поддерживает. И по списку — всех опроси… Ты, Серега, пойдешь к соседям, аккуратно выясни, как они там — жили не тужили… Ссорились, нет, имеется ли кавалер у мадам? У старушек на лавочке поспрашивай… В наше гнусное время не только прав на квартиру лишают, но и права на существование. И всех их, убиенных, везут из Москвы закапывать к нам в область. А у нас их раскапывают, и мы получаем глухие «висяки» нераскрытых убийств. Несправедливо…

Кошкин сурово констатировал:

— Зажрались эти москвичи.

— Это мы — обожрались их трупами, — уточнил Ряхин.

— Что-то по тебе не видно, — продолжил тему Кошкин.

— Ну, все, ребята, за дело! — прервал треп Савушкин.

Опера ушли. Савушкин в задумчивости потер нос. Он давно заметил за собой, что после этих манипуляций его как бы осеняет и в голову приходят неожиданные идеи. Никита решительно набрал номер телефона.

— Здравствуйте, это Анастасия Иванова? — серьезно вопросил он. — Это из милиции. Майор Савушкин. Что вы делаете сегодня вечером?

— Привет, Никита, — отозвалась из трубки Настя. — Что ты сегодня такой официальный?

— Хочу неофициально пригласить тебя на тихий ужин в преддверии запутанной истории, которая, похоже, свалилась на мою шею.

— Сегодня? Ну, никак не могу, Никита. Я ответственная по номеру.

— Обещаю эксклюзив.

Настя вздохнула.

— Согласна, но завтра.

— Есть еще одна эксклюзивная информация для моей журналисточки.

— Ну, говори, — поторопила Настя.

— Я тебя люблю…

— Никита, извини, мне тут полосы притащили. Созвонимся…

Настя отключилась первой.

2‐е число. Дело было днем

Оперуполномоченный Андрей Ряхин, или, как его звали в УВД женщины, «уполномоченно озабоченный Андрюша», шел в школу, в ту самую, которую сам заканчивал лет семь или уже восемь назад. Он показал удостоверение безликому охраннику, в котором едва узнал выпускника какого-то… года, прошел в кабинет директора.

— Разрешите, Клавдия Порфирьевна? Здравствуйте, я из уголовного розыска. Андрей Ряхин.

Директор вскинула брови, усмехнулась.

— Вижу, что Ряхин. С этого бы и начинал, товарищ выпускник… Из уголовного розыска. Ну, что там случилось, Андрей? Что-то натворили наши дети?

— Нет, ситуация другая, Клавдия Порфирьевна. Пропала ваша выпускница Маша Лихолетова.

— Ну, а мы чем помочь можем? — недоуменно спросила директриса.

— Дело в том, что мачеха, которая ее воспитывала, абсолютно не знает, кто ее друзья, знакомые, одноклассники.

Клавдия Порфирьевна задумалась.

— Да, помню эту девочку. У нее родители рано умерли. Сложный характер… Но очень способная.

Директор повернулась к компьютеру, открыла файл с адресами и телефонами учеников, распечатала на принтере.

— Вот, пожалуйста. Но под вашу личную ответственность, товарищ оперативник.

— Да, конечно… Скажите, а с кем из преподавателей я смог бы побеседовать? Но не сегодня…

— Пожалуй, с классным руководителем — Ларионовой Светланой Васильевной.

— Тогда вы ее предупредите? Приду я или мой коллега.

— Хорошо… Но только обязательно позвони, когда Маша найдется.

— Конечно, Клавдия Порфирьевна.

Все то же 2‐е число; и вечер, однако

Кошкин, лениво оглядевшись для приличия, вошел в подъезд. В этом типовом доме и проживала пропавшая девушка Маша. Сергей достал блокнот и стал вполголоса читать выписку из домовой книги: фамилии жильцов и номера их квартир.

— Квартира № 33 — Кухаркин Роман Евгеньевич. Квартира № 34, проживают Шпонка Варвара Борисовна, Лихолетова Мария Олеговна. Мария, Маша, Машенька… Заглянем-ка к товарищу Кухаркину.

Кошкин коротко нажал на звонок. Дверь слепая, «глазка» нет. В напряженной тишине послышался скрип половицы. Кошкин еще раз даванул на электрическую «пуговку». Стало еще тише. И тогда Кошкин по наитию постучал «условным» стуком: тук-тук… тук-тук-тук. И чудо свершилось: дверь тут же распахнулась. На пороге стоял, щурясь, сосед Маши, Роман Евгеньевич — небритый мужчина лет сорока пяти, в клетчатых шортах до колен и темном свитере под горло.

— Ты кто? — подозрительно спросил Роман.

— Свои… — небрежно ответил Кошкин.

— Ну, заходи. Чего-то не припомню тебя.

— Серега я…

— А-а, без очков не узнал. Принес чего-нибудь? А то у меня как в боулинге.

— Это как?

— Шаром покати, — пояснил Роман.

— Так я схожу сейчас.

— Может, и бутылки заодно сдашь? — спросил Роман.

Кошкин отмахнулся от такой перспективы:

— Да у меня хватит…

Ромка тихо прикрыл дверь. Кошкин вздохнул:

— Уцелевший образчик социалистической общности…

В стандартной кухне Ромки Кухаркина имелась видимость холостяцкого уюта: чисто, красиво, никакой грязи. Даже цветочки на подоконнике… Интеллектуальные пристрастия хозяина выдавали лежавшие горкой на полке видеокассеты с надписью на корешках: «Криминальные истории». На столе, как разобранная постель, лежала раскрытая пухлая книга, которую, как видно, Ромка читал еще со школьных времен. Появление гостя привело его в возбужденное состояние, он заложил страницу книги салфеткой, положил ее на подоконник. Напевая старинный шлягер Пугачевой, Кухаркин поставил на плиту кастрюлю с водой, надел очки, лежавшие на столе, достал из ящика картошку, начал ловко ее чистить.

— Серега… Серега… — вслух пробубнил он. — Совсем память отсохла.

Кошкин тем временем успел отовариться в местном продмаге. Подойдя к двери Ромкиной квартиры, вновь постучал условным стуком.

Послышалось жизнерадостное:

— Да открыто!

Кошкин толкнул дверь и прошел на кухню. Выложил из пакета на стол бутылку водки, две бутылки пива, срез ливерной колбасы и буханку черного хлеба…

Роман оценил:

— О, правильно! Водка без пива — это кощунство… Представляешь, Серега, как с женой я развелся, так все дружбаны и перевелись. Как будто забыли мой адрес. Я потом долго анализировал, размышлял… И допер! Им экстрим нужен был. Приходят ко мне: «Тук-тук, жены нет?» Нет! Садимся, наливаем, закусываем, отдыхаем… А тут звонок — благоверная явилась. Им, Серега, я тебе скажу, в кайф было, как она меня чихвостила. А когда Ритка в ударе была — и пацанам перепадало. Со сковородой гонялась по всей квартире. Во цирк был!

Ромка вздохнул с сожалением.

Кошкин налил по стопарику. Ромка отложил нож и недочищенную картофелину, взял рюмку. Чокнулись.

— Ну, за встречу! — провозгласил Кошкин.

Роман, изящно отогнув мизинец, выпил: будто в рюмке была не водка, а божественный нектар. Выпил — и закашлялся; торопливо запил пивом.

— Не пошло, — констатировал Сергей. Пиво он пить не стал.

— А-га… — выдавил Роман.

Кошкин показал на стопку кассет:

— Увлекаешься?

— А больше смотреть нечего…

— Слушай, Роман, тут, говорят, у соседки твоей дочка пропала?

— Да какая она дочка ей? Падчерица… Спит и видит, как бы ее из квартиры выжить. Привела еще какого-то Чурбана или Курбана… Прижился, паразит… Вот из-за него и все скандалы… У меня в квартире тихо, как в лесу, — все слышно. У нее ж отец лет семь назад умер от инфаркта… А Варька с тех пор родственников мужа, а там мать и брат, то есть Машке — бабка и дядька, так вот, даже на порог не пускает. Боится, что на квартиру будут претендовать…

— А может, девчонка загуляла? Дело молодое, гормоны…

— Гормоны — у гармониста, — разъяснил Роман. — А Машка — она девчонка серьезная, хочет учиться. Работает в парикмахерской… Я так думаю, Серега, они ее и придушили, а труп в лесу закопали…

— С чего ты взял?

— А у них накануне такой крик стоял, — вполголоса сказал Роман, — что я даже проснулся: чего-то падало, грохот. Даже этот гугнивый Курбан, всегда молчал в тряпочку, а тут свои права стал качать… А потом — гробовая тишина…

Кошкин налил по второй. Роман снова отогнул мизинец и, резво подымая рюмку, зацепил им за ручку кружки; кружка опрокинулась, на стол вылился чай.

— Вот незадача… — сокрушенно сказал Роман, чокнувшись с гостем. — Сегодня утром Варвара обзвонилась, по соседям, ко мне прибегала… Машу, говорит, не видел случайно? Не была у тебя? Откуда — от сырости? Чего ей делать у старого холостяка?

— Ну, давай, чтоб разрулилось, — ввернул Кошкин.

Роман снова привычно оттопырил мизинец.

— Чтоб нашлась…

Он задумался, держа рюмку, тут у него зачесалось в носу, он ковырнул мизинцем, и — беда: водка пролилась ему на шорты.

— Ой-е-е-ей!!! — заорал он, будто на ляжки ему пролился расплавленный свинец.

Глаза у Ромки заблестели: то ли от слез, то ли от начальной стадии опьянения.

— А ты попробуй не оттопыривать, — флегматично заметил Кошкин.

Роман вздохнул.

— Привычка… Мою жену тоже это раздражало. А вообще, Серега, чтоб ты знал, это тайный знак принадлежности к дворянству.

Роман закашлялся.

Кошкин торопливо налил водку в рюмку, Роман, кивая, поблагодарил, снова оттопырил мизинец.

— Мизинец!!! — закричал Кошкин.

Роман поспешно пригнул палец. Выпили.

— Вот видишь… наставительно произнес Кошкин, встал из-за стола. — Ну, ладно, Ромка, мне пора.

— А допить?!

— Больше трех нельзя. Служба… — строго пояснил Кошкин.

— Да какая еще служба?

— Да та, которая на первый взгляд как будто не видна, — усмехнулся Кошкин. — Извини, не успел представиться, видишь, попал сразу в твои дружеские объятия. Даже растерялся… Ты, Ромка, живое ископаемое эпохи развитого социализма. Душа и квартира — нараспашку… Я, Ромка, опер из уголовного розыска, Сергей Кошкин.

Кошкин достал удостоверение, протянул ошалевшему Ромке.

— Ну, мужик, ты даешь, — очумел тот. — Я тут… нараспашку… Значит, ты меня колол? Мастак…

Кухаркин обиделся, замолчал, уставился в окно.

— Ну, чего ты обиделся?

Роман поднял вверх палец.

— Я с тобой водку пил! А ты… Нет у вас, ментов, совести…

— Ну, чего ты, в самом деле? — вопросил Кошкин. — Ты ж сам меня пригласил!

— А про условный стук откуда узнал? — буркнул Роман.

— Этот условный стук любая девочка из общежития знает, — наставительно пояснил Кошкин. — Которая мальчика ждет.

— Да, лопухнулся… — Ромка почесал затылок. — Ну, давай допьем, что ли?

— В другой раз. А мне сейчас — к твоим соседям. С Курбаном познакомиться хочу.

— Познакомься… Только ты не говори, что у меня был.

— И ты не говори, что опер приходил.

— Заметано, — согласился Роман.

Обменялись рукопожатием. Роман тихо открыл дверь, выпустил Кошкина. Сергей подошел к двери, нажал кнопку звонка.

Дверь тут же открылась. На пороге стоял Савушкин в куртке. Очевидно, только что вошел в квартиру.

— О как! — изумился Кошкин.

— Тебе чего? — сурово поинтересовался Савушкин.

— Пришел познакомиться поближе.

— Я что тебе сказал? — нахмурился Савушкин.

— Уже был… — тихо ответил Кошкин, кивнув на соседнюю квартиру.

Савушкин по-хозяйски разрешил:

— Ну, заходи…

За спиной у Савушкина молча стояла Варвара.

Кошкин расплылся в дежурной улыбке оперативника.

— Добрый вечер. Можно к вам?

— Добрый… — без эмоций ответила Варвара. — Проходите. Не желаете ли чаю, кофе с котлетами, только с пылу с жару.

— Спасибо, — вежливо отказался Савушкин. — Обойдемся…

Савушкин и Кошкин прошли в комнату и осмотрелись. Все свободное пространство было заставлено, заполнено, завалено ажурными скатерочками, фигурками собачек, кошечек, ангелочков, на стенах висели жуткие репродукции с натюрмортами, и в завершение — положенный по бессмертной моде — сервиз «мадонна» в шкафу за стеклом.

Среди всего этого подавляющего изобилия сыщики не сразу и заметили застывшего в кресле Курбана в черной кожаной куртке. Тут он дернулся, не зная, как поступить: встать или продолжать сидеть, приняв хозяйский вид.

Савушкин, заметив Курбана, тоном, не оставляющим альтернативы, рявкнул:

— А вы кто, гражданин? Документы!

Курбан подскочил, будто получил хорошего пинка, быстро достал из кармана куртки азербайджанский паспорт, протянул Савушкину.

— Курбан Степанович Алиев. — Савушкин хмыкнул.

Курбан торопливо пояснил:

— Папа у меня русский, а дедушка — азербайджанец.

Варвара тем временем шустро заскочила в ванную комнату, скинула халат, достала внушительный флакон с какой-то парфюмерией, опрыскалась со всех сторон, особенно основательно — под мышками. Потом резкими движениями поправила прическу, встряхнула грудь, натянула блузку и брюки.

В комнату вошла со свежей улыбкой.

Савушкин и Кошкин принюхались, переглянулись и поморщились: от парфюма Варвары по комнате пошел густой дух.

— Он у вас проживает? — закашлявшись, спросил Савушкин у Варвары.

Варвара с наигранным смущением ответила:

— Он приходит в гости.

— Есть показания соседей, что Алиев проживает постоянно, — внес ясность Кошкин.

— И без регистр-а-ации… — подвел итог Савушкин.

— Мы оформляем документы на постоянную прописку, — тихо сказала Варвара.

— А Мария Олеговна даст согласие? — спросил Савушкин.

— Ну, в принципе, да…

Курбан угодливо поддакнул:

— Она очень привязалась ко мне…

— А вас не спрашивают! — оборвал Савушкин.

— Не из-за этого ли принципа у вас в квартире ночью был скандал с криками и грохотом, после которого и пропала без вести Мария Олеговна? — поинтересовался Кошкин.

— Какой скандал? — пожала плечами Варвара и переглянулась с Курбаном.

— Весь дом слышал ваши крики, голос Марии и даже тишайшего Курбана, — с напором продолжил Кошкин. — Есть показания жильцов.

— Это Ромка, филолог занюханный, настучал? — скривилась Варвара. — Да, мы немножко повздорили… Мне же надо устраивать свою жизнь… Годы проходят. Летят, как стая гусей. — Голос Варвары постепенно окреп. — И я вправе выбирать себе спутника жизни без чьих-то указаний и рекомендаций!

— Мне этот дом тоже очень родной стал! — запальчиво воскликнул Курбан. — Здесь часть моей души и сердца! А также ламинат, там вот — унитаз новый, а еще кафель на кухне. Даже картины купил! А Маша — она мне как дочка!

— Сколько вы здесь живете? — перебил отческий монолог Савушкин.

— Да не живу я — только в гости прихожу! — уже, размахивая руками, оправдывался Курбан.

Савушкин, как пасту из тюбика, продолжал выдавливать показания.

— Конкретно?

Варвара и Курбан вновь переглянулись.

— Ну, года три, наверное… — хмыкнула Варвара и пожала плечами.

— Все понятно, — безапелляционно произнес Савушкин. — Значит, вы, вступив в тайный сговор, без согласия Марии Лихолетовой решили прописать в квартиру гражданина Азербайджана Алиева. Это и послужило причиной конфликта, в результате которого почему-то бесследно исчезла ваша падчерица, родителям которой и принадлежала эта квартира. Следовательно, у нас есть все основания предъявить вам, гражданин Алиев, и вам, гражданка Шпонка обвинение в похищении или же убийстве вашей падчерицы Лихолетовой Марии.

— Это какой-то бред… — опешила Варвара. — Может быть, она у кого-то из родственников? Ну, может, обиделась…

— Не может! — жестко внес ясность Савушкин. — Все родственники и знакомые опрошены. Кстати, мы просили найти школьный альбом Марии…

— Мы все обыскали, но не нашли.

— Есть хоть какие-то фотографии Марии?

— Что самое странное, не осталось ни одной ее фотографии. Даже в детском возрасте.

— Не поторопились ли уничтожить? — напирал Савушкин.

— Да как вы смеете? — взвизгнула Варвара. — У меня от вас голова кругом идет! Вы просто изверги!

— Зачем женщину обижаете? — взялся было заступиться Курбан.

— А вас, Алиев… — Савушкин повысил голос. — Мы задерживаем за незаконное проживание в квартире без регистрации… Кстати, мы хотим осмотреть комнату Маши.

— Пожалуйста! — махнула рукой Варвара.

Кошкин и Савушкин прошли в комнату девушки. Тут не было показной «роскоши» мачехи: милые куколки, мягкие игрушки, акварельки на стене, безделушки, открытый учебник, компьютер. Заправленная постель. Подушечки… Девичья…

— Ну, честное слово, она ушла утром, не попрощалась, даже не позавтракала, — взмолилась Варвара. — Ну, не знаю я, куда она пропала.

Варвара подавила спазм, по ее щекам потекли слезы.

— Да, мы сильно поругались. Маша не хотела, чтобы я прописывала Курбана. Но мне в жизни не на кого больше опереться. Я работаю кардиологом в районной больнице. После гибели Олега Машка на мою шею села, так и сидит до сих пор. — Для убедительности Варвара показала рукой.

Савушкин уже не слушал.

— Так… гражданин Алиев, собирайтесь, задерживаем вас в административном порядке. А вам, гражданка Шпонка, завтра к пятнадцати часам прибыть в управление, в уголовный розыск. Со всеми документами.

Савушкин повернулся к Кошкину.

— Фотографию Лихолетовой возьмешь в паспортном столе, будем объявлять в федеральный розыск… А вам, гражданка Шпонка, даю ночь, чтобы вспомнить все подробности… той ночи!

Савушкин и Кошкин увели Курбана. На лице Варвары — страх и смятение.

2‐е число. Поздний вечер

Савушкин устало поднялся по лестнице родного дома, позвонил в квартиру. Дверь открыла жена. Никита коротко чмокнул ее.

— Привет, Наташа.

— Привет… — хмуро ответила, принюхалась, сморщилась, на лице — гамма чувств. — Да-а… Ну и вкусы у твоих женщин. Представляю, как они выглядят.

Громко шлепая тапочками, будто замедленно аплодируя, приплыла теща.

— Натик, ну, зачем же ты… Ники, наверное, допрашивал особо опасную преступницу, которая пыталась удушить его своей парфюмерией.

— Близко к истине, Матильда Жановна. Чувствуется жизненный опыт. Были применены отравляющие духи особого назначения.

Наташа бросила ядовито:

— Ты хоть бы душ после нее принял. Простыни там хоть чистые? А то можем выдать комплект…

— А мы на панцирной сетке. Обожаем экстрим…

Наташа не нашла что ответить, а Никита в скорбной тишине прошел на кухню. На подоконнике на видном месте лежали книги — «Парапсихология» и какой-то детектив — новое увлечение Матильды Жановны. Никита сел за стол, положил рядом мобильный телефон, снял блюдце с тарелки: там покоятся сарделька и холодные макароны. Он рассеянно ткнул вилкой. Неожиданно телефон начал призывно мигать. Никита включил, увидел сообщение, адресат — «НАСТЯ». Никита торопливо прочитал: «Извини, действительно была занята. Не пропадай!»

В кухню вошла теща, заглянула Никите через плечо.

— Кто это, Ники?

— Так, по работе.

Савушкин убрал телефон.

— Ники… — укоризненно начала теща.

— Можно не называть меня этой собачьей кличкой? — устало произнес Савушкин.

— Почему собачьей, Ники? — пораженно вопросила теща. — Так, между прочим, императрица Александра Федоровна называла своего мужа Николая Второго.

— Я не император, Матильда Жановна.

— Но это говорит о вкусе.

— Поэтому плохо и кончили.

— Э-э… Никита, скажи мне, что происходит? Ты перестал называть меня мамой.

— Ваше имя звучит для меня, как мелодия: Матильда Жановна… — почтительно ответил Савушкин.

— Иронизируешь?.. — догадалась теща.

— Отнюдь.

— У тебя нет никакой личной жизни. А временами ты как ненормальный…

— Мама, когда мне показывают окровавленную тряпку, я превращаюсь в бешеную милицейскую собаку. Пока не поймаю зверя… — С этими словами Савушкин вонзил вилку в сардельку. — И сейчас у меня именно такая ситуация… Пропала девятнадцатилетняя девушка. Все признаки похищения или убийства.

— Да? И какие версии? — встревоженно спросила теща.

— Похоже, что причастны мачеха и ее сожитель, — задумчиво ответил Савушкин. — Квартирный вопрос…

— Мне думается, что если бы я только глянула на них, то сразу бы определила, виновны или нет.

Никита покосился на «Парапсихологию» и детектив, лежащие на подоконнике, но от комментариев воздержался.

— Я приглашу вас в качестве понятой. — Никита пристально, даже оценивающе, посмотрел на Матильду. — Но никто не должен знать, что вы моя теща.

— Клянусь!

Матильда Жановна положила руку на сердце.

3‐е число. День

В назначенное Савушкиным время в здание УВД вошла Варвара Шпонка. Она тяжело оперлась на подоконник дежурного и продышала в окошко:

— Я Шпонка. Меня пригласили в уголовный розыск.

Дежурный кивнул, Шпонка с кислой миной на лице стала подниматься на второй этаж. Навстречу под конвоем вели Курбана.

— Кубик! — охнула Варвара.

Курбан взвился, насколько позволяло его положение.

— Варвара, ничего не подписывай!

Порывисто вздохнув, Шпонка вошла в кабинет. Трое присутствующих сотрудников занимались каждый своим делом: Савушкин кричал в телефон, Кошкин писал что-то протокольное, а следователь прокуратуры Миша Белозеров, зевая, перелистывал дело.

— Присаживайтесь! — сказал Белозеров, прикрыв ладошкой очередной зевок.

Варвара села и огляделась.

Савушкин удовлетворенно завершил разговор, положил трубку и, не медля, ухватил Варвару в свои «тиски».

— Итак, Варвара Борисовна, вы не отрицаете, что в ночь перед исчезновением Маши у вас произошла серьезная ссора?

— Ну, какая там серьезная? — спокойно отреагировала женщина. — Поругались чисто по-бабьи…

— Чисто по-бабьи — по квартирному вопросу! — возмутился Кошкин. — Крики слышал весь дом…

— То есть вы считаете, что ваша ссора никакого отношения к исчезновению Маши не имеет? — продолжил Савушкин. — Хорошо, тогда куда, на ваш взгляд, она могла деться?

— А вы у соседа, Романа, филолога вшивого, не интересовались? А ведь Маша чуть что, когда поругаемся, когда нахамит мне, так сразу к нему. Не знаю, о чем они там лясы точили… Книжки давал ей всякие умные-заумные читать.

Белозеров скучно поинтересовался:

— У них были интимные отношения?

— Чего не знаю, того не знаю… Хотя не исключено.

Белозеров, снова зевнув, протянул Варваре документы:

— Вот это подписка о невыезде. Подпишите. И ордер на обыск в вашей квартире.

Варвара хмыкнула, подбоченясь:

— И что же будете искать?

— Машу. Кстати, какая у нее группа крови? — ответил Белозеров.

— Не помню.

— Вы же кардиолог! — напомнил Белозеров, заставив женщину стушеваться.

— К-кажется, вторая. Надо посмотреть в медкнижке. — Она тяжко вздохнула. — Вы всерьез думаете, что это мы ее убили и порезали на кусочки?

— Это вы сами сказали, — бесстрастно ответил Белозеров. — Подождите пока в коридоре… Домой к вам поедем вместе.

Варвара обреченно вышла в коридор, села на стул. Мимо нее на допрос провели соседа Романа. Поздороваться обоюдного желания не возникло, глянули друг на друга волками.

Роман был сейчас с иголочки: лоснящийся, прилизанный, с пробором посредине, в костюме и при галстуке. Первым заглянул в дверь.

— Здравствуйте, господа! По ваши души прибыл. Отставной учитель словесности Кухаркин Роман Евгеньевич. — Увидел Кошкина, перешел на легкую фамильярность: — О-о, товарищ милиционер — всем гражданам пример!

— Присаживайтесь, Роман Евгеньевич, — сухо произнес Савушкин. — Скажите, вы хорошо знали вашу соседку Марию Лихолетову?

— Ну, как — знал… — Роман пожал плечами. — Не более как соседку. Еще с детского возраста.

— Она бывала у вас в квартире? — поинтересовался Савушкин.

— Нет. Чего ей делать в квартире старого холостяка?

— А вот ваша соседка Варвара утверждает, что Маша иногда приходила к вам, когда ссорилась с ней.

— Старая змея… — процедил Роман. — Да, приходила, когда училась в школе. Я помогал ей по литературе и русскому языку. Диктанты писали. Я помог ей открыть Булгакова, Аксенова, Довлатова, Искандера… Ну, а сейчас, чем я могу быть ей интересен?

— Простите за прямоту, у вас не было с ней интимных отношений? — спросил вежливо Белозеров.

— Да вы что, ребята?! — Роман округлил глаза. — Она ж для меня всегда ребенком была…

— Как думаете, куда могла исчезнуть Маша? — спросил Белозеров.

— Они и убили ее — из-за квартиры!

— Кто?

— Ясно кто — Варвара и Курбан! — Кухаркин кивнул в сторону Кошкина. — Я же Сереге все вчера как на духу рассказал… Ссорились они все время. А Варька Курбана хочет прописать… Да, теперь уж точно пропишет… — Роман спохватился, прикрыв ладошкой рот. — Только это в протокол не заносите!

Белозеров протянул Роману написанный от руки протокол. Роман достал очки, напустив умный вид, прочитал, расписался на всех листах.

— Мы хотели попросить вас быть поняты́м на обыске вашей соседки Шпонки, — предложил Белозеров.

— С удовольствием! — расцвел Роман.

— Тогда встречаемся на вашем этаже.

Роман кивнул и вышел. Вслед за ним ушли Кошкин и Белозеров.

Савушкин потянулся к телефону на столе, набрал домашний номер.

— Матильда Жановна, это Никита. Выходите к подъезду, едем на обыск.

— Ура-а!

Теща так бурно отреагировала, что Никита даже отдернул трубку от уха, почесал его и пошел догонять коллег.

Уже вечерело.

В здании УВД зажглись первые окна.

Кошкин сел за руль машины, рядом — Савушкин, на заднее сиденье — Белозеров.

Варвару посадили в отдельный автомобиль.

— Давай, Серега, к моему дому, понятого возьмем, — попросил Савушкин.

Кошкин тронулся, поехали. Вслед тронулась машина с Варварой.

— Ну, и как ты собираешься колоть эту нафталиновую парочку? — спросил Кошкин у Савушкина.

— Пока не знаю. Нужен экспромт.

Когда подъехали к подъезду, теща уже ждала в полной готовности. Она надела черный официальный костюм, очень похожий на судейскую мантию.

Савушкин вышел из машины, открыл дверцу.

— Садитесь, Матильда Жановна.

— Вот это экспромт! — оценил Кошкин.

Теща грузно села на заднее сиденье.

— Здравствуйте, товарищи! О, и Сережа здесь!

— Мое почтенье, Матильда Жановна! — почтительно склонил голову Кошкин.

— Как поживает молодая семья?

— Лучше всех, — радостно ответил Кошкин.

— Как Ирусик?

— Занимается тантрической аэробикой.

— Мой приветик ей.

— Всенепременно! — пообещал Кошкин.

…В кабине лифта Кошкину не хватило места, и он рванул по лестнице, да так шустро, что успел встретить коллег у дверей лифта на этаже. Кошкин позвонил в квартиру Романа, на этот раз дверь открылась сразу. Роман еще не успел переодеться, стоял в футболке и трусах.

— Я мигом! — выпалил он.

Шпонка открыла ключом дверь, вошла первой, за ней последовали остальные: Белозеров, Савушкин, Кошкин с портативной камерой и, наконец, теща. Последним вошел Роман.

Белозеров объявил:

— Начинаем процедуру обыска. Производится видеосъемка. Понятые, назовите себя.

Кошкин включил камеру, начал снимать.

Теща гордо подняла голову.

— Луканина Матильда Жановна. Домохозяйка.

Следом назвал себя сосед:

— Кухаркин Роман Евгеньевич, в прошлом — филолог, интеллигент.

— Возражения есть против кандидатур понятых? — спросил Белозеров.

— Есть! — резко отреагировала Шпонка. — Интеллигента уберите. Замените на кого угодно, хоть на бомжа.

Белозеров замешкался.

— Хорошо.

Роман ухмыльнулся и молча ушел.

— Я сейчас найду понятого! — сказал Савушкин и набрал номер в мобильнике. — Анастасия Ивановна? Просьба к вам: можете поучаствовать на обыске в качестве понятой? Дело об исчезновении девушки. Адрес: улица Чехова, 5, квартира 34. Прямо сейчас. Ждем вас, процедуру обыска не начинаем!

— Да начинайте, мне нечего скрывать! — крикнула Шпонка. — Давайте!

Она неожиданно подошла к платяному шкафу, начала остервенело вываливать на пол вещи.

— Успокойтесь, мы вовсе не собираемся копаться в вашем белье, — попытался утихомирить женщину Белозеров.

Варвара же метнулась на кухню, что-то загремело, оттуда она выскочила с огромным столовым ножом.

— Вы с ума сошли! — растерялся Белозеров.

Савушкин бросился к женщине, но она тут же как бы смиренно протянула нож рукояткой Никите, тот тотчас забрал его. Варвара схватила подушку с кровати, сунула в нос Савушкину.

— Берите, вспарывайте! Не стесняйтесь! Дай покажу!

Савушкин убрал руку с ножом за спину. Но не тут-то было! Бросив приманку сыщикам, ушлая Варвара схватила с полки открытого настежь шкафа портновские ножницы и осуществила задуманное: рывком, как брюхо свинье, вспорола подушку, начала горстями выбрасывать наружу пух. Матильда Жановна, стоявшая рядом, попыталась отобрать изуродованную подушку, но, получив толчок в грудь, улетела прямо в кресло. Вместе с креслом она опрокинулась, смешно задрав ноги. Варвара захохотала, и в этот момент Савушкин овладел подушкой и аккуратно забрал у нее ножницы.

— Вы усугубляете ситуацию! — пригрозил Белозеров. — Мы это отразим в протоколе!

— Ха-ха! Да, так и запишите: убийство подушки! — не терялась Шпонка.

Неожиданно раздался звонок в дверь. Савушкин пошел открывать.

На пороге стояла Настя.

— Привет!

— Тихо! — шепотом предупредил Савушкин. — Мы малознакомы… Как малосольные огурцы в бочке. И не говори, что ты журналистка.

— А кто? — тоже шепотом спросила Настя.

— Не знаю. Сама придумай.

Вместе они вошли в квартиру. Увидев на полу разорванную подушку, летающий пух, Варвару в красных пятнах, Настя только и смогла вымолвить:

— Ого!

— Понята́я, назовите себя, — предложил Белозеров.

— Иванова Анастасия Ивановна.

— Профессия?

— Кондиционер! — ответила Настя.

— Что?! — удивился Белозеров и посмотрел на Никиту.

— То есть кондитер, — всплеснула руками Настя. — Конфетки леплю.

— Возражений нет против кондитера? — строго спросил Белозеров.

— Нет, — скривившись, ответила Шпонка.

Белозеров заметил:

— Нас интересуют не столько вещи, сколько документы на собственность квартиры, письма Марии, содержимое ее письменного стола, информация на жестком диске компьютера.

Варвара махнула рукой.

— Идите в ее комнату, смотрите сами. Я в ее вещах не рылась.

Сыщики прошли в комнату, понятые остановились у дверей, следом с прозрачной папкой с документами вошла Варвара.

— Вот приватизационные документы на квартиру. Вот мой паспорт.

Белозеров повернулся к видеокамере, которую включил Кошкин.

— Ноутбук. Изымается для съема информации на диске. — Повернувшись к Варваре, спросил: — Сохранились ли какие-либо письма?

— Не знаю, — раздраженно ответила Варвара. — Посмотрите в ее столе.

Белозеров открыл стол, выдвинул ящики. Но там лежали только книги, учебные тетради, канцелярская мелочь.

— Сейчас молодежь писем не пишет! — поучительно заметила Варвара. — Все интернетствуют! Бездуховность…

Тут у Савушкина зазвонил мобильник.

— Слушаю, — ответил он. — Что?! Девушка? Убита? Где? В подвале? Говори адрес! Улица Колодезная, 33, — закончив разговор, повернулся к коллегам. — Едем!

— Туши камеру, — распорядился Белозеров.

— Запись окончена. Время… — привычно пробубнил Сергей, глянув на часы, — 21 час 15 минут. Оператор видеозаписи С. Кошкин.

Белозеров прихватил ноутбук, папку с документами, спросил:

— Что там?

— Убийство!

Не дожидаясь лифта, все, как горох, сыпанули вниз по лестнице. Несколько хлопков дверей, и машины кавалькадой ринулись к месту происшествия. Замыкающей в своей машине была Настя. Через несколько минут подъехали к многоэтажке на Колодезной.

Сразу увидели стоявших истуканами у входа в подвал мужчину и женщину с метлами — соответствующей национальности и в соответствующей униформе.

Савушкин первым выскочил из машины, за ним, тенью, Кошкин.

— Ты вызывал милицию? — сурово спросил Савушкин дворника.

— Я, однако! — кивнул тот.

— Где труп?

— Там, — показал дворник на вход в подвал.

— Пошли! — Савушкин подтолкнул дворника.

Дворник отскочил в сторону.

— Не-е, я не пойду!

Савушкин оставил попытку.

— Убийца не выходил?

Дворник покачал головой:

— Нет! Не выходил!

— Не выходил?! — рявкнул Савушкин. — Да ты, наверное, сбежал от страха! В спецовку не навалил? Пошли!

Матильда Жановна было дернулась идти за ними, Никита тут же пресек эту попытку.

— Все остаются здесь! Серега, пошли.

Оба достали пистолеты, а Кошкин приготовил и видеокамеру с фонарем. По ступеням осторожно спустились вниз. Дверь подвала была приоткрыта, на петле висел открытый навесной замок. Кошкин включил фонарь на видеокамере.

Савушкин громко крикнул:

— Это милиция! Выходи с поднятыми руками! Считаю до трех. Раз! Два! Три!

Ответом была могильная тишина.

— Вперед! — тихо скомандовал Савушкин.

Никита рванул первым, за ним — Кошкин с видеокамерой на плечевом ремне.

В первом подвальном помещении не было ни души. По коридору они пробежали дальше и в конце концов уперлись в запасный выход — узкую дверь с английским замком. И тут оба одновременно увидели кровавую дорожку: рубиновые капли ярко отражались в свете фонаря. Дверь оказалась закрытой.

— Никого, — констатировал очевидное Савушкин. — Судя по каплям крови, упырь уволок девчонку с собой. Скорей всего, через эту же дверь они и вошли сюда…

— Естественно, ведь на той двери висел наружный замок, — заметил Кошкин.

По кровавым каплям Савушкин и Кошкин вернулись в первое подвальное помещение. Следы крови привели в самый угол.

В подвал спустился Белозеров.

— Ну что?

Савушкин почесал нос.

— Здесь он, видно, и прирезал девчонку. Серега, зови всех сюда! Дворников, понятых… Чертовщина какая-то, Дмитрич…

Кошкин кивнул, поднялся наверх, и через минуту в подвал спустилась целая делегация. Все были возбуждены от предвкушения перестрелки, погони за убийцей и сокровенной мечты лично поймать злодея. Но Кошкин всех разочаровал. Тем не менее тайна подвала оставалась неразгаданной, и все сгорали от любопытства.

Настя первой сбежала вниз по лестнице, за ней — величаво — теща. И уже за ними боязливо дворник и его жена. Кошкин снимал все подряд на камеру.

Савушкин спросил Белозерова:

— Дмитрич, разреши, я начну.

Белозеров кивнул, зная, что, пока «горячо», лучшего спеца по допросам не сыщешь во всем Подмосковье.

Савушкин вплотную подошел к дворнику.

— Имя, фамилия…

— Абдул Носиржонов, — торопливо ответил дворник.

— А ваша? — спросил Савушкин женщину.

Дворник махнул рукой:

— Э-э, ей не нада! Это жина…

— Ну и будешь один расхлебывать! Рассказывай все по порядку.

— Какой порядок? — всплеснул руками дворник. — Девушку убили!

— Долго будешь пыль гнать? — перебил Савушкин.

— На мой двор всегда самый лучший порядок! — продолжал разглагольствовать Абдул. — Хочешь, грамоту покажу?

— Кошкин, выключи камеру! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, приказал Савушкин. — Рекламная пауза. Сейчас будем «пиарить» дворника. Сам напросился.

— Потом отпиарим жену… — без эмоций добавил Кошкин.

— В хорошем смысле этого слова, — пояснил Савушкин.

— Эй, ты чего говоришь? — испугался дворник. — Меня пярь, жину не надо пярить!

— Ты на что милицию вызвал? — гробовым голосом, усугубленным подвальным эхом, вопросил Савушкин. — Ты мужик или нет? Или, как болонка, уже набздел от страха?

— Я мужчина! — Дворник гордо выпятил грудь.

— Кошкин, включай камеру!

Кошкин так же без эмоций исполнил приказание. Вспыхнул красный глаз видеосъемки.

— Да, значит, так, — кашлянув, начал Абдул. — Надо било новый метелка взять. Метелка подвал лежит. Замок, значит, открыл, зашел, о, смотрю, фонарь большой светит. И девушка в крови вся. Горло зарезано. Ай! И на цепи она, рука на цепи… А там… — Абдул показал в сторону угла. — Очень сильно темно. У-у-у… И тут, где темно, выходит мужик в красный такой халат, и колпак на голове, вот такие дырки.

Дворник показал кружочки пальцами, перевел дух.

— С какими еще дырками? — сурово вопросил Савушкин.

— Ты ОМОН знаешь, да?

— Слышал.

— Во такие во… — показал еще раз дворник. — Выходит и очень мне страшно говорит: иди сюда, красавчик, я тебя тоже зарежу! Я посмотрел вокруг: кто красавчик — я?!

— Ну, а дальше? — поторопил Савушкин.

— А дальше стою, ноги почему-то не ходят. А тут жена, глюпый женщин, сюда идет, приходит… да? Абдул, говорит, еще лопату надо забрать… Увидела тут все — как закричит. И тут я сразу хорошо побежал.

— Опиши девушку, какая была? Платье? — продолжил допрос Савушкин.

— Волос светлый. Блондинка. Платье белый, кружочки такой были.

Савушкин кивнул, обратился к женщине:

— Как вас звать, уважаемая?

— Наиля, — ответила дворничиха.

— Наиля, вы видели все то, что рассказывал сейчас ваш муж? Убитую женщину и убийцу в красном балахоне и маске?

Дворничиха кивнула:

— Видела. У девушки цепь с замком на руке была и вот тут… — Наиля показала на балку. — Прицеплена. Платье белое было, узор горошек такой… Она блондинка, да. Очень молодая. 18–19 лет. Я так испугалась и сильно закричала, дернула Абдула за руку, мы вместе убежали.

— Абдул, — язвительно уточнил Савушкин, — слушай, жена ведь тебя из ступорного состояния вывела, а ты ее ругаешь.

— Щто такое «с-ту-порное»? — спросил дворник.

— Ну, с тупого состояния — то же самое, — пояснил Савушкин.

— А-а, тупой? — Абдул радостно закивал. — Понял…

Потом до Абдула дошел смысл, и он накинулся на жену на родном языке:

— Халды чабуреги, вай-вай, манта плов? Шайтан ханум кичи дурунды метелка!

(Что в дословном подстрочном переводе означало: «Ты что тут — самая смелая и умная? Ты — глупая женщина, ты — всего лишь младшая метелка!»)

Супруга не осталась в долгу:

— Шалдырас, агу, сивирисюки!

(Что означало: «Хоть бы раз спасибо сказал!»)

— Ладно, хватит сюсюкать, — остановил семейные разборки Савушкин, — пошли наверх. А свет тут есть?

— Нету света. Лампочкя — тифисит, — пояснил Абдул.

Все это время Настя незаметно записывала на мобильный телефон показания четы дворников, фотографировала место происшествия.

А Матильда Жановна под шумок отправилась обследовать подвал. Ее обостренное внимание привлек распределительный кран. Увидев валявшиеся рядом окурки, она пришла в восторг, открыла косметичку, вытащила оттуда целлофановый пакетик, пинцет, аккуратно подцепила окурки и спрятала в пакетике. Затем вытащила из сумки огромную лупу, стала осматривать кран.

— Та-ак… ржавчина явно свежая! — торжествующе заключила Матильда Жановна. — Кого хотите обмануть?!

Она попробовала крутануть кран. Неожиданно вырвалась струя пара, вмиг горячий туман заполнил все помещение. Матильда отскочила, как мячик, и, подавив крик, быстро ретировалась.

Успокоившись, она продолжила обследование подвала. Подземный коридор привел исследовательницу к электрощитку с предостерегающим изображением черепа и молнии. Оглядевшись по сторонам, Матильда вновь достала лупу, внимательно осмотрела дверцу. Увлекшись, она даже стала напевать известный милицейский шлягер:

Наша служба и опасна и трудна,

И на первый взгляд как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет…

Но тут вниманием тещи завладел ящик с пожарным краном, который сразу же был скрупулезно осмотрен через увеличительное стекло.

— Откроем ящичек Пандоры, — скептически пробормотала Матильда и решительно распахнула дверцу.

Изучив поверхность могучего пожарного крана, женщина саркастически усмехнулась:

— Отпечатки пальцев, ха-ха, конечно, стерли! И пожарный кран сломали, чтоб дом сгорел, как спичка. Вместе с несчастными узбеками. Ха-ха…

Теща решительно крутанула кран, и тут же мощная струя окатила ее с ног до головы. Поняв, что сотворила стихийное бедствие, Матильда грудью бросилась на кран, чтобы закрыть водный поток: именно так, как поступали моряки на подлодке в борьбе за живучесть. Неимоверными усилиями ей удалось провернуть кран обратно, и водная стихия, издав прощальное шипение, иссякла.

Именно в этот момент Савушкин и обнаружил пропажу своей экзальтированной тещи.

— А куда подевалась понятая Луканина?

— Только что здесь была, — пожал плечами Кошкин.

— Матильда Жановна! — встревоженно крикнул в подвальную черноту Савушкин.

— Нет ответа, — прокомментировал Кошкин.

— Куда ее черти понесли? Агата Кристи… Пойду искать.

А теща, мокрая, как лужа, вернулась к электрощитку с черепом. Она решительно открыла дверцу и сразу приметила два торчащих оголенных провода. Осмотрев лупой их концы, Матильда Жановна приняла решение их соединить.

— Непорядок!

Вспышка, треск, искры ослепили женщину, она взвизгнула, мгновенно отскочив к противоположной стене.

Именно этот в самый миг экстремальной развязки подвального путешествия Матильды Жановны и появился Савушкин, который верно шел по запаху тещиных духов.

— Мама, назад! Назад! — закричал Савушкин.

Но маму уже и силком не притащить было к электрощитку.

— Матильда Жановна, что вы тут делали, черт побери? — сердито крикнул Савушкин.

— Я хотела найти следы преступников, товарищ майор, — испуганно прошептала теща.

— А почему вы мокрая?

Теща замялась.

— Я проверяла исправность пожарного крана!

— Ясно, — покачал обреченно головой Савушкин. — А что там шипит? Тоже ваша работа?

В глубине коридора клубился пар.

— Что вы там крутили?! — с неподдельным ужасом спросил Никита.

— Я хотела изъять фальсифицированную ржавчину на кране…

Савушкин нырнул в туман, на ощупь нашел кран, завернул его, шипение прекратилось. Вернувшись к теще, Савушкин с мольбой в голосе попросил более ни к чему не прикасаться. Иначе дом рухнет! И он буквально под руку вывел ее на улицу.

А Белозеров с Кошкиным продолжали обследовать подвал.

— Надо кровь изъять с пола. И опечатать обе двери подвала, — распорядился Белозеров.

Кошкин кивнул, посветил в углу и заметил лоскуток материала, явно от женского платья, показал Белозерову.

— Отлично! — похвалил Белозеров. — Приобщим это к делу.

— Я бы и этих метлоносцев приобщил… к нашему обезьяннику, — заметил Савушкин. — Для их же безопасности.

Кошкин хмыкнул:

— В обезьяннике места — «тифисит».

— Ладно, на сегодня — антракт до утра, — подытожил Никита.

— Бог не выдаст — свинья не съест, — брякнул Кошкин.

— Ну, эти-то метлоносцы на свинину не падки…

— С этими божьими тварями у них перемирие.

— Охрану, что ли, им вызвать? — Савушкин почесал затылок. — Да пока соберутся… Ладно, пошли наверх.

Чета дворников терпеливо, с метелками, по стойке «смирно», ожидала правоохранителей.

— Так, многоуважаемые! — деловито продолжил Савушкин. — Вас видел убийца. Так?

Абдул и его супруга Наиля синхронно кивнули.

— Так! Так…

— Он обязательно должен убить вас как свидетелей. Так?

— Так, так… — согласилась чета.

Смысл фразы быстрей дошел до Наили.

— Как так?! За что убить? Абдул-маразмат, не хочу ничего, уезжаем Андижан! Не хочу! Кто я здесь — сраная москвичка!

— Тихо! — прикрикнул Абдул, дернув жену за руку. — Стидно за тебя, младшая метелка!

— Теперь — по умолчанию, — остановил разборку Савушкин. — Слушайте внимательно, товарищи «эсенговцы». Сидите дома и никуда не высовываетесь. Подчеркиваю для тебя, Наиля, как более трезвомыслящей: не высовываетесь! В ваш ДЭЗ я позвоню, разъясню ситуацию… Закупите побольше продуктов. И никому не открывайте! В случае нападения — звоните в ваш местный ОВД. Отзываться только на мой телефон.

Никита сунул картонку с номером Наиле.

— А вы не забудете позвонить, когда можно будет выйти на улицу? — смущенно спросила Наиля.

— Не забудем…

— Представляешь, — хохотнул Кошкин, — забыли позвонить… Вспомнили через полгода, а в квартире — два скелета…

— Ага, и Белозеров приходит к ним с протоколом допроса, — на полном серьезе продолжил Савушкин.

Дворники с ужасом слушали этот треп, не понимая, как реагировать.

— Наиля… — Савушкин глянул на часы. — Хотя бы три дня постарайтесь не выходить из дома. Ради вашей же безопасности. По секрету скажу, мы прямо сейчас выставим у вашего дома очень незаметную охрану.

— А вот какой степен нэзаметност? — важно поинтересовался Абдул.

— Ты муху видел? — спросил Савушкин.

— Канычно.

— А маленькую мошку?

— Тожи видел.

— И вот представь, на этой маленькой мошке сидит еще одна очень маленькая мошка.

Абдул изумился:

— Такой малэнький?

— Да. И вот эта самая незаметная маленькая мошка и будет ваша охрана.

Кошкин пояснил:

— Нанотехнологии, однако…

Абдул понятливо кивнул:

— Надо, надо тэхналогия…

Настя, дождавшись, когда закончили вешать лагман на уши перепуганным дворникам, подошла к Савушкину.

— Надеюсь, ты меня позвал не только для того, чтобы использовать в качестве понятой? Посидим где-нибудь? День был просто сумасшедший… И ты, кажется, меня приглашал?

Савушкин оглянулся на тещу, которая намертво прицепилась к Кошкину и что-то пылко говорила, вздохнул:

— Не могу… Я заминирован. Сзади — теща.

— Твоя?

— А чья еще?

— Зачем ты взял ее?

— Давно просилась, — печально ответил Никита.

— И я, значит, тоже напросилась?

— Настя, прекрати, — оглянувшись на тещу, с мольбой попросил Савушкин. — Давай завтра?

— Вместе с тещей? — с сарказмом уточнила Настя.

— Да с ней просто экспромт получился — не могли найти понятых.

— И со мной тоже — экспромт? — Настя все более распалялась.

— С тобой — эксклюзив! — брякнул Никита.

Прекрасные глаза Насти сверкнули, как искры короткого замыкания, устроенного тещей в подвале. Даже страшнее…

— Да иди-ка ты, Никита, к теще. Иди в семью! Семья — основа бытия! — вынесла Настя приговор. — А я куколкой по вызову больше быть не хочу. Прощайте, Никита! Кстати, эксклюзивы ваши мне тоже не нужны.

Она стремительно и не без изящества села в машину и мгновенно исчезла.

Присутствующие открыли рты.

— А протоколы, блин, кто будет подписывать? — возмутился Белозеров.

Теща, которая уже унюхала особый разговор между Настей и Никитой, напомнила о своем существовании.

— Давайте, где надо там черкнуть во имя правосудия…

Она лихо подмахнула листы, которые протянул Белозеров, и поинтересовалась:

— А чегой-то она так быстро умчалась?

Савушкин нейтральным голосом пояснил:

— Вспомнила, что утюг забыла выключить.

Больше вопросов в этот поздний вечер никто не задавал.

В своем маленьком мирке события дня переживала семейная чета дворников.

Абдул восседал на армейском табурете, Наиля стояла на коленях и по обычаю предков мыла ему ноги в тазу, делая это с великим отвращением, понимая, что в гигантской Москве подавляющему числу женщин такой кошмар и в голову бы не пришел.

Мысли же хозяина были заняты только что услышанным писком комара.

— Слышишь, кричит? — шевельнул пальцами ног Абдул. — Маленький мошка… Может, это наша охрана?

Комар, однако, зудел в разных местах, и Абдул, не желавший тратиться на очки, безуспешно пытался увидеть его. А тут отравленная эмансипированным воздухом Москвы Наиля резко, даже чрезмерно, дернула ногу мужа, давая понять, что надо вытирать. Он, понимая в данную минуту беззащитность своего положения, без слов подчинился, выдернул ногу из воды. Блуждая взглядом, как мартовский кот, Абдул все еще продолжал пытаться увидеть насекомое. Наиля со злостью вырвала из таза вторую ногу, вытирать не стала. А комар летал уже над головой Абдула, делая прицелочные виражи. Наиля встала, выпрямилась, вспомнив вдруг мимолетно картину, висевшую в кишлачном клубе, — «Женщина Востока снимает паранджу»… Комар, конечно же, избрал лысину хозяина квартиры. Абдул все понял, скосил как только можно глаза на лоб и вопросительно посмотрел на жену.

— «Let it be», — сказала Наиля, вспомнив остатки английского языка и любимую песню веселых парней из Ливерпуля, и, сняв со своей крохотной ножки тапочку, прихлопнула комара. Удар по лбу не произвел на Абдула никакого впечатления. Послушная супруга двумя пальчиками аккуратно отклеила трупик насекомого и бросила в тазик.

Абдул, в предвкушении всех прелестей Камасутры, покровительственно похвалил:

— Молодец! В моем доме мошка никогда не будет защищать женщину!

3‐е число того же самого. Очень поздно

Еще одна московская супруга в тот поздний вечер ждала запропастившихся куда-то мужа и еще — свою маму. Муж, впрочем, раньше одиннадцати вечера и не приезжал. Наконец тренькнул звонок, Наташа бросилась открывать. На пороге стояли расстроенный Никита и все еще возбужденная Матильда Жановна.

— Вы вдвоем? — изумилась Наташа.

— Да, мы с Никитой ездили на задержание убийцы! — с легкой небрежностью сообщила мама.

— Ужас! — Наташа застыла, переваривая новость. — И что?

— Ускользнул из рук буквально в последнюю минуту, — начала рассказывать теща. — Представляешь? И утащил с собой мертвую деву.

— Я подогрею ужин, потом расскажешь! — крикнула уже из кухни Наташа.

— Ужин отменяется! — объявила теща. — У нас срочная летучка!

Она решительно прошла в комнату, Наташа вынужденно подчинилась, зная, что тут лучше уступить. Никите уже было все равно.

— Никита, можно я буду называть тебя по званию? — заговорщицки спросила теща.

Никита переглянулся с женой, она пожала плечами и развела руками.

— Да-да, конечно!

— Товарищ майор, у меня есть очень серьезные наблюдения и выводы по делу… Ната, разговор служебный, поэтому посиди пока на кухне.

Наташа криво усмехнулась, вздохнула и пошла на кухню.

— И не вздумай подслушивать!

Неожиданно Матильда Жановна метнулась к рабочему столу, взяла лист бумаги и маркеры. Из-под ее руки стали выползать круги, стрелы, кривые прямоугольники.

— Очертим круг подозреваемых! — запальчиво приступила теща. — Варвара, Курбан… Извечный квартирный вопрос! Булгаковщина! А там, где булгаковщина, там чертовщина!

— Черт ногу сломит…

— Совершенно верно, Никита, то есть товарищ майор. Следующий, кто у нас на подозрении — и не случайно: со-о-сед! — Матильда Жановна написала это слово в кружочке. — А ему какой интерес? Отвечаю: он тайный педофил! И, зная это, Варвара незаметно поощряла визиты падчерицы к Роману. Чтобы потом на него пало подозрение. Ха-ха! Все кубики складываются очень даже… прикольно, как говорит молодежь.

Теща, потирая ладони, сделала круг по комнате.

Вошла Наталья с подносом, на котором стояли две чашки с чаем и тарелка с бутербродами.

— Не заходи!!! — страшно крикнула Матильда.

Наталья попятилась назад, чуть не уронив поднос.

— Очень интересно… — похвалил Савушкин. — Ну, и кто же был убийца в балахоне? Роман?

— Не было никакого убийцы в балахоне! Не было кошмара на улице Колодезной!

— Вы хотите сказать, что дворники сочинили всю эту историю?

— Дворники и были исполнителями убийства! Именно так! А историю про мужика в красном балахоне сочинила Варвара. Она же наняла Ахмеда и его жену для похищения и последующего убийства девушки.

— Хорошо, а кто же тогда, по мысли Варвары, подразумевался под мужчиной в балахоне?

— Товарищ майор, Ники, мне стыдно за тебя! Ну, конечно же, Роман! Сосед-педофил, который долго мечтал реализовать свои похотливые намерения… И как бы ждал совершеннолетия Марии! Так что, товарищ майор, дело на улице Колодезной раскрыто. Как говорится, не кидай в колодец стреляного воробья. Вылетит — не поймаешь! Ната!

Наталья вошла, печально вздохнув на пороге.

— Значит, так. Чаем с коврижками не обойдешься. Готовь праздничный ужин!

— Я не против… — поддержал Савушкин.

— Не против моей версии? — уточнила теща.

— Не против ужина.

— Никита! Я дарю тебе это раскрытие! И надеюсь, что теперь ты не будешь приходить домой поздно!

Савушкин вытянулся во фрунт.

— Под вашим руководством, мама, преступления будем раскрывать, не выходя из дома!

4‐е число, где-то после 12.00

В любом возрасте, подходя к школе, ощущаешь смутное волнение и в дымке удаляющихся школьных лет вспоминаешь легких, прозрачных, как феи, одноклассниц в форме с белыми передничками, учителей, таких сомнамбулически нереальных. Вдруг зазвеневший звонок возвращает тебя, разомлевшего, ко дню сегодняшнему, в котором ты инородное тело в глазах детворы, хлынувшей на переменку из классов, некий странный дядя.

Во дворе школы Савушкин договорился встретиться с классной руководительницей Маши Лихолетовой. Когда из дверей вышла женщина, которая ощутимо излучала доброту, Савушкин понял, что это именно она, и пошел навстречу.

— Здравствуйте, вы — Светлана Васильевна?

— Здравствуйте. Да, я.

— Разрешите представиться: Савушкин Никита Алексеевич из уголовного розыска.

Ларионова отреагировала, как и все, услышав зловещее сочетание «уголовный розыск». И если б у нее сейчас померили давление, оно наверняка было бы подскочившим.

— Да, мне директор говорила, что приходили из милиции. Скажите, о Маше по-прежнему никаких известий? — заметно волнуясь, спросила она.

— Пока никаких… Хотел бы поговорить, сами знаете о ком, Светлана Васильевна… Может, пройдем в парк?

До самого парка прошли молча. Тенистые аллеи вдали от любопытных глаз учеников и учителей располагали к откровенности. На что и рассчитывал Савушкин.

— Просто невыносимо, когда не можешь ничем помочь ребенку… — первой начала Ларионова. — Может, за нее хотят выкуп… Хотя откуда у девятнадцатилетней девушки деньги? Мачеха в больнице работает…

— А не могла ли она уехать с кавалером, который вскружил ей голову? — спросил Савушкин.

— Вряд ли… Она всегда отличалась холодным рассудком, трезвым умом… Да и оставить квартиру мачехе? Нет… — Ларионова порывисто вздохнула. — С ней случилась беда… Сейчас люди исчезают средь бела дня. Вот вы в милиции работаете. Когда этот беспредел закончится?

— Честно сказать? Не знаю… — Никита развел руками. — У нас некоторые законы будто специально для бандитов написаны, а милиция — по рукам и ногам связана…

— И как же вы собираетесь ее искать?

— Как обычно: отработкой ее связей, знакомых, друзей, поиском свидетелей. Кстати, с кем она дружила в школе, в классе?

— Дружила она… — Ларионова призадумалась. — Дружила она, пожалуй, только с Олей Костомахой…

Они прошли еще некоторое время по аллее, потом повернули обратно.

— Светлана Васильевна, я понимаю, что уже прошло достаточно много времени и вы за свою жизнь не одну сотню учеников выпустили, — после затянувшейся паузы продолжил Савушкин. — И все же, если что-то вспомните о Маше, о ее окружении, товарищах, может быть, какие-то конфликты были… Вот, если что, позвоните мне по телефону.

Никита протянул визитку.

— Она не была конфликтной, но умела поставить на место, — заметила Ларионова. — Незаурядная, скажу вам, девочка. Как говорится, с лица не общим выраженьем… Обещайте, что позвоните, когда будет хоть какая-то весточка о Маше…

— Обещаю… — кивнул Савушкин. — Всего доброго, Светлана Васильевна.

— До свидания, Никита Алексеевич.

Никита проводил учительницу взглядом, достал список телефонов одноклассников, нашел фамилию «Костомаха Ольга», сразу набрал номер.

— Оля, здравствуйте, беспокоит Савушкин Никита из районного уголовного розыска. Скажите, ведь вы были подругой Маши Лихолетовой?.. Не могли бы со мной встретиться, скажем, через час, у входа в центральный парк? Хорошо? Тогда — до встречи.

В этот день состоялась еще одна встреча, нежданно-негаданное свидание двух расчетливо любящих сердец.

Звонок в квартиру заставил Варвару содрогнуться всем телом. Она тихо подошла к двери, глянула в «глазок». На пороге стоял воровато озирающийся Курбан. Она открыла, он торопливо вошел.

— «Хвост» не привел за собой? — озлобленно спросила Варвара.

— Какой «хвост»? — опешил Курбан. — Меня отпустили, под подписку о невыезде.

— А я думала, ты сбежал, как граф Монте-Кристо, — без тени улыбки произнесла Варвара. — Ну, проходи, Монте-Курбан…

Курбан снял обувь, явив хозяйке предельно грязные ноги, босиком прошел на ковры.

— А носки где? Чучело! — зажав нос, спросила Варвара.

— В обезьяннике на сигареты поменял, — небрежно пояснил Курбан. — У бомжа…

— Представляю, что за сигареты… — хмыкнула Варвара. — Я вот думаю, как бы они про квартиру на Пионерской не пронюхали.

— Я тебе давно говорил: давай продадим!

— В наше время квартиры продают только идиоты! Тут еще эта понятая Иванова появляется, ох, не случайно…

— Которая? — спросил Курбан.

— Ну, эта, молодая…

— Кондитер?

— Какой, на хрен, кондитер? — повысила голос Варвара. — Она такой же кондитер, как ты — член палаты лордов! Она — журналистка из районной газеты. У нее серия материалов была по «черным риэлторам», ну, по скупщикам квартир. И под меня подкапывалась, мерзавка! Но ручонки коротки оказались!

— Варя, ну, давай, я по-быстрому эту квартиру продам! — запричитал Курбан.

— Я лучше тебя самого продам: живым весом, с ботинками, — отрубила Шпонка. — И носки в подарок.

Ко входу в городской парк Савушкин подъехал на машине. Чтобы скоротать время в ожидании Ольги и приглушить проснувшийся голод, купил эскимо на палочке. Только развернул холодную оберточку и впился зубами в шоколадный цилиндрик, как ко входу, явно на встречу, подошла молодая привлекательная брюнетка. Никита сокрушенно посмотрел на мороженое, со вздохом опустил его в урну и направился к девушке.

— Девушка, простите, вы не Оля? Савушкин.

— Не-ет! — удивленно протянула девушка.

Савушкин не заметил, как за спиной его вырос здоровенный битюг. Он с ходу попер в атаку.

— Ты чё к девчонке клеишься, пижон? Ни на минуту оставить нельзя! «Вы не Оля-я?..» — куражливо передразнил он. — Умней не придумал, как знакомиться?

— Петя, да что ты к нему пристал? — затеребила его за рукав девушка. — Молодой человек просто ошибся…

— Знаем, как ошибся! — продолжал напирать битюг. — Вали в свою деревню, валенок…

— Я, вообще-то, из уголовного розыска… — предельно спокойно пояснил Савушкин. — И что правда, то правда: простые мы, как валенки. Обуваем наглецов так, что только уши торчат. Но так как ты с девушкой, я тебя прощаю…

— Петя, пойдем. — Девушка занервничала в предчувствии мордобоя.

Тут, на счастье, кто-то дернул Никиту за рукав. Он обернулся, перед ним стояла крошечная девчушка.

— Простите, вы — Никита?

— Да, — ответил Савушкин.

— А я — Оля.

— Слава богу, — сказал Савушкин.

Девушка рассмеялась.

— Пошли, Отелло!

Битюг с озадаченно-тупым выражением послушно поплелся за подружкой.

— У вас что-то случилось? — полюбопытствовала Оля.

— Впервые нюх подвел… — пробормотал Савушкин. — Хотите мороженого?

— Хочу, — не стала отказываться Оля. — Ни разу милиционеры не угощали…

Савушкин взял две порции, они вошли в парк, сели на скамейку.

— Скажите, Никита, есть хоть какая-то надежда найти Машу? — строго спросила Оля, уплетая мороженое.

— Надежда есть… Вы с ней дружили?

— Да… Последний раз встречались где-то полгода назад. Посидели в кафе…

— Чем дальше уходят школьные годы, тем реже встречи… Маша доверяла вам свои тайны?

— Да, но не всегда. Все зависело от ее настроения. — Оля задумалась. — Она очень неровный человек, самолюбива, то вспыхивает, то угасает, теряет ко всему интерес… Иногда впадала в депрессию. И я как могла старалась развеять ее. Ездили в Москву, гуляли по Арбату, на Манежной, таскала ее на модные выставки.

— А какие у нее отношения были с мачехой?

— Она на эту тему никогда не говорила. — Оля пожала плечами. — И я не спрашивала. Ясно, что не очень-то любила. Отец умер, осталась чужая тетя…

— А были у нее конфликты с одноклассниками?

— Да нет, особых не было. Характер у нее резкий, колючая, как еж. Сразу иголки наружу…

Тут Оля проглотила большой кусок мороженого, и у нее свело горло. Отдышавшись, она продолжила:

— Да, вот, правда, была история, давно, по-моему, в пятом или шестом классе, когда ее взяли сниматься в кино.

— В какое кино? — удивился Савушкин.

— Да вот, знаете, по телевизору идут документальные серии про бандитов. «Криминальные истории», кажется, называются. Я их сама не смотрю. И вот Машка снялась вот в таком фильме, «Девочка на цепи» назывался.

— Что?! Как ты сказала? — чуть не подпрыгнул Савушкин.

— «Девочка на цепи»… — повторила Оля. — А вы не знали? Роль, конечно, жуткая… Фильм был про то, как детей похищали. И вот она тоже играла такую украденную девочку; ее вымазали грязью, грим сделали, так что губы как бы потрескались, приковали цепью в каком-то подвале. Очень страшное кино… Я так думаю, это мачеха ее заставила, чтоб денег на ней заработать.

— Одноклассники видели этот фильм?

— Да, и очень многие. Лучше бы она не снималась…

— Почему? — быстро спросил Савушкин.

— Ну, начали ее доставать. А вот, типа, кинозвезда пошла… Потом кто-то придумал кличку: «болонка на цепочке». А у нее волосы тогда были светлые такие, вьющиеся. А один идиот, Гришка Хлопухин, двоечник и дебил, когда Маша появлялась в классе или он встречал ее на улице, так становился на четвереньки и лаял. Все ржали… В общем, у Маши был нервный срыв, она целый месяц в школу не ходила.

— А что же учителя — не знали? — возмущенно спросил Савушкин.

— Да, не знали… — тем же тоном ответила Оля. — И Машу совсем затравили… У нас тогда и классной не было, никто из учителей не хотел брать наш класс под руководство. Мальчишки — одни придурки и отморозки. А вот девчонки — нормальные были.

— Контрастный класс… — оценил Савушкин. — А парень-то есть у Маши?

— Не знаю…

— А о чем вы говорили, когда встречались последний раз?

— Да так, о пустяках. Перебирали девчонок класса, кто как устроился, кто замуж вышел…

— Значит, фильм назывался «Девочка на цепи»? — Савушкин призадумался. — Оля, о нашей встрече, пожалуйста, никому не говорите… Хорошо? Иначе это сильно повредит поискам Маши.

Никита встал первым, за ним вскочила Оля.

— Это так серьезно?

— Да. Всего доброго, Оля. Мой телефон у вас есть. Если еще что-то вспомните, звоните.

— Хорошо. До свидания, Никита.

Оля ушла. А Савушкин в задумчивости побрел по аллее. Вдруг призывно запищал телефон: пришло сообщение. Никита глянул: это была Настя. Он прочитал послание: «Извини, я сорвалась. Давай встретимся?» Савушкин тут же набрал номер.

— Привет, это я! И я тоже сорвался… и лечу в пропасть. И только ты можешь меня спасти!

Настя засмеялась:

— Задачка не из простых. Постараюсь хотя бы замедлить твое падение.

— Ну, что — тогда в нашем кафе? — предложил Савушкин.

— Когда?

— Сейчас.

— Хорошо, — после секундного раздумья согласилась Настя.

— Я за тобой заеду.

Никита буквально выскочил из парка, сел в автомобиль. Подъезжая к месту встречи, позвонил Насте по телефону.

— Настя, я подъезжаю.

Настя ждала на улице. Савушкин остановился рядом, выскочил, открыл дверцу.

— Ты так быстро! — с приятным удивлением произнесла Настя.

— И ты быстро! — с грустью ответил Савушкин.

Настя села в машину, внимательно посмотрела на Никиту:

— Ты какой-то не такой сегодня…

— А ты сегодня — просто неземной красоты… — с романтичным придыханием ответил Савушкин. — И вместе с тобой воспарим над грешной землей.

И случилось то, чего не миновать: Настя и Никита впервые слились в страстном поцелуе.

— Затяжной… — отдышавшись, оценила Настя. — У тебя сегодня поэтическое настроение?

— С тобой, солнышко, и глухонемой стихами заговорит.

Савушкин тронул машину и, чтобы сократить путь, пересек двойную линию. И тут же попал под свисток инспектора.

Чертыхнувшись в душе, остановил машину.

— Чтоб ты лопнул от взяток! — не удержался Савушкин.

Инспектор вразвалку пошел к машине.

— Инспектор ГИБДД лейтенант Криворулько! — представился он чинно. — Вы грубо нарушили правила дорожного движения: пересекли двойную полосу. Ваши документы!

Савушкин протянул служебное удостоверение.

Инспектор небрежно открыл, посмотрел и вернул. Но вместо ожидаемого: «Езжайте, но так не нарушайте!» — он произнес: «Предъявите удостоверение на право управления автомобилем, товарищ майор!»

Савушкину показалось, что он ослышался.

— Лейтенант, ну ты чего, свои же!

— Вы свидетельство о браке не показываете на проходной в ГУВД? — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, продолжил инспектор. — Не показываете! Вот и на дороге за рулем надо предъявлять удостоверение на право управления!

— Кошмар! — потрясенно произнес Савушкин. — Что тут с вами происходит?

Никита достал права на вождение, техпаспорт, протянул инспектору.

— Месячник у нас происходит: борьбы с нарушителями ПДД в милицейских погонах, — злорадно пояснил инспектор.

— Нашли врагов… — пробормотал Савушкин. — Может, как-то договоримся по-человечески?

Лейтенант не преминул устыдить:

— Мы взяток не берем! И не стыдно предлагать, гражданин майор?

— Уже гражданин?

— В соответствии со статьей 12.15.3 Кодекса об административных правонарушениях «Выезд на встречную полосу», отягощенный пересечением двойной сплошной, наказывается лишением водительского удостоверения, — вынес сурово приговор инспектор и, не медля, положил удостоверение Никиты в планшет.

— Товарищ лейтенант… — взмолился Савушкин. — Гражданин лейтенант! Вы меня задержали, а я ведь опаздываю на служебное задание! А вам вот — непременно надо «палку» в отчетность поставить…

— Ага, по тревоге, и с помадой на щеке! — иронично подметил инспектор.

Савушкин глянул в зеркало в салоне, лихорадочно стер ладонью.

— Вот и разобраться надо, кому из нас палку ставить… — добил Савушкина лейтенант.

Он скоренько настрочил протокол задержания, дал подписать Савушкину. Никита с ненавистью подписал, получил свой экземпляр.

— Значит, своим войну объявляете? — покачал головой Савушкин.

— Для закона своих нет: все — чужие! — наставительно заметил инспектор.

Он козырнул и отошел ловить других нарушителей в погонах.

Савушкин тронул машину.

— Ну, ты смотри, что творится! — возмущенно оценил дурацкую историю с гаишником Савушкин. — Просто полный беспредел.

— Ну, ты ведь действительно нарушил правила! — заметила Настя.

— Вот и ты тоже, — обиделся Савушкин. — Весь мир строит козни против нас! А ты: нарушил, нарушил… Гаишница-яичница!

Уже не разгоняясь особо, Савушкин подъехал к кафе, шустро открыл дверцу перед Настей, помог выйти.

Он сразу повел Настю в конец зала. Встретившаяся по пути женщина-администратор пожелала им доброго вечера. Савушкин тут же поинтересовался, есть ли у них ВИП-зал.

— Постараемся найти, — чуть усмехнулась администратор. — Отдельный кабинет.

Тут у Савушкина, как всегда, некстати зазвонил мобильник.

Еще не вытащив из кармана телефон, Савушкин взорвался:

— Да что же вы от меня хотите?

Администратор выпучила глаза.

— Это не вам — телефону… — поторопился объяснить Савушкин и, не глядя, кто звонит, отключил телефон.

— Надо время от времени менять мелодию телефона, — посоветовала Настя. — Помогает.

— А лучше — номера телефонов, — буркнул Савушкин.

Они вошли в кабинет, сели на бархатный диван. Тут же без лишних слов слились в поцелуе. Заглянул официант и сразу исчез.

— Знаешь, какая у меня мечта? — спросил Савушкин. — Уехать с тобой за сотни верст в какую-нибудь глухую деревню, где сохранился патриархальный уклад, где нет ни телевидения, ни мобильной связи, и в этой зоне покрытие осуществляет только местный бугай — своих ласковых буренушек с длинными ресницами. А, каково? Лежали бы с тобой на стоге сена, глядели в небо. А когда гроза — в садовом шалаше укрылись бы. Гром бы разрывал небо, и дождь — сплошная серебряная стена шумящей воды. И пили б парное молоко, которое приносила бы нам хозяйка. Здорово?

— Ты просто угадываешь мои сокровенные мечты, — усмехнулась Настя.

— Правда?

Тут в дверь постучали.

— Можно, — разрешил Савушкин.

— Добрый вечер! — сказал официант, положил меню и удалился.

— Мы по скромному, ладно? — попросила Настя.

— Как скажешь.

Савушкин открыл меню, пролистал.

— Парного молока нет… Придется пить вино.

— А тебе нельзя! — тут же отреагировала Настя.

— Уже можно, — махнул рукой Никита. — Второй раз права не отберут.

Настя взяла меню, стала перелистывать.

Вновь беззвучно появился официант.

— Бутылку красного вина, — попросил Савушкин. — Сухого. Марочного.

— И какой-нибудь легкий салат, — добавила Настя.

— Два салата и сыр, — уточнил Савушкин.

Официант поклонился и вышел.

— Тебе, наверное, интересно, что нового в деле пропавшей Марии Лихолетовой?

— Да. Как понятая я все же надеюсь на доступ к информации.

— Ладно, раз обещал… Маленькая сенсация, но не для печати… Шесть лет назад Маша снималась в сериале «Криминальные истории». Знаешь, по телевизору гонят?

— Знаю.

— Фильм назывался «Девочка на цепи». Фильм о похищении детей с целью выкупа. Маша сыграла в нем реконструкцию событий. В подвале, на цепи, с гримом и всеми ужасами.

— Представляю, какую психологическую травму ей пришлось пережить.

— Самое ужасное было после премьеры, — продолжил Савушкин. — Девчонку буквально затравили одноклассники. Кто-то придумал ей кличку «болонка на цепи», а один дебил, когда она приходила, становился на четвереньки и лаял.

— И представить страшно…

Настя ужаснулась.

— И вот, Настя, спустя шесть лет кому-то пришла идея сделать римейк фильма. Если, конечно, труженики метлы и лопаты все это не присочинили. Впрочем, на кого, на кого, а на твоих коллег-сочинителей они уж совсем не похожи.

Официант принес салаты, сыр, налил вино в фужеры и, пожелав приятного вечера, тихо удалился.

— За встречу? — предложила Настя.

Савушкин вздохнул:

— Да, Настя, и очень долгожданную.

Похвалив вино, Настя спросила:

— Это мачеха заставила ее сниматься в этом киношедевре?

— Вне сомнений. Можно представить, каково ей пришлось после смерти отца.

— А ты знаешь, отчего он умер?

— Кажется, острая сердечная недостаточность.

— А какая специальность у Варвары, знаешь? — спросила Настя.

— Кардиолог…

Настя кивнула.

— А умер ее отец, знаешь, где? — И, выдержав паузу, ответила: — По пути в районную больницу… И это мужик, который, по отзывам друзей и родственников, никогда не жаловался на здоровье.

— Черная вдова? — усмехнулся Савушкин.

— Ты попал в точку… — мрачно похвалила Настя. — Я наводила справки. Есть препараты, которые в сочетании, например, даже с небольшими дозами алкоголя вызывают острую сердечную недостаточность. Любой кардиолог назовет тебе эти дьявольские таблетки. А своевременно не оказанная медицинская помощь приводит к гарантированному летальному исходу… Отец Маши — Олег Лихолетов — умер в день своего рождения. Человек малопьющий в этот день гарантированно должен был выпить хоть пару рюмок спиртного. И выпил…

— Откуда ты все это знаешь? — Савушкин отложил вилку.

— Четыре года назад я проводила собственное расследование. — Настя взяла фужер с вином и, посмотрев на свет, оценила его багрянец. — У меня было несколько материалов по «черным риэлторам». У тебя, наверное, тоже были такие дела: исчезали хозяева квартир, вместо них заселялись новые.

— Было несколько дел, — кивнул Савушкин. — Банда в восемь человек, всех посадили. Трое хозяев квартир до сих пор — без вести.

— А я работала в соседнем районе по заданию одной серьезной газеты. Раздобыла списки проданных за последние годы квартир. И решила установить: живы ли прежние владельцы? Каторжный труд, скажу тебе! Выезжала в заброшенные деревни, где опустившимся старикам давали с мизерной доплатой развалюхи в обмен на их весьма приличные городские квартиры. И вот наткнулась на эту Варвару Шпонку. Восемь лет назад она по завещанию получила четырехкомнатную квартиру, принадлежавшую отцу и матери ее мужа Василия Лаптева. Он скоропостижно умер девять лет назад. Угадай причину смерти.

— Та же?

— Да — острая сердечная недостаточность. У меня буквально волосы дыбом встали, когда я узнала, что с интервалом в полгода умирает свекор, а через три месяца — свекровь. Инфаркт, ишемическая болезнь… Со стариками было проще. Заставила их написать на свое имя завещание. И она завладевает элитной квартирой, как сейчас помню, на улице Пионерской. Хотя на квартиру мог претендовать и их старший сын. Но не стал. Я встречалась с ним. Пожилой уже человек. Варвара, оказывается, сказала ему: «Смотри, чтоб никаких поползновений на квартиру. А то сдохнешь от инфаркта!»

— И кто сейчас в этой квартире живет? — спросил Савушкин.

— Ее сын от самого первого брака. Ему около двадцати лет. До этого он жил у своего отца.

— А этот-то, первый, муж жив?

— Жив… Обитает в коммуналке…

— Не женщина, а просто вампир, — хмыкнул Савушкин. — Но вот зачем ей надо было устраивать такой спектакль в подвале?

— Смерть от инфаркта девятнадцатилетней девушки вызвала бы тучу подозрений, — пояснила Настя.

— Ты права, — согласился Савушкин. — Поэтому она и организует этот кровавый римейк, уже по-взрослому. Смерть девушки всех потрясает. Под подозрение попадают практически все, кто видел, делал этот фильм и знал Машу: начиная от съемочной группы, кончая садистами-одноклассниками и соседями.

— Вот все вроде бы склеивается, кроме одного нюанса. — Настя сделала эффектную паузу. — Мы не знаем, где Маша: живая, полуживая или мертвая. Всю правду знает только Маша. Или убийцы…

— Ты сохранила документы расследования по квартире на Пионерской?

— Да, они у меня в редакции. Завтра можешь заехать и забрать.

Настя и Никита молча допили вино. Савушкин призадумался. Вспомнил про время, попросил расчет.

— Спасибо за ужин, — поблагодарила Настя.

— Спасибо и тебе. — Савушкин погладил Настю по руке. — С тобой так уютно…

По пути к выходу Савушкин опрометчиво достал телефон и тут же увидел массу неотвеченных вызовов. Пришлось наскоро просмотреть их.

— Ждут? — поинтересовалась Настя.

— Подождут, — отмахнулся Савушкин.

Молча сели в машину. Савушкин позабыл открыть ей дверцу: устал. Настя села рядом. Не проехали и ста метров, как Настя потребовала:

— Останови здесь, я дальше пешком пройду, воздухом подышу.

— Давай подвезу тебя к подъезду, — стал не очень уверенно настаивать Савушкин.

— Не надо! — твердо оборвала его попытки Настя и кратко, как точку в конце поэмы, обозначила поцелуй. — Звони.

Савушкин удрученно проводил ее взглядом и поехал домой, предчувствуя, что случится какая-то гадость.

А Настя тем временем шла по подворотням к себе домой, размышляя о полной бесперспективности завязавшегося романа с милиционером Никитой. Она не заметила силуэтов мужчины и женщины, как бы приклеенных к стене ее дома. Женщина тенью тотчас торопливо исчезла за углом, а мужчина в надвинутой на глаза большой кепке не спеша направился к Насте. Когда он подошел ближе, Настя с ужасом увидела, что у незнакомца к тому же на голову был натянут капроновый чулок. Так, в бытность школьниками, развлекались ее одноклассники: лишь вблизи видишь жуткое лицо со смазанными чертами. Настя решила не паниковать, тем более мужчина не проявлял агрессивности, поравнявшись, прошел… Но удар стал неожиданным, уже в затылок, потом, ослепляющий, сильный, в лицо, потом еще один. Настя рухнула на землю, как во сне, издалека услышала голос с еле выраженным кавказским акцентом:

— Не суй свой нос куда не надо, журналюха…

Сюрприз таки поджидал Савушкина. Дверь родной квартиры ему открыл озлобленный полувыбритый коротышка.

— Ну, чего тебе? — с ненавистью спросил он.

Савушкин отшвырнул мужичка, вошел в комнату и остолбенел: в квартире орудовала съемочная телегруппа. На штативе возвышалась видеокамера, на диване с парадным выражением на лицах сидели теща и жена Наталья, в руках они гордо держали грамоты в рамках — «Благодарности» от заместителя министра внутренних дел. Коротышка оказался оператором. Худая мадам в крупных очках, как видно, режиссер, вовсю костерила его:

— Саврас, ну, что там опять возишься, десятый уже дубль снимаем! И все без толку!

В комнате также находился человек с микрофоном в руке. Он записывал интервью у «отблагодаренных» женщин.

— Что в тот момент у вас превалировало, — вопрошал он, — осознание гражданского долга, инстинкт охотника или обостренное чувство справедливости?

Никита догадался, что грамоты вручены за давний уже эпизод задержания карманника на рынке, но не подал виду.

— Никита, Ники, выйди, выйди, пожалуйста, у нас съемка! — затрясла грамотой Матильда Жановна и, повернувшись к камере, елейным голоском ответила: — Я бы сказала, обостренный инстинкт гражданина и охотника.

Никита, пожав плечами, повернулся, и… уже было пошел на кухню.

— Стойте, назад, назад! — всплеснула руками режиссер. — Вы — муж? Сейчас все будет по-другому! Вы входите, видите награжденных маму и жену, радуетесь вместе с ними, подхватываете обеих и начинаете кружить их. Они у вас типа — под мышками.

— Что это за грамоты? — сурово спросил Никита.

— Никита, — хмыкнув, горделиво ответила теща, — нам объявлены благодарности заместителя министра внутренних дел Российской Федерации.

— За задержание особо опасного преступника! — пискнула Наташа.

— И проявленные при этом мужество, инициативу и силу духа, — добавила теща.

— Наконец-то… — порадовался Савушкин. — И полгода не прошло. Поздравляю! Я горжусь вами…

Никита подошел к теще, поцеловал ее в щеку, затем чмокнул и жену.

— Не так, не так, не так! Не верю!!! — взвилась режиссер.

— Хотите, чтоб я разрыдался? — мрачно глянул на тетку Савушкин.

— Нет! Вы входите в квартиру…

— Юлиана, а как же мои синхроны? — раздался обиженный голос человека с микрофоном. — У меня еще целый перечень прикольных вопросов…

Режиссер отмахнулась:

— От твоих приколов, Петя, только уколоться и забыться!.. — Она повернулась к Савушкину. — Итак, вы входите в квартиру. Вам открывает жена, в руке у нее — грамота, проходите в комнату — там ваша теща, в руке у нее — тоже грамота!!! У вас буря чувств, вы обхватываете жену, тещу, приподымаете и начинаете кружиться с ними. У вас хорошая фактура, вы здоровенный мужик, именно так бурно и должны выражать свои эмоции. Репетируем?

— Может, сразу снимать будем? — устало вякнул оператор. — Матушка тяжеловата. На десять дублей не потянем…

Теща тут же возмутилась:

— Какая я тебе тяжеловатая? Худосок! — Она вскочила, подбоченилась. — У меня 44, от силы — 45 килограммов. Я просто воздушная!!!

Матильда Жановна изящно подпрыгнула на цыпочках. Паркет простонал от этого экспромта.

— Хорошо, все готовы? — властно произнесла режиссер. — Как вас? Никита? На исходную, за дверь.

— Какая-то клоунада… — игнорируя команду, мрачно выразил свое отношение Никита.

— Ну, Никиточка, ради нас с мамой, ты же у нас сильный… — взмолилась Наташа.

— Мы жизнью рисковали, а ты — кочевряжишься! — поддакнула теща.

— Ладно, затейники! — со значением произнес Никита. — Только держитесь крепче…

— Готовы? — громко спросила режиссер.

Никита с каменной рожей ушел за дверь, через пять секунд позвонил.

— Мотор! — крикнула дама-режиссер.

Открыла ему жена, в руке у нее — грамота. Никита изо всех сил выпучил глаза.

— О как!

Потом вслед за супругой прошел в комнату, а там — теща, и в руке у нее (какое совпадение!) — тоже грамота!

— О как!!! — еще более выпучив глаза, оценил Никита.

— Снято! — недовольно произнесла режиссер. — Надо, чтоб все было естественно… Вот, как в вашей семье выражают удивление, восторг, чувство счастья?

Никита пожал плечами:

— О как!

— Ну, а самый всплеск эмоций? — уже выходила из себя режиссер.

— Ну… — Никита подумал и убежденно ответил: — Каково!

— Ну, хорошо… — сдалась режиссер. — Эмоциональную скудость фразы компенсируем выражением глаз… Саврас, глаза давай — на крупняке!.. Теперь, с другой точки — снимаем женщин… Вы обе бурно поясняете мужчине, что за рамки у вас в руках. Типа: «Николай! Мы получили благодарности от зама министра!» И сразу без паузы — буря чувств, вы хватаете жену, тещу, приподымаете и начинаете кружиться с ними. Кружиться и кружиться, пока я не скажу: «Снято! На исходную!»

Саврас обреченно переставил камеру.

— Все в готовности. Мотор!

Никита вновь вошел в комнату вслед за женой, тупо воскликнул, увидев тещу.

— О как!

— Еще раз! — скрежетнула зубами режиссер.

— О как! — еще тупее произнес Никита.

И тут теща и Наталья одновременно, во всю мощь, как солдаты в строю, проорали:

— Никита, мы получили благодарности от заместителя министра Российской Федерации!!!

Вместе с «благодарностями», как научили, Никита подхватил под правую руку тещу, под левую — жену и начал кружиться с ними по комнате.

— Так, давай еще, еще, чтобы уже не переснимать, — сипло кричала женщина-режиссер. — Саврас, облизывай все: руки, эти сильные мужские руки, эти счастливые глаза, полные радости и слез… Эти поджатые от счастья женские ноги… Николай, Коля, давай, давай еще, чтоб без дублей… вращаемся быстрее, покажи, на что способен в необузданных чувствах русский богатырь!

Никита побагровел, как бык-производитель, женщины, чтобы не упасть, повисли у него на шее, поджав ноги… Наконец, случилось то, чего было не миновать: все трое завалились прямо на камеру, штатив опрокинулся, оператор еле успел подхватить аппарат у самого пола.

— Снято… — выдохнул он.

— Ничего страшного, мы этот фрагмент вырежем, — успокоила себя режиссер.

— Кстати, шефиня, отдадим этот кусок в «Сам себе режиссер», — заметил оператор. — Баксов пятьсот отвалят…

Все с хохотом, возней наконец встали. Никита сдержанно улыбался.

— А если в программу «Сам себе могилу роешь»? — отменно вежливо спросил он у оператора.

— Николай, не волнуйтесь, никуда этот фрагмент не попадет, — успокоила режиссер.

— Обычно это я заставляю волноваться… — не преминул внести ясность Никита. — По роду своей деятельности.

(К слову, дальнейшие события полностью подтвердили этот в легкую брошенный афоризм.)

— Да-да, мы в курсе… — небрежно согласилась режиссер. — Хотите, это веселое падение мы вам перепишем?

— Хотим! — за всех ответила Матильда Жановна.

5‐е число. Дело к вечеру

Савушкин в самом беззаботном настроении шел в городской парк на свидание с Настей. Он издали увидел ее, сидящей на скамейке, и ускорил шаг. Настя сидела вполоборота к нему, в кепи и больших, явно не идущих ей очках.

— Прилетел по первому зову! — радостно объявил Никита и, оценив новый стиль (очки и кепи) добавил: — Моя таинственная леди…

Настя молча повернула к нему голову, так же молча сняла очки. И Никита с ужасом увидел у нее вокруг глаза огромный синяк, разбитую припудренную губу. Так же, не проронив ни слова, показала ссадины на ладонях после падения.

— Кто?! — страшно закричал Никита, так что даже шарахнулись прохожие. — Настенька, кто посмел? — Он опустился на колено перед ней. — Это вчера?

— Вчера… — еле слышно ответила Настя.

— Настя, прости, я не должен был тебя оставлять. Какой же я идиот… Кто это был?

— Курбан. Они с Варварой поджидали меня. Она спряталась за углом, а он ко мне пошел. В кепке, лицо под чулком скрыл. Думала, не узнаю… Ударил раз, еще раз… Сказал, чтобы я не совала нос в чужие дела.

— Точно он был? — Ярость колотила Никиту.

— Да. Голос его был…

— Вот так, значит, как мы… Вот так, значит… Ладно.

Он взял в ладони ее израненные руки, поцеловал их, порывисто встал.

— Я не достоин целовать даже твои ноги… — тихо сказал он. — Прости…

Настя надела очки, отвернулась, не проводив Никиту взглядом.

Уже через несколько минут, преодолев расстояние на автомобиле, Никита ворвался в дом, где жила Варвара. Кнопка лифта застряла вместе кабиной где-то на верхних этажах. Савушкин чертыхнулся, бросился на боковую лестницу, в считанные секунды преодолел этажи. С холодной яростью вдавил кнопку звонка, потом стал стучать.

Варвара ответила из-за двери:

— Кто там?

— Откройте, милиция! Майор Савушкин.

Шпонка испуганно открыла дверь, Никита оттолкнул ее с прохода, безошибочно прошел на кухню. Курбан сидел за столом в светлых, но порядком засаленных спортивных штанах и белой футболке. Он с аппетитом ел: перед ним стояла большая миска с наваристым супом, из которого торчали куски мяса. Тут же на столе возвышалась гора костей, объедков, огрызков, зелени, рыбьей чешуи, стояла початая бутылка красного вина. Курбан не успел встать: Савушкин уже возвышался над ним.

— Приятного аппетита! — пожелал Никита.

Ответ «спасибо» прозвучал уже в миске, куда Савушкин окунул голову Курбана.

Варвара с ужасом взирала на происходящее, остерегаясь даже слово сказать в его защиту.

— Это кажется хаш? — поинтересовался Савушкин.

— Хаш… — испуганно подтвердила Варвара.

— Что ж ты ему так мало наливаешь?

— Он уже две тарелки съел… — призналась Варя.

— Настоящему джигиту и кастрюли мало.

Сказав это, Никита снял кастрюлю с хашем с плиты и водрузил на голову Курбану, который только начал приходить в себя. Гулко шлепнулись на пол кости. Светлое одеяние сожителя вмиг окрасилось в нечто неописуемое.

— А теперь — и вином запьем, — продолжил тихий кураж Савушкин.

Он взял бутылку, расколотил ее о кастрюлю, торчавшую на голове Курбана, потекло красное вино, дополняя цветовую гамму. Курбан завыл, из-под кастрюли это получилось особо жутко.

— Ну, чего ждешь, хозяйка, снимай, после ужина посуду мыть надо! — подбодрил Савушкин.

Дрожащими руками Шпонка сняла кастрюлю с головы Курбана. Он завыл еще громче.

— Ты что, с ума сошел?! За что?!

— Фу, грязный, как свинья! — отреагировал Савушкин. — Пошли голову мыть.

С легкостью Никита поднял за шкирку вялого Курбана, потащил в туалет. Нагнув, сунул его голову в унитаз, несколько раз спустил воду. Потом, увидев моющее средство для сантехники жгуче-синего цвета, щедро полил им Курбанью голову. И вытащил на обозрение Варвары — с жутко синим лицом.

— Получай, хозяйка: вымытый и надушенный.

Варвару прорвало:

— Это беспредел!

Савушкин шагнул навстречу, Варька отшатнулась.

— А об тебя, падаль, даже ноги пачкать не хочется…

Он зашел в ванную, вымыл руки, не прикасаясь к чужому мылу, стряхнул воду и неторопливо вышел из квартиры, оставив со значением настежь открытую дверь. Как знак что еще вернется.

Когда шаги визитера стихли на лестничной площадке, Курбан с ужасом спросил:

— А ч-чего он приходил?

— Тебя покормить! — ядовито ответила Варвара.

6‐е число

Савушкин махом поднялся на второй этаж родного УВД, ворвался в кабинет с табличкой «Уголовный розыск». Там, в сигаретном дыму, сидели и что-то явно малосущественное обсуждали Белозеров, Кошкин и юный опер Ряхин. При появлении Никиты воцарилась тишина.

— Господа, я хочу вам сообщить чрезвычайно неприятное известие: меня отстранили от розыска Маши Лихолетовой! — объявил он.

— За что? — спросил Белозеров.

— За хулиганские действия, сопряженные с проникновением в квартиру гражданки Шпонки с использованием служебного положения.

Белозеров округлил глаза:

— Ты что — изнасиловал этого монстра?!

— Нет… — подпустив разочарования, ответил Савушкин. — Я всего лишь покормил хашем ее сожителя.

— Как это? — вновь спросил Белозеров.

— Надел кастрюлю с этой баландой ему на голову. И, кстати, смягчающее обстоятельство, как в лучших салонах, сам вымыл ему голову… в унитазе. С шампунем… Между прочим, ни одной царапинки!

Кошкин и Ряхин переглянулись и заржали.

— Дурак ты! — покачал головой Белозеров. — Тебя что — переклинило? Теперь они такой вой подымут…

— А хочешь узнать, почему опера Савушкина переклинило? — жестко заговорил Никита.

— Ну?

— Позапрошлым вечером Курбан жестоко избил Настю Иванову, да, понятую в нашем деле. Лицо разбил, ладони в крови… Поджидал ее у дома, нацепил чулок на морду, думал, не узнает… Митрич, гости солнечных стран бьют наших женщин. Когда хотят — и за что хотят… А нам что — сопли друг другу подтирать?

— Ты правильно сделал, Никита Алексеевич! Мочить их надо! — поддержал Кошкин.

— Как говорил президент Путин — в сортире! — добавил Ряхин.

— Ладно… — хмуро подвел итог Белозеров. — По факту разбойного нападения на Иванову возбудим уголовное дело… Ряхин, кстати, где кассета с фильмом «Девочка на цепи»? Я когда давал поручение?

— На телеканале требуют официальное письмо от Генеральной прокуратуры на имя генерального директора… — развел руками Ряхин.

— Не утомляйте бумагу! Вот вам кассета!

Савушкин вытащил из цветастого пакета и кинул на стол бытовую кассету с надписью на корешке: «Девочка на цепи».

— Как это тебе удалось? — без эмоций поинтересовался Белозеров.

— По системе майора Савушкина, главный постулат которой: «В угрозыске знают все!» Мне вручил ее наш общий знакомый Рома. С чувством глубокой благодарности.

— Ну, рассказывай, раз так, — выразил общий интерес Белозеров.

— Ну, что, подъехал я к дому Романа, — начал рассказывать Савушкин. — Набрал Ромкин телефон. Здорово, говорю, это Никита, убойный отдел… И комментирую с элементами импровизации: вижу, вижу, говорю, как вытягивается твое лицо, а губы беззвучно шепчут ругательство… Так что давай не хами даже в мыслях, а спустись на улицу, потолковать надо. Ну, значит, выбегает Ромка из подъезда, в одежке не по последней моде. Цепляет очки, вытирает пот, идет ко мне. Говорит: «Что-то ты зачастил, командир…» А я ему: «Я не надолго. Вынеси мне, — прошу его, — твою любимую кассету из “Криминальных историй”, посмотреть хочу». Он «дурку» включил: «Какую?» — «Девочка на цепи», — поясняю. «Откуда?!» «Оттуда, — говорю задушевно, — вот у меня ордер на обыск, найдем ее, и будешь блеять, почему ты прячешь эту кассету…» Тут он и поплыл: «Ну-у, я поищу, конечно, может, и есть». Пошел домой. А я его еще предупредил, чтоб не вздумал выбросить кассету в мусоропровод. Это усугубит… Через три с половиной секунды эта кассета была у меня.

— Круто! — восхищенно отреагировал Андрей.

— Система, — оценил Кошкин.

А Белозеров поинтересовался:

— Что-то я не помню, чтоб ты получал ордер на обыск.

— Система Савушкина предполагает в экстренных случаях использование неформального ордера на обыск, — пояснил Никита.

— Неформального? — покачал головой Белозеров. — Это так мы теперь называем? Ладно… Кошкин, включай кино!

Кошкин включил видеомагнитофон. На экране появился подвал. Яркий свет фонаря высветил в углу девочку лет двенадцати, с синяками, ссадинами, одетую в короткое платье в горошек. Она сидела на покрывале, поджав коленки.

— Маша! — сказал Кошкин, хотя всем было и так ясно.

На левой руке пленницы была надета фактурная цепь, замкнутая огромным навесным замком. Второй конец цепи киносъемщики прицепили к металлической балке на потолке, замкнутым в изощренном кураже миниатюрным замочком…

В кадр вошел мужчина в пурпурном балахоне и колпаке, с плеткой в руке. Он приблизился к девочке и неожиданно резко взмахнул ею перед лицом узницы. Девочка инстинктивно сжалась и прикрыла лицо руками. Второй удар плеткой был настоящим. Ремешки плетки скользнули по рукам Маши.

Внизу экрана бегущая строка предостерегла: «Этот фильм не рекомендуется для просмотра несовершеннолетними».

— Не бей меня! — взвизгнула девочка.

— Ты будешь сидеть на цепи, пока мне твой папа не заплатит выкуп, — утробным голосом заговорил истязатель. — Говори в камеру, маленькая дрянь!

— Папочка, миленький, спаси меня, — всхлипывая, стала умолять девочка. — Пожалуйста, отдай им эти деньги. Они хотят меня убить!

— Жалостливей, обезьяна! — уйдя за кадр, приказал мужчина.

— Папочка!! Они меня кормят одним хлебом и водой, они меня изнасиловали! Папочка, спаси меня, мне здесь очень плохо, папочка!! Я сижу в подвале, меня крысы кусают, есть вообще не дают, пожалуйста, забери меня, папонька, отдай им эти деньги! Они меня убить хотят. Врачи приходили, брали анализы и сказали, что у меня все органы здоровые и, если они договорятся, они меня убьют и продадут мои органы. Пожалуйста, забери меня, папонька, забери меня отсюда…

Девочка забилась в рыданиях.

Савушкин взял пульт со стола, нажал на стоп-кадр.

— Все, хватит!

Маша застыла в кадре с гримасой страха.

Все молчали под впечатлением от увиденного.

— Жуть… — оценил Белозеров.

— Такое кино и взрослым смотреть тошно… — Кошкин потянулся к сигаретам. — А это признание в изнасиловании… Для двенадцатилетней девчонки — кошмар…

Савушкин встал, распахнул настежь окно.

— Да, одноклассники потешились… Стая злобных щенков, которым показали жертву… Бедный ребенок, что ей пришлось пережить…

— Покажи, кто там авторы? — попросил Белозеров.

Савушкин прокрутил фильм до финальных титров. На экране вспыхнули титры:

Автор сценария Петр Грош-Ценаев

Режиссер-постановщик Юлиана Самобрехова

Оператор Саврас Божемой

Монтаж Михаил Хламов

Директор фильма Евгения Царапкина

Мастер света Сергей Огарев

* * *

Все права ОЛЛ РАЙТС

Телекомпания RESURSS — Лiмитэд

Прочитав титры, Савушкин хмыкнул:

— Знакомые все лица!

— Ты их знаешь? — спросил Белозеров.

— Знаю. Позавчера эта кинобанда у меня дома кино про тещу и жену снимала.

— Комедию?

— Что-то вроде…

— Понятно. Всех ко мне на допрос! — распорядился Белозеров. — Они у меня посублимируют!

— Чего? — не понял Кошкин.

Белозеров пояснил:

— Сублимация — это направление сексуальной энергии на иной вид деятельности.

— Это ж как надо оттопыриться…

7‐е число. Утро

В это ничем не примечательное для жильцов дома № 5 по улице Чехова утро некий молодой человек приятной наружности в надвинутой на глаза бейсболке прошел в подъезд. Он сел в лифт и вышел прямиком у двери Варвары. Гость подъезда положил на порог бытовую кассету без коробки, с приклеенным листочком, на котором значилось: «Варваре и Курбану». Затем он нажал кнопку звонка и в том же лифте исчез…

Дверь открыл Курбан. Он высунул испуганную голову и констатировал:

— Никого.

Деловито пришлепала Варя.

— Чего там?

— Никого… Хулиганье… Развелось лимитчиков! — презрительно заметил он.

— Ничего не видишь! — раздраженно сказала Варя. — Вот кассету подбросили.

— Точно! — удивился Курбан. — О, тут написано: «Вар-ва-ре и… Кур-бану». Нам, что ли?

— Ты на редкость сообразительный. Возьми.

Сказав это, она тут же исчезла в квартире.

Курбан нерешительно поднял кассету.

— А если взорвется?

Варя крикнула из глубины квартиры:

— Не взорвется.

— Взял.

— Теперь вставь в магнитофон и посмотри.

Курбан вздохнул:

— Иншалла…

Осторожно, на цыпочках, он прошел с кассетой в комнату. Варвара исчезла.

— А ты где?

— В туалете!

— Что ты там делаешь?

— Что люди делают в туалете?! Вставь в магнитофон и включи пультом.

Курбан тоскливо посмотрел на дверь туалета, покорно прошел в комнату, глянул на открытое окно, испытав желание выкинуть туда кассету. Трясущимися руками вставил кассету в магнитофон.

— Ну, что там? — раздался недовольный голос. — Что, я тут вечность должна сидеть?

Курбан взял пульт, включил телевизор, добавил громкости, потом вышел в смежную комнату, залег и, выставив пульт наружу, нажал кнопку «пуск».

И раздался взрыв… Мощный звук, грохот бьющегося стекла был так правдоподобно записан, что Курбан почти умер от страха. Так эффектно началась видеозапись.

Курбан продолжал лежать ни живой ни мертвый.

Варвара, чуть приоткрыв дверь, прокричала:

— Курбан, ты жив?

— Жив, — после долгой паузы ответил он.

— Что это было?

— Не знаю.

— Ну, посмотри!

— Ну тебя к шайтану…

Шпонка на цыпочках прошла к комнате, осторожно заглянула. На экране было черное поле. Испуг на ее лице, как в кривом зеркале комнаты смеха, преобразился в счастливо-глупое выражение.

— Все цело! — выдохнула она с облегчением.

Варвара прошла в соседнюю комнату, не заметив Курбана, наступила своей слоновьей ногой на его руку.

— А-а! Ты чего, дура, по рукам ходить…

— Могу и по головам! Развалился, трус! — Варвара вернулась в комнату. — Смотри, это же Машка!

На экране вдруг появилась Маша, нынешняя, девятнадцатилетняя, в том же подвале и в том же платье, живая, озорная, насмешливая. И даже на цепи.

Курбан устало опустился на табурет. У него тряслись колени.

— Ага, Машка…

Маша заговорила:

— Пользуясь случаем, хочу передать привет! Мамчик и папчик, привет! — Она помахала ладошкой, позвенев цепью. — Курбанчик, не навалил в штанишки? Ну, прости, я пошутила! Мамчик, а ты знаешь, что эта свинья вечно лапает меня в коридоре? А недавно предложил мне деньги! Целых двести долларов! И знаешь за что? Чтобы я с ним в постельке полежала, пока ты на работе паришься… Ну, все, пока! Не скучайте, я скоро вернусь.

На этом запись и закончилась.

— Вот же гадюка! — Курбан привскочил с табурета. — Да врет она!

— Ах, уже гадюка, и врет?!

Курбан тут же получил молниеносную оплеуху от мощной длани Варвары и вместе с табуретом отлетел в угол комнаты…

7‐е число. День

Неизвестный молодой человек симпатичной наружности в бейсболке в этот день вновь подбросил видеокассету. Он рисковал, потому как объектом все-таки было здание районного УВД. Кассету без коробки он положил на бордюр ограды, недалеко от проходной. А на приклеенном листочке оставил надпись: «В уголовный розыск».

Спустя час после дерзкой акции человека в бейсболке все у того же здания УВД собрались: автор сценария Петр Грош-Ценаев, режиссер-постановщик Юлиана Самобрехова и оператор Саврас Божемой — все, имевшие непосредственное отношение к созданию некогда нашумевшего телефильма «Девочка на цепи».

— И какие же иезуиты эти прокурорцы… — ядовито вещала Самобрехова. — А фамилия какая — Белозеров! Михаил Дмитриевич… Белые озера… природа, тихая грусть, успокоение…

— И покаяние… — бухнул Грош-Ценаев.

— Петя, я тебе всегда говорила: это ты за все в ответе, за все, что написал, — сказала Самобрехова и цинично рассмеялась.

— Сейчас все вместе писать будем — прокурору, — сделал прогноз оператор Божемой. — Только давайте договоримся: я человек подневольный, мне сказали нажать красную кнопку — я нажал. Сказали: «снято» — я выключил.

— И чего же они там накопали? — Самобрехова взяла за рукав сценариста, отвела в сторону.

Они стали о чем-то тихо переговариваться, потом горячо жестикулировать. И, наконец, и оператор, оставшийся в одиночестве, и окружающие смогли услышать, о чем же шла речь.

— Ты педофил! — громко шипела Самобрехова.

— А ты — старая извращенка! — не оставался в долгу Грош-Ценаев.

Они расходились в разные стороны, потом, как магнитом, их притягивало обратно.

— Надо выработать общую тактику! — горячо убеждал Грош-Ценаев.

— Главное, как говорил мне мой знакомый судья, ни в чем не сознаваться, — поучала Самобрехова.

— Знать бы, в чем… — Грош-Ценаев чихнул.

— Правду скажешь… — усмехнулась Самобрехова.

— Щас…

Самобрехова глянула на часы:

— Ну, что, пошли…

— Время «Ч»… — сказал Грош-Ценаев.

Втроем они вошли в здание. Впереди — Самобрехова, за ней — сценарист, потом — оператор. В том же порядке появились и в кабинете, где их уже ждали Савушкин, Белозеров и Кошкин.

— Здравствуйте! — высокомерно произнесла Самобрехова.

— Здравствуйте, товарищи представители величайшего из искусств! — ответил Белозеров.

Приглашенные расселись на стульях.

Савушкин, как бы с радостью, узнал телегруппу:

— О, какая встреча! Летописцы героики лучших представителей трудового народа!

— О! Господин э-э… — отреагировала Самобрехова.

— Никита Алексеевич…

— Никита Алексеевич… значит, и вы здесь?

— Да, это мой второй дом. Тоже кручусь… Хотите заснять меня на рабочем месте?

— Мы как-то не планировали…

— Скажите, Юлиана, — перевел разговор в деловое русло Белозеров, — это ведь ваше кино — «Девочка на цепи»?

— Да-а… Да, и вот автор сценария перед вами Петр Грош-Ценаев, да и оператор наш Саврас… Так все давно и снимаем сплоченно… Это одна из наших лучших работ! А что?

— Сцену избиения и унижения девочки кто придумал? — резко спросил Савушкин.

— Конечно, сценарист, — поспешно ответила Самобрехова.

— Я не писал, что надо хлестать плеткой! — взвился Грош-Ценаев. — И то, что она говорит, что ее изнасиловали — тоже твоя идея!

— А, собственно говоря, что происходит? — возмутилась Самобрехова. — Знаете, какой крови стоил нам фильм, на канале столько придирок было… Но зато какой сумасшедший рейтинг был!

— Сумасшедший, говорите? — ледяным голосом произнес Никита. — А то, что ребенок получил сильнейшую психическую травму, ее буквально затравили одноклассники, называли «болонкой на цепи», и что она была близка к самоубийству — это вы знаете?

— Господи, ну почему мы всегда должны отвечать за каких-то уродов… — всплеснула руками Самобрехова. — Школа бы и разбиралась…

— Я так понимаю, к сценаристу вопросов нету? — вставил Грош-Ценаев.

— Есть! — Савушкин метнул взгляд в его сторону. — Когда вы выписывали этот мучительно долгий монолог для ребенка, о чем вы думали — о размере гонорара?

— Я думал о психологической и художественной достоверности! — окрепшим голосом парировал сценарист. — И вам не понять, каких мук стоит каждое слово и как полностью приходилось проникаться болью этой девочки!

— Одни страдальцы собрались… — Савушкин повернулся к оператору. — И вы тоже потерпевший на тех съемках?

— А мне чего: что сказали, то снимаю!

— Между прочим, мы получили письменное разрешение на съемки от ее матери, — вспомнила Самобрехова. — А почему сейчас такой интерес?

— Она была похищена, ее держали в подвале на цепи, возможно, убили, — мрачно ответил Савушкин.

В этот тягостный момент в помещение буквально влетел опер Андрей. В руках он держал кассету, которую подбросили на бордюр с запиской: «В уголовный розыск».

— Интересное кино нам прислали… — радостно сообщил он. — Дежурный с проходной принес.

Андрей подошел к видеомагнитофону и, прежде чем присутствующие отреагировали, вставил ее внутрь.

— Ты чего делаешь? — встрепенулся Савушкин. — Сейчас рванет — такое кино будет!

— Все нормально!

Он взял пульт, но Кошкин перехватил, неожиданно кнопка включилась, вспыхнул экран.

— Да не бойтесь, криминалисты проверили, — успокоил Андрей. — Я сам уже посмотрел… «Девочка на цепи — 2» называется.

Эта была копия такого же послания Маши, как Варваре и Курбану.

Савушкин хмуро усмехнулся, увидев хулиганистую девушку, стал по привычке тереть свой нос… Кошкин же и Ряхин по-простому заржали. Оператор Саврас тоже за компанию усмехнулся, зато режиссеру и сценаристу было не до смеху. Когда запись закончилась, Самобрехова вскочила.

— Что это все значит?

— Это просто провокация! — поддакнул Грош-Ценаев, чутьем понимая, что грядет расплата.

— Успокойтесь, мы сами пока не знаем, где Мария, — сообщил Савушкин. — Андрей, откуда эта кассета?

— Я же сказал, у КПП на бордюр забора кто-то подбросил. Вот записочка: «в уголовный розыск».

Тут зазвонил мобильный телефон у Белозерова.

— Тише! — прикрикнул он. — Да, Варвара… Что? Кассету подложили? Ага, послание от Маши. Обещала вернуться? Вот видите, хорошая какая новость. Да, принесите ее нам, вместе посмотрим! — Белозеров отключил телефон. — Такую же кассету сегодня подложили Варваре и Курбану.

— Можно еще раз включить? — попросила Самобрехова.

— Дерьмо вопрос!

Андрей отмотал на начало, включил на том месте, где Маша махнула приветственно рукой.

— Можно на «стоп-кадре»? Смотри, Саврас, это та самая цепь, которая у нас пропала.

— Она самая, — кивнул Саврас. — Родная…

— Я потом ее стоимость вычла из зарплаты директора, — припомнила Самобрехова. — Царапкина отвечала за реквизит.

— А где она сейчас? — спросил Савушкин.

— Цепь?

— Цепь на экране… — усмехнулся Савушкин. — Директор!

— Директор умерла… Но цепь тут ни при чем… — поспешно ответила Самобрехова.

— Между прочим, господа сыщики, тот, кто украл цепь, тот похитил и девушку! — вдруг не без торжества объявил Грош-Ценаев.

— Вы правы, господин сочинитель, — согласился Савушкин. — Если и не похитил, то имеет отношение к ее исчезновению! А отношение как раз имеют все те, кто был на съемочной площадке! Но цепь могли и продать как своего рода раритет вашего знаменитого фильма.

— А скажите, сохранился ли исходный видеосъемочный материал? — поинтересовался Белозеров.

— Понятия не имею, — пожала плечами Самобрехова. — Все в архиве канала.

— Сохранились! — объявил Кошкин и вытащил из папки бытовую видеокассету. — Вот все, что снято по этому эпизоду.

— Откуда? — изумился Белозеров.

— Мы, Кошкины, всегда умели находить общий язык с людьми…

Он вытащил послание от Маши и вставил новую кассету. Это был исходный, рабочий, материал для монтажа: один за другим бесконечные дубли сидящей на полу Маши, палача в красном балахоне и капюшоне… Камера елозит по подвалу, захватывая Самобрехову. Она бросает резкий взгляд на оператора: «Ну, кто ж так снимает!»

Савушкин не удерживается от реплики:

— Зато мы сейчас всех тут увидим…

Промелькнула и Варвара. Кошкин остановил кадр: Шпонка со спесивым видом наблюдает за съемками, ухмыляется…

— Давай дальше! — распорядился Белозеров.

На съемочную площадку выплыла Самобрехова, подошла к Маше: «Стоп, стоп, стоп. Опять ты путаешь слова! Никакой отсебятины. Ты должна ныть и плакать по-настоящему. — Она повернулась к Варваре. — Мамаша, может, ремешком угостишь, чтобы получилось естественно?»

Варвара усмехается: «За отдельную плату!»

Самобрехова. «Мы можем и другую девочку подыскать. Ты что — никогда не плакала?»

Маша. «Никогда!»

Самобрехова. «Ну, давай, Машенька, постарайся… Ты же умница!»

Варвара. «Ну, хватит выпендриваться! Столько людей собралось из-за тебя! Плакать она у нас разучилась!»

Варвара подходит к Маше и неожиданно отвешивает ей легкую пощечину.

Маша. «Фашистка!» На глазах у нее слезы.

Самобрехова. «Вот так уже лучше! Мотор!»

(Слышен голос оператора за кадром:) «Я не выключал».

Самобрехова. «Где свет, черт побери!»

Мимо камеры торопливо пробежал парень. Вспыхнул свет.

Самобрехова. «Работаем! Мотор!»

Маша всхлипывает: «Папочка, миленький, спаси меня. Пожалуйста, отдай им эти деньги. Они хотят меня убить!»

— Вот и все, — сказал Кошкин и выключил магнитофон.

— А вы, оказывается, истязали ребенка! — жестко произнес Белозеров.

— Ну, не надо, а? — заюлила Самобрехова. — Сами видели, кто ударил!

— А ремнем выпороть кто просил?

— Ну, это для красного словца.

— Или красного от побоев лица? — Белозеров даже подался вперед.

— Кстати, что это за парень промелькнул? — спросил Савушкин.

— Инженер по свету. Он уволился после съемок, — хмуро ответила Самобрехова.

— Вот он, скорей всего, и свинтил эту цепь, — вставил оператор.

— Как его фамилия? — спросил Савушкин.

— Какая-то такая фамилия, типа писателя дореволюционного, — сморщил лоб Саврас. — Некрасов… Пушкин…

— Да нет, нет, какой Пушкин… Типа Герцена, — заметила Самобрехова.

— Огарев? — подсказал Савушкин, вспомнив титры.

— Во, точно! Его Серегой звали… — радостно кивнул Саврас.

— Надо его найти, — подытожил воспоминания Савушкин.

7‐е число. Вечереет.

Кошкин и Савушкин подъехали к автосервису, занюханному донельзя, с покосившейся вывеской. Стали издали наблюдать за двумя закопченными слесарями, которые лениво откручивали колеса.

Савушкин, зевнув, спросил:

— Ну, и кто из них Гриша Хлопухин, который гавкал на нашу Машу?

— Угадай.

— Вероятность — 99 процентов, вон тот, с угловатым черепом.

— Не угадал, — обрадовался Кошкин. — Как раз вот — второй, с большими ушами.

— Зови! — лениво (видно, передалось от слесарей) сказал Савушкин и отошел в сторону.

Кошкин, приняв приблатненный вид, подошел вразвалочку.

— Привет, мужики! Ты Гриша?

— Ну, я, — повернул голову Хлопухин.

— На пару минуток тебя можно, обговорить, проблемка с машинкой.

Вдвоем подошли к Савушкину.

— Я зам начальника убойного отдела — Савушкин, — сурово назвал себя Никита. — Ты в курсе, что без вести пропала твоя подружка?

— Какая подружка? — удивленно спросил Хлопухин.

— Маша Лихолетова!

— Да какая она мне подружка? — сказал Хлопухин, показывая на свое одеяние — Такие, как я, рядом не стоят.

— Так ты ж ее всегда с радостью облаивал при встрече! — напомнил Савушкин.

Хлопухин покраснел.

— Ну, дурак был. Ну, чисто, как клоун… А пацаны ржали… Я после школы ее больше и не видел.

— А если б увидел, снова загавкал? — проникновенно поинтересовался Савушкин.

— Да ну, скажете! В сторону бы ушел…

— Если увидишь ее случайно — нам позвони. Вот телефон.

Савушкин сунул карточку. Хлопухин кивнул:

— Хорошо. Но вряд ли встречу. Они здесь не ходят.

8‐е число. День

Савушкин закрылся в кабинете, еще раз отсмотрел обе «серии» «Девочки на цепи» и надолго задумался. Потом снял с гвоздя настенный календарь за позапрошлый год. Оборотная сторона каждой страницы была глянцево-белоснежной, как кожа девочки-альбиноса. Никита взял фломастеры и стал чертить на этой «коже» круги, стрелы, квадратики и прочую геометрию… Затем из-под его руки неожиданно появилась фигурка Маши в полосатом платьице. Никита пририсовал к девочке цепочку. Другой же конец ее был свободным, пока ни к чему не прикрепленным. Рядом, как профили классиков марксизма, возникли из-под фломастера лики Варвары, Курбана, Романа, сценариста… Все профили, на удивление, получились очень похожими. В завершение Никита нарисовал черный профиль неизвестного человека. И к нему дотянул Машину цепочку…

Его криминалистические художества прервал стук в дверь. Никита открыл. На пороге стоял Андрей Ряхин.

— Товарищ майор! — объявил он уставным голосом. — Бывший инженер света Огарев найден и доставлен!

В кабинет вошел, слегка оттолкнув с порога Ряхина, парень лет двадцати пяти подчеркнуто мужской красоты.

— Спасибо, Ряхин, свободен.

Не дожидаясь разрешения, Огарев сел с независимым видом, закинул ногу на ногу. Насмешливо посмотрел на Савушкина.

— Как бы надо спрашивать разрешения сесть, — холодно заметил Савушкин.

— Как бы надо спрашивать мое желание сидеть здесь, — тем же тоном ответил Огарев.

— Ладно, вижу, парень ты конкретный, поэтому будем без экивоков… и сантиментов.

— Чего? — прищурился Огарев.

— Экивоков… Честно, я сам не знаю, что это такое. А сантименты — это сентиментальные менты. Короче, придурки… Скажи мне честно: ты цепь спер после съемок фильма «Девочка на цепи»?

— А на кой хрен она сдалась мне, товарищ командир? — недоуменно спросил Огарев. — На унитаз вешать? Так где ж сейчас найдешь такие унитазы?

— А чтоб продолжение снять…

— Я после того кино осветителем больше не работал. Знаете, что случилось после выхода того фильма? — Огарев подался вперед. — Эту девчоночку, Машу, буквально затравили.

— А ты откуда знаешь?

— Да оказалось, что мы в одной школе учились. После съемок я ее случайно в школьном коридоре встретил. Она, кажется, в пятом была, а я — в одиннадцатом, подрабатывал тогда инженером по свету в кинокомпании.

— Ты знаешь, что она пропала? — Савушкин пристально посмотрел на Огарева.

— А кто этого не знает? Весь город уже знает… Говорят, какой-то маньяк на цепи ее держал?

— Да, похоже, на той самой…

— Кошмар… — Огарев перекрестился. — Она жива — неизвестно?

— Неизвестно. А не могла Маша в качестве сувенира эту цепочку прибрать?

— Нет… Она сразу ушла после съемок. А цепь эта… кажется, в общий реквизит ее бросили…

— Спасибо… Если что вспомнишь, позвони.

Савушкин протянул листок с телефоном.

Огарев небрежно сунул его в карман джинсов, пружинисто встал и молча вышел, не оглядываясь.

8‐е число. Вечер

Хлопухин уже второй день находился под впечатлением от встречи с сыщиками. Он чувствовал смутную опасность, которую не мог мысленно оформить. В общем, крутились подозрения, что его могут привлечь за то, что он гавкал на исчезнувшую Машку. Самое страшное — это если на суде потребуют, чтобы он показал, как он лаял. Кажется, это называлось «следственный эксперимент»…

С этими дурными мыслями Гриша поднялся на свой этаж, подошел к двери. И тут же увидел прислоненный к ней объемный конверт с надписью типографским шрифтом: «Грише Хлопухину». Оглянувшись, он поднял конверт, вошел в квартиру. На кухне сразу открыл его. Из конверта выпал фрагмент цепочки, очень похожей на ту, которой была прикована Маша в фильме. Хлопухин вслух посчитал количество звеньев.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Он примерил на руку. Но для браслета не хватило длины.

— Ни туда, ни сюда…

Почесав затылок, он снял трубку телефона, набрал номер Савушкина.

— Никита Алексеевич! Это Хлопухин! Тот самый. Мне конверт подложили под дверью, с моей фамилией. А там цепочка. Кусочек… Шесть звеньев. Принести показать? Хорошо, принесу…

Он положил трубку, задумчиво посмотрел на черные ногти, потом вскочил, прошел в ванную, схватил щеточку, стал остервенело вычищать грязь из-под ногтей.

А Савушкин, положив трубку, вновь тупо уперся в свой рисунок. Тихо вошел Белозеров.

Савушкин разговаривал сам с собой:

— И чего мы заморочились с той цепью! Может, она сейчас где-то над бабушкиным унитазом ржавеет!

— Привет оперсоставу!

Савушкин не отреагировал. Белозеров подошел к столу, внимательно посмотрел на «поле битвы» со стрелами, действующими лицами, похвалил.

— А что — похожи! А это что за негр? — Он ткнул в черный профиль. — Новый подозреваемый в деле?

— Хомо инкогнито, — с нарочито неправильным ударением пояснил Савушкин.

— Японец, что ли? — удивился Белозеров.

— Человек неизвестный… Латынь… Выходит так, Митрич, что некий телезритель или участник киносъемок, посмотрев фильм, раздобыл ту самую цепь, а может, и прикупил похожую в хозмаге… И вот спустя шесть лет этот «японец» наконец решился в реальности ощутить, прочувствовать то сладострастное возбуждение, испытанное при виде съемок истязаний девочки в подвале. И испытать уже ни с чем не сравнимые переживания.

— И явно сексуального характера, как отметил бы старина Фрейд! — продолжил Белозеров.

— Пять баллов, коллега, хоть ты и не знаешь латынь! — похвалил Савушкин. — И вот этот извращенный поклонник юного «таланта» девочки Маши, дождавшись ее совершеннолетия, каким-то образом вошел к ней в доверие. Узнал печальное продолжение истории «звездной болезни», от которой у Маши был психический срыв. И предложил план изощренной мести: напугать до полусмерти мачеху и ее сожителя Курбана, который намеревался прописаться в квартире ее покойных отца и матери. Маша, натура пылкая и непредсказуемая, согласилась… Дальше они воспроизвели все «декорации» и детали, даже платье нашли похожее. И вот этот тип становится режиссером таинственного жуткого кино. Триллера! Но в самый кульминационный момент видеосъемок обезумевший поклонник пошел дальше и, не в силах совладать с собой, перерезал жертве горло.

— Да он с самого начала задумал ее убить… — убежденно заметил Белозеров. — А как завел Машу в подвал, пути назад для него уже не было…

— Верно, типичная психология самооправдания маньяка… — тут же согласился Савушкин. — А потом, не в силах расстаться с девушкой, уволок куда-то ее тело. Возможно, она еще была жива… Да, кстати, уже выяснили: группа крови, найденная в подвале, совпадает с Машиной — вторая!

— Ну, и кто этот постаревший педофил?

— А ты до сих пор не понял?

— Не томи, Штирлиц!

— Сосед! — эффектно произнес Савушкин. — Роман Кухаркин. Бывший интеллигент. Цепь купил в специализированном собачьем магазине. Цепочка американская для бойцовских пород. Я сам видел такую… Хотел купить, ну, блин, дорогая, полторы тыщи рублей, пожалел денег. Куда я ее потом присобачу?

Белозеров скептически усмехнулся.

— Эту твою версию можно «присобачить» и к сценаристу, и к Огареву, и к Курбану…

— Ты обратил внимание, как потрепана коробка от пленки с фильмом, который мне принес Роман? — продолжал отстаивать версию Никита.

— И что — из-за этого будем задерживать?

— Пока не стоит.

— Говоришь: не стоит. А если еще кого заколбасит? — засомневался Белозеров.

— Нет… Это маньяк особой, редкой категории — маньяк-однолюб, романтик. Он осуществил свою давнюю, и единственную, мечту — и все. Он выгорел изнутри. Теперь он будет маяться, а мы ему слегка поможем, будем без всякой причины вызывать на допросы, все вокруг да около… И он помучится — и сам придет с повинной. Не веришь? Давай поспорим, а? На ящик коньяка? Пить будем всем отделом: за союз милиции и прокуратуры!

— Согласен… Но если узнаю, что применялись силовые методы, заведу на тебя уголовное дело, — серьезным тоном предупредил Белозеров. — Хоть ты мне и друг.

— А меня, Митрич, вообще-то, отстранили от дела. Я только в качестве консультанта.

— Я помню… Прокурор приказал завести уголовное дело по факту незаконного проникновения в жилище и хулиганских действий с использованием служебного положения.

Число то же

Вечером в квартиру одинокого холостяка Романа Кухаркина кто-то позвонил. Хозяин, шаркая, одетый в домашнее, то есть в длинные шорты и футболку, приоткрыл после трехминутного выжидания дверь. Природная цепкость взгляда позволила ему сразу заметить белый конверт на пороге. Никого рядом не было. Ни шагов, ни звука. Роман осторожно взял послание, понюхал (тротилом не пахло). При пальпации почувствовал что-то твердое, после чего быстро закрыл дверь. На кухонном столе Роман вскрыл ножницами конверт. Заглянув внутрь, он увидел четыре звена цепи. Той самой. Он взял ее за кончик, как змею, с гримасой ужаса и отвращения… Она сверкнула в луче от настольной лампы. Неожиданно громко зазвонил настольный телефон. Роман вскочил, выронил цепь, она упала на грязную после ужина тарелку и расколола ее. Роман порывисто схватил трубку.

— Кто это?! — с дрожью спросил он.

В ответ услышал короткие гудки…

Ноги у Романа подкосились, он буквально сполз по стене на пол. И завыл, как может выть только глубоко одинокий и порочный человек.

В тот же вечер Варвара и Курбан, как обычно, сели за стол ужинать. Именно ужин скреплял их двойственный союз, в котором уже ничего человеческого не оставалось. Варвара сунула опостылевшему «другу» кусок черного черствого хлеба и сморщившуюся от долгого ожидания сардельку.

Курбан, терпеливо наблюдавший эти приготовления, возмутился.

— Чё ты мне свинью суешь?

— Это из коровы… — ледяным голосом отозвалась Варвара.

— Это свинья! — Курбан понюхал, брезгливо отодвинул тарелку. — Фу-у, вонище…

— Сам ты свинья! — с удовольствием (сам напросился) произнесла Варвара. — Может, тебе хаш приготовить? И мента позвать? До сих пор полы отмыть не могу!

Перебранку прервал телефонный звонок.

Варвара взяла трубку.

— Добрый… — буркнула она. — Откуда? От нотариуса? Спасибо… Курбан, почтальон от нотариуса письмо под дверью положил. Иди возьми!

— Ага, нашла дурака!

Курбан демонстративно уставился в окно.

— Тогда прописки в моей квартире не увидишь, как свинья своих ушей! — сказала Варвара и одарила змеиным взглядом.

Курбан вспотел и пошел на попятную.

— Ты злая женщина… Но я все равно люблю тебя, как великий поэт Фирдоуси любил своих жен!

— Я тебе сейчас дам жен!

Варвара игриво замахнулась кухонным полотенцем.

— Ты для меня — единственная!

— Марш за дверь! — вальяжно приказала Варвара.

Курбан угодливо поплелся исполнять приказание, открыл дверь, вышел на площадку. А Варька мгновенно скрылась в туалете.

Перед дверью лежали два подписанных пакета: «Курбану Степановичу Алиеву» и «Варваре Шпонке».

Курбан оглянулся, осторожно взял пакеты за кончики, ощутив их тяжесть, и сразу понес на кухню.

— Варьчик, а ты где-е? — запел он. — Опять в туалетик спряталась, проказница. И что ты там делаешь…

Послышался шум воды в унитазе.

— Открывай! — отозвалась из туалета Варвара.

Курбан подергал ручку туалета.

— Не открывается! Заело? Сейчас топорик принесу.

— Конверт открывай, дурень.

— А какой? Тут целых два… О, тебе и мне. «Курбану Степановичу Алиеву» и «Варваре Шпонке».

— А почему мне без отчества? — недовольно спросила Варвара.

— У нас на Кавказе женщине отчества не надо! — пояснил Курбан.

Варвара, озлобленная, вылетела, как бык на корриду.

— Где они, черт возьми?

Курбан прощупал пакет, ощутив что-то твердое.

— О, там, наверное, сургуч… О, много сургуча! Оч-ч-ень важ-ж-ный документ!

Он открыл конверт, оттуда выпал кусок цепочки в пять звеньев.

— Какой-то цепочка. — Курбан удивленно вскинул брови.

— Какой-то… — зло отреагировала Варвара. — Открывай второй!

Курбан послушно открыл второй конверт, заглянул, вытащил цепь уже в десять звеньев.

Курбан расхохотался.

— О, и тут цепочка. У тебя такой большой — женский цепочка! Ой, какой-то шутник… Любовника завела?

А Варвара мрачнее тучи: дурак Курбан, конечно, ничего не знает и в простоте душевной взял оба фрагмента цепи, примерил, чтобы соединить. Соединить, придать товарный вид — и продать. Мозги заточены — русским не в пример.

— Слушай, давай соединю два!

Он нашел в шкафу плоскогубцы, попытался рассоединить звено.

— Большой будет, куда-нибудь прицепим…

— Да заткнешься ты когда-нибудь?! — не выдержала Варвара. — Ты что — не видишь, что это за цепь?

— Слушай, Варя, так это от нее цепь? Вай…

Курбан сокрушенно покачал головой.

— Зачем нотариус прислал? Он — дурак, что ли?

— Какой нотариус! — простонала Варвара.

— Не бойся! — вдруг воскликнул Курбан. — Я сейчас сделаю мужской поступок!

Неожиданно Курбан схватил два кусочка цепи, выскочил на лестничную площадку, открыл мусоропровод и вышвырнул их туда.

Варвара не успела: цепи полетели вниз.

— Ты что натворил, басурманин? — Варвара в бессилии воздела руки к небу (следующему этажу). — Их в милицию надо было нести! Это наше алиби!

И у железной Вари от перенесенных стрессов выступили слезы.

— Не плачь, глупый женщина, — гордо выпятил живот Курбан. — Курбан купит тебе большой золотой цепочка!

— Лучше те верни, ирод! — простонала Варя.

— Гамно вопрос! — с лихостью джигита пообещал Курбан.

Неприятный сюрприз ждал в этот затянувшийся вечер и сценариста Грош-Ценаева. Как обычно, войдя в подъезд, он открыл ключиком почтовый ящик. Среди газет он обнаружил конверт из плотной бумаги с надписью: «Сценаристу Петру Грош-Ценаеву». Петр оглянулся, попытался цивильно открыть его по склейке. Но не получилось, пакет был плотный, как из брезента. Петр попробовал надорвать его зубами — получилось, он тут же засунул туда руку, нащупал и выудил два звена цепочки. Он сразу все понял, фрагмент цепочки будто обжег ему руку. Грош-Ценаев лихорадочно сунул звенья обратно в конверт, оглянулся, ища затаившегося злодея. Потом выбежал на улицу, долго всматривался в темноту…

Курбан тем временем спустился на улицу, открыл дверь мусоросборочного отсека, благо он не закрывался. Теперь ему предстояло среди тонны всевозможного мусора найти злополучные звенья цепи. Он принялся разгребать мешки с помоями, из которых вываливались разбитые бутылки, склизкие остатки пищи. Курбан пожалел, что не взял рабочие перчатки, и сильно рисковал поранить руки. Но подыматься наверх — опять попасть под ураганный огонь Варькиного гнева. Отплевываясь и ругаясь, он бормотал с ненавистью:

— Чтоб тебя на эту цепочку посадить и в собакиной конуре на всю жизнь поселить!

К счастью, он достаточно быстро нашел оба куска цепи и от радости даже запел:

— Вот они, вот они, на кой-чем намотаны!

Но счастье было недолгим: на голову Курбану обрушился поток жидких помоев и в довершение упал полиэтиленовый мешок с мусором, который лопнул и осыпал бедного искателя всевозможными объедками, огрызками, шелухой, рыбьими хвостами. Курбан пулей выскочил наружу и, воздев к небу руки с кусками цепей, воскликнул с непередаваемым трагизмом:

— Будь проклят тот день, когда я пришел в этот поганый дом!

У прохожего, в этот момент входящего в подъезд, тут же возникла живая ассоциация с разорванными цепями.

— Свободу народам Африки!

Курбан дождался, пока жилец зайдет в лифт, а сам пешком поплелся по лестнице.

Войдя в квартиру, Курбан молча протянул кусочки цепи.

Варвара отшатнулась:

— О боже, ты упал в мусоропровод?

Курбан швырнул цепи на пол.

— Свободу народам Африки…

8‐е число. Вечер у Хлопухина.

Время после трудового дня Гришка, как всегда, коротал на кухне. Помимо традиционной стопки водки и куска колбасы на столе находилась злополучная цепочка.

Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Хлопухин снял трубку с аппарата.

— Слушаю… Говорите! — раздраженно произнес он.

В трубке раздался сочный мужской голос:

— Вам передают привет…

— Какой еще привет?

— Вам — с того света… От Маши… Вы получили от нее подарок? Она просила передать, что ждет вас… Там…

— Да пошел ты сам туда!

Гриша бросил трубку, налил водку в граненый стакан. Только хотел махнуть, как снова требовательно зазвонил телефон. Он резко сорвал трубку.

— Да!.. — В ответ была тишина. — Что вы хотите?

На этот раз трубка заговорила женским голосом, нарочито искаженным, «замогильным».

— Это я, Маша… Узнал? А почему не лаешь от радости? Тебе понравился мой подарок? Он со смыслом… Я жду тебя… Там у тебя будет много сладких сахарных косточек.

Зазвучали короткие гудки. Замедленным движением Гриша положил трубку на аппарат. С ужасом посмотрел на шестизвенную цепочку.

— Шестерка…

Стакан водки остался не выпитым.

Савушкин, подъехав к редакции, ждал, когда выйдет Настя. Он не стал сообщать о своем визите и, купив букет цветов, решил сделать небольшой сюрприз. Когда она вышла из здания, Никита с цветами в руках поспешил навстречу.

— Здравствуй, Настя.

— Здравствуй, Никита… — устало ответила она. — Что ты хочешь от меня?

— Самый простой вопрос, на который нет сложней ответа, — подавленно ответил Никита.

Настя взяла цветы.

— Никита, тебя дома ждет жена.

— Ждет тандем, — вздохнул Никита. — Порой мне кажется, что я женился на теще.

— Как это?

— Она посчитала себя главой семьи и решает все и за всех. И если я задумаю развод, то разводиться придется поочередно с двумя… Кстати, я надел Курбану на голову кастрюлю с национальным супом, забыл, как называется. На меня завели уголовное дело. По хулиганке. И отстранили от рассследования…

— Ты с ума сошел!

— Мне все так говорят. Но, Настенька, первые сядут они. Я буду не я… А меня потом под какой-нибудь юбилей и амнистируют. Ты будешь мне передачки носить?

— Да… И по этапу за тобой пойду! — то ли в шутку, то ли всерьез ответила Настя.

Ночь на 9‐е число

Варвара и Курбан легли поздно. Стрелки часов перевалили за час. Боялись неясной угрозы — «провокации». В постели сожители еще долго ворочались, перешептывались. Когда, обессиленные, они уже засыпали, за дверью на лестничной площадке неожиданно послышались странные звуки: то ли стоны или завывания, то ли ветер или голоса из могил…

— Что это? Ты слышал? — встрепенулась Варвара.

— Слышал. Может, какой-то бомж плохой водкой отравился.

Стоны продолжались все более явственно. Варвару начала колотить нервная дрожь.

— Иди посмотри! — прошептала она.

— Опять я…

Но на этот раз Курбан спорить не стал, чтобы не провоцировать домохозяйку, надел «треники», повесил на всякий случай цепочку на дверь и приоткрыл. Никого не увидев, он, поколебавшись, снял цепочку, осторожно вышел. Лестничная клетка была пустынной. Курбан быстро заскочил в квартиру, с облегчением плюхнулся в кровать.

На этом испытания не закончились. Вдруг резко зазвонил телефон. Варвара решительно сняла трубку и услышала мужской голос.

— Позовите, пожалуйста, Машу.

— А вы кто? — хмуро спросила Варвара.

— Я Саша.

— И что вы хотите?

— Я же сказал — позовите Машу, — настойчиво повторил мужчина. — Маша — моя невеста.

— Маши нету, — без эмоций ответила Варвара.

— В каком смысле? — строго спросил голос.

— Она куда-то ушла.

— А вы кто?

— Хозяйка.

— Вы здесь живете?

— Дурацкий вопрос, — резко ответила Варвара, уже теряя терпение.

— У вас есть прописка? — невозмутимо продолжал допрос неизвестный.

— Да кто вы такой? — возмутилась Варя.

— Я же понятно сказал: жених. Кстати, почему у вас штамп прописки кровавого цвета? — прозвучал неожиданный вопрос.

— Да пошел ты, жених закаканный…

Она со злостью бросила трубку.

— Варя, скажи честно: ты мне изменяешь? — опершись на локоть, строго спросил Курбан.

У Варвары не было сил даже ответить.

А тут за дверью началось неописуемое: душераздирающие крики со стонами, стук в дверь. Курбан со страха залез под одеяло.

— Варька, звони в милицию!

Варвара схватила трубку, набрала «02».

— Милиция, милиция? Приезжайте скорее!

— Что случилось? — раздался ленивый голос дежурного. — Адрес?

— Улица Чехова, дом 5, квартира 34, — торопливо сообщила Варвара. — Страшные крики, в дверь стучат.

— Ну и что, кто там? — вяло спросил дежурный.

— Не знаем, мы боимся выходить.

— Гражданка, не морочьте мне голову, — сердито ответил дежурный. — На каждый крик выезжать — никакого бензина не хватит. Вам это понятно? На каждый крик — только эхо откликается…

Он рассмеялся своей шутке и положил трубку.

— Бензина, бензина нет! Не милиция, а какие-то сплошные идиоты. Что же делать… Что же делать…

— Я знаю! — Курбан сел, опустив волосатые ноги на пол. — Варька, давай завтра быстрей в ЗАГС пойдем. А то квартира уплывет! Я, кстати, тебе предложение делаю!

— А я, кстати, хочу подарить тебе футбольный мяч.

— Зачем? — округлил глаза Курбан.

— Чтобы отфутболить тебя вместе с ним в твой солнечный Азербайджан! — с ненавистью пояснила Варвара.

Курбан схватился за сердце и поджал ноги.

9‐е число. День победы

В этот день многие жители города видели несущийся по улицам на огромной скорости крутой японский мотоцикл. Глухие шлемы и черные кожаные комбинезоны не могли скрыть красоту и молодость парня и девушки, оседлавших двухколесного зверя.

В кабинете Белозерова собрались порядком измученные опера — Савушкин и Кошкин.

— У нас в городе впору открывать театр абсурда. Или теней, — вещал Белозеров. — Этот режиссер явно заигрался. Кромсает цепь и рассылает по списку всем нашим фигурантам. Ты в курсе, Никита?

— Отстраненный от дела майор Савушкин, весьма возбужденный против него уголовным делом по факту хулиганства, в курсе, — ответил Никита.

— Не трепещи. Я дело пока не возбуждал. И не возбужу… возбуждю, пока не сделаю «обвинилку» на эту гнусную парочку…

— Митрич, — перебил Савушкин. — Ты извини, но я, учитывая, что это дело сам начинал, взял на себя ответственность собрать всех наших цепочников. Сейчас без трех минут три, они начнут подтягиваться.

— Не вижу смысла, — недовольно отреагировал Белозеров. — Перекрестный допрос? Или допрос на перекрестке?

Тут в кабинет заглянул первый приглашенный — сценарист Петр Грош-Ценаев.

— Можно заприсутствоваться? — спросил он вычурно.

— Да, — разрешил Никита.

Следом потянулись Курбан и Варвара, Рома Кухаркин, Катина подружка Оля, режиссер Самобрехова, Хлопухин, оператор Божемой…

Стульев не хватило, и Кошкин притащил из соседнего кабинета.

Приглашенные фигуранты со скрипом, вздохами и охами расселись…

— Цепочки все захватили? — строго спросил Савушкин.

Все ответили дружно и вразнобой:

— Да! Да! Да! Так точно…

— Отлично, — похвалил Савушкин. — Доставайте!

Каждый из присутствующих послушно стал доставать фрагментики цепочек в конвертах: женщины — из сумок, мужчины из карманов.

Самобрехова не выдержала:

— Скажите наконец, что здесь происходит?

— Минуточку терпения, — успокоил Савушкин, посмотрел на время на мобильном телефоне, набрал номер. — Вы где? Понял…

В этот момент за окном раздался грохот движка подъехавшего мотоцикла.

Обратившись к присутствующим, Никита продолжил:

— Кино «Девочка на цепи» смотрели все здесь присутствующие. Не так ли? Римейк фильма «Девочка на цепи — 2» посмотрели, впрочем, не все, только избранные. А вот «Девочку без цепи — 3» сейчас посмотрим все вместе!

На лицах присутствующих отразилось глубочайшее недоумение. Тут дверь распахнулась, в кабинет вошла уже известная городу парочка мотоциклистов в шлемах.

— Заходите, ребята… — пригласил Савушкин.

Девушка первой сняла шлем, рассыпав по плечам волнистые белокурые волосы. Это была не кто иная, как Маша Лихолетова, потрясающе красивая в кожаном комбинезоне. Шлем снял и ее спутник. Киногруппа тут же опознала в нем бывшего мастера света Сергея Огарева.

Первой от шока оправилась Варвара.

— Маша, как ты могла? Я поседела за эти дни! Это просто подло!

Варвара коснулась волос, выбеленных чересполосицей.

Тут начался всеобщий гвалт.

— Вы посмотрите на нее! — закричала Самобрехова. — Суперкрасавица! Сперла цепь и устроила всем нам фильм ужасов. Юное дарование…

Подружка Оля печально спросила:

— Маша, ну, как ты могла?

Грош-Ценаев проскрежетал:

— Здесь происходит какой-то абсурд. Сюрреализм!

Савушкин постучал наручниками, лежавшими перед ним, по столу.

— Господа, господа, прошу успокоиться…

Но никто не обращал на Никиту внимания. Обвинения в адрес Маши сыпались, будто лавина.

— Да ее судить надо! — вскочил возмущенный Курбан. — По закону моих предков, женщину, которая насмехалась над мужчинами, над целым родом, наголо стригли, как овцу!

— Прошу всех заткнуться! — рявкнул Савушкин. И все сразу умолкли. — Маша, пожалуйста, тебе слово.

— Спасибо. — Маша слегка поклонилась. — Дамы и господа, спасибо всем, что пришли.

В это время Огарев, не теряя времени, приладил видеокамеру к телевизору, настроил к готовности показать кино.

— Однажды я совершила нехороший поступок, — начала рассказывать Маша. — У моей мачехи Варвары есть сейф. А ключик она всегда держала при себе. Но как-то раз она сильно перебрала портвейна и заснула. И вот я вытащила ключ из ее кошелька, решила посмотреть, что же она прячет в этом сейфе — в нашей дружной семье. И нашла акции фирмы, которую возглавлял мой отец! Об их существовании я даже и не подозревала. Она втихаря переписала их на себя и получала очень хорошие проценты. Да, Варвара, ты жировала, а меня попрекала каждым куском.

— Да что ты мелешь, неблагодарная? — возмутилась Варвара.

— Молчать, — оборвал Савушкин. — На суде будешь оправдываться.

— Но это еще не все, — признательно кивнув Никите, продолжала Маша. — Я нашла три свидетельства о смерти. На имя Василия Лаптева, прежнего мужа Варвары, его отца и матери. Все они трое странным образом умерли в течение года. И еще я нашла завещание от этих пожилых людей на четырехкомнатную квартиру, которая принадлежала им, на улице Пионерской, в пользу Шпонки.

— Кого вы слушаете? — закричала Варвара. — Она же безумная… Ее на самом деле на цепи надо держать. Какие свидетельства, какая квартира?! Вот вам ключ от сейфа. — Она бросила связку на стол. — Идите смотрите!

— Сережа, включай, — попросила Маша.

Огарев включил камеру, и пошла запись. Сначала акции, потом — свидетельства о смерти, ветеранские книжки, завещание от нотариуса на квартиру…

— Вот же змею на груди пригрела. — Варвару колотило от злости. — И кормила, и поила… Сиротинушка…

— Вы, наверное, все хотите узнать, почему я устроила весь этот спектакль, съемки «Девочка на цепи — 2»? На то были серьезные причины.

— Ну и какие? — Варвара вскочила, уперев руки в боки.

— В ночь перед уходом я высказала тебе все, что хотела сказать. Тебе и твоему хахалю, — продолжила Маша.

Курбан тоже вскочил:

— Я не позволю!

— Молчать, — осадил Никита и поиграл стальными браслетами. — А то наручники надену.

— Высказала все и твоему похотливому коту, которого ты хочешь прописать в моем доме, — более резко произнесла Маша. — А днем раньше, когда вы в очередной раз напились, я услышала ваш разговор на кухне. Ты сказала, что «ей пора вслед за папашей». А ты, Курбан, перетрусил и сказал: «чтоб молодая девчонка умерла от сердечной недостаточности — могут заподозрить…» А ты, мамочка, ему сказала: «никто не догадается, если ты сам не ляпнешь где-то». И я решила уйти, чтоб не доставить тебе радости плакать на моих похоронах. А Сережа, — кивнула она в сторону Огарева, — единственный человек, который сочувствовал мне на этих гнусных съемках… Он и предложил мне вернуть должок. И мы сняли кино про «девушку на цепи». И оно заставило поволноваться и Курбашку, и мамашку, и мадам Самобрехову, и господина Грош-Ценаева. И Ромку, похотливого соседа. А потом каждый из вас получил от меня по куску цепи. По мере подлости. Больше всех получила ты, Варвара, десять звеньев, меньше — твой сожитель в моей квартире — пять.

— Всем вещдоки — на стол! — приказал Савушкин.

Присутствующие с ненавистью, кто — с облегчением стали выкладывать из конвертов и бросать фрагменты цепи на стол.

Маша продолжила обличительную речь:

— Соседушка Кухаркин, который хотел меня совратить еще несовершеннолетней, получил четыре. Большего ты не стоишь. Ну и остальной камарилье перепало: Самобреховой, Грош-Ценаеву, оператору… Гришке Хлопухину — шесть звеньев, сам знаешь, почему: всю жизнь был «шестеркой»…

— Маша, — подала голос Оля. — А мне-то за что перепало твоей ненависти? Ты же подруга была мне?

Она бросила на стол два звена.

— Подруга… — покачала головой Маша. — Когда меня все травили, ты тоже отвернулась от меня. Стыдно общаться было? А мне так не хватало твоей поддержки! Я потеряла мать, потом эта гадина свела в могилу моего отца. — Она показала рукой на Варвару.

— Да не слушайте ее! — уже умоляла Варвара.

Маша, не обращая внимания, продолжала:

— Ты тоже отвернулась, подруга, когда эта стая улюлюкала, когда кричали: «болонка на цепи», а вот это ничтожество… — Кивок в сторону Хлопухина. — Становился на четвереньки и гавкал… Не знаю, как я тогда не покончила с собой…

— Маша, прости, бога ради, дураком был… — заныл Хлопухин.

— Дураком и остался… Я перестала ходить в школу. Варвара ничего не знала. Она вообще ничего не знала. Была занята собой и своими делишками. Я уходила на другой конец города, бродила по улочкам. И однажды какая-то сила остановила меня перед храмом. Я вошла, там никого не было… И тихая благодать как-то сразу успокоила меня, очистила душу… Я не заметила, как ко мне подошел священник. Он спросил меня: почему юное создание не в храме познания? Я сказала, что не хочу ходить в школу, потому что в классе моем одни уроды… В общем, рассказала все про свою несчастную жизнь… Священник выслушал меня, дал мне три свечи, чтобы две поставила за упокой мамы и папы, а третью за свое здравие… Он долго говорил со мной, и до сих пор помню его слова: «величайший грех — лишить себя жизни». А на прощание перекрестил и сказал: «Иди, дочь моя, в школу. И помни: кто был последним — станут первыми». В этот же день я случайно, а может, и нет, встретилась на улице с Сережей. Разговорились, вспомнили съемки. И я расплакалась. — Огарев смущенно опустил голову. — Говорит: «что ж ты мне раньше не сказала? Они у меня все на карачках ползать будут». А Сережка крутой, одиннадцатый класс, каратист, его все боялись. На следующее утро Сережка меня за руку в класс привел. Все очумели. В шестой класс — крутой Серега. Одиннадцатиклассник! И Сережка им всем говорит: «Это моя сестра. Кто хоть раз тявкнет на нее — пасть порву!» И вся эта трусливая свора, однокласснички, меня сразу зауважали. Чуть ли не полюбили.

— Маша, мы все тебя любим! — вдруг всхлипнула Варвара. — Особенно я!

— Клянусь Аллахом, ты мне как дочь! — воздел руки к небесам Курбан.

И случилось чудо: все наперебой стали изъясняться в любви к Маше.

— Машенька, — запела железная Самобрехова. — Если б ты знала, как я исстрадалась, когда снимали эту страшную сцену! Ты же для меня была как дочь!

— И для меня! — не стал отставать Грош-Ценаев. — Даже больше, чем для тебя, Самобрехова. Мне все это написать пришлось! Все через сердце пропустить! Мое израненное писательское сердце!

Гриша Хлопухин бухнулся на карачки.

Маша оторопела:

— Только не гавкай!

— Прости меня, Маша…

— Машенька, мы так тебя любим! — пропищала Оля.

— А я вас не люблю! — обведя презрительным взглядом присутствующих, ответила Маша. — Пошли, Сереж!

Они вышли, не закрыв за собой массивную дверь уголовного розыска.

— Все свободны! — громко произнес Белозеров.

Алиев и Шпонка встали и было направились к двери.

— А вы куда? — остановил Белозеров. — Вам придется посидеть.

Сожители медленно сели…

А Машу и Сергея в этот день видели в самом романтичном месте города — на «Мостике влюбленных», над излучиной озера, в самом дальнем углу парка.

Сережа достал два последних звена цепочки:

— Осталось два колечка…

— Которые ты получил от меня в целях конспирации! — Маша подняла пальчик вверх.

— Прощайте, — сказал Сергей и бросил их в воду. — А это — тебе и мне взамен.

Он достал бархатную коробочку, открыл, а там — два обручальных кольца.

— Сережка, ты — чудо!

Маша бросается ему на шею, и влюбленные, конечно, сливаются в поцелуе.

…Не правда ли, красивый финал?

Кладбище для одноклассников

Глава 1

— Вот я и говорю, тут отродясь никаких памятников не стояло! Я собаку повел гулять. Она меня рано поднимает. А мои дела какие, пенсионерские: собака, потом в магазин к открытию, молока там, творожка купить…

Словоохотливый старичок наслаждался своей ролью.

«Одинокий, наверное, — подумал Савушкин, — даже мрачный повод не помеха, чтоб пообщаться». Он не стал перебивать его, а аккуратно вернул к теме:

— Значит, вас собака вывела на это место?

— Она и вывела. Я ее не стесняю, мы с ней привыкли не стеснять друг друга, уважаем желания каждого. Вот она и привела сюда, не знаю, что ее взволновало… Этот дом уже второй год под снос, бывает, что бомжи здесь ночуют. А ночью сюда никто не сунется, темнотища, ни одного фонаря. Раньше, до революции, здесь притоны разбойные были… А сейчас новые русские хоромы строят с бассейнами. — Он кивнул в сторону площадки, где бригада негров реставрировала в современном стиле старое здание.

— Пять минут на машине до Кремля, а такая глухомань, — заметил Михаил Белозеров, старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры. — Жаль, натоптать успели…

Он почесал свой утиный нос и покачал головой.

Среди куч мусора, пустых бутылок, банок из-под пива цементный бюст выглядел нелепо и даже комично. Былой кумир, оказавшийся на свалке…

— Я подошел ближе, собака тявкает. — Дедуля взъерошил ладонью белые волосы. — Глянул, мать честная: кожа проглядывает! Думал, показалось. Отколупнул кусочек: так и есть — человеческая голова! И сразу в милицию побежал звонить… Это же надо, не люди, а звери! Хуже сицилийской мафии! А как вы думаете, Никита Алексеевич, это из-за дома этого, из-за места убили его? Разборки?

— Разборки… Памятник самому себе! — мрачно ответил Савушкин. — Такого в моей практике еще не было… Цемент свежий, скорей всего, сегодня ночью убили.

Он вгляделся в черты покойника. Местами цементное покрытие было не толще бумаги. Скошенный лоб, выпяченные надбровные дуги, ежик волос, выдвинутая крупная челюсть. Явно не аристократического происхождения, простолюдин, как говорили раньше.

Рядом была выкопана небольшая яма, в которой готовили раствор, брошенный мешок из-под цементной смеси. Пока эксперт-криминалист снимал отпечатки обуви на глинистой земле, Савушкин изучал странную находку, обнаруженную рядом с трупом: старое подростковое пальто фасона 1980‐х годов. Он вывернул его наизнанку, но, кроме бирки фабрика «Большевичка», ничего определенного не нашел.

— Пальто это тоже здесь лежало? — спросил Савушкин у старика.

— Лежало.

— А вчера утром оно тоже здесь лежало? — уточнил он.

— Не могу знать. Мы в таких местах не гуляем…

— Специально подбросили, чтобы мы подумали, что убийство совершено подростками? — заметил Белозеров. — Слишком просто.

— Но пальто подбросили именно они, — заметил Савушкин, — на том месте, где оно лежало, следы цемента. Следовательно, его подбросили сразу после всех этих цементных дел… Неужто нужно было кому-то еще возле этой головы бросать свое пальто? — Он обратился к Сергею Кошкину и Игорю Вьюжанину, недавним выпускникам юрфака: — Съемку закончили, отпечатки обуви готовы?

— Закончили, товарищ майор.

— Если прокуратура не против. — Савушкин повернулся к Белозерову. — Будем выкапывать скульптуру. Без лома, чувствую, здесь не обойтись… Ребята, — попросил он молодых коллег, — сходите на стройку, попросите у прораба инструменты. А то пока дождемся…

Белозеров достал сигареты, Савушкин вздохнул, кашлянул:

— Дай и мне тоже! Все бросаю… А как выеду на убийство, и уж сколько их было, не счесть, не могу удержаться… Нет, к этому привыкнуть нельзя. Уроды! Ну, убили, так нет же, покуражиться надо, обмазать цементом, специально все для этого подготовить. Неужели это может доставлять удовольствие?

— Может. У них это что-то вроде профессионального увлечения. Помнишь маньяка, девятнадцать душ загубил, в большинстве — пожилые женщины… Так вот в морге он увидел отсеченную руку, для дактилоскопии делали отсечение, посетовал, с таким, как бы это сказать… превосходством: «что ж такие неровные края? Я вот голову ножичком “лисичка” ровнехонько отрезал…» Только Бог знает, откуда они берутся… У того типа были родовые травмы головы. Может, повлияло. А с виду нормальный, начитанный, увлекался искусством, даже написал фантастическую повесть про общество будущего. С картинками. Читаешь — ребенок ребенком…

— Помню. — Савушкин поморщился. — Его еще не расстреляли?

— Сидит в Бутырке, в камере смертников. Ждет помилования.

— И помилуют! Он же бедный и несчастный, начитанный, — заметил Никита.

— А тут явно демонстрационный характер, — переменил разговор Белозеров. — Чтобы не только убить, но и запугать других. А кого? Братанов-подельников? Выкопаем, а потом посмотрим характер ранений…

С ребятами-спецами пришли трое: мужчина лет сорока в кепке-американке и двое чернокожих. Они несли инструменты.

— На кой черт привели? — рассердился Савушкин. — Их только не хватало!

— Решили сами помочь милиции! — прогудел мужик. — Ребята справные, любую задачу выполнят. — Он присмотрелся и обмер: — Неужто голова? Живая?

А сыновья горячего солнца, разглядев страшную голову, залопотали, закурлыкали, замахали белесыми ладошками, кокетливо прикрывая глаза, и белый хозяин развел руками:

— Испугались, теперь никакой шаман их не заставит. Пошли вон отсюда, белоручки!

Негры ушли, шагая в ногу, а соотечественник, поплевав на ладони, взялся за лопату.

…Вернувшись в управление угрозыска, Савушкин первым делом зашел к начальнику отдела Брагину. Тот что-то писал, рядом трещала включенная портативная радиостанция.

— А-а, боевой зам! Заходи!

Брагин был полной противоположностью Никите. Жгуче-черный, невысокого роста, располневший, он и по характеру производил впечатление легкомысленного, недалекого человека. Чем и подкупал своих клиентов, неожиданно делая выпад и загоняя в тупик на допросах. Никита же обычно брал измором, потихоньку выстраивая доказательства, словно кольцо крепостной стены. И когда укладывал последний кирпич, обвиняемый, изможденный и потухший, признавал: «Ну, майор, ты упорный. Далеко пойдешь». Но далеко Никита идти не собирался, прочно сидел на должности заместителя начальника убойного отдела, специализирующегося на особо тяжких преступлениях.

Савушкин рассказал о преступлении, и Брагин, не дослушав, вынес вердикт:

— Дохлое дело. Явно бандитские разборки. И хрен с ним! Чем больше перебьют друг друга, тем нам меньше работы. — У Константина Ивановича были стойкие убеждения: по его мнению, бандитские междоусобицы вообще не нужно было расследовать. Ограничиваться регистрацией. Тем не менее он сказал:

— Возьмешь под свой контроль. Чует мое сердце, что скоро объявится еще одна такая голова: в качестве ответного жеста.

— Если это разборки… А если что-то другое? Бытовуха или маньяк действует? — заметил Никита.

— Не торопись. Трупы тебя сами найдут!

Глава 2

Савушкин ждал результатов судебно-медицинской экспертизы. В девять вечера Серега в своей неизменной черной футболке с черепами, такой шик был нынче у молодежи, принес фотографию очищенного от цемента мертвеца.

— Вот, вылупили птенчика. Со скорлупкой пришлось повозиться. И чуть-чуть прическа пострадала.

Никита поморщился. Ему претил этот профессиональный цинизм, но уже давно смирился и не делал замечаний. Тридцать пять лет — еще не повод для старческого брюзжания. «Какой-то кроманьонец, лицо явного дебила», — подумал он о погибшем.

— Смерть наступила от удушения, — продолжил Сергей. — На голове рана с остатками стекла, можно предположить, что его сначала ударили бутылкой.

— Личность установлена?

— Нет.

— Какие-нибудь отличительные признаки, характеризующие особенности?..

— Ничего примечательного, Никита Алексеевич, — развел руками Сергей. — Нет двух передних зубов сверху и снизу, переписали все родинки по телу, пальчики отправили в экспертно-криминалистический центр. Кожа на руках грубая, явный пролетарий.

— Хорошо. Просьба к тебе будет. Отвези фотографию в «Московский комсомолец», расскажи в общих чертах, только без всяких там версий, — сказал Савушкин, а сам подумал: «А версий у меня-то и нет».

…Дома Никиту атаковали дочки Надя и Вера, они трясли у него под носом свои дневники с тройками и пятерками и наперебой жаловались на плохих учителей. Жена Наташа крикнула из кухни:

— Ники, ужин разогревать?

— Разогревай, я только душ сначала приму…

Под прохладными струями он почувствовал, как уходит усталость, вместе с водой медленно всасываясь в отверстие. «Надо прочистить сток и кусок обоев в кухне подклеить. И что-то еще… Забыл», — рассеянно подумал он.

Наскоро вытершись, он набросился на молочную сосиску. Жена молча наблюдала за ним, а он знал, что за чаем она поинтересуется, как прошел день и ему придется говорить что-то обтекаемое, потому что разговоры об убийствах, по словам супруги, разрушали и без того хрупкую ауру семьи. Тем не менее Наталья всегда внимательно выслушивала его рассказы. И он понимал природу этого интереса. Смерть, как всякая отталкивающая, неприемлемая живому организму субстанция, имела и обратную, притягательную, силу. Потому люди и страдают тайным болезненным интересом к убийствам и необычайным смертям… Если он несильно уставал, то старался придавать этим историям занимательную форму, иногда привирал, в конце концов, подробности были не так важны, как сам рассказ, в котором преступник всегда оказывался за решеткой. Увы, зачастую было наоборот, и далеко не все заказные убийства заканчивалась судом и наказанием.

Но он не успел рассказать про цементную голову — раздался телефонный звонок. Они переглянулись: в это время могли звонить подруги дочерей, а потом подолгу болтать о девичьих тайнах.

— Папа, это тебя! — сказала младшая дочка, заглянув на кухню.

Никита чертыхнулся, взял трубку. Звонил дежурный, сообщил, что нашли еще один цементный бюст.

— А так как вы занимаетесь схожим делом, мы решили вас известить. Явно тянет на серию.

— Хорошо. Где это? Пусть за мной заедут…

— Ты куда? — спросила Наталья.

— Ловить удачу.

Он медленно положил трубку, жена вспыхнула:

— Ну, сколько это может продолжаться? Не мог отказаться? Кто это звонил? Дежурный? Ты посмотри на себя! Ты стал таким же зеленым, как твои мертвецы! Ты скоро отправишься вслед за своим предшественником…

Никита промолчал. Жена имела в виду Валеру Сергеева, который в тридцать пять умер не от пули — от внезапного инсульта, и портрет которого уже как два года стоит в отделе… Наталья была права, и по-женски, и вообще по жизни. Он жил в жестоком извращенном мире, в котором правили бал убийцы и неотмщенные мертвецы. И те, и другие иногда приходили ему во снах. Савушкин был сыщиком убойного отдела, правда, он не терпел это обиходного названия. Убийцы убивали, оставляя им напоказ зачастую страшно изуродованные трупы. А сами исчезали в ирреальном небытии. Огромный город-монстр, гигант, проглатывал преступников бесследно: прыгни на ленту эскалатора — и ты уже далеко в черной трубе метро.

Многие не выдерживали напряжения, нервотрепок, полного отсутствия выходных, и уходили: в другие отделы, да куда угодно. Оставались ненормальные. Они сами себя так называли, потому что терпеливо жили этой жизнью и не могли уже и не хотели ее менять, и пахали за 15 тысяч «деревянных» без надежды где-нибудь подработать. Рвачей высчитывали сразу — и выгоняли одним пинком…

На этот раз бюст обнаружили на окраине Измайловского парка. Они долго кружили по аллеям, пока не разглядели за деревьями неподвижный свет автомобильных фар. Никита вышел первым, за ним — неразлучные Игорь и Сергей.

— Майор Савушкин с Петровки, — назвал он себя выскочившему из темноты лейтенанту и сунул ему руку.

— Оперуполномоченный лейтенант Петушков!

Свет фар был направлен на голову, цемент мертвенно белел, и выглядело это еще более зловеще, чем в прошлый раз.

— Чем занимаетесь?

— Ждем специалистов! — бодро ответил лейтенант.

— Что это за люди? — раздраженно спросил Савушкин. — Чего вы все ходите кругами вокруг трупа, элементарных вещей не сделали?

— Это понятые, очевидцы! — обиженно ответил Петушков.

— Обеспечьте хотя бы охрану места происшествия. Тут зевак уже набежало… Кого присылают!

Ритуал убийства был совершен по тому же сценарию: труп, зарытый по грудь и обмазанный цементом. На глазницах убийца укрепил две пуговицы, и казалось, что голова смотрит распахнутыми от ужаса глазами. Рядом — ямка с остатками засохшего цемента.

— Куражится, гад! — пробормотал Савушкин и отошел в сторону, чтобы не мешать коллегам. Они ползали с фонарем, осматривали землю. Посмотрите, там где цемент расплескан, фрагмент отпечатка подошвы.

Позже приехал Белозеров. Ему тоже сообщили о второй голове.

— Я думаю, Михаил Иванович… — Савушкин неожиданно для себя развил рациональную мысль Брагина. — Что, если бандиты таким образом решили делать свои бандитские разборки, то это очень неплохо. Это не пальба в центре города, когда пули летят во всех подряд… Я на месте Лужкова выделил бы даже специальную территорию.

— И оставалось бы только ставить в рядок таблички: «Сидоров Иван Иванович. Вор в законе с такого-то года. Закопан такого-то числа и года…» — усмехнулся Белозеров. — Но до такой благодати нам не дожить. Кстати, личность первого не установлена?

— Пока нет.

— Еще один железный висяк?

— Как говорит мой начальник, нет нераскрытых преступлений. Есть пока нераскрытые, — заметил Савушкин. Он чувствовал, что переполнен злой отрицательной силой и одновременно бесшабашным настроением: понимал, пошли серийные убийства, а значит, покоя вообще не предвидится. Понимал это, естественно, и Белозеров, он заметил:

— У прокуратуры насчет нераскрытых преступлений иное мнение: висяк не яблоко, может висеть бесконечно.

Потом Игорь и Сергей вытащили из рафика припасенные лопату и лом, начали выкапывать покойника, освобождать от цементной «манишки».

— Чем милиционер отличается от могильщика, знаешь? — постукивая ломом, спрашивал у товарища Сергей. — Могильщик закапывает, а милиционер откапывает…

У убитого при маленьком росте была непропорционально большая голова.

Домой в ту ночь никто не поехал: не было смысла. Пару часов поспали на диванах и взялись за оформление документов. Мертвецы — мертвецами, а бумаги — живее всех живых.

Глава 3

Утром Брагин собрал отдел и объявил, что два последних преступления дают основание считать, что появился серийный убийца, а возможно, и группа преступников. Ясно пока одно: труп, а также цемент, ведро, лопату привозят на машине марки «Жигули». Четкие следы отсутствуют или уничтожены. Он предложил дать преступнику кличку Скульптор и разработать несколько вариантов поиска:

— Первое. Проверить всех сумасшедших из среды творческих людей — неудавшихся ваятелей, студентов художественных вузов с «поехавшей крышей». Поручим это молодым сотрудникам. Вариант с бандитскими разборками прокачаю я сам. А ты, Никита Алексеевич, возьми на себя подростков, у тебя в этом богатый опыт. Возможно, это убийства без четкой мотивации. Кстати, выясни, где мог быть приобретен цемент.

Весь день Савушкин отрабатывал версию, подброшенную Брагиным; созванивался со старыми знакомыми, молодежными лидерами рокеров, сатанистов, брейкеров, панков — многие из них, впрочем, уже потускнели и обзавелись семьями. Он пытался прощупать, не появились ли на небосклоне неформалы с особенными, какими-нибудь навороченными ритуалами… «Нет, — отвечали умудренные нонконформисты, — ничего новенького нет. Одна туфта… Вот в наши годы — это был ураган!»

Вернувшись заполночь, он не стал ужинать: не было сил. А, засыпая, подумал, что все версии его шефа — полная чушь. Убийца не подходил ни под одну из категорий. Им двигала изощренная ненависть. Но вряд ли он был сумасшедшим, в полном смысле этого слова, тем более скульптором. Даже умалишенный художник не перешагнет барьер, нет, не убийства, а самоуничижения: нашлепывать цемент даже на бывшее живое — заведомая мертвечина…

На границе сна он вдруг явственно увидел убийцу: человека с худым, изможденным, но нестарым лицом, ему показалось, что блеснуло стекло очков, затмив острый, почти режущий взгляд. Тонкие губы что-то успели произнести молниеносное. Никита, испытывая безотчетный страх, вскочил, сердце вырывалось из груди, он порывисто вдохнул воздух, почувствовав, как заломило в левой части груди и спине. Жена заворочалась, он тихо встал, прошел в кухню, нашел в глубине шкафа припрятанные сигареты, прикурил, открыл настежь окно, порыв ветра бросил ему в лицо занавеску. «В чем природа мести? — подумал он. — Неужели это самая сладкая страсть?»

Он понял, что не заснет, выключил на кухне свет, подошел к окну. А ведь убийца где-то совсем рядом, у него иссушенные цементом руки… Ему снова показалось, что кровавые глаза глядят на него сквозь ветви деревьев. Никита с ужасом почувствовал, что в эту самую минуту в одном из укромных уголков Москвы отрывается новая могила, и он ничего не может сделать.

— Ты чего? — раздалось за спиной.

Никита содрогнулся всем телом.

— Фу ты, напугала!

Наталья подошла и обняла его.

— Зачем ты куришь?

Он хотел сказать, что видел глаза убийцы, но побоялся: Наташка подумает, что у него всерьез «поехала крыша»…

Утром Савушкин пошел на совещание к начальнику главка, получил энергетическую накачку на новое серийное дело. Потом уселся в штатное кресло, принялся за обычные дела, позвонил экспертам, просмотрел сводки преступлений и происшествий за сутки. Рассеянно прочитал фразу: «Убит при невыясненных обстоятельствах».

Хлопнула дверь. Возбужденный Серега сказал:

— Установили личность убитого!

— Которого?

— Вчерашнего. Нашли в кармане квитанцию из химчистки. Все потерто, но расшифровали: Цуценя В.В. Телефон выяснили. Жена сказала, муж как сутки пропал. Мы ее в первый морг направили на опознание.

— Поехали и мы, — сказал Савушкин.

Патологоанатом попросил непременно показать документы, пояснив, что недавно у них украли труп.

В коридоре на единственном стуле сидела сжавшаяся, будто от холода, женщина. Савушкин каждой клеткой ощутил шквал горя, беды, который исходил от серого тельца. Он прошел мимо остановившихся круглых глаз — и они не задели его, будто были мертвенно-стеклянными.

Они вошли в мертвецкую. «Кому так насолил этот маленький кривоногий человек с непомерно большой облысевшей головой?» — подумал Савушкин.

На черепе покойного чернела гематома, на шее явственно виднелся след удавки. Рядом лежали осколки цемента.

Предстояла меланхоличная тягостная работа. Савушкин вышел в коридор, по лицу женщины текли слезы. Она вздрагивала, невидяще озиралась, будто пыталась осознать, что происходит вокруг.

Савушкин присел рядом на корточки.

— Извините, ради бога, я глубоко сочувствую вашему горю, поверьте, оно и лично меня касается…

— Кто вы?

— Я майор милиции Савушкин Никита Алексеевич. У меня к вам есть несколько вопросов. Если можете, пожалуйста, ответьте. Скажите, ваш муж имел врагов, недоброжелателей? Когда вы его видели в последний раз?

— Позавчера утром. Он ушел на работу и не вернулся… Вася и мухи не обидел, про каких врагов вы говорите?

— Может, он занимался коммерцией, бизнесом, были конфликты с компаньонами?

— Что вы говорите? Он технологом был на мехзаводе. Жалкие гроши получал. А за последние два месяца вообще не заплатили. А ведь у нас трое детей. И что мне сейчас делать? Я не знаю, что мне сейчас делать! Как жить? Ну за что его убили?

Женщина содрогнулась всем телом, закрыла лицо руками, словно желая отгородиться от серых стен морга, настырного следователя, черного горя — первого предвестника беспросветной жизни… Узловатые красные пальцы с торопливо остриженными ногтями, вздувшиеся вены — руки, никогда не знавшие отдыха.

Наконец, она опустила их, и Савушкин, боясь потерять момент, протянул ей фотографию первого убитого из серии.

— Посмотрите, пожалуйста, вам не знакомо это лицо?

Она отрицательно покачала головой.

Никита оставил ей свой телефон и посоветовал немедленно ехать домой.

Серега шел за ним хвостом и молчал. Он был потрясен. Когда видишь горе и его причину рядом, в одной связке, или черствеешь, или ощущаешь, будто острое лезвие до крови режет душу.

— На базу? — спросил Сергей внезапно дрогнувшим голосом.

— Поехали, перекусим чего-нибудь. Тут через три квартала чебуречная есть…

Оказалось, что Савушкина здесь знали. Прыткий Алик радушно изогнулся:

— Никита Алексеевич, милости просим, давненько не был у нас! Как дела? Нормально? Пять минут подождете? Самые горячие… С огня!

Он смахнул невидимые крошки со стола, поставил четыре бутылки немецкого пива, откупорил. Почти моментально появились золотистые конвертики с мясом и соком, которые так приятно складывать пополам и впиваться зубами.

— Где работаешь щас? — Алик подсел рядом на краешек стула.

— Бандитов ловлю, — обтекаемо ответил Никита.

— Ох, опасная твоя работа. Почему уходить не хочешь? В охране больше получать будешь…

— Кому-то и бандитов ловить надо. Ты вот за «крышу» платишь?

— Я? Никому не плачу! — гордо вскинул кавказскую голову Алик.

— Врешь ведь!

— Вру! — рассмеялся хозяин.

— Вот видишь, Серега, он нам открыто говорит и даже не укоряет, что мы, менты, не можем его защитить. А если мы предложим ему, так сказать, оградить от «крыши», он откажется. Верно, Алик?

— Кому-то все равно платить надо, — философски ответил Алик.

— Никита, оставим тему?

Белым облаком вплыл официант, беззвучно поставил на стол бутылку «Русской».

— Сейчас еще чебуреки будут! — предупредил возражения Алик.

— Эх, ну как тут завяжешь, а, Серега? — Никита покачал головой, махнул рукой.

Алик тут же хрустнул пробкой. Выпили по полстакана, Савушкин поднялся:

— Пора!

Алик стал уговаривать: чебуреки по спецзаказу будут, но Никита уже помрачнел — работа тянула, как якорь, сброшенный в глубину.

В отделе их ждала новость: бюст № 1 обрел имя. Позвонили с завода имени Ильича и сообщили фамилию: Гниденко Владимир. Уволен два месяца назад за пьянство.

— Это хорошо, — сказал Савушкин, дыша в сторону. — Ищем аналогии, ребята. Связующая нить между бюстами поможет вычислить убийцу. На девяносто процентов вероятность, что это один и тот же человек или банда.

— А вдруг это пошла мода? — подал голос Игорь. — Во, «Московский комсомолец» расписал: «Искусство» неизвестного киллера заставило ужаснуться даже видавших виды оперативников. Вчера утром в одной из подворотен близ Кремля обнаружен бюст. При внимательном рассмотрении оказалось, что это труп, зарытый по грудь и полностью обмазанный цементом… Для беспредельщиков и всяких там отмороженных — чем не новая забава?

Савушкин поднял руку, требуя внимания.

— Сергей, поедешь к вдове Цуцени, вытянешь все из жизни покойного, начиная с пеленок. Игорь, ты на завод Ильича. Потом — в семью. То же самое — с младых ногтей, оценки в школе, медицинская карта, вплоть до алкогольного распада личности.

— И печени, — добавил Сергей.

Глава 4

Еще на первой проходке, что по-тюремному — прогулка, Жогин приметил, что небо — близко, протяни руку, да еще подпрыгни хорошо, сразу достанешь. А ржавая сетка над головой, ну точно — со времен политзека Емельки Пугачева, который маялся тут до казни в одной из башен… Только дотянуться бы да ударить, не жалея кулака, вдруг проломится? И вот она, воля, дохнет опьяняюще, и уже не страшен свинец в рожке часового, потому как все равно у Жоги расстрельная статья, уж не отвертеться, потому как рецидивист, и восемь отсиженных лет за убийство в драке никак не спишут даже за самое примерное поведение. Не ждать Жоге ничего хорошего от пе-ни-це-тарной (придумали же словечко!) конторы, не нужна живая могила в тюрьме для пожизненных на острове Огненном, за которую хлопочет лучший друг зеков товарищ Приставкин. Нужна воля, потому как смерть берет за пищак и давит, давит до хрипоты и блевотины. А вонючие стены камеры высасывают не только соки, выпивают мозги, превращая тебя в тупое и равнодушное животное.

Спалился Жога по-дурному. Пошел на домуху — хату брать. Все чин-чинарем: вставил в дверную щель обломок спички, позвонил, спустился вниз. Через десять минут вернулся: спичка торчала на месте. Значит, дверь не открывали. Достал тонко отточенную (по спецзаказу!) стальную фомку, отжал внутряк — щеколду замка, резко толкнул. А тут, как на грех, старая шамкалка навстречу ползет. Пришлось тем же фомичем перешибить бабку, чтоб не хитрила. Она и завалилась без стука. Когда барахло шерстил, не почуял худой сквознячок: входную дверь закрыл неплотно, и кто-то из соседей, проходя мимо, заметил следы взлома. Менты повязали на лестнице вместе с сумками…

Жога пошел в глухую несознанку, стал панты крутить: я, мол, искал хату дружбана, по буху познакомились. Вижу, дверь настежь, старуха валяется, кто-то клацнул. Ну, думаю, чего добру пропадать… «Не лепи горбатого, Жогин! — сатанел следователь. — Подписывай и не трави душу. На мне еще семь трупов висят!»

В камере — семьдесят рыл от пола до потолка, не вздохнуть, не охнуть, пот и сало на стенах, сон по очереди. Сокамерники прозвали его за убиенную старушку Раскольниковым. Но в отличие от агонизирующего студента Боря Жогин никогда не страдал угрызениями совести. Он с детства считал себя всегда правым и находил простое и легкое оправдание всем своим поступкам. Когда отнимал деньги, пояснял, что пацаны должны с ним делиться, так как его папаня все пропивает. Позже, когда сформировался его квадратный череп с двумя шишками на лбу и такими же на затылке, еще более выдвинулась вперед челюсть, Жога пошел на разбойные дела, окончательно укрепившись в мысли, что все люди — это твари. До первой ходки у него был любимый афоризм: «СССР — палата № 6. Человек человеку — волк. Все люди — б…»

Жогина да раза возили на место убийства — устраивали ему следственный эксперимент. Два раза хозяин квартиры, лысый мужичок, закатывал истерику, порываясь вцепиться ему в горло, требуя немедленной смертной казни. Жогин тупо смотрел на плохо отскобленное пятно на полу и ни в чем не сознавался.

Вернувшись, медленно хлебал вечернюю шленку — жидкую кашу — и думал, думал.

Гадкие предчувствия томили его: не выйти ему из этих стен. Приговор по исключительной мере — и единственное «новоселье», самое страшное место в Бутырке, где обитатели почти не видят живого света: коридор № 6, четырнадцать камер, где содержат смертников и куда путь ведет через десяток стальных дверей… Там переодевают в полосатку — и оттуда уже не убежишь, разве что через трубу крематория…

Утром Жога проснулся и понял: что-то должно случиться. Он почти не тронул разваренный горох, хлебнул мутного чая. Наконец, повели на долгожданную прогулку. Вертухай отсчитал шестерых, руки за спину, вперед — марш. Прогулка только называлась прогулкой: зеков запирали в квадратном боксе четыре на четыре метра…

Они прошли длинный коридор, на каждом повороте железные двери с грохотом отсекали от них пути побега.

После камеры в каменной квадратной клетке дышалось хорошо и привольно. Июньская погода в Москве переменчива, но сегодня ярко светило солнце, и сетка не мешала чувствовать пряный ветер цветущего лета.

— Эй ты, бивень! — Жога толкнул сидящего на корточках увальня лет двадцати. Тот вздрогнул, медленно выходя из прострации. — Встань, когда с тобой разговаривают!

Парень покосился на запястье Жогина: змейка, обвивающая кинжал, — поднялся.

— Встань здесь, — показал Жогин на угол. — Пальцы в замок, руки ковшиком, подсадишь меня.

Парень подчинился. А Жогин ступил на подставленные руки, перебрался на плечи, уперся руками в сетку, стал бить кулаком. Лишь бы вертухай не заглянул! Вот она, воля, три метра от пола шершавой цементной штукатурки, обнажившаяся кирпичная кладка сверху, только пронзить эту проклятую сетку…

— Все, не могу! — Парень присел, будто сломался. — Мне за тебя срок добавят!

Жога спустился на землю, ухватил увальня за грудки:

— Ты у меня в камере петухом кукарекать будешь! Не знаешь законов воровского братства?

Он ткнул пальцем еще в одного зека, помоложе:

— Братишка, помоги, мне выпулиться надо, статья расстрельная. Больше шанса не будет. А увидимся на воле — отблагодарю!

Вдвоем подняли, и случилось чудо: разбив в кровь кулаки, Жогин из последних сил уперся своей шишковатой головой в ржавь сетки, она хрустнула, Борис отогнул уголок, просунул голову, огляделся. Метрах в пятидесяти увидел будку с часовым. Разморило его: присох к деревянной стенке и не шевелится.

— А ну, подбросили, братва!

Все бросились на помощь, и Жогу вытолкнули на волю. Верное слово — выпулился!

Он змеем пополз по подмосткам с перилами, мимо соседнего кубика, где хмелела от воздуха другая группа прогуливающихся зеков. У них не было воли, а Жогин полз к ней, чувствуя, желая ее, как рыба, выброшенная на берег и жаждущая попасть в спасительный океан. Он сполз с подмостков, пересекающих крышу, остро пахнуло горячей смолой. Слева от него тянулась сплошная спираль «егозы» — фигурной колючей проволоки, зацепишься — не отпустит.

Жогин встал, не оглядываясь, пошел по кромке стены; позади остался внутренний двор тюрьмы. Он вышел на внешний периметр, вдруг спиной почувствовал мушку прицела, судорожно оглянулся. Кажется, не заметили… «Егоза» отсвечивала на солнце миллионом штампованных зубцов, готовая вцепиться и вырвать не кожи клок — душу. Какое-то мгновение Жога колебался, но страшнее был холодный сумрак шестого коридора; он разбежался и, от страха сжавшись, прыгнул через заграждение, камнем рухнул вниз, в никуда.

Земля не разбила его. Он упал, завалившись на бок, тут же вскочил, почувствовав резкую боль в теле, в ступнях. Хорошо, ботинки были на толстой подошве, иначе переломал бы ноги. Затравленно глянул на забор, ожидая пули, шикнул на проходившую рядом женщину, та ойкнула и, не оглядываясь, побежала. Нетвердыми шагами вышел из подворотни, еще не веря в спасение, чуть не упал, наступив на жестянку от пива. Сердце вырывалось из груди, он задыхался. Все происходило будто не с ним, а тюрьма была дурным могильным сном. Жога посмотрел на разбитые в кровь руки, при падении он вымазал их, отряхнул штаны. Московские менты любят цепляться к тем, кто в грязной одеже. За забором надрывно завыла сирена, Жогин дернулся всем телом, на лбу выступил пот. «Главное, спокойно, спокойно, пройти до следующего двора, а там чесать во все пятки». Он ускорил шаг, свернул на боковую улицу, спустился по лестнице, прошел по безлюдной улице, оглядываясь на каждую машину, и вскоре вышел к парку. Это был сад имени Фрунзе, ухоженное местечко с прудом для прогулок армейских чинов. Череп, никогда не страдавший комплексами, все же уразумел, что его блатная рожа будет сильно выделяться на фоне прилизанных лужаек. Он поторопился уйти в другую сторону. Москву Жога знал плохо: как отсидевшему ему запрещено было жить в столице. Приезжал сюда исключительно для того, чтобы бомбить хаты.

Теперь он блукал по переулкам, общественный транспорт был для него заказан: самое дурное — попасться контролерам. У Жогина не было ни гроша в кармане. Он боялся спросить направление, это все равно что сознательно оставлять следы: ведь менты уже ищут его, как угорелые. Ух, у кого-то полетят звезды! От этой сладкой мысли у Жоги даже мурашки поползли по спине.

Глава 5

Ничего утешительного юные сыскари не сообщили. Ни аналогий, ни дедукции, ни индукции… Пустота. Хоть закрывай дело и пиши: «немотивированное убийство». Но подобные вещи не проходят… И с такой вольной трактовкой никакая, даже самая демократическая, прокуратура не согласится. И Михаил Иванович, хоть и друг, но вскипит, обзовет страшным словом «лентяи», примчится и будет выкручивать и перекручивать все факты, сведения, показания по новой.

Целый день Савушкин пытался вернуться к делу, но понадобилось срочно приводить в порядок бумаги по новокузнецкой банде киллеров, которые методично уничтожали друг друга после каждого удачного (или неудачного) заказного убийства. И перестреляли бы, если бы не родная милиция, заботливо рассадившая оставшихся в живых по камерам СИЗО.

А после восьми вечера его вдруг потянуло в семью, жена позвонила и каким-то непривычно сладким голоском поинтересовалась, когда вернется родимый муженек… Закрыл кабинет и ушел.

Оказывается, у них с Наташкой была годовщина свадьбы. А он забыл. Порывался сбегать за цветами, но супруга, вздохнув, сказала, что уже купила сама…

Потом Никита долго не мог уснуть. Полная луна холодным огнем висела в небе, наконец он понял, что именно этот мрачный свет вызывает у него подспудную тревогу. Он встал, задвинул занавески. Но сон не шел. Никита вспомнил омертвевшее лицо вдовы. Непричесанное горе, жалкое тело кормильца, над которым так неожиданно и изощренно надругались. Неужели был смысл в двух пуговицах на месте глаз? А какой тайный знак в подброшенном подростковом пальто? Вопросы летали прозрачными крючками, кувыркались, уже почти не зацепляя сознания. Никита почувствовал, как проваливается в темную бездну, где-то вдали, вроде искорки, мигнул испуг… Это был и не сон, и не явь — тяжелое дремотное состояние, вырваться из которого не имел сил и желания. Тени и лица заскользили перед его взором, будто в тумане, напряженные, что-то вопрошающие, перекошенные, с белыми глазами — наверное, выжженные ненавистью. Эти лица и фигуры вдруг обрели почти ясную, осязаемую плоть — только руку протяни. «Не лезь сюда!» — услышал он громко и резко над ухом.

Под утро, перед самым рассветом, он проснулся. Простыня и подушка были сырыми от пота. Во всем теле ощущалась болезненная ломота. Он вспомнил о мучивших его всю ночь видениях, попытался восстановить их в памяти, но, как ни напрягал волю, воображение, пытаясь чисто ассоциативно ухватить тонкие обрывки полусна-полуяви…

До восхода солнца он крутился на влажных простынях, и чем светлее становилось за окном, тем все более блеклыми и никчемными казались его ночные видения, страхи, наваждения. Вот только ломило всю левую часть груди. Но невроз — привычное дело для сыщика.

Никита еще полчаса полежал в постели, тихо встал. Жене нужно было во вторую смену, поэтому он не стал ее тревожить. Надел спортивный костюм, вышел на улицу. Только-только прошли поливальные машины, дышалось хорошо и свежо. Но сделать пробежку не хватило мужества. «К кому бы сегодня сходить на прием — к психиатру, парапсихологу или экстрасенсу? Есть знакомый психиатр в эмвэдэшной поликлинике, но к нему лучше не обращаться: весь угрозыск сразу узнает, что у Савушкина чинили крышу. Причем безуспешно. Уж лучше к знакомым психотерапевту или парапсихологу. Модно, черт побери. И как с мента много не возьмут…»

Никита позвонил психотерапевту, но тот улетел отдыхать на какие-то труднопроизносимые острова. Оставался парапсихолог, который не любил, когда его называли экстрасенсом. Савушкин позвонил ему, и парапсихолог после паузы сказал, чтобы приезжал прямо сейчас.

В последнее время Павел Григорьевич Осмоловский принимал дома. Когда-то он помог Савушкину найти исчезнувшего мальчика, пользуясь лишь фотографией и картой Московской области. Никита до сих пор с благоговением вспоминал, как профессор попросил его покинуть комнату, а сам, прихватив стакан горячего чая, уединился, чтобы полностью сосредоточиться на экстрасенсорном поиске. Вскоре Павел Григорьевич вышел: «Жив мальчик, лежит без сознания в лесу недалеко от Барвихи». Тут же организовали поиски — и действительно нашли. Оказалось, что мальчик, не спросив разрешения, поехал к родственникам, отравился лесными ягодами… Потом Осмоловский еще дважды помогал сыщикам — уже выйти на след преступников. После чего наотрез отказался, пояснив кратко, но исчерпывающе: «Слишком продажное время наступило…»

— Здравствуйте, молодой человек! — На желтом скуластом лице ни эмоции. — С чем пожаловали?

«Наверное, думает, что опять буду просить помочь в розыске преступников… Интересно, может ли он читать мысли?» — мимолетно подумал Савушкин.

— У меня к вам вопрос личного характера. В последнюю неделю меня мучают головные боли и кошмары.

— Сядьте и расслабьтесь! — Осмоловский показал на кресло. — Можете закрыть глаза. Я сейчас попытаюсь посмотреть тонкий уровень вашего информационного поля.

Некоторое время он молчал, сосредоточившись, потом вытянул перед лицом Савушкина ладони, он почувствовал что-то похожее на тепло, руки плавно опустились вниз, затем профессор вновь поднял их и возвел над головой Никиты.

— У вас чистая карма, — наконец заговорил Павел Григорьевич. — Но есть человек, который сильнее вас в данной ситуации. Он хочет вам зла. Его направленные отрицательные эмоции и агрессия прорвали ваше поле. И хорошо, что вы ко мне обратились… Я дам вам немедленную разгрузку, вы заснете, а мне придется восстановить разрушенные полевые структуры.

— Это так серьезно? — недоверчиво спросил Савушкин. Он чувствовал себя недотепой-троечником, который попал в компанию вундеркиндов.

— Очень серьезно, товарищ майор! — резко ответил Осмоловский. — При подобных повреждениях человек через неделю-другую имеет обыкновение внезапно умирать, а наши замечательные врачи бестрепетно ставят диагноз: «пневмония» или что-то в этом роде.

Савушкин вспомнил о своих болях в левой стороне груди.

— Молчите, я все вижу! — оборвал профессор.

Через пару минут Никита погрузился в гипнотический сон.

…Когда он очнулся, почувствовал, будто искупался в кислородной ванне. Павел Григорьевич, побледневший и осунувшийся, сказал:

— Выслушайте мой совет, молодой человек. У вас тяжелейшая работа, кто-кто, а я это прекрасно вижу. Знаю, что многие ваши коллеги погибают не только от пуль. Не менее страшны для всех вас направленные отрицательные энергии. Помните правило, пусть оно будет вести по жизни: никогда не думайте плохо, с ненавистью, с презрением о людях, и я подчеркиваю, в том числе и о преступниках. Да-да, не удивляйтесь и не возмущайтесь! Ответная реакция, атака по законам отражения может оказаться для вас еще более мощной, агрессивной — и в конце концов губительной для вашего здоровья.

— Так что же, любить их прикажете? — не выдержал Савушкин.

— Я этого не говорил. Речь идет о вашей целенаправленной агрессии, от которой можете пострадать сами. Относитесь к преступникам ровно, как к рабочему материалу.

— Честно говоря, у меня голова кругом идет.

— Вам, Никита, наверное, приходилось терять друзей?

— К сожалению…

— И вы, конечно, знаете о несправедливой закономерности: хорошие люди часто несчастливы, тяжко болеют, уходят раньше? А объяснение в том, что их болезни и несчастья как бы блокируют все то черное, что скрывается в их сердцевине, или досталось от прошлой жизни. А негодяи и мерзавцы, наоборот, живут припеваючи, потому что, как правило, им достается от прошлой жизни чистая сердцевина… — Профессор задумался, покачал головой. — Меня многие считают чудаковатым, но предпочитают не спорить, потому что я вижу болезнь и справляюсь с ней. Но при этом лечу, кстати, не ее, а человека…

Никита вышел на улицу и подумал: «Вот попробуй объясни начальнику: задержался потому, что мне исправляли полевые структуры! А он еще переспросит: половые?»

Глава 6

Брагин с ходу накинулся на Никиту:

— Ты где пропадаешь? Тут дикое ЧП! Всех на уши поставили: депутата госдумы Столетова убили…

— И тоже цементом обмазали?

— Мне, Никита, не до шуток!

— А я не шутил… Кстати, я у врача был. С нервами чего-то нехорошо и сердце прихватило.

— Давай поезжай на подкрепление, там наши уже с утра крутятся, — распорядился Брагин, пропустив мимо ушей жалобы на здоровье.

— Скажи хоть, что там произошло? — спросил Савушкин.

— Размозжили череп бутылкой шампанского. Кровь с пузырями…

Никита понял, что, если он вовремя не появится на месте крови, люди, не любящие его, сделают все, чтобы подставить его. Слишком подлые нравы пошли, слишком пусто в душе у тех, кто хочет перехитрить время. Но им останется лишь волна, которая рождает лишь пену. Она оближет пятки и не оставит следов…

После общения с профессором он чувствовал обновление и неестественное возбуждение. И странные образы приходили в голову.

Никита опоздал. Все ушли. Даже след крови старательно подтерли. Номенклатурный дом, наученные «шестерки»…

Он вошел в подъезд и попытался представить, как могло произойти убийство. «Иной раз пустая сцена несет больше смысла, чем спектакль, происходящий на ней», — подумал Никита.

В этот раз он изменил себе, не стал посещать юдоль печали — морг. Человек заблуждается, когда пытается, глядя на мертвые уста, получить ответ. Он сознательно не пошел на следующий день на работу, он уже знал, как бороться со страхами, которые его одолевают. Он знал, что «розочка» — горлышко от бутылки шампанского, безжалостно разбитой о голову депутата, ничего не скажет, нужно будет только строить версии, и уж понятно, что ни одна из партий ни возьмет на себя ответственность в диком убийстве. «Подъезд как подъезд. Никогда вещь в себе не раскрывается по наитию. Но пацаны не хотят слушать голос мостовой…» Никита сел на бордюр, вытащил из сумки-микрушки шапчонку, напялил на голову и превратился в полубомжа, в полуинтеллигента. Что-то вроде разведчика.

Он подождал, пока его начнут замечать. Самое главное — превратиться в существо, не отличающееся от стен дома. Вроде всегда здесь торчал этот неказистый алкаш…

— А чё, пацаны, грохнули тут кого-то сегодня? — спросил он у подростков, которые по очереди смолили сигарету.

— А тебе чё — завидно? — отреагировал самый высокий из них.

«Выпендрежный щенок», — определил юношу Никита.

— Давно тусуетесь без бухла? — закинул он удочку.

— А чо, у тебя намек есть? — напыжился длинный. На вид ему было не больше пятнадцати.

— Есть конкретное предложение: я даю тебе сотку, покупаешь водяру и пару пива… И поправим черепок. Есть нужда.

— Ха-ха! — изумился пацан. — Доверчивый, а ты не боишься, что мы слиняем с твоими башлями?

— Абсолютно непугливый! — заверил Савушкин.

Пацаны пили из горлышка и не морщились: в этом возрасте вкус значения не имеет.

— Ты классный кент, хоть и старый. Тебя как звать?

— Ник!

— А меня Джеки, — сказал высокий. — Это Сэм, а вот он — Быря.

— А тот мужик, которого замочили, он чего — крутой? — поинтересовался Никита.

— Депутат какой-то, — ответил прыщавый парнишка по имени Быря. Он курил сигарету без фильтра и постоянно сплевывал крошки табака.

Никита тоже приложился к бутылке, запил пивом: если играть — то по правилам. На выдохе он заметил, как подплыл милицейский «форд». Беззвучная, чтоб ее разобрало, машина. Он, не торопясь, поставил бутылку на асфальт, не меняя позы, повернул голову. Над ним возвышался сержант, державно поигрывал дубинкой.

— Та-ак… Распиваем спиртные напитки в общественных местах! — лениво произнес он.

«Чтоб тебя черт побрал!» — подумал Никита, пружинисто вскочил.

— Шеф, ну, на два слова, пацаны молодые, не трогай их, меня забирай! — Никита пошел к машине, сержант, как бы нехотя, двинулся за ним. Савушкин аккуратно вытащил удостоверение, сержант криво усмехнулся. — Пацанов разрабатываю по убийству депутата, не мешай, ради бога!

— Понял, — пригнул голову сержант.

Машина уехала, Никита невозмутимо присел в кружок, пацаны перевели дух. Никто не посмел поинтересоваться.

— Полтину сунул, схавал без проблем, — пояснил Никита. — А ну, давай еще пизирок принеси, — сунул он деньги веснушчатому, догадавшись, что он ниже всех по иерархии.

Когда ребята основательно охмелели, Никита, притворяясь осоловевшим, глубокомысленно изрек:

— Вот так живешь, живешь, а кто-то тебя в родном подъезде из пистолета шмальнет.

— Его не из пистолета, — сказал веснушчатый Быря. — Его бутылкой замочили. Шампанское, полная бутылка. Если б пустая, то, может, и ничего, а так — глухо, наповал…

— Лучше б ее выпили, — заметил Никита. — А потом, может, и расхотелось бы убивать.

— Не расхотелось! Тот чувак ждал его… Я потом заглянул: лежит мешок мешком. И потом на ходы…

— А шо — видел того чувака? — лениво спросил Никита.

— А может, и видел…

— Не пускай мулю, — подначил Савушкин.

— Вот тебе крест от пуза! — встал в позу Быря. — Был мужик сутулый. Он выбежал из подъезда, шаткий, будто пьяный, руки об себя вытирал еще. А потом сел в коричневый жигуль и уехал.

— Старый мужик-то?

— Старый. Лет тридцать пять, — ответил парень. — А ты чё такой офигенно заинтересованный, автогеном лезешь? — Он косым взглядом уперся в глаза Никиты. — Мне на фиг не надо, ничего не видел… Пацаны, я чё сказал? Тут не было меня совсем…

— Лучше перебздеть, чем недобздеть, верно, рыжик? — заметил Савушкин.

Пацаны заржали…

— Пить будете еще? — спросил он у одуревших от водки пацанов.

— Ты кто? — спросил долговязый. — У тебя бабок много? Давай поделись, а? Все ништяк будет! Ну, давай доставай, че жмешься? Ж-жалко? Ну, ты гад-д! Бабки гони, живо! С-сучара!

Он ухватил Никиту за грудки, замахнулся и тут же рухнул, скорчившись от боли. Его товарищи, уже поднявшиеся для разбоя, оцепенели. Такие классные нокауты они, несомненно, видели только в кино.

— Даже от собаки, когда ее покормишь, чувствуешь благодарность. А ты поступил хуже собаки. Ты, рыжий, отвечай. — Савушкин ткнул пальцем в грудь пацана. — Как был одет убийца? Говори быстро!

— Мужик, ты чё налип? — Рыжий сложил франтовитую рогульку из пальцев.

И Савушкин сделал то, что настоятельно диктовал момент: ухватил пацана за чуб и показал краешек пистолета Макарова.

— Рассказывай, а то замочу на месте!

— Да не помню его! Длинный такой, в серой футболке и черных джинсах. Волосы длинные на ушах торчком. А лицо какое-то коричневое, как загорелое…

— Больше никому об этом не рассказывай! — посоветовал Савушкин и, потрепав очухавшегося предводителя по щеке, покинул компанию.

Глава 7

Никто в Москве не знал, куда направлялся беглый зэк по кличке Жога. Шел он к Консулу — человеку, квартиру которого как-то пытался ограбить, но вышла осечка. Консул буквально сломал его, раздавил, и Жогин сложил лапки, как котенок, на которого слегка наступили. И сейчас, когда в душе пели соловьи и хотелось подпрыгнуть до наличников первого этажа, он, как притянутый магнитом, шел к своему спасителю, благодетелю, а скорее — повелителю…

Хозяин жил в стандартном доме на улице Беговой. Дверь долго не открывали: Жога чувствовал, что его рассматривают в глазок. Наконец, скрипнуло, дверь резко отворилась.

«Ноль эмоций», — подумал Жогин, глядя в золотые очки Консула. Он испытал мимолетное желание вмять их в физиономию хозяина квартиры.

— Это я, — сказал Жогин.

— Вижу. Зачем пришел? — Губы Консула едва дрогнули, голос его рождался где-то внутри.

— Рокировку сделал в долгую сторону. Оторвался… Из Бутырки ушел.

— Тише ты, у меня посетители. Когда вляпаться успел?

— С месяц назад…

Консул оглянулся, тревожно блеснули стекла очков, но глаза остались по-прежнему равнодушными и надменными. Он подавлял одним взглядом.

— Пройди в боковую комнату и сиди там, не высовывайся! Хвост не привел?

— Нет, чистенько. Ноги чуть не переломал. — Жогу подмывало похвастать, как он «дал винта», ушел из Бутырки — невиданный случай в истории тюрьмы!

— «Чистенько»… От тебя за версту псиной разит.

— Так это ж тюрьмой…

Когда последний гость ушел, Консул кивком головы подозвал Жогина. На кухне, куда они прошли, он тщательно прикрыл форточку, безмолвная женщина лет тридцати поставила перед незваным гостем тарелку с пельменями. Жога жадно набросился на еду.

— Водочки бы за свободу-матушку, — хрипло выразил он пожелание.

Хозяин прикрыл дверь, пристально глянул в водянистые глаза гостя. От этого пронизывающего взгляда Жогину стало не по себе. Даже заломило в висках. Он положил вилку и сказал:

— Чего вы так смотрите?

— Ешь, — ответил Консул и отвернулся.

Уговаривать не пришлось, Жога быстро доел пельмени, выпил из тарелки жирную юшку и заметил:

— А в тюрьме сейчас шленку по камерам развозят.

— Потянуло обратно?

— Ха-ха, скажете тоже!

У Консула было прекрасное качество: он говорил мало и по существу. Фразы его, как обтесанные кубики, складывались в прочные, устойчивые строения. С ним как-то не хотелось спорить, и не потому, что он был прав, наоборот, сомнения существовали, но они разлетались, как мошкара при порыве ветра, едва Консул открывал свой тонкогубый рот и начинал вещать. Люди испытывали подспудное неудобство, как-то неловко было ему перечить, и Консул чувствовал это.

— Есть крайне важное дело, в котором ты мне поможешь, — сказал он незваному гостю. — Сегодня вечером.

Произнеся это, он оставил гостя с дымящейся чашкой кофе, сам пошел одеваться.

Как не хотелось Жогину выходить на улицу, в сладкий теплый вечер, в этот проклятый мир, который со всех сторон скалился по-волчьи. Они сели в «восьмерку» цвета луж на асфальте, хозяин резко тронул с места, развернулся, выехал на Ленинградский проспект. Он вел нервно, глядя только перед собой, будто и не было рядом беглого зека Жогина. Повернул после метро «Сокол», остановился у жилого дома.

— Теперь слушай внимательно. Пойдешь в восемьдесят четвертую квартиру, скажешь хозяину, что я жду внизу, в машине. Он сядет рядом со мной, ты сзади. Ударишь его вот этой штукой по башке — оглушишь. — Консул протянул железную палицу, обмотанную тряпкой. — Потом перетащишь его на заднее сиденье, и повезем кататься. За городом прикопаем.

— А жена, семья?

— Она от него ушла.

Жогин покачал головой, выдохнул шумно воздух, будто собирался прыгнуть в воду, выставил наружу ногу, спросил:

— Мокрое дело… А что я буду за это иметь?

— Во-первых, крышу над головой вместо камеры смертников. А потом посмотрим, как с делом справишься, — тоном, не терпящим возражений, ответил Консул. — И не забудь ему улыбнуться. Улыбка располагает к открытости.

— Да я как-то и не умею…

Жога тихо поднялся на третий этаж, дверь ему открыл очкарик в спортивных штанах-пузырях, серой майке и шлепанцах. Пахнуло жареной картошкой.

— Вы к кому? — с неожиданной злостью спросил он.

Жога, как учили, выдавил улыбку, сказал, что его ждут.

— А-а, — оживился очкарик. — Я мигом, только переоденусь.

«Не обязательно», — подумал Жога.

Хозяин дверь не закрыл, и Жогин профессиональным взглядом окинул квартиру. Мебель — ширпотреб, в квартире бардак. «Ясно — живет без бабы», — равнодушно оценил Жогин.

Очкарик выскочил, на ходу застегивая рубашку. «Куда торопишься, дурачок!» Жогину стало смешно.

— Черт, знал бы, что приедете, подготовился бы…

— Не стоит беспокоиться, — манерно ответил Жога…

— Сколько лет, сколько зим! — неестественно обрадовался очкарик, спустившись во двор. — И что тебя надоумило встретиться со мной?

— А ты не догадываешься? — загадочно спросил Консул.

Встреча произошла безрадостно, да и фальшиво, и, если бы не удар по темечку, который прилежно нанес Жога, можно было бы посчитать ее совсем неинтересной. Клиент завалился, издав краткое «окк!» — что-то вроде незавершенного «о’кей». Жога взял его под мышки, перетащил на заднее сиденье, сел рядом, придерживая.

Теперь Консул вел машину осторожно, загодя тормозил перед светофорами, но как только вырвался за город, прибавил газу. Когда проезжали мимо поста ГАИ, пленник застонал, Консул приказал связать ему руки и ноги, а чтобы не кричал, Жога сунул очкарику в рот кляп из ветоши.

Остановились у забора.

— Это что?

— Кладбище! — ответил Консул. — Но мы не будем претендовать на эту территорию. Возьми в багажнике лопату и отрой яму по грудь нашему другу.

Жоге было по барабану: хоть по грудь, хоть по уши. Лопата легко входила в землю, и хоть отвык Жогин от физического труда, с задачей справился скоро. Пока он копал, Консул что-то тихо говорил жертве. Жога не прислушивался, у них свои разборки. Услышал обрывок фразы: «Теперь ты понял, дерьмо, что за все надо расплачиваться?»

Жога измерил лопатой глубину, доложил:

— Как раз по грудь!

— Вали его туда!.. А теперь возьми в багажнике мешок с цементом, ведро, отрой ямку и сделай раствор. Вода вон там, в канаве…

Жога исполнил все в точности, как требовал хозяин, засыпал яму с пленником землей, а сверху уложил цементом. Несчастный мычал, извивался, пытаясь вылезти. Под мертвенным светом луны на кладбище даже прожженному бандиту Жоге было не по себе.

Консул вырвал лопату, взмахнул, с силой ударил ребром по торчащей из земли голове. Раздался ужасный хруст, жертва поникла. Хлынула кровь, черная, как смола. Жогин онемел, хоть и знал, что очкарику будет конец, но слишком неожиданно, рьяно, жестко поступил хозяин. Он отошел в сторону, и Жога услышал харкающие звуки: подельника выворачивало наизнанку. «Слаба кишка!» — со злостью подумал он. Отплевавшись, Консул приказал:

— Делай бюст, живо!

— Чего?! — не понял Жогин.

— Обмазывай голову цементом! И нечего на луну глазеть, — командовал Консул, будто вгонял гвозди. — Вытащи кляп, возьми в пригоршни цемент. Накладывай и обмазывай! Живее, боишься испачкаться? Аккуратней с очками!

А Жогин и не чувствовал брезгливости — дивился выдумке. Ему хотелось побыстрей закончить и уехать с этого чертова места. Из-за туч снова выползла сырая луна и осветила странное сооружение. Цемент прихватился, застыл, во рту странного бюста торчала бумажка, будто свисал язык.

Глава 8

В длиннющем коридоре управления Никита встретил бегущего Кошкина.

— Сняли отпечатки пальцев с горлышка бутылки! — притормозив, сообщил Сергей. — Сейчас в ЭКЦ ищут по картотекам. Может, повезет…

— Мне тоже кое-что удалось, — буднично сообщил Никита. — Раскрутил дворовых пацанов. Они видели убийцу и машину, коричневые «жигули», в которой он уехал.

Потом Савушкин собрал отдел, чтобы подвести предварительные итоги по делу Скульптора. Кошкин занимался убийством Цуцени, а Вьюжанин работал по Гниденко. Ребята негласно соревновались между собой, и Савушкин ненавязчиво поощрял это соперничество, отмечая усердие то одного, то другого. По молодости работа увлекает, что-то вроде наркотика. Но сыщику на одном месте засиживаться нельзя, надо идти или на руководящую работу на «землю», или в аппарат МВД.

Сергей и Игорь поочередно вываливали ворох разнообразной информации об убитых, их воспитании, образовании, родителях, семьях..

Из этих сырых и скучных сведений нужно было отобрать самое существенное, что дало бы хоть малейший ориентир для поиска.

— Цуценя Василий Васильевич, — читал по блокноту Сергей, — 1970 года рождения. Рост 165 сэмэ, лысый, затурканный тремя детьми, женой, которая старше его на семь лет… Незаконченное высшее образование. Вредных привычек не имел. Работал технологом на оборонном заводе. Последние два месяца не получал зарплаты. Пытался заняться коммерцией, но, как рассказала жена, то есть вдова, был побит азербайджанцами. Также пробовал писать абстрактные картины смесью гуаши и подсолнечного масла. На Арбате, где пытался выставляться, урки-меценаты заломили огромную сумму за место. Покойный, как сообщила его дочка, очистил холсты от краски и продал их там же, на Арбате…

О втором убиенном удалось узнать и того меньше. Игорь обошелся без блокнота.

— Гниденко Владимир Николаевич, 1969 года рождения. Постоянной жилплощади не имеет, родители в Костромской области. Пьющие. Работал разнорабочим на заводе имени Ильича, умственными способностями не отличался, страдал хроническими запоями, во время которых бил окна в жилых домах. Это единственное его развлечение. Проживал в коммунальной квартире у штамповщицы того же завода. С ее слов, отличался страстью к накопительству. Но собранные деньги сразу же спускал во время запоев. Уволен месяц назад по сокращению. Явных врагов и недоброжелателей не имел…

— Какие будут выводы? — мрачно спросил Савушкин. Такая работа ему совсем не нравилась. — Что объединяет два преступления кроме известной демонстративности и циничности действий?

— Это пока не совсем ясно, — с легким оттенком глубокомыслия ответил Игорь. — Не совсем ясна мотивация убийств…

— Я эту несчастную женщину почти наизнанку вывернул. А она мне все одно и то же рассказывает: «Василий Васильевич и мухи не обидел!» Как будто я про насекомых спрашивал, — сердито заметил Сергей, чувствуя, что Савушкин сейчас выплеснет недовольство. Боевой заместитель не терпел в докладах слов «не знаю», не переносил обилия малосущественных фактов, за которыми прятали пустоту.

— А с соседями говорил? С участковым?

— Со всеми говорил, — ответил Сергей.

— Ну и что?

— Да тихий, говорят, был, незаметный, всем дорогу в подъезде уступал, там у них коридорчик узкий…

— Какую школу заканчивали, не узнали? — поинтересовался Никита.

— А как же, — поторопился доложить Игорь. — Гниденко закончил ПТУ номер пять, по Первому Боткинскому проезду, там металлистов готовят.

— А мой закончил 2773‐ю школу.

— Заметьте: возраст примерно один, и учебные заведения находятся рядом, в одном районе… Что отсюда следует? — спросил Никита, хотя ответ был ясен: — Не исключено, что они были знакомы…

— Еще со школьных времен, — вставил Игорь. — И возможно, что до ПТУ Гниденко тоже учился в 2773‐й.

— Отличное предположение, мой мальчик! — похвалил Савушкин. — Ты его и проверишь.

— Но двадцать же лет прошло! — невольно вырвалось у Вьюжанина.

Кошкин хмыкнул со значением:

— Никита Алексеевич, я схожу к вдове и попрошу школьный альбом. Они там все, голубчики, засняты.

— Хорошо, — согласился Савушкин. — А ты, Игорь, все же сходи в 2773‐ю и постарайся выяснить у ветеранов-учителей, кто-то, может, дома сидит, на пенсии, кто-то еще работает… Что они помнят необычного о выпуске 1988 года, когда кончал школу Цуценя? Если подтвердится версия с Гниденко, спроси, чем могут быть вызваны такие страшные убийства?

Потом Савушкин зашел к начальнику. На столе, как всегда, похрюкивала радиостанция. Брагин сидел и в задумчивости разминал мясистый нос. Никита знал, что таким образом он стимулирует мысль. Некоторые чешут попеременно уши, другие трут глаза, еще одни чухаются спиной о спинку стула. Савушкин же банально грыз ручку. Однажды ему попался химический карандаш, и он полдня проходил с фиолетовыми губами, пока Брагин не сделал ему недвусмысленный намек о сексуальной ориентации.

Константин Андреевич тут же отпустил нос и сказал с расстановкой:

— Дело Столетова я от тебя забираю… Занимайся цементными головами. И учти, что третьей головы нам не простят. Эти проклятые газетчики уже такую чушь понаписали: и что это сектанты, и сатанисты, и даже банда бешеного Скульптора. Надо вообще разобраться, кто там за нашими спинами их информацией снабжает!

— А как отпечатки пальцев на горлышке бутылки? — поинтересовался Никита. — Идентифицировали?

— Да-а, еще не совсем точно, но, по всей видимости, это некто Безденежный Роман, — равнодушно ответил Брагин. — Имеет судимость за драку с тяжелыми увечьями, сидел в Икшинской колонии для несовершеннолетних.

— Задержали?

— Ну, ты хочешь, чтоб все так сразу! Скрылся…

— А сколько ему лет?

— Кажется, тридцать восемь…

Хотя у Никиты была туча бумажных дел, он решил оставить их на потом, вышел на улицу. Все равно в отделе сейчас ни подумать, ни сосредоточиться: беспрестанные звонки. Не каждый день убивают депутатов госдумы. Шеф почуял, что дело выигрышное, подгреб под себя. Теперь в основном техническая сторона: разработки знакомых, адресов, организация засад, размножение фотографий убийц для каждого постового… Работать по схеме — в этом ему нет равных. А потом — и орден на грудь… Никита заметил, что разбрюзжался, и усмехнулся, имея в виду себя:

— Старикашка вонючий!

Проходивший рядом дедушка потрясенно глянул на Савушкина. А Никита даже и не заметил его. Как и все флегматики, он имел привычку разговаривать с самим собой. И в такие минуты находил себя небезынтересным собеседником. Он сел в метро, вышел на «Беговой», пошел вниз, в сторону Ленинградского проспекта. Хотя можно было вполне бесплатно проехать на троллейбусе, Никита продолжил путь пешком. Ведь какое удовольствие — погожим летним деньком вырваться из прокуренного до черноты кабинета, прогуляться неторопливо по шумной улице, испытывая, как говаривал последний генералиссимус, идиотское благодушие!

Но ноги обладали большим чувством долга, чем сам Никита. Они и вывели его к типовому зданию общеобразовательной средней школы.

Он вошел в здание и сразу попал в руки технички.

— Куда? — спросила она, опершись на швабру и подслеповато глядя на Никиту.

Савушкин пояснил, что он из милиции и хотел бы пройти к директору.

— Чтой-то вы повадились? — покачала она седой головой. — Тут еще молодой приходил. С полчаса как ушел…

— А директор-то молодая? — спросил Никита.

— А какая же еще? Конечно, молодая. — Старушка прислонила швабру к стене. — Они все нынче молодые. Старых уж не осталось. Одна я только. Почитай сорок лет тружусь, непрерывный стаж. Грязи вымыла несколько вагонов. Тетю Дусю знают тысячи человек, сколько этих детишек на моих глазах повырастало. Вот уйду, и все — некому убирать будет. А кто на такие деньги пойдет? Вы в милиции всё знаете. Только я вам скажу, все равно всех мошенников не посадите. У них деньги, они всё купят себе… Старое время, мил человек, не вернется, а в новом жить уж совсем не хочется.

Старушка рассказывала, не забывая бросать зоркие взгляды на вход.

— Тетя Дуся, мне надо встретиться с классными руководителями выпускников 1988 года. Понимаю, что двадцать лет прошло…

— Это к завучу, к завучу, к Елене Петровне. Она альбом ведет — историю школы. У нее все узнаешь.

Елена Петровна, полная блондинка средних лет, долго изучала удостоверение Савушкина, потом строго, как о вчерашних школьниках, спросила:

— А что натворил выпуск 1988 года?

— О, ничего особенного. Мы разыскиваем одного человека. Кстати, у вас не сохранились адреса выпускников восемьдесят восьмого?

— Не храним. Ведь мало, кто остается жить в родительском доме… И тем не менее, — уже другим тоном сказала Елена Петровна, — все равно идет речь о престиже нашей школы. У нас богатые и славные традиции. И нам бы не хотелось, чтобы доброе имя нашего заведения пострадало.

— Уверяю вас… — Никита прижал руку к сердцу. — Меня интересует только один человек.

Она открыла альбом с фотографиями, нашла выпуск 1988 года. Савушкин просмотрел групповые снимки сияющих мальчиков в костюмчиках, девочек в белейших платьях, а также сидящих в центре чопорных, веселых, напыщенных учительниц.

«Трудно узнать в этих счастливчиках то, что видел недавно», — подумал Никита.

— И вы знаете адреса классных руководителей? — поинтересовался он.

— А как же! — почти обиделась Елена Петровна. — Мы их приглашаем на день школы, поздравляем со всеми праздниками, включая бывшими, революционными. Как вы знаете, старому поколению это вдвойне приятно. У нас традиции… Вот эта, — она показала пальцем, — умерла. А эти две — на пенсии. Можете позвонить им по телефону, но я сомневаюсь, что они смогут вам чем-нибудь помочь…

Никита набрал номер Полины Ивановны — одной из пенсионерок. Она тут же подняла трубку, Никита представился, пояснил суть дела. Женщина долго не могла понять, что от нее хочет сотрудник милиции, и Савушкин с прискорбием подумал, что завуч оказалась права в своих сомнениях. Старушка долго вспоминала фамилии учеников Гниденко и Цуценя, замолкла, и Никита уже подумал, что она позабыла о нем, но тут в трубке вновь задребезжал голосок. Бабулька сказала, что нашла старый альбом.

— Приходите, — сказала она и назвала адрес.

Жила Полина Ивановна в пяти минутах ходьбы от школы. Несмотря на сутулость, она оказалась высокой и, видно, когда-то статной.

— Не нужно удостоверение, — с порога сказала учительница. — Все равно в них ничего не понимаю. Лицо, вижу, у вас доброе. Вы меня простите, но почему-то у всех милиционеров злые лица. Вы не знаете, почему?

— Чтобы пугать бандитов! — пояснил Никита.

Он прошел в стандартную двухкомнатную квартиру. На потрепанной скатерти лежал альбом в багряном бархатном переплете.

— Вот они, восемьдесят восьмого года, голубчики.

— Вспоминают свою учительницу?

— Из этого выпуска — да. Надечка Смелякова заходит. Деток у нее своих нет. Одинокая она такая же, как и я. Мой муж десять лет назад умер…

Она задумалась, а Никита стал листать альбом. Это была типовая халтура городских фотоателье: на карточке по два-три портретика мальчиков и девочек, составленных непременно по симпатиям. Все это на фоне московских достопримечательностей. Он нашел улыбчивого Цуценю, еще не плешивого, — вместе с девицей с крепкой фамилией Кронштейн и чахоточного вида мальчиком Щепиловым. Гниденко не было.

Никита еще раз пролистал альбом, нашел и Полину Ивановну, молодую, горделивую, заметно выделявшуюся среди серых лиц других учителей. Он подобрал вылетевший групповой снимок на фоне школы.

Очнувшись, Полина Ивановна спросила:

— И что же вас заинтересовало в моих учениках?

Никита показал выпавшую фотографию.

Она прищурилась, взяла со стола очки.

— Это мы снимались после восьмого класса… А вот он — Гниденко! — показала учительница напряженно-хмурого пацана в третьем ряду с края… Он в ПТУ ушел. Обычный балбес, ходил со шпаной, стекла по ночам бил…

— Теперь уже бить не будет, — сказал Никита и, чтобы не тянуть с плохой новостью, сообщил, что Гниденко и Цуценя на днях были найдены убитыми.

— Какой ужас! — тихо произнесла она. — Бедные мальчики… Как это случилось?

— Их убил один и тот же человек. Не исключено, что одноклассник.

— Нет, это не может быть! Мои выпускники не могут убивать друг друга! — произнесла она твердо. — Они могли хулиганить, но не убивать. Я своих учеников знаю…

— Полина Ивановна, тем не менее подумайте, я понимаю, что двадцать лет… Может, какой-то старый нелепый конфликт?

— Нет, нет… — покачала седой головой женщина.

Никита перелистывал альбом и вдруг похолодел: «Сережа Столетов»! Как же не заметил на самой первой странице! Черты не спутать — это он, прилизанный, упрямый, элитарный!

— Столетов тоже ваш ученик? — задал Никита риторический вопрос.

— Сережа? — рассеянно спросила женщина. — Мой… Умница, комсорг класса, он сразу прекрасно пошел. Сейчас в Думе…

Ничего больше не сказав, Никита попрощался, оставил визитку, не дожидаясь древнего лифта, стремительно спустился вниз.

Глава 9

Ребята уже были в отделе.

— Докладывайте, что удалось! — с ходу закрутил Савушкин.

Игорь сообщил, что был у директрисы, она сказала, что сведений о выпускниках не ведется — никаких шкафов не хватит: школа большая. И он послал запрос в УВД Костромской области, чтобы выяснили у родителей Гниденко, в каких школах учился сын.

— Как вариант поиска — может быть, но слишком долго, — оценил старания Савушкин.

А Сергей молча вытащил снимок. Это была точно такая же фотография, сделанная после окончания восьмого класса.

— Вот этот похож на Гниденко! — показал он. — Надо отдать на экспертизу, чтобы идентифицировали.

— Не надо! Это он. А вот это… — Никита не отказал себе в эффектной паузе, — кто бы вы думали?

Ребята переглянулись.

— Столетов. Такую же фотографию я только что видел у классной руководительницы этих ребятишек.

Он взял снимок и пошел к Брагину. Тот на крутых тонах говорил с кем-то по телефону.

Когда Константин закончил, Никита положил перед ним фотографию.

— Восьмой «А» класс. Это Цуценя. Это… — ткнул пальцем во второго, — Гниденко. А вот этот красавчик — Столетов. Требуется выяснить, где Безденежный.

Брагин перевернул бумажный прямоугольник, лежавший перед ним. Это оказалась фотография.

— Вот тебе Безденежный.

Шеф был явно обескуражен неожиданным результатом.

— Возьми, отдай экспертам, может, и опознают его среди этих щенков.

Никита поручил Кошкину работу с экспертами, а Вьюжанину протянул список десятого «А», переписанный из учительского альбома.

— Надо определить адреса бывших учеников этого несчастного класса. И предупредить людей. Неизвестно, кто еще у него в списке. Потом к тебе подключится Сергей.

Через полчаса появился возбужденный Кошкин.

— Положительный результат? — сдержанно спросил Савушкин.

— Хуже! — Сергей положил перед Никитой сложенную вчетверо газету.

Красным маркером была отчеркнута заметка.

«НАЙДЕНА ТРЕТЬЯ “ЦЕМЕНТНАЯ ГОЛОВА”. Похоже, маньяк по кличке Скульптор вышел на большую дорогу. Еще один страшный труп найден у забора Домодедовского кладбища. Убийца зарывает свои жертвы по грудь, убивает, затем заливает цементом…»

— Черт побери! — Никита отшвырнул газету.

— Какая сволочь снабжает их информацией? — поддержал негодование Сергей.

— И спасибо, что снабжают! А то бы и не прознали… Подними все оперативные сводки за неделю по Московской области — и ко мне. Как мы могли упустить?

Через несколько минут Сергей принес страничку с информацией.

— Ну вот, — расстроился Никита, — какой дурак без воображения мог это написать: труп скрыли под слоем цемента!.. Едем в Домодедовское УВД.

Местный начальник уголовного розыска находился в отпуске, его заместитель заболел, а двое молодых сотрудников долго вспоминали, кто передал информацию об убийстве в ГУВД по Московской области. Не вспомнили — замылили. Никита и не настаивал. Забрал фотографию и сказал, что через два часа сообщит им фамилию покойного. Ребята просветлели: уже рассчитывали, что будет глухой висяк. Он взял с собой паренька, который провел предварительное следствие, все его протоколы осмотра места.

— Вот так мы работаем! — сокрушался Никита в машине. — И прокуратура тоже прошлепала очевидное… Везде одна бестолковая молодежь осталась! Умники к боссам подались. Вот ты тоже оперишься — и смоешься на сытые хлеба, — сказал он Кошкину.

— Не смоюсь! — проворчал Сергей. — Холуем быть — не в моем характере.

Парень-домодедовец помалкивал.

Они вернулись, а в управлении шло расширенное совещание с представителями Генеральной прокуратуры и Департамента уголовного розыска МВД. Из Думы последовал вопль: «Доколе?» Естественно, имелся в виду убиенный Столетов. И тут же создали объединенную бригаду, которую возглавил заместитель начальника Департамента угрозыска. Операция называлась «Воронка». Брагин отошел на задний план.

Савушкин вошел в зал, попросил разрешения присутствовать, а когда возникла пауза, сообщил о домодедовском случае.

— Ну вот, — сказал генерал. — Маньяк вышел на оперативные просторы. А мы никак не осуществим свои оперативно-розыскные мероприятия. Уже и имя известно… Осталось подождать, пока он напротив министерства на Житной не поставит очередной «памятник».

Никита вынул из папки групповой снимок, сравнил с фотографией, взятой у домодедовских. Сомнений не оставалось: юный мальчишка в очках и последняя жертва — Анохин Петр. Четвертый… Осталось только формально устроить опознание…

К вечеру адреса всех выпускников были найдены в компьютерных недрах Главного информационного центра МВД и уточнены. Все их квартиры и места работы тут же взяли под негласное наблюдение.

Так прошло два тоскливых дня. Засаду сделали и в коммуналке, где жил Безденежный, обыскали тщательно склад стеклотары, где он работал приемщиком. Но от него остались лишь запах прокисшего пива и старая кепка на гвозде.

На следующий день какому-то чину пришло в голову взять под наблюдение и женскую часть бывшего десятого «А»: вдруг преступник перекинется на одноклассниц? Теперь каждый милиционер Москвы знал о жестоком человеке по фамилии Безденежный, а многим был выдан и его портрет. А злодей, по словам того же чина, «все не ловился и не ловился», будто закончил курсы по заметанию следов.

По оперативному плану бывших десятиклассников-мужчин не допрашивали и в контакт с ними не вступали: добивались чистоты засадных действий, боялись спугнуть. Все были уверены, что Скульптор еще покажет себя…

А Никита отправился к девчонкам, которые за двадцать лет незаметно превратились в плотных матрон, добродетельных жен, почтенных матерей семейств, суровых общественниц и передовиц производства. Первой в его списке была Мария Ворожейкина, по мужу Кактусянц. Савушкин предварительно позвонил ей, женщина согласилась на встречу. Непривычное и небывалое занятие предстояло ему: знакомиться с человеком сначала по фотографии, а потом, как в искаженном мире, видеть потухшие глаза, оплывшие черты — злые шутки, которые время проделывает на лице… Люди боятся кривого зеркала жизни, прячут старые фотографии застывшей молодости, извлекая их на свет божий лишь для близких знакомых…

Дверь открыла пухлая блондинка с короткой стрижкой. «Где твои черные хвостики, Маша?» — подумал Савушкин без скорби.

Она сразу угадала, что визитер из милиции, пригласила войти, положила тапочки на твердой подошве.

— И что же случилось с нашими мальчиками? — спросила она.

При разговоре по телефону Никита не стал вдаваться в подробности, а тут выложил сразу, без подготовки:

— Четверо ваших одноклассников… — он перечислил фамилии, — зверски убиты. Трупы были облиты цементом. Что-то вроде бюстов…

— Боже, ведь я об этом слышала… Вся Москва говорит… Бедные ребята… За что же их так?

— Этого мы пока не знаем. Есть подозрения… Посмотрите на фотографию, она сделана в восьмом классе. У вас, наверное, есть такая?

В комнату вплыл плотный толстячок в майке и спортивных шортах.

— Мася, — сказал он, — почему ты так восклицала?

— Арам, случилось несчастье, убивают наших одноклассников!

Хозяин дома остановился под застывшим водопадом хрусталя, маленькими волосатыми ручками затеребил края шортов.

— Вы следователь, да? А на женщин он тоже нападает?

— Таких случаев не было.

— Скажите, когда у нас наконец начнут бороться с преступностью? — спросил он строго. — А то только и умеют, что гонять лиц кавказской национальности!

— А вы кто по профессии? — поинтересовался Никита.

— Я коммерсант.

— Я вам и отвечу: тогда, когда вы перестанете вздувать цены и кормить бандитов… И вообще, я не на ток-шоу пришел. Не мешайте!

Арам уплыл подобно толстой недовольной медузе.

А Мария сжалась то ли от страха, то ли от нервного холода.

— Скажите, мог ли кто-то из одноклассников совершить эти преступления?

— Нет… нет, я не знаю. — Она побледнела, смотрела куда-то в сторону.

— Хорошо, можете мне сказать, кто из мальчишек после школы поддерживал между собой отношения?

— Я не знаю. Мы два раза встречались после школы, а потом перестали. Каждый жил своей жизнью… — Мария сосредоточенно копалась в прошлом, не сознавая, какая бомба прилетела из далекого детства.

— А может, тут замешана роковая любовь? Месть соперникам?

Мария рассеянно качала головой.

— Все одноклассники здесь сняты? — спросил Никита, ожидая, что она тут же вспомнит, что на фотографии нет Безденежного.

Но она по-прежнему отрицательно качала головой…

На выходе из подъезда Савушкина остановили двое, потребовали документы.

— Своих не узнаете? — мрачно произнес он, открыв удостоверение.

Они тут же узнали.

У Никиты оставался еще десяток адресов. «Бессмысленно искать какую-то связь через двадцать лет, — подумал он. — Но вряд ли бессмысленны, как кажутся на первый взгляд, эти убийства. Безденежный блокирован. Если он чувствует, что за ним охотятся, он затаится, и тогда все равно придется снять засады на квартирах. Все равно надо искать логику в действиях убийцы».

Он попытался поставить себя на место Безденежного, чтобы предугадать его будущие действия; но для этого нужно было уединиться, выключить свет, воспарить, лишь тогда можно было рассчитывать на момент сверхинтуиции.

Четыре кружочка на юношеских головках — фотография восьмого «А». Месть люмпена. Знай наших! Савушкин остановился под фонарем. Мошкара кружила — маленькая летняя метель.

Он нашел на фото самое симпатичное личико — наверняка первая красавица класса. На оборотной стороне Никита написал все фамилии. Воронина Ираида… Выпендрежное имя, нет, чтобы просто — Ирка.

«Ну, ну, — с нехорошим оживлением подумал Никита, — посмотрим на тебя, красотка, какова ты сейчас».

Ему тут же стало стыдно за эти злорадные мысли, и он обозвал себя ржавым утюгом. Еще не вечер, и она не должна была отказать. Интересно, в каком она сейчас качестве? Жила Ираида неподалеку, и Никите надо было проехать всего три остановки на метро — на Маяковку, оттуда — на Садовую-Триумфальную.

— Да? — ответила трубка с легкой грустью.

«Разведенная», — определил Никита и тут же стал убеждать. Трубка сначала ничего не понимала, он добавил в голос бархатного тембру, который неотразимо действовал на женщин. В конце концов, смысл слов — это далеко вторичное, тем более для женщины, тем более для бывшей первой красавицы, чье глупенькое мышление формировалось только из чувств и самолюбования.

— Вы поймите, мальчишек убивают, а круг сужается.

— Да, сужается, — как эхо, отозвалась она. — Какой ужас! Приезжайте, я жду.

Она назвала адрес, и Никите только и осталось, что проверить его по записям. Это была одна из башен, в которых жила творческая интеллигенция. На входе сидел охранник, ему требовалось докладывать номер квартиры.

Савушкин поднялся на седьмой этаж, показал в распахнутый глазок удостоверение, дверь приоткрылась, удерживаемая цепочкой. Никита знал, что у него располагающая внешность, о чем пожилые женщины сообщали тут же, а молодые брали во внимание и на всякий случай заготавливали «крючочки».

Ему очень не хотелось разочароваться, даже сердце заколотилось сильнее. Чуда не произошло. Круглолицая и глазастенькая превратилась в сухощавую даму с артистическими манерами. Химзавивка, наспех присыпанные синячки под глазами, бледная помада. Но какие отточенные молочные ножки сверкнули в разрезе бархатного халата! Это было наградой за ожидание. Женская природа начинается с ног и заканчивается головой. Можно и наоборот, но тогда лучше говорить о духовной красоте.

«А как ненавязчиво получился слегка распахнутый подол. Наверное, оттренировала перед зеркалом. Женщина в срединном возрасте должна в совершенстве владеть такими мелочами…»

Никита не отказался от кофе, и пока дама возилась на кухне, осмотрел жилище: белый палас, черные кубики аппаратуры, стильная мебель тоже белого цвета, размазня в рамках, развешенная по стенам.

Хозяйка неслышно вплыла с подносом, она ходила босиком, ноготки в золотом лаке. Ему захотелось похвалить ее химзавивку: чудненькие локоны, золотые пружинки. Но подобные комплименты двусмысленны, и Савушкин похвалил искусство.

— Это ранний Кридуаксен! — пояснила хозяйка.

— А мне больше нравится поздний! — сказал Никита.

— А позднего периода и не было, — усмехнулась Ираида. — Он умер в раннем возрасте.

— Какая жалость!

Никита не стал уточнять про ранний возраст. Он достал злополучную фотографию с четырьмя кружочками. Прежде чем он сформулировал вопрос, Ираида заметила, что сыщики, в ее представлении, были совсем иными. «Сейчас скажешь: с трубкой и в кепке! Как Ленин и Сталин одновременно», — подумал он и, чтобы не разочаровываться в первой красавице окончательно, моментально перешел к делу:

— Самый главный вопрос: почему Безденежный развязал войну на истребление мужской половины вашего класса? Кто будет следующей жертвой?

— Вы знаете, я по профессии психолог, работаю в банке, я так думаю, здесь проявились определенные глубинные факторы: нереализованные потенции, гипертрофированная зависть, обостренное самолюбие… Все это конфликтовало с более чем скудными социальными обстоятельствами жизни…

Ираида несла эту ахинею, Никита почти не вслушивался в слова, потому что бездна ее глаз, которая с возрастом у женщины становится просто вселенски бесконечной, несла молчаливый вопрос. Этим вопросом был он. «Дрянной ты психолог, — подумал Никита. — Но женская натура твоя губительна. Такие, как ты, в считаные минуты могут подчинить мужика, независимо от возраста… Савушкин почувствовал, что цепенеет, как майский жук, застигнутый заморозками. Он встряхнулся: негоже почтенному семьянину настраиваться на шкодливую волну… И как только Ираида запнулась на паузе: «…ассоциативность мышления!» — он торопливо поблагодарил за кофе.

Предыдущий кусочек мысли он тоже не уловил.

Она спросила:

— Как вы считаете, этот негодяй Безденежный не перекинется на женщин?

— Я не психолог и не психиатр, трудно сказать, — уклончиво ответил Савушкин.

— Я женщина одинокая. Моя дочь учится в колледже в Мюнхене, мне нужна охрана. Мне страшно! — Ираида испытывающе посмотрела на Савушкина. — Вы не можете остаться у меня на ночь? Конечно, не поймите меня превратно…

— Охрана нынче дорогого стоит, — холодно ответил Никита.

Но Ираиду это не смутило.

— Это серьезный вопрос, — сказала она, подпустив поволоки в глаза.

В следующее мгновение Никита спускался в лифте. Разумеется, ему удалось бестрепетно распрощаться.

Ночь была спокойной, но утро принесло ужасную весть: убит еще один выпускник десятого «А».

— Черт побери! — В бессилии Савушкин грохнул кулаком по столу. — Где была охрана? Неужели нельзя было…

— Охрана была, я выяснял. Убийца пробрался с крыши, — мрачно доложил Кошкин. Он оставался на дежурстве в управлении.

— Иди отдыхай, — сказал Никита.

Но Сергей тоже захотел поехать на место происшествия. Всю дорогу до подмосковной Кубинки молчали. Вьюжанин дымил в окошко, Сергей дремал. Убитый, прапорщик по фамилии Птушкевич, служил в авиаполку.

…Возле подъезда кучковались военные. Они нехотя посторонились, пропуская Никиту с ребятами. В квартире стоял гул. «Бестолковая суета, — подумал Савушкин. — Верная примета, когда безнадежно провалено дело…»

Бесконечно одинокая худенькая женщина сидела в углу на стуле, неестественно выпрямив спину. Она ничего не видела перед собой…

— Кто был в наружке? — спросил Никита.

— Мы! — ответил человек с серым лицом и кивнул на товарища с такой же бесцветной физиономией.

— Как это могло случиться? — Никита чувствовал апатию, не хотелось ни ругаться, ни кричать, тем более при этой несчастной женщине.

— Мы сейчас все объясним! — торопливо заверил серолицый и предложил пройти на балкон.

Там лежал труп, покрытый простыней. Никита отвернул ее край, заметив вывернутую шею с черной полосой.

— Как жена показала, вечером они смотрели телевизор. И тут какой-то шорох на балконе. Он вышел — а убийца на него петлю. Да так ловко, что даже крикнуть не успел, только захрипел… Вот, поглядите, он на этой веревке и спустился с крыши с помощью механической лебедки! Тут строители ремонт крыши делают…

Петля болталась на уровне балкона, рядом — толстый кабель с пультом: три кнопки: «стоп», «вверх» и «вниз».

— Он его подвесил, а потом встал ему на плечи — и обратно на крышу поднялся. Жена только и увидела, как ноги мужа вверх улетели…

— Какие-нибудь следы остались? — спросил Никита у очкарика-криминалиста.

— Остались на кнопках пульта, но очень плохие…

И опять надо задавать идиотский вопрос, были ли у покойного враги да кому нужна смерть несчастного прапорщика?

— Вам говорит что-нибудь фамилия Безденежный? — спросил Савушкин у женщины.

Она подняла на него безумные глаза и отрицательно покачала головой. Никита показал ей фотографию Безденежного.

— Нет, никогда не видела…

Он еще уточнил подробности убийства и решил не мешать криминалистам.

«Еще одно убийство, — подумал Савушкин, — и надо уходить из органов по профнепригодности».

А Вьюжанин тонко развеял его мрачные мысли:

— Никита Алексеевич, я жениться собрался. Как вы думаете, Брагин даст отпуск на следующей неделе?

— Отличная идея! — похвалил Савушкин. — Собираясь жениться, узнай, что женщина хочет. Затем постарайся убедить ее в том, что она хочет очень малого. И убедись в адекватности своей реакции на это… Да-а… А насчет отпуска сложный вопрос. С Безденежным — пока безнадежно. Вот как…

Первая новость, услышанная в управлении, касалась самого Савушкина: Брагин сообщил, что начальник управления объявил ему строгий выговор. Никита поблагодарил за столь высокую оценку его труда и рассудил, что от этого не умирают.

— Что собираешься делать? — спросил хитрый Брагин.

Если идея была хорошая, он потом выдавал ее за свою.

— Посадить оставшихся в тюрьму. Там они будут в безопасности. А чтоб был повод, предъявить обвинения в убийстве одноклассников. Доказательство — то, что они остались живы, — ответил Никита.

— Отличная идея! — похвалил Брагин. — Но для начала их надо собрать. Этим ты и займешься.

Савушкин поставил очередной кружочек на фотографии. Сначала он решил позвонить Вершинскому. Про него узнали, что был лидером класса, удачно женился, сейчас занимался бизнесом, причем весьма успешно…

По телефону ответила секретарь. Она долго выясняла, по какому вопросу, уточняла, пока Савушкин не вышел из себя от ее надменного тона:

— Девушка, вы что — не поняли, что я из уголовного розыска? И вопросы задаю я. Причем вы меня совершенно не интересуете, а нужен ваш руководитель, и немедленно. Вы уяснили?

Она что-то недовольно буркнула и через некоторое время торжествующе сообщила:

— Александр Владиславович сейчас занят. Позвоните завтра.

— Скажите вашему руководителю, что речь идет о его личной безопасности, — едва сдерживаясь, процедил Никита.

— Да, — недовольно раздалось через некоторое время.

Савушкин представился и сказал:

— Я прошу вас приехать в угрозыск на Петровку. Идет планомерный отстрел ваших одноклассников, и оставшимся в живых надо встретиться у нас и обсудить проблемы личной безопасности. Вы, наверное, слышали про бюсты?

— Какие бюсты? — раздраженно ответил Вершинский. — Я с этой швалью со времен школы не общаюсь! У меня нет времени слушать о разборках этих люмпенов с цементного завода… А моя охрана, к вашему сведению, обеспечит мне безопасность получше всех ваших сыщиков вместе взятых! Ищите своего Безденежного, а меня в эти дела не ввязывайте!

И Вершинский первым положил трубку.

Савушкин выругался, в душе сознавая, что насчет охраны ему крыть нечем.

Еще один ученик злополучного класса позвонил сам.

— Заморёнов Филипп Калистратович, — представился он густым, как сметана, голосом. — Позвольте узнать, могу ли я как налогоплательщик рассчитывать на защиту государства? Или мне нужно, пока не поздно, уезжать из этой страны?

Никита предложил сначала приехать к нему.

Он вскоре появился: среднего роста, с прилизанной шевелюрой и жеманными манерами артиста провинциального театра. Все на нем, от костюма до лакированных ногтей, лоснилось и красовалось напоказ. Никита знал подобную категорию людей: с ними невозможно было спорить — они не слышали собеседника.

— Как ваша фамилия? — уточнил Савушкин.

— Заморёнов Ф.К. Вот моя визитная карточка. Я скрипач, играю на альте, может быть, слышали о таком инструменте?

— Впервые слышу.

— Это все ужасно, ужасно, Никита Алексеевич. Из десяти мальчишек класса в живых осталось трое.

— Из десяти?

— Да! Ведь было еще более чем странное самоубийство Ивана Локтева. Хотя он ветеран войны в Чечне, возможно, у него что-то замкнуло… Это настоящий террор! Вы себе представить не можете, как это психологически гнетет! Это невыносимо! Я каждый день ожидаю, что стану очередной жертвой! Неужели милиция не в состоянии поймать этого маньяка Безденежного?

— Вы должны четко следовать нашим инструкциям. Подождите немного, сейчас должен появиться ваш одноклассник Колессо, и мы вместе обговорим все вопросы.

Заморёнов что-то хотел сказать по этому поводу, но открылась дверь, появился подвижный человечек с обширной лысиной. Время безжалостно и для мужчин. «Где же твой косой чубчик на правый глаз?» — подумал Савушкин. Прежним остался только взгляд, как на фотографии — с грустной укоризной.

Одноклассники молча, как на похоронах, обнялись, но до соболезнований друг другу не дошло. Никита подождал, пока они насытятся общением.

— Нас осталось так мало! — сухим шепотом произнес Заморёнов и закашлялся.

— Как всегда, лучшие погибают первыми, — отозвался Колессо. — Хорошо, что мы не лучшие…

— Но ты же был отличником! — напомнил ехидно Заморёнов. — Гордость класса!

— Ну что ты, что ты! — испуганно открестился Колессо и пригладил взопревший пушок на голове.

Филипп Калистратович повернулся к Савушкину и, почуяв поддержку, пошел в атаку:

— Вам не стыдно носить мундир? Как могли допустить? Класс расстрелянных! Или вы ждете, пока этот случай не станет классикой в истории криминалистики?

— Не беспокойтесь, — сухо отреагировал Савушкин. — Попасть в историю вам не грозит! — Он повернулся к Колессо: — Аркадий Зиновьевич, у меня сегодня был странный разговор с вашим одноклассником Вершинским. Я приглашал его встретиться, но он весьма самонадеянно заявил, что его охрана защитит надежнее…

— Ох, как это опрометчиво! — вздохнул Колессо и, почесав кустистые брови, заметил: — Я вам признаюсь, что по роду своей деятельности чаще бываю в США. Я вообще могу не приезжать в эту страну. Но ведь необходимо: бизнес. Я рискую. Кстати, если вы хотите, могу попросить его приехать.

— Вы? — скептически усмехнулся Савушкин.

— Вы сомневаетесь, что Аркаша Колессо не сможет уговорить человека приехать добровольно в милицию? Вы меня плохо знаете!

Он достал мобильный телефон, быстро набрал номер.

— Да, нужен сам… Скажите ему только одно слово: Колессо. Нет, это не фирма по продаже колес, это моя фамилия… — Санек, здравствуй, это Аркаша. Долгих тебе лет в нашей непростой жизни! Очень рад, что ты еще жив. Я тут только что сделал открытие: погибают лучшие. К счастью, мы с тобой худшие. Говоришь, тебе бояться нечего? О-о, как говорила моя мамочка, ты сознательно торопишься умереть… Сжигая мосты, убедитесь, что не перепутали направление! Саня, не торопись отказываться. В общем надо обсудить перспективный проект «Как жить дальше?» — Колессо прикрыл трубку, спросил: — Какой у вас адрес?.. Записывай: улица Лопедевежская, одиннадцать. — Он положил трубку и обвел всех победным взглядом. — Через пятнадцать минут он будет здесь. Правда, он не знает, что это милиция.

Колессо устроился у окна, потом решил, что лучше спуститься и ждать внизу. Когда тихий «мерседес» подъехал, он побежал встречать. Из сверкающего черного джипа сначала выползли «шкафы».

— Выгрузка «мебели», — оценил Колессо.

Затем из автомобиля вылез пресыщенный господин в черном костюме и черных очках.

— Обманываешь старых друзей, американская вонючка! — сказал он громко.

Они обозначили объятия.

— Пойдем, нас ждет последний из могикан! — сообщил Аркаша с долей патетики.

Вершинский решительно пошел вперед, маленький Аркаша засеменил следом. Войдя в кабинет, Александр Владиславович надменно обвел всех взглядом, небрежно пожал руки Савушкину и Заморёнову.

— Ну что, Филька, выделить тебе охрану? — сказал он музыканту.

— Дорого, не потяну, — покачал головой Филипп Калистратович.

— Да я бесплатно дам, что с «памятника» возьмешь?

Почтенный альтист, превратившийся в Фильку, дурашливо захихикал, безропотно «съев» шутку. Реакция подчинения сработала безупречно, как и двадцать лет назад.

Савушкин терпеливо наблюдал встречу «последних из могикан». Вершинский вальяжно трепался, остальные слушали. Никита не успевал следить за темой разговора; от недостатков последней серии «мерса» гость тут же перескакивал к своей последней поездке в США.

— Американцы — самые тупые в мире люди. Компьютеризация довела их до того, что все их мысли запрограммированы в компьютеры. Они уже не думают, только подыскивают программы обеспечения своим действиям. Верно, Аркаша?

— Да, у них налицо признаки увядающей нации, — согласился Аркаша. — Хотя их история — всего двести с небольшим лет. Ленивые и пресыщенные… Поэтому и доллар падает.

— Во… Но давайте ближе к делу. — Вершинский решил вновь поменять тему. — Что хочет сказать наша милиция, которая нас бережет?

— Прежде всего, чтобы все настроились на серьезный лад. Потому что бугаи из охраны не спасут, если убийца подстережет вас с оружием.

— Кстати, господин Савушкин, в моей службе безопасности несколько первоклассных следователей. Работали в милиции и Генеральной прокуратуре. Могу вам дать их на подмогу, чтобы поймать неуловимого Безденежного…

— Я попросил бы не перебивать! — оборвал Никита. — Если вы хотите гарантий безопасности, должны четко выполнять все наши инструкции. Самое главное — мы должны всегда знать, где каждый из вас находится.

Глава 10

Савушкин вспомнил рассказ Вершинского: однажды его «быки» намяли бока Безденежному, когда тот пытался прорваться в его кабинет, видно, чтобы разжиться деньгами. Говорил об этом с нервным смешком. А Колессо припомнил случай, еще со школы, когда Безденежный украл со свадьбы в ресторане сумку с деньгами: вытащил через открытое окно, подцепив палкой. В сумке был партбилет, который Роман неизвестно зачем таскал с собой. А вечно пьяный папа нашел его и честно отнес в милицию. От суда Безденежного спасла какая-то очередная юбилейная амнистия. Он бы еще долго промышлял жесткими поборами денег у одноклассников и попавшихся под руку «чмушников», если бы не загремел в колонию за драку… По логике вещей именно у пацанов класса было больше поводов для мести, чем у Безденежного.

Но вся эта логика ни к черту не годилась.

Группа цепочкой шла по тропинке, вокруг были густые заросли, в ста метрах — кольцевая дорога. Впереди шел пожилой старшина, он уже побывал на месте и негромко матерился.

Уже издали среди зелени Никита приметил белеющее изваяние.

— Этот Безденежный просто оборотень! — вполголоса произнес Вьюжанин, который шел за Савушкиным.

— Ошибаетесь, юноша!

Бюст торчал посреди небольшой полянки. Те же приметы: яма с остатками раствора, пустой бумажный мешок. Здесь уже работали Михаил Белозеров из прокуратуры, старший лейтенант, видно, из местного отделения и кинолог. Собака крутилась у трупа, а люди сосредоточенно курили.

Савушкин поздоровался.

— Обрати внимание, — показал Белозеров на голову жертвы: на темени мертвеца были прилеплены три металлических рубля 1961 года выпуска.

— Это Безденежный! — сказал Савушкин.

Кошкин покосился на него, мол, и так очевидно.

— Это труп Безденежного, — убежденно повторил Никита.

— Похоже, ты прав, — согласился Белозеров. — Шестой…

— Надо начинать все с начала, — кисло заметил Кошкин.

— Нет, Сережа, мы будем продолжать.

— И с каждым новым трупом мы будем все ближе и ближе к истине, — мрачно пошутил Белозеров. — Последний оставшийся живой из класса и будет убийцей… Кстати, наружка круглосуточная ведется за пацанами? — Михаил Иванович именно так называл тридцативосьмилетних мужиков.

Когда тело выкопали, криминалист сообщил, что смерть наступила не позже двух суток назад…

Савушкин приехал в управление к вечеру. Он был готов ко всему: к вызову на ковер, вплоть до министра, к снятию с должности и как самое малое отстранению от дела… Но обошлось, Большой Начальник спросил, сколько еще осталось недобитых. Всем хотелось быстрей завершить дело десятого «А». Еще Никита узнал, что в прошлую ночь наружка вела наблюдение лишь за артистом-альтистом. Колессо, по непроверенным данным, укрылся на территории посольства США — как почти благонадежный, с точки зрения правительства Соединенных Штатов. Вершинский вечером куда-то уехал, а немощный жигуленок наружного наблюдения безнадежно отстал от «мерседеса» класса «джип…»

Маньяки непредсказуемы в выборе жертв. Когда в подмосковных лесах и Измайловском парке Москвы стали находить обезображенные трупы пожилых женщин, мужчин, мальчишек, тоже не сразу определили серийность этих преступлений. И Савушкин с неизменным Белозеровым, сопоставив все убийства со следами изнасилований, пришли к выводу, что действует монстр-одиночка. Маньяка тогда взяли возле сарая, где он месяцем ранее задушил женщину. В последние две недели он нападал и убивал почти каждый день… Но у того были поводы, связанные с сексуальными аномалиями…

Почему убивал Скульптор?

Кошкин показал газету. На первой странице — коллаж: бюсты, составленные в круговой венок, на шее генерала-милиционера. Огромная шапка с подзаголовком: «Наша милиция увековечивает себя бюстами-мертвецами. Очередная жертва маньяка-скульптора — свидетельство полной несостоятельности правоохранительных органов». Никита пробежал статью. Она состояла из красочных описаний предыдущих убийств и изречений Филиппа Заморёнова: «Мы — класс уничтоженных… Государство не может нас защитить… Прежде чем я стану очередной жертвой маньяка, я оболью свое тело бензином и сожгу себя на Красной площади!»

— А вдруг он действительно подожжет себя? — обеспокоенно спросил Сергей.

— Не подожжет! Просто хочет, чтобы мы его лучше охраняли…

Все же Никита решился, набрал номер телефона профессора Осмоловского. Павел Григорьевич ответил на приветствие, заметил, что ждал его звонка.

— Приходите. И принесите фотографию.

— Она со мной.

Никиту поразила нездоровая желтизна лица Осмоловского. Он кутался в домашний халат, хотя стояла жара. Павел Григорьевич принес чайник с двумя чашками, налил чаю себе и гостю, взял фотографию класса, провел по ней кончиками пальцев, словно прислушивался нервными окончаниями.

— А это снимки, сделанные перед выпуском в десятом классе, — протянул пачку Никита.

В течение нескольких минут Осмоловский рассматривал фотографии девчонок и мальчишек, потом вернулся к снимку, сделанному в восьмом классе. Затем медленно отодвинул снимки на край стола, сгорбился, закрыл глаза, сжал пальцами переносицу.

— Вы знаете, — наконец заговорил Павел Григорьевич, — здесь его нет, вероятность девяносто процентов. Я чувствую, он рядом, где-то рядом крутится его невыносимо жесткое поле…

Он еще раз посмотрел на групповой снимок:

— Семеро на нем уже мертвы. Так?

И Осмоловский точно показал каждого, включая ветерана Чечни Локтева. Савушкин уже ничему не удивлялся. Он столкнулся с такой мощной, невиданной прежде силой, против которой чувствовал себя слабым и, как написала газета, несостоятельным.

— Их двое… У второго поле сильно подавлено. Первый — лидер… От него идет очень жесткая агрессия, сплошной черный спектр… Гордыня и ревность… Но есть мощная блокировка — но она от его предыдущей, праведной, жизни… В поле — иероглифы смертей многих людей, оно зациклено на его детстве. Обида и агрессия, душа сильно привязана к земному… Причины надо искать в прошлом. Был мощный и длительный раздражитель, трансформировался в жажду богатства, власти, реванша…

Когда Осмоловский замолк, Савушкин спросил, показав на снимок:

— Это Локтев, ветеран войны в Чечне. Полгода назад он выбросился из окна…

— У него была депрессия, и это состояние использовал тот человек, о котором мы говорим. Возможно, он послал что-то похожее на команду-импульс… — Павел Григорьевич встал, вздохнул. — На сегодня все, Никита. Извините, мне нездоровится.

— Это вы меня извините за беспокойство. — Никиту подмывало спросить еще что-нибудь об убийцах, но Осмоловский опередил его желание.

— Я вам позвоню. Если можно, оставьте фотографии.

Глава 11

Консулу привиделось, что он сатана. Что он, ничтожный, вдруг объял необъятное и миллионные силы влились в него, и дальний Божий голос был легким невнятным шепотом. Он почувствовал, что взвивается над землей и все былые его обиды на людей, все его страхи, боли, злоба и ненависть расплываются, туманятся, бледнеют — в черном небе он превратился в могущественного зверя-ангела. Ему стало хорошо и одновременно тревожно, ведь за неправедное где-то горят синим пламенем, но эта догадка-мыслишка унеслась, будто проглоченная воронкой… Больше его беспокоило, где взять новые силы, ведь в жизни его появилось самое сладострастное, неизведанное удовольствие, оно было чернее самой черной краски, в нем было очарование пропасти, которая приглашает к себе безумца, балансирующего на тонком лезвии… Он еще не проснулся, а новое, более терпкое и сильное, наслаждение горячей волной захлестнуло его. Его будто бросили в кровь, эта огромная емкость, в которую погрузили, не давая поднять головы, он захлебывался и наслаждался, зная, что умрет скорее от наслаждения, чем от нехватки воздуха. Так и случилось, и он, разрывая грудь, чтобы вобрать больше горячей крови, стал терять сознание… Он плыл и скользил по красной горячей и жирной реке… Его мутило, и одновременно он сознавал, что привыкает и уже никуда не денется от этой страсти, и сам с интересом и сладким любопытством отпустил все тормоза, пытаясь в этом падении получить самое низменное и отвратительное удовлетворение.

«Теперь это не только страсть, — расслабленно думал он. — Это высший эксперимент подчинения, и если я возвышусь, прокляв все земное, я возобладаю над силами, которые позволят мне…»

Суеверно Консул не стал даже мысленно додумывать то, что пришло ему в голову. «Не время, не время…» Он никогда не рисковал, и если бы ему предложили карабкаться по отвесным горным склонам, он бы наотрез отказался, но великие пирамиды ацтеков и майя он ползком покорял, выжигая из себя страх, карабкаясь по крутым ступенькам, ведущим в небо… Был риск сорваться и покатиться вниз, набирая скорость… Он казнил себя за трусость и даже подумывал отправиться на одну из многих войн, которые вспыхивали то тут, то там на просторах бывшего Советского Союза. И сразу же передумал и потом сам смеялся над этими желаниями.

Деньги позволяли достичь еще одного блаженства — умиротворения. Но Консул был мстительным — и считал это достоинством. В лужах крови он видел судороги жалкого человеческого отребья.

— Помни о главном! — сказал он Жоге.

Тот стоял почти по стойке «смирно», и Консулу не очень была по душе замедленность его движений. Вдруг замкнет или застопорится в самый ответственный момент? Вот если бы с послушанием у него была изуверская ясность мысли… Поэтому Консулу приходилось просчитывать все до мелочей.

— Ты любишь оперную музыку? — спросил он.

— Нет, — сразу ответил Жога и добавил: — Я люблю другую музыку.

— И какую же? — поинтересовался Консул. — «Мурку»?

— Когда поют понятно…

— Сегодня вечером мы пойдем в оперный театр.

— Понял, шеф…

Консул не любил оперу, но сегодня он слушал «Аиду» с трепетом и вожделением, будто новобрачный, ожидающий на ложе покоренную невесту. Он сидел на третьем ярусе, в десяти метрах недвижимо торчала голова Жоги, он был в седом парике, с выбеленными бровями и серым кубиком усов а-ля фюрер. Даже самый ушлый сыщик не узнал бы в этом чучеле, одетом в строгую тройку, беглого зека Жогина.

С этих плебейских мест ему хорошо видна была оркестровая яма, внутренний свет, скучные лица музыкантов, отрепетированно выдувающих, выпиливающих или выбивающих тональные звуки. «Отчего же у вас нет энергетического подъема? Ни одной одухотворенной рожи, серая пыль», — подумал он. Тем не менее оркестранты играли достаточно слаженно, а в партере вообще не подозревали о скуке, царящей в яме. Прыгающая спина дирижера создавала иллюзию всеобщего музыкального экстаза.

Консул поднес к глазам бинокль, впрочем, он уже хорошо изучил лица артистов, музыкантов… Все они сейчас представлялись дружной семьей, объединенной желанием как можно быстрей отыграть представление.

«Интересно, когда кто-то из музыкантов умирает, они сами играют траурные марши или приглашают другой оркестр?»

За несколько минут до окончания оперы Консул поднялся, за ним машинально дернулся Жога. Он был благороден до отвращения… Они тихо вышли в коридор, завернули в угловое ответвление. Здесь, под лестницей, стоял шкаф, а также сваленные в кучу фанерные щиты с обветшавшими портретами артистов театра. Они забились за шкаф и загородились фанерой…

Вскоре стихли последние голоса служителей муз, и погас свет…

Глава 12

— Смерть наступила мгновенно, — сказал врач скорой помощи.

Савушкин приехал, когда потрясенные зрители еще выходили из театра. В причине смерти Заморёнова, к счастью, разобрались еще до приезда милиции: к металлическому пюпитру убийца подсоединил электрический провод. Под сценой нашли переносной трансформатор, позже замерили напряжение: около четырехсот вольт. К тому же на пол кто-то специально налил воду.

— Он передо мной сидел. — У пожилого толстяка дрожали губы. — У нас постоянные места… Он протянул руку, чтобы перелистнуть партитуру, и страшная судорога, он рухнул мне под ноги! Это ужас… Тут же все смешалось… Представление отменили… Я слышал, на него охотились… Он хотел себя сжечь! Как вы допустили, вы же знали, что его жизни угрожает опасность!

Смерть в театре — что может быть менее театрального? Тем не менее музыканты, обиженные, возмущенные, шокированные, негодующие, — все посчитали своим долгом выразить запоздалый протест против торжествующей смерти. Они слегка красовались в своей скорби.

Двое рабочих сцены вспомнили незнакомого седовласого электрика, который что-то проверял в щитке. «Какой же у вас бардак! — сказал им Никита. — Завтра вам под сцену атомную бомбу подложат, а вы не заметите!»

Сказал, а самому тошно стало. Легче всего укорять. Труднее всего принять на себя вину за непредупрежденное преступление. Это уже был не вызов, это была оплеуха, пощечина, пинок под зад…

Два серолицых парня суетливо взялись за носилки, понесли по проходу среди бархата кресел. Что называется, отработали по охране клиента…

— Молодцы! Как минимум благодарность в личное дело! — оценил их старание Савушкин.

Серолицые промолчали. Со старшим по званию лучше не спорить, тем более в ситуации, когда сам он — тоже дурак.

Никита пошел к выходу. Не стал ждать, пока отработают криминалисты, кинолог с суетливым печальным псом, который через пару минут выведет хозяина на улицу и скажет ему, виляя хвостом: «А тут злодей сел в машину и уехал. Извини, госномер не унюхал».

Вьюжанин и Кошкин вышли вслед за ним.

— Надо составить фоторобот этого «электрика», — сказал им Никита. — Причем завтра к утру.

Он поехал в управление, мучительно сознавая, что на свете существуют сотни способов отправить человека на тот свет. Причем убийца, в отличие от следователя, не ограничен во времени и средствах.

«Уж лучше бы ты попытался себя сжечь, были бы шансы на спасение», — кощунственно подумал Савушкин о покойном артисте. Он сам себе был противен — за цинизм, за бессилие, за глупость…

На следующий день Савушкину позвонил Вершинский.

— Это я, Никита Алексеевич.

Савушкин не узнал его совершенно изменившегося голоса.

— Не узнал. Богатым будете! — усмехнулся он.

— Мне какие-то негодяи подбросили под дверь офиса мешок цемента, — сообщил он хмуро. — Все ковровое покрытие на ступенях засыпали!

— Никаких записок, угроз не было?

— Мне и этого намека предостаточно! — резко ответил Вершинский.

— Вам надо немедленно уехать из Москвы и подпустить дезу, дескать, имя убийцы уже известно, не хватает доказательств. Вы же не хотите быть в качестве живца? — с царственным спокойствием поинтересовался Никита.

— Увольте. Пусть этот гипс поносит кто-нибудь вместо меня!

— Вы имели в виду цемент?

Вершинский стал горячо убеждать, что у него бизнес, что он не может уехать в столь сложное время — потерпит огромные убытки. На что Савушкин резонно заметил, что самым большим убытком может стать его жизнь.

«Вершинский испуган, — понял Никита. — И на охрану, оказывается, особой надежды нет. Когда клюнет, все идут в никчемную, несостоятельную милицию».

— Я вам настоятельно рекомендую уехать из Москвы. Убийца одержим, вы уверены, что он не подкупит вашу охрану?

Вершинский уже ни во что не верил. И Никита пообещал выделить для него круглосуточное наружное наблюдение. Александр Владиславович горячо поблагодарил.

Глава 13

Последние дни Жогин не пил спиртного, даже пива. Он выходил из укромной квартиры на окраине Москвы только по распоряжению Консула. Жогин изменился внешне не только из-за седого парика, выбеленных ресниц и серой щеточки усов под носом. Он вытравил на пальцах татуированные колечки — символы тюремного прошлого, по которым любой салага-мент определит в нем зечару. Он изменился и внутренне, потому что теперь он стал стариком. У Жогина странным образом изменилась походка — стала вялой и шаркающей, он сутулился и смотрел только перед собой, как человек, уставший видеть опостылевший мир. Но он никогда не забывал, что волчья сила осталась при нем и стоит лишь получить команду — он превратится в сильного и ловкого хищника. В кармане Жогина лежал паспорт какого-то старика с его новым, Жоги, лицом. Паспорт ему дал Консул и приказал выучить фамилию. Она его слегка рассмешила, но лишь слегка. В последнее время ему что-то мешало смеяться в полный голос. «Петухов Игнат Дорофеевич».

Он получал команду по телефону, тут же его потухший мозг становился целеустремленным, менялась походка, и получался вполне бодренький, незаплесневелый старичок, который не шарил взглядом по сторонам: лица людей не существовали для него, они мутными расплывчатыми потоками плыли мимо его взора, никчемные твари…

Он ничему не удивлялся, даже тому, что теперь не мог существовать без Консула. И дело не только в том, что хозяин давал деньги. Он безраздельно правил им, и Жоге необходимо было его покровительственное дыхание, власть, которую он ощущал каждую минуту. Даже засыпая, проваливаясь, он всем существом своим ощущал пронизывающий взгляд Консула, его мерцающие зрачки, в которых таилась жуткая сила.

Жога боялся этих глаз за стеклами, но вместе с тем не вполне осознавал свой страх перед этой безраздельной властью. Он уже и не хотел ничего иного. Он смутно ощущал себя опущенным — человеком низшей категории в тюремной иерархии.

«Ты должен во всем повиноваться мне!» — время от времени повторял Консул, и смутные проблески инакомыслия тут же растворялись, как кристаллики соли в крутом кипятке.

Потом он равнодушно и тупо отмывал руки от земли и цемента, стирал или выбрасывал одежду — новую тут же получал от Консула. Наутро ему было трудно восстановить детали их ночных дел, все затягивалось, словно в сыром тумане. И Жогин даже не пытался вспомнить, четко понимая, что должен непременно избавиться от всего, что может его волновать.

Консул привез ему видеодвойку, оставил десяток видеокассет с крутыми боевиками и научил пользоваться пультом. На этой штуке нельзя было смотреть телепрограммы. Но Жогину было все равно, что смотреть. Хозяин сказал: «Учись, как надо работать!» И он целыми часами смотрел сцены убийств, погонь, кровавых драк. Ему это нравилось. Наверное, такая развлекательная «каша» действительно была ему нужна. Это Жога осознавал четко.

Его мысли в последнее время приобретали все большую упорядоченность. Все, что нужно делать, ему говорил Консул, и это нравилось, иные мысли вызывали подспудную тревогу, когда они уходили, Жога испытывал облегчение. Ему не хотелось думать о будущем, не хотелось попадать в тюрьму, где его могут расстрелять «при попытке к бегству». Об этом все время повторял Консул.

В этот раз он приехал ранним утром. Жога быстро вскочил, нацепил парик, очки без диоптрий, которые Консул приказал ему всегда надевать, послушно сел в машину.

— Я не успел побриться, — сказал Жога.

— Похвальное стремление быть опрятным, — бесцветным голосом произнес Консул.

Они выехали на Садовое кольцо, Консул время от времени поглядывал в зеркальце, резко менял направление движения. Жога не ничего спрашивал. Хозяин отучил его задавать вопросы. Наконец они остановились в чистеньком переулке, метрах в пятидесяти от трехэтажного особнячка, парадное крыльцо которого было покрыто зеленым ковролином.

— Узнаешь? — спросил Консул.

Жога наморщил лоб.

— Здесь мы подбросили мешок цемента для чьей-то головы.

— Правильно. А теперь жди, я покажу тебе и саму голову. — Он посмотрел на часы. — Запаздывает, наверное, специально изменил график. Боится…

Консул приказал Жогину открыть капот и сделать вид, будто ремонтирует. Черный джип тихо вывернул из-за угла. Консул постучал по ветровому стеклу, Жога понял.

Из офиса, как по команде, вышли двое парней в костюмах, еще двое выскочили из машины. Они внимательно посмотрели в сторону Жоги. Затем вылез долговязый человек, его окружили, все быстро скрылись за дверями офиса.

Двое в костюмах остались, неторопливо подошли к Жоге, который продолжал ковыряться под капотом.

— Проблемы с машиной?

— Какая-то из свечей барахлит! — ответил он и закрыл капот.

Так же неторопливо люди охраны ушли в офис.

— Видел длинного в светлом костюме? — спросил Консул, когда они выехали на Садовое кольцо. — Запомни его!

— Уже срисовал, господин Консул.

На следующее утро хозяин приехал еще раньше. Он протянул Жоге два автомобильных номера, пистолет и спросил, приходилось ли ему когда-нибудь угонять машины. Жога кивнул, в его воровской жизни он был специалистом всех профилей. Консул жестко глянул на него, будто влез в черепную коробку и крепко сжал мозги. Он приказал угнать любую толковую машину, прикрепить новые номера и отправляться к офису. Жога не спрашивал, к которому. Им уже овладело знакомое нервное возбуждение, которое появлялось тотчас, как Консул ставил ему задачи. Он любил эти горячие, страшные и притягательные дела, его охватывала страсть, Консул же, наоборот, становился холодным и непроницаемым.

— Остановишь машину, будешь ждать. Откроешь капот. Стоишь на противоположной стороне. Когда появится длинный, стреляй прямо в голову. Потом закрываешь капот, садишься в машину и быстро уезжаешь. Когда увидишь, что никто не преследует, бросаешь машину и уходишь дворами, в метро, как угодно. Парик не потеряй. Повтори задачу!

И Жога, как заведенный, стал монотонно бубнить, все больше возбуждаясь от одних только слов:

— Угоняю любую нормальную тачку. Ставлю другие номера, которые вы мне дали. Останавливаюсь у офиса, открываю капот и жду длинного. Ремонтирую. Когда он подъезжает, стреляю в башку. Стреляю, пока не убью, стреляю в охрану, во всех! Потом закрываю капот и линяю!

— Ты должен убить и уйти!

— Я должен убить и уйти! — послушно повторил Жога.

— Иди!

Жогин вышел во двор, дыхание было спокойным, сердце билось ровно. Карман куртки приятно оттягивал пистолет. Он внимательно осмотрел двор, полный машин, прошел дальше. В закутке возле помойки стоял крепкий жигуль красного цвета. Он быстро поддел фомочкой и отогнул боковое окошко, просунул руку, открыл дверь. Потом вырвал провода, напрямую соединил зажигание и вырулил на шоссе. Через несколько кварталов, в тенистом дворе, он остановился, достал номера и быстро их прикрутил.

Последний раз за руль автомобиля Жогин садился полгода назад. Это была угнанная машина, «жигули», он разбил ее и без сожаления бросил прямо на улице, стерев отпечатки пальцев с руля.

Времени было достаточно, он глянул на часы, которые ему дал хозяин. Впрочем, и без часов он прекрасно ориентировался во времени. Его вела воля хозяина, она была в нем, как внутренний голос, как повелительный взгляд — постоянно перед глазами.

Жога совершенно не испытывал страха, ему не приходило в голову, что любой гаишник мог остановить его и попросить документы. Вел он машину аккуратно, никого не подрезая, останавливаясь на красном сигнале светофора… Вот и поворот на тихую улицу, офис, возле которого он бросил разорванный мешок с цементом, да еще растряс на ковролиновой дорожке.

На противоположной стороне улицы Жога осторожно остановил машину, как учил хозяин, открыл капот. Заряженный пистолет был наготове. Из офиса вышел парень в костюме. Он подошел, демонстративно глянул на номера. Жога не отреагировал, «проверял» крепление проводов.

— Что-то случилось? — спросил подошедший.

Жога не удостоил ответом.

— Здесь останавливаться запрещено! — продолжал парень.

Жога разогнулся, ему сильно захотелось пристрелить этого нахала, но не было команды.

— Пошел вон! — яростно отреагировал он. — Починю — уеду.

Однако время шло, а черного джипа «мерседеса» все не было…

Вершинский приехал на обычных «жигулях». А Жога сразу и не отреагировал. Как и в прошлый раз из машины выскочили парни, еще двое уже стояли на крыльце офиса, и все это было красиво и четко, как в боевиках, которые он смотрел на «хате».

Он почувствовал холодную, спокойную ярость, шагнул вперед. Плотные тела закрывали живую цель, Жога не заметил, как встревоженно обернулась охрана, как потянулись руки под пиджаки. Он видел лишь голову длинного человека, торчащую, как у страуса, вырвал пистолет из куртки и с двух рук, полуприседя, как в кино, даванул на спуск. Хлопок прозвучал хлестко, но сильный удар в грудь в мгновение смял его, еще он успел увидеть жесткую вспышку — прямо в лицо…

Никита был на месте происшествия, когда Вершинский еще не успел отряхнуть костюм. Он вошел в его кабинет, пропустив выходившего озабоченного человека в штатском. Хозяин, бледный, как изморозь, бросился навстречу.

— Спасибо твоим ребятам, Никита Алексеевич. Я и понять ни черта не успел, а меня уже на землю повалили, закрыли. Я теперь должник, должник ваш… А мои остолопы, можешь представить, так и не поняли, что случилось.

«Перешел на “ты”, значит, считает дружбаном!» — усмехнулся Савушкин.

…Единственная пуля, которую выпустил покушавшийся, попала в плечо старшему лейтенанту, что, впрочем, не помешало ему уложить бандита. Его как раз закончили перевязывать.

Убитый навзничь лежал на мостовой, сбившийся седой парик в крови, рядом — выпавший пистолет ТТ. Раненый старший лейтенант, садясь в машину, заметил:

— У него не было никаких шансов. Мы его вчера еще просекли, когда он тут «ремонтировал», правда, другая машина была.

— А чего не проверили его?

— Не хотели спугнуть…

«И номера машины не записали», — подумал Савушкин, но говорить это, конечно, не стал. Он вгляделся в лицо убитого. Оно показалось ему знакомым.

Глухой взрыв, неожиданный и нелепый, вышиб стекла на втором этаже офиса, они со звоном разлетелись на асфальте. Никита, оттолкнув стоявшего на пути охранника, рванулся наверх, моля Бога не видеть очередную кровь…

Худшего и представить нельзя было. Вершинский лежал на полу, лицо, рот представляли сплошное месиво, вылетевший из орбиты левый глаз висел на ниточках, почерневшая рука с оторванными пальцами… Оставшиеся сжимали обломок телефонной трубки. Никита все понял. Трубка взорвалась, как только он поднял ее с аппарата. Может, хотел сообщить, что «заново родился»…

За спиной Савушкина раздались бестолковые в такой ситуации вопли и крики ужаса.

— «Скорую» срочно!

Вершинский пока подавал признаки жизни, и Никита приказал, чтобы ему хотя бы перемотали изувеченную руку. Слышал ли он после направленного взрыва над ухом?

— Саша, кто это мог сделать? Слышишь, Саша?

Может, он и слышал уцелевшим ухом, а скорей догадался, сумев произнести одно слово: «лейтенант».

«Брюнет, который вышел мне навстречу!» — пронзила Савушкина догадка.

— Кто видел этого лейтенанта? — громко крикнул Никита. Вокруг все ходили с перекошенными лицами. Он потряс за худые плечи рыдающую секретаршу. — Кто был этот человек?

— Н-не знаю… — Она трясла головой. — Сказал, из милиции.

— Да, он еще удостоверение показывал, — сквозь толпу пробился возбужденный охранник. — Он попросил президента дать ему позвонить без посторонних…

— Кто видел его машину?

Но толпа ничего не видела и не помнила. Савушкин выбежал на улицу. Прошло чуть менее получаса, как он столкнулся в дверях кабинета с предполагаемым убийцей. За это время… За это время можно поменять гражданство!

Скульптор, если это действительно он, в изощренности был верен себе. Савушкину стало страшно. Он вел дела убийц, на счету которых было и побольше трупов, еще более жуткие злодеяния творили они со своими жертвами… Но никогда он не испытывал такой безнадежности, отчаяния и бессилия.

«Все мы с самого начала знали список будущих жертв. И каждый раз лишь констатировали очередной труп!»

Кто-то тронул его за плечо. Савушкин обернулся:

— А-а, это ты…

Белозеров обескураженно чесал свой нос. Он тоже потерял нюх.

— Остался последний? С такими ранениями Вершинский вряд ли выживет…

— Если Колессо убьют, то я застрелюсь, — с пугающей серьезностью сказал Никита.

— А мне прикажешь расследовать еще и твое дело? — невесело отреагировал Михаил.

Глава 14

Поздно вечером Большой Начальник собрал объединенную следственно-оперативную группу МВД. Он долго говорил о том, что милиции, а вернее, уголовному розыску, брошен вызов. По его словам выходило, что причина постоянных неудач не в том, что преступной группой руководил талантливый негодяй, а в том, что некоторые оперативные работники не в состоянии даже обеспечить элементарную защиту гражданам, не говоря о том, чтобы предугадать действия убийц… Большой Начальник даже сказал: «предвосхитить». Никите пришлось рассказать, как мимо него прошмыгнул вероятный убийца, описал его приметы: на вид тридцать пять — тридцать восемь лет, рост около ста семидесяти, черные волосы, такого же цвета усы, блестящие темные глаза, запомнились и уши — с острыми кончиками. Проверяли: никаких лейтенантов на месте происшествия не было. Фамилию и имя по документу никто не запомнил. Машины у него не видели. Большой Начальник уже не комментировал, только качал головой и разводил руками.

Аркаша Колессо укрылся в посольстве США и оттуда давал телефонные интервью газетам. Он наотрез отказался приехать в милицию и вообще выходить за стены посольства, пока не поймают Скульптора.

На следующий день, как раз в обеденное время, Никита включил московский телеканал и увидел Аркашу. Он давал интервью, потрясал кулаками, пытался храбриться, ругал милицию, но страх выдавал его — и в конце он сделал заявление. Савушкин смотрел на трясущийся ротик и, как говорила его старшая дочка, медленно шизел. Вьюжанин и Кошкин, оторвавшись от бумаготворчества, тоже слушали с любопытством.

— Я обращаюсь к человеку или же группе лиц, которые… э-э, наказали моих одноклассников. Я понимаю, что на это… действо могло толкнуть крайне важное обстоятельство. Конечно, такие методы я не совсем приветствую… Но то, что было, — того не миновать. Я обращаюсь к этому неизвестному или, повторяю, группе лиц и приношу свои глубокие извинения, если я каким-либо неосторожным действием обидел, нанес ущерб или еще каким-то образом создал неудобства вышеперечисленным субъектам. — Голос Колессо дрогнул, он всхлипнул, не заплакав, продолжил: — Я также готов по требованию упомянутой стороны возместить в пределах моих возможностей нанесенный ущерб в любое время и в любом месте. Деньги передадут мои адвокаты или добровольные помощники. Спасибо.

Выплыли контактные телефоны, камера наехала на ведущего, улыбчивый юноша сообщил, что в эфире было интервью с последним бывшим учеником класса «расстрелянных». Посетовав на времена и нравы, он призвал: «Ребята, давайте жить дружно!»

— Юный маразматик! — отреагировал Савушкин и попросил у ребят сигарету.

Позвонила жена, сказала, что они с дочками видела по телевизору выступление последнего живого ученика.

— Это то самое, о чем ты говорил? — спросила она осторожно.

— Да, то самое дело, которое твой болван-муж никак не может распутать, — ответил он и добавил в том смысле, что впору и ему самому ставить памятник за глупость и тупость.

Наташа попросила его не расстраиваться, поинтересовалась, когда он придет домой.

— Не знаю, — ответил Никита, повесил трубку и сказал унылым ребятам: — Будем надеяться, что американские морские пехотинцы надежно защитят гражданина России Аркашу Колессо…

Сергей взял из угла гирю-двухпудовку, сделал несколько легких жимов, аккуратно поставил на место.

— А ведь Колессо примерно одинаковой комплекции с вашим «лейтенантом»? — спросил он.

— К чему ты это? — Савушкин удивленно посмотрел на Кошкина.

— Самое смешное будет, если этот Аркаша и есть убийца.

— У вас слишком парадоксальное мышление, молодой человек.

Последующие сутки прошли в Москве спокойно: ни одного убийства, если не считать, что Вершинский не дотянул до утра, скончался в реанимационном отделении Склифосовского. А утро назвало имя покушавшегося: Борис Жогин, известный в воровских кругах как Жога. Никита сразу вспомнил о месячной давности побеге из Бутырки. Недолго музыка играла… Но какое отношение имел Жогин к разборкам десятого «А»?

Никита вернулся с «тихой улочки», где продолжали опрос свидетелей, с порога услышал звонок. Это был профессор Осмоловский.

— Вы можете ко мне срочно приехать?

У него был мертвый голос.

— Выезжаю!

— Только как можно скорее…

Осмоловский открыл дверь, Никита поразился его подавленному виду. Павел Григорьевич прошаркал к дивану и бессильно опустился.

— Что случилось? — тихо спросил Савушкин.

После долгой паузы Осмоловский произнес:

— Он приходил…

— Он позвонил позавчера и попросил его принять. Я назначил ему встречу на одиннадцать часов. Он пришел минута в минуту. Очень трудно вспомнить его внешность. Все как будто специально усредненное: рост, возраст, тип лица, манеры. Не человек, а штамповка. Такие обычно даже не пользуются нетрадиционными способами лечения… Я сделал пометку в журнале учета пациентов…

— И под какой он фамилией? — не удержался от вопроса Савушкин.

— Колессо Аркадий Зиновьевич.

— Колессо?! — воскликнул Никита.

— Вы его знаете?

— Фамилия одного из учеников класса. Продолжайте, пожалуйста, Павел Григорьевич.

— Я спросил его, на что жалуется. Он сказал, что испытывает головные боли. Я сел напротив, вот как сейчас с вами, и попытался посмотреть тонкий уровень его информационного поля. И как только увидел его взгляд, он неожиданно ударил меня по голове тонкой металлической палкой. Я сразу почувствовал, что каменею и медленно падаю вниз. Не знаю, когда, может, через мгновение, очнулся на полу, мое тело налилось свинцовой тяжестью, язык одеревенел, я не мог даже пошевелиться. Незнакомец стоял надо мной, он не смеялся, но страшное, убийственное выражение лица говорило о том, что он счастлив своей победой. Он снова посмотрел мне в глаза, я выдержал этот взгляд, хотя понимал, что мне не справиться, потому что он ударил внезапно и завладел инициативой. «Какое место в ваших пассах занимает божественное?» — спросил он. Речь с трудом возвратилась ко мне, я ответил, что связь с Богом — это высшая нравственность и основа любого лечения. «И поэтому ты решил лечить меня?» Он попал в точку. Я действительно пытался проникнуть в его информационные поля, чтобы дать блокировку на убийства. На большее я не рассчитывал… Эта череда убийств не давала мне покоя, я не мог спокойно наблюдать, хоть и дал зарок не связываться с милицейскими делами… «Ты хотел войти в мою душу, а это даже не то же самое, что без спросу войти в чужую квартиру. Это самое ужасное преступление. И ты за него ответишь…» На что я ему рассказал, как по просьбе одного из руководителей Центра имени Сербского обследовал томящихся на плахе. Там проверяли на вменяемость. В те времена ротация приговоренных к смерти, как сказал мне грустный человек в краповой фуражке, происходила довольно быстро… Я обследовал. Это были в основном убийцы. Точнее, все были многократными убийцами. Политических расстреляли еще в эпоху Сталина, экономических — во времена маразма Брежнева и Андропова, предателей Родины — при всех генсеках…

— А что было дальше? — напомнил Никита. Профессор терял нить разговора.

— Я сказал пришельцу, что все патологические убийцы — глубоко больные люди, изначально обделенные любовью матери, хоть часто и выкалывали на руках: «НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ!» Он рассмеялся и сказал, что я ничего не знаю, что сущность убийцы — это не способность лишить кого-то жизни, а нравственная необходимость уничтожить, скорее даже отодвинуть в сторону лишнего, никчемного, мешающего человека. Только и всего…

Осмоловский вдруг запнулся, побледнел, попросил Савушкина принести ему воды. Никита не сразу и понял, что хотел от него профессор, а тот с мольбой вдруг прошептал:

— Ради бога, принесите быстрей, если не хотите увидеть труп!

Савушкин пулей выскочил на кухню, налил из-под крана воды.

Когда он вернулся, профессор лежал на полу, глаза его, навыкате, будто пытались увидеть запредельное… Никита выплеснул ему воду в лицо, побежал на кухню искать лекарства, схватил попавшийся на глаза нашатырный спирт, валидол… После оживляющих манипуляций Павел Григорьевич пришел в себя, Никита сделал ему теплый чай и предложил вызвать «скорую помощь». Но профессор отказался, сказал, что чувствует себя лучше и, несмотря на возражения Савушкина, продолжил рассказ:

— Самое страшное случилось после нашего никчемного спора. Он сказал, что не станет меня убивать, но и без наказания оставить не может. Он сильно толкнул меня в грудь, я упал на пол и сильно ударился головой. Удар был просчитан. Он вышел, тихо прикрыв дверь. До самого вечера я не мог подняться, звонил несколько раз телефон, я назначил встречу нескольким клиентам. Только когда пришла жена, я с трудом встал.

— Какая-то жуткая мистика, прямо с трудом верится, — пробормотал Никита. — А не могло это быть просто гипнотическим эффектом?

Осмоловский горько усмехнулся.

— Вы думаете, что вашей жизни угрожает опасность? — осторожно спросил Никита.

— Это мягко сказано. Я без трех минут труп. Причем мне не поможет никакая милиция… Я засветился. А мои знакомые парапсихологи предупреждали меня, чтобы я не высовывался. А я выступал в телепередачах, давал интервью журналистам, печатал объявления о лечении больных. Мне говорили: не жадничай, попадешь в поле сильного сенса, он тебя вычислит и вывернет наизнанку. Я не верил… И вот вышло еще хуже: я сам пошел на него волной — и получил…

— Мне кажется, Павел Григорьевич, вы преувеличиваете опасность… — заметил Савушкин. — Лето в разгаре, отправляйтесь на юга, море, отдохнете.

— Насмехаетесь, Никита! — покачал головой профессор. — А между тем именно с моей помощью нашли мальчика в лесу, двух преступников поймали…

Савушкин прижал руку к груди:

— Ради бога, профессор, мы навсегда останемся вашими должниками, извините, у меня и в мыслях не было… Просто у вас нездоровый вид. Хотите, мы обеспечим вас охраной?

— Спасибо, но от этого мерзавца не скроешься. Самое страшное он уже сделал.

Глава 15

«“Скульптор”, “лейтенант”, а теперь уже экстрасенс Колессо… Мистика, если бы за ней не были реальные трупы. И неизвестно, когда негодяй насытится кровью. А ведь Колессо с “лейтенантом” действительно одной комплекции», — подумал Савушкин.

Савушкин решил позвонить Колессо. Аркадий Зиновьевич по-прежнему укрывался на территории американского посольства.

— Нет, ни о какой встрече не может быть и речи! — В его голосе прозвучали истеричные нотки. — Мне звонил этот кровавый негодяй и спросил, сколько я могу дать ему денег. Я по простоте душевной хотел выяснить свою вину перед ним, а потом договориться, как передать для него деньги. Он расхохотался и сказал, что я последний идиот, если думаю, что его так просто можно поймать. Вот так вот… А на прощание он сказал, что мой бюст будет самым лучшим… Вот так вот… Меня до сих пор трясет.

— Когда он звонил?

— Сегодня в полдень.

— Ваши американские друзья зафиксировали номер телефона? А может, они записали и ваш разговор?

— Он звонил из автомата, — равнодушно ответил Колессо.

— Кстати, где вы были позавчера?

— Здесь же, в посольстве. А что?

— Скульптор был у моего знакомого врача на приеме и представился вашим именем.

— Какой негодяй! Надеюсь, вы не думаете, что это был действительно я? Потрясающая логика! Раз я остался последним в живых, значит, именно я и был убийцей! Это вы хотите сказать?!

— Успокойтесь! Я хочу знать, с какой целью он это сделал, — ответил Савушкин. — Мы каждый раз убеждаемся, что он всегда действует расчетливо и продуманно…

«В первую нашу встречу он был гораздо спокойнее, — подумал Савушкин. — Но тогда еще были живы Вершинский и Заморёнов. Хреново быть в его шкуре. Волк, обложенный флажками… А что чувствует маньяк? Что он — загнанный зверь? Вряд ли…»

Если бы Савушкин не увидел его в кабинете Вершинского, наверное, сам бы стал сомневаться в существовании убийцы-призрака. Но он реален, еще более реальны преступления. Остался последний выпускник десятого «А» класса, и даже если предположить маловероятное: его способность фантастически гримироваться или использовать двойника — все равно не найдешь логических причин для жестокой расправы. Зачем преуспевающему бизнесмену совершать чудовищные, не поддающиеся объяснению убийства?

Скульптор бросил еще один вызов. Что на этот раз он придумает, чтобы отправить на тот свет беднягу Колессо? От этих тупиковых размышлений у Савушкина голова пошла кругом. «Если Колессо убийца, то как он мог сам себе позвонить? И зачем? Если он — будущая жертва, то должен немедленно вылететь в свою Америку, если нет — то, возможно, он и руководит киллером. Безденежный убил Столетова, его убил другой киллер. А его в свою очередь пристрелил наш старлей… Потом взорвали Вершинского…»

Савушкину стали мерещиться маленькие фигурки в темных углах кабинета. Он встряхнулся, потушил тридцать девятую за день сигарету, порывисто поднялся. Отчаянная, невероятная догадка пришла ему в голову. Все же не зря он столько времени отдал разговорам с бывшими ученицами десятого «А». Много в его кабинете было слез пролито по безвинно погибшим мальчикам. Он понял, что преступления совершала женщина! Она переоделась в мужское платье, сделала грим, она мстила им за то, что все они были жестоки и равнодушны, смеялись над ее уродливым конским лицом, голубыми ушами, прыщавыми ресницами и прочими изъянами. А потом она стала трансвеститом, поменяла пол. Хотя необязательно. Она руководила убийцами. Значит, она повелевала и «посланцем сатаны»! Уж не сама ли она сатана — в женском облике?

— Вот так «едет крыша»! — произнес Никита вслух, у него даже ладони зачесались от перевозбуждения. Возможно, нервная аллергия…

Он не заметил появления Кошкина. Тот держал в руках бумагу и удивленно пялился на майора, который, похоже, стал заговариваться. Сергей протянул листы.

— Вот наиболее полный и уточненный список практикующих экстрасенсов. Это по Москве и области. Получено в Минздраве. Как мне сказали, большая часть из них — откровенные шарлатаны. Я попросил назвать самых серьезных, но отказались, сказали, критериев нету, и потому все очень субъективно…

Савушкин схватил листки и тут же поехал к профессору Осмоловскому. Никита отметил, что Павел Григорьевич выглядел лучше. Он пригласил гостя в комнату, тут же прикрыл газетой две фотографии на столе. Но Савушкин успел заметить: это были фотопортреты профессора, причем склеенные из вертикальных половинок.

— И мою фамилию не забыли, — сказал то ли удовлетворенно, то ли иронично Осмоловский и стал вслух читать фамилии: — Абиссинец Ю.Ю., Астрогольд Р.О., Бэгбьюлатто С.С… Знакомые имена… Влевако, Гадаускас, Гриш-Кинг, Кассио, Лордкипанидзе, Оч-Умнов, Самойлович, Уфимцев… Этих не знаю. Сколько их тут — около ста? И еще больше неучтенных. Все шарлатаны… Вы, Никита, испытываете мое мужество? Я готов помочь, тем более после особых обстоятельств у меня нет более злого и лютого врага…

Он попросил Никиту принести ему из кухни горячего чаю и оставить его в комнате одного.

Савушкин скучал на кухне, и в который раз сомнения мучили его: не зря ли он теряет время со старым чудаком, у которого, возможно, «поехала крыша», а его злой посетитель никакого отношения к делу не имеет. Ведь Павел Григорьевич даже не смог толком описать пришельца…

Наконец Осмоловский позвал его, Никита сел в кресло.

— Он очень чувствителен к внешним воздействиям. Тем более сейчас, когда у него пик жизни. Дальше будет спад. Я не могу вам назвать точно фамилию. Не исключено, что его вообще нет в этом списке. Но по биоэнергетике я бы отметил вот этих: Кассио, Лордкипанидзе, Самойлович… Еще Гадаускас. Пожалуй, все… Но еще раз повторю: я не уверен, гарантии не даю…

Сообщение о покушении на сотрудницу банка «Южный» Савушкин услышал в машине по рации. Дежурная волна ГУВД сообщила, что стрелявший скрылся с места преступления на светло-коричневых «жигулях». Фамилии женщины не назвали, но Никита чутьем понял, что это все тот же сериал. Он развернулся и поехал к банку: в нем работала Воронина — бывшая первая красавица класса.

Когда он подъехал, ее уже увезли, лишь алые капли крови на асфальте свидетельствовали о трагедии. Никита увидел коллег из местного ОВД, они узнали его, молча пожали друг другу руки.

— Воронина? — спросил он.

— Вы ее знаете? — удивился капитан. Он записывал показания девушки, она плакала и говорила, что по жизни Ирке всегда не везло.

От офицера Савушкин узнал, что неизвестный предварительно позвонил по телефону, и Воронина поспешно спустилась на улицу. Там ее обстрелял неизвестный, открыв огонь из машины. Это были все те же светло-коричневые «жигули».

Две пули задели легкое и раздробили ключицу. Ираиду увезли в Боткинскую больницу. Никита отправил туда Кошкина, ждать, когда она придет в себя и сможет хоть что-то сказать. «Наверное, страдает, что убийца попортил ее белоснежную кожу, — подумал Никита. — Повезло, а ведь могла пополнить “скульптурную композицию”. А он явно выдохся, стал делать промахи…»

Савушкин дождался звонка Кошкина, тут же отправился в больницу. Носатый хирург разрешил встречу не больше чем на пять минут. Ираида подавленно улыбалась, смущенно подтянула до подбородка простыню, еле слышно вздохнула. Наверное, она боялась, что ее могут дострелить. И Савушкин без предисловий сказал, что возле дверей выставят охрану.

— Мне позвонил мужчина, назвался Аркашей Колессо, это мой одноклассник, — тихо стала рассказывать она. — Последний раз я видела его случайно лет десять назад, и мне трудно было определить — его ли это голос. Он сказал, что нужно срочно встретиться, ему угрожает опасность. Конечно, я не могла отказать… Я вышла, оглянулась, тут подъехала светло-коричневая машина, приоткрылось окошко, и я увидела человека с пистолетом…

— Вы запомнили номер машины, лицо нападавшего?

— Нет, когда в тебя стреляют, не до этого. И еще мне показалось, что этот бандит был в маске — страшное, мертвое лицо…

— Почему по вас стреляли? Должна быть причина! — настойчиво спросил Никита. В затылок недовольно сопел хирург.

— Не знаю! А почему мальчишек убивали? Вы должны разбираться, раз вы милиция, — неожиданно резко ответила Ираида.

Никита понял, что разговор окончен. Он пожелал быстрей выздороветь и вышел из палаты.

Никита стремительно шел по долгому коридору управления, а его мысли, догадки, предположения роем тянулись за ним, еле поспевая.

— Никита Алексеевич, к вам женщины! — объявил, осклабившись, Вьюжанин. — Я спрашивал, по какому вопросу, а они: хотим только к нему.

«Надо будет как-нибудь объявить ему строгач за похабные ухмылки», — мимоходом подумал Савушкин.

Он зашел в кабинет и чуть не упал: сотни запахов атаковали его — духов, присыпок, пудры, помады, крем-брюле, ментоловых сигарет. Полтора десятка почтенных дам сидели и напряженно ждали. Да, время бессильно перед женской солидарностью. Первая же прорешка в их рядах мобилизовала их, и они явно не намерены были ждать, пока маньяк по одному расправится и с ними.

— Здравствуйте! — деловито и храбро произнес Никита. Главное, показать себя оптимистом. Женщины не любят малохольных. И пусть полкласса уже в земле, зато вторая, лучшая, половина еще процветает! Все эти мысли чередой проскочили в усталой голове майора Савушкина.

— Вы Савушкин? — не подымаясь со стула, спросила солидная дама в пестром сарафане с вырезом на груди. Грудь была в веснушках. Никита засмотрелся, представляя, каких размеров должен был быть ее муж.

Конечно, Никита мог малодушно удрать, но здесь была и знакомая ему Мария Ворожейкина-Кактусянц.

— Моя фамилия Колыханова! — грозно начала женщина.

— Это девичья? — уточнил Никита. Несущественные и неэмоционально окрашенные вопросы сбивают пыл.

— И девичья, и нынешняя. Я дала мужу свою фамилию… Это к делу не относится!

— Отнюдь, я же должен вас всех знать поименно.

— Чтобы отмечать: вот и еще одну убили, поставим галочку! — саркастически заметила Колыханова. Ее грудь раздулась, как кузнечные меха.

— И для этого тоже…

— Вы послушайте только: милиция беззастенчиво расписывается в своей импотенции!

Дамы зашумели, и Никита понял, что самое время натягивать поводья. Он сообщил, что жизни Ираиды Ворониной не угрожает опасность, затем плавно повернул к злобе дня. Савушкин не отличался ораторским искусством, но в критические минуты его посещало вдохновение. Вот и сейчас он в весьма завуалированной форме намекнул, что все беды, войны и всемирная история, в частности, происходят под знаком борьбы мужчины за женщину, за обладание ею, за ее власть, которой и он сам готов повиноваться. Он чувствовал: туманное облако густеет, в глазах женщин уже не было той агрессивности, того негодования и чувства незаслуженной обиды.

— Я не хочу никого обвинять в забывчивости, тем более в душевной черствости! — с горящим взором неподкупного чекиста вещал Никита. — Но все это время я мучительно размышляю о причинах этих убийств. Ведь должен быть хоть мало-мальский повод. Даже безумцы-маньяки — и те убивают по своему принципу. Поверьте, этот случай просто небывалый. Доказано, что Столетова убил ваш же одноклассник Безденежный, после чего был сам убит, беглый уголовник Жогин покушался на Вершинского, бандита застрелили, чуть позже главарю банды удается подложить взрывное устройство и довести убийство до конца. Этот человек — неординарный, умный, расчетливый, обладает способностями экстрасенса. И вот теперь попытка отправить на тот свет первую красавицу класса Воронину…

— А с чего это вы взяли, что она первая раскрасавица? — недовольно хмыкнула Колыханова.

— Мне кто-то это говорил из… уже почивших ваших одноклассников. Но это не столь важно. Не кроется ли здесь какая-то роковая любовная история? Я уверен, что так.

— Пусть она сама и расскажет! — подала голос Ворожейкина-Кактусянц.

— И в самом деле! — послышались голоса.

— Из-за нее столько людей поубивали!

Никита не выдержал:

— Ну, кто же это? Не можете толком объяснить!

После паузы Колыханова уклончиво заметила:

— Многие путались с ней. Поди сейчас разбери всех.

— Эмма, зачем ты так говоришь? А то молодой человек поймет тебя превратно, — вступилась Мария Ворожейкина.

— Тогда пусть она сама и рассказывает! — отрубила Колыханова.

Так ничего и не добившись, Никита посоветовал использовать летние дни где-нибудь вдали от Москвы.

— А дорогу нам милиция оплатит? Я многодетная мать! — уперев руки в боки, сообщила грозная Колыханова. Когда она поднялась, Савушкину показалось, что он уменьшился в размерах.

Никита взялся за проверку экстрасенсов. Под разными предлогами — уплаты налогов, лицензирования, обсуждения вопроса сотрудничества с органами внутренних дел — их вызывали на беседы. Но Лордкипанидзе оказался коротышкой, Самойлович был неимоверно толст, Гадаускас — длинный, как жердь. Никто не подходил под средний стандарт. Был еще напыщенный человек Вельямин Кассио со светлыми выпуклыми глазами и остатками рыжих волос. Никита проговорил с ним полчаса о будущем биоэнергетики, о религиозных и мистических тенденциях ее развития. Все это он слышал и от профессора Осмоловского. На прощание Никита поинтересовался, в каких школах учился Кассио. Он назвал школу народных целителей в Нижнем Новгороде.

— Да нет, я имел в виду среднюю школу…

— В 141‐й, на улице Зорге, дом четыре.

Глава 16

«Этот человек подобен черной воронке, его суть — находить смысл в смерти. Это не раскольниковский тип, это демон смерти, выдумщик с пеплом вместо души…» Никита ехал в больницу, мысли путались, он чувствовал, что впадает в отчаяние, по этой роковой логике и он сам должен сгинуть, отравившись колбасой, выпав из окна многоэтажки или же скончавшись от апоплексического удара.

Профессор Осмоловский попал в аварию и теперь лежал, переломанный, в реанимации. Позвонила его жена, сказала, что Павел Григорьевич пришел в себя и просил Савушкина немедленно приехать.

— Да, вы видите груду переломанных костей, — попытался пошутить больной, когда Никита застыл на пороге палаты.

И без того желтое лицо Осмоловского стало почти коричневым — признак необратимых изменений в организме.

— Наклонитесь, — сурово попросила жена, — ему трудно говорить.

Никита осторожно присел рядом.

— Вы помните… визит незнакомца? — прошептал он. — Я боролся… Мне подсказали верный способ: сделать мои фотографии вверх и вниз головой. Они разрезаются по вертикали, склеиваются. Лицо из правых половинок — это лицо астрального двойника… Запоминайте это. Он может использовать свою силу и против вас…

Никита послушно кивал: воля больного священна. Жена сидела немым изваянием. Савушкин не знал, как она относилась к мистическим речам своего бедного супруга, возможно, давно втайне считала его сумасшедшим…

— Лицо из правых половинок получилось испуганным и злым… Лицо из левых — моя физическая сущность — грустным и несчастным… Моему астральному двойнику грозила беда… И я пошел к православному целителю отцу Сергию Ростову. Он выслушал и сказал: надо освятить стены жилища; он зажег свечу и прочитал заклинательные молитвы, а я по его указу записал их на магнитофон. Когда он закончил, раздался телефонный звонок — это был незнакомец. Он приказал мне ждать его. Отец Сергий остался; у двери он зажег свечу, снова стал читать молитвы. Мы увидели в окно, как убийца подъехал на своей машине, поднялся в лифте и остановился у нашей двери. Он стоял и скрежетал зубами… А потом быстро спустился вниз и уехал. А свеча в руках отца Сергия почернела. Ведь пришелец и его хотел ввести в транс, но почувствовал мощный заслон и не смог одолеть. За святого отца Сергия старцы в лавре Сергиево-Посадской молятся, и освященные ладанка и крест от них… Он сказал: каждый день слушать его записанные молитвы… Даже в машине… А я забыл пленку… Возвращался ночью с дачи…

Навстречу шел «Урал»… И все, ничего не помню больше…

Потом Савушкин встретился с врачом, спросил о состоянии Осмоловского.

— Двое суток вытаскивали с того света. Сейчас уже есть надежда…

Возле больницы Савушкина ждала Мария Ворожейкина-Кактусянц. Никита не удивился: стремление выжить звало к действию.

— Мне надо срочно с вами поговорить.

— Слушаю вас, Мария… как вас по отчеству?

— Просто Мария! Вы спрашивали о любовной истории, которая что-то может пояснить… Конечно, это могут быть только мои предположения… — замялась она. — Лучше бы вам самому спросить об этом у Ворониной…

— Ну, раз вы уж начали, то продолжайте, — предложил Савушкин. Он взял женщину под руку, и она с готовностью примагнитилась к нему. Этот маленький «шажок» всегда предшествовал большому откровению.

— Понимаете, Ирка в нашем классе считала себя самой красивой. Конечно, она сильно задирала нос, были и другие красивые девчонки. Это сейчас я понимаю, что она просто умела себя поставить. Очень воображала о себе… Знаете, есть такие, с завышенными…

— Потребностями…

— Да… И вот девчонки попроще, по характеру или как, все замуж повыскакивали, а она все выбирала получше да покруче… Довыбиралась, что замуж так и не вышла. Хотя по-прежнему воображает.

Савушкин терпеливо слушал, но Мария никак не могла выразить все чувства по отношению к былой «приме», и он напомнил:

— Так все же, что это была за драматическая история?

— В соседнем классе учился странный мальчик, все с умным видом ходил… Звали его, кажется, Ваня, фамилию не помню. Все его Потей называли. Потя, Потя…

— И что же дальше? — нетерпеливо спросил Савушкин.

— Он за ней ухаживал. А Ирка не восприняла его. А когда он надоел, она пожаловалась мальчишкам. Ну не то что пожаловалась, а сказала: «сделайте так, чтобы я его больше не видела». — Мария вдруг ни с того ни с сего разозлилась, голос стал резким и злым. — А они, как волчата молодые, каждому хочется выпендриться перед самочкой. Короче говоря, я знаю, что они его хорошо побили да еще и поиздевались. И он, как внезапно появился в нашей школе, так после этой истории и исчез… Перевелся в какую-то другую школу. Вот и все. Я больше его никогда не встречала…

— Спасибо, — устало поблагодарил Никита. — Вы очень помогли следствию. Давайте съездим вместе к нам в управление, я покажу вам фотографии всех выпускников школы 1988 года.

Но на всех фотографиях, в том числе и сделанных в восьмом классе, Мария не нашла незабвенного Потю.

И тогда Никита сказал:

— Группу захвата на выезд!

— Кого брать будем? — спросил Кошкин, расправляя перышки.

— Американское посольство. У меня в кармане постановление на задержание в порядке президентского указа борьбы с оргпреступностью.

После звонка секретарю американского посольства документальных подтверждений о задержании морские пехотинцы под ручки вывели слабо упирающегося Аркашу Колессо. Он был печален, как обезноживший сатир. Вьюжанин тут же снабдил его красивыми никелированными наручниками. Задержанный побагровел, что говорило о доли вины, которую он ощутил с помощью милиции. Тем не менее он громко произнес:

— Даже новенькие наручники не заменяют презумпцию невиновности!

— Хотите вы или нет, — сказал в машине Никита, — но некто уже дважды действует от вашего имени. И в обоих случаях это покушение на убийство…

— Кто этот мерзавец? — взвизгнул Аркаша и правдоподобно забился в конвульсиях. — Да снимите же с меня эти дурацкие наручники. Ни разу в своей жизни я не выпрыгивал из машины. Нашли гангстера…

— А чтоб холоду нагнать, — пояснил Вьюжанин и отомкнул «браслеты».

— Я больше чем уверен, что вы неплохо его знаете, — подбросил крючок Савушкин.

До самого управления все молчали, у Колессо была возможность «причесать» свои воспоминания, у Никиты — продумать тактику допроса.

Когда вошли в кабинет, Савушкин попросил приготовить чаю, и пока он готовился, говорили о нейтральных вещах — необычайно жаркой погоде, забастовках, невыплатах зарплаты…

Заглянул Брагин. Он внимательно посмотрел на Колессо и сказал:

— Даже если вы залазите в форточку своей квартиры, не надейтесь на воспитательный эффект для окружающих.

После этих слов Аркаша расстроился. Дальнейший разговор прервал телефонный звонок. Это была жена Осмоловского. Сквозь ее рыдания Никита понял, что Павел Григорьевич умер. Она что-то говорила про сон, который видела накануне: супруг, улыбаясь, махал рукой, а во лбу его зияла кровавая рана… Потухшим голосом Никита выразил соболезнования, но трубка уже пульсировала мертвыми гудками.

— Еще один человек погиб, — жестко произнес Савушкин. — Между прочим, он рассказывал мне, что злодей, покушавшийся на его здоровье, назвался Аркадием Зиновьевичем Колессо. Так и записано в его журнале. Теперь вам будет непросто отмазаться, ведь мы не сможем провести очную ставку с Осмоловским.

— Что вы такое говорите! — возмутился Колессо. — А как вы докажете, что это был я? Мою фамилию использовали. Все эти дни я укрывался в посольстве Соединенных Штатов Америки! У меня есть а-алиби!

— А-алиби, — передразнил Савушкин, — оставьте на потом! Отвечайте, кто такой Потя по имени Ваня?

— Первый раз слышу!

— Не лгите! Этого человека двадцать с лишним лет назад вы избивали за то, что он клеился к вашей суперкрасавице Ворониной, которая, возможно, по этой же причине сейчас получила две пули.

— Я?! Какая чепуха… У нее роман был с Вершинским. И вообще все это так давно было и смешно.

— Так вы вспомнили? — стал припирать Никита. Рядом, скрестив мощные руки на груди, стояли Сергей и Игорь, символизируя непримиримость и ненависть к лгунам и преступникам.

— Что?! Я никого не избивал… Да, что-то мне вспоминается. Была какая-то история, не совсем хорошая, даже плохая. Пацаны из-за бабы повздорили… Его, по-моему, звали Веня… Мы его то Веником называли, то Потей. Он из соседнего класса был… Ну а пацаны, сами знаете, в этом возрасте, как щенки, стайные инстинкты, а чужак полез к симпатичной девчонке… Какая-то драка была. Толком даже не помню…

— А у меня есть показания, что вы участвовали в этой драке, — взял на арапа Савушкин. — Точнее, в избиении…

— Откуда? — с недовольством спросил Аркаша, и Никита понял, что он на верном пути.

— Позвольте пока не говорить. А расскажите все сами: когда это примерно было, сколько человек участвовало в избиении, в какую школу потом ушел этот избитый «конкурент»?

— Хорошо, — после паузы согласился Колессо и горько усмехнулся: — Все равно уже никто не подтвердит моих слов.

— Кроме одного человека.

— Да, конечно… Все это устроил Вершинский, он был лидером и просто не терпел, когда кто-то шел наперекор. Однажды, например, сказал: «все стрижемся наголо». И никто не посмел отказаться. В другой раз ввел моду: все приходят в школу в джинсах и кирзовых сапогах. Банда ковбоев! Анохин всегда тут же за ним, тот же Безденежный, Заморенов — «шестерка». А тогда он сказал: «какое-то чмо пристает к Ирке Ворониной». Вроде она не знает, куда от него деваться. Чуть ли не изнасиловал. А он действительно был недоносок: ярко-рыжий, в очках, манеры какие-то девичьи… В общем, пацаны таких, сами знаете, изначально не любят, особенно в переходном возрасте. Вершинский сказал тогда: «Этого урюка надо хорошо проучить! Пойдем все, честь класса страдает…»

Колессо вздохнул, попросил сигарету, порывисто затянулся, сморщился, тут же потушил. Лысина его блестела под светом лампы: было двенадцать ночи…

— Потю мы отловили после уроков, мол, пойдем, поговорим. Отвели в подворотню. Вершинский сказал: пусть каждый его ударит… Стыдно вспоминать… Он потом ушел из нашей школы. Нет, фамилию не могу вспомнить…

— После этого вы еще били его?

— Я не знаю, я в этом не участвовал… Может быть. Мы тогда в восьмом классе были слишком жестоки. Мы щеголяли друг перед другом в цинизме, наглости, нахрапистости. Вы же видели Вершинского, он не изменился, он всегда рвал в жизни зубами. Какой-то там заимел пояс по каратэ, бил страшно, хорошо поставленным ударом. Он был умен, хитер, беспринципен. Подонок… Но мы обожали его. И даже уголовник Безденежный считался с ним и боялся его… Помните Алекса из «Заводного апельсина»? Изощренная и немотивированная жестокость… Это он.

Наутро Никита попросил Кошкина купить девять апельсинов.

— Надо навестить потерпевшую, я справлялся, ей уже гораздо лучше.

Ираиде уже разрешили сидеть. Она принимала гостей из угрозыска в шелковом китайском халате.

— Зачем так много апельсинов? — удивилась она презенту.

— Ровно девять, — ответил Савушкин со значением.

Она напряглась, как будто над ней замахнулись кнутом.

— Вы считаете, что я виновата в их смерти? — Ее голос дрогнул.

— Расскажите все, что знаете про Потю, Веню, Веника…

Она разрыдалась, неожиданно, бурно, и даже привычный к подобным эксцессам Никита растерялся.

— Боже, неужели это он?! Какое-то проклятье… Всю жизнь меня преследует… Это все Вершинский, петух самовлюбленный. Да, они поиздевались над ним. Он мне все в красках рассказывал, как по его команде «бараны» мучили, куражились над этим Веней. Дурачок несчастный, объяснялся мне в любви, цветы совал, какие-то стишки на бумажках. Я потом показала их Саше. Он злился и хохотал. Он не умел писать стихи, но он подчинял себе всех, кого хотел… И тогда он пообещал, что Потя-Веник, он такую кличку ему дал, станет главным чмом школы. Дикая подростковая жестокость… Вы хотите знать, как я относилась к этому? Мне было немножко жутко, я боялась, как бы не переборщили, не убили… И все же льстило, что из-за меня весь класс готов на карачках ползать… Да, «заводные апельсины»… Перед тем как уйти в другую школу, этот Потя подстерег меня, я испугалась, такое непривычно страшное лицо было у него. Но он даже не прикоснулся ко мне. Он сказал лишь одну фразу: «Самый страшный грех — это предательство любви»… Значит, все это время он хотел отомстить… Неужели все это время он так ненормально любил меня? — потухшим голосом пробормотала Ираида.

— Любовь, как сон. Но этот сон лучше заканчивать пробуждением… Похоже, через двадцать с лишним лет вы таки пробудили зверя. Кстати, как его фамилия? — уточнил Савушкин.

— Поташов…

— Он же Вельямин Кассио, — добавил Никита.

Ираида не отреагировала, замедленно, будто палата была заполнена вязкой жидкостью, подобрала ноги, легла, отвернулась к стене…

— Едем брать! — коротко сказал Савушкин.

— Может, священника с собой взять? — предложил Игорь.

— Такого еще в практике криминалистики не было, — заметил Сергей.

— Ничего, обломаем и без церкви, — мрачно пообещал Никита.

Поташова-Кассио арестовали ночью на квартире. Для него это было полной неожиданностью. В считаные секунды выбили дверь, навалились на хозяина, замкнули за спиной наручники. Придя в себя он, похоже, пытался применить свои гипнотические умения, но молодежь быстро раскусила эти планы: Сергей ткнул дубиной под дых, а Игорь с самым серьезным видом нарисовал шариковой ручкой на лбу Поташова крест.

В эту же ночь его допрашивали в управлении. Он молчал. Только на третий день Поташов презрительно поинтересовался:

— И как же вам удалось меня вычислить?

— Вы зарвались, Поташов, или как там вас, Кассио. Вы посчитали себя богом, а это великий грех, который надо искупать. Мы проверили вашу биографию, узнали много интересного. Например, что полгода служили офицером в органах внутренних дел, уволились, не сдав служебное удостоверение, которое использовали для того, например, чтобы проникнуть в кабинет Вершинского и заложить взрывное устройство. Вы неплохо тогда загримировались, нацепили контактные линзы. Я помню, как вы слегка задели меня на входе… Высший шик у профессиональных диверсантов! Но вы забыли, что перед тем, как взять вас в органы внутренних дел, вам сделали спецпроверку, и все школы, где вы учились, нам были известны. В том числе и школа № 2773. В нашей беседе вы скрыли этот факт. Не скрою, нам очень трудно было поймать вас. Мы подозревали по очереди всех одноклассников, а они погибали один за другим. Трудно было, с точки зрения человеческой логики, понять причины зверских убийств. Такая изощренная, выношенная месть, как настоянный яд…

Поташов саркастически рассмеялся:

— Да что вы понимаете в мести? Это самое кроветворное средство для организма, она — живородящее деяние, это самый великий стимул, она вела меня по жизни, и все, чего я достиг, господа сыщики, благодаря ей! Да, я послужил в органах, хотел почувствовать власть, но быстро понял, что это всего лишь жалкое превосходство перед пьяницами и бомжами. Я получил философское и медицинское образование, развивал биоэнергетические способности и стал сенсом высшей категории; теперь я могу уйти в Астральный мир! Я могу равно как излечить, так и искалечить — совершенно не прикасаясь пальцами, моим оружием стало мое «поле»…

— И все же ваше тщеславие осталось неудовлетворенным?

— Тщеславие — это порок слабых. А мне хотелось быть сильным. И я стал им назло многим дебилам, которые считали позорным даже кивнуть мне головой… После школы я сильно изменился, даже внешне: половину шевелюры потерял. Меня никто не узнавал из прошлой жизни, из проклятой мной школы. Через четыре-пять лет мои обидчики, садисты, извращенцы, проходили мимо и не узнавали. У Анохина я даже попросил закурить, он что-то буркнул типа надо иметь свои — не узнал. Лет через пятнадцать, когда я стал широко практиковать, взял звучную фамилию Кассио, Вершинский привел ко мне свою жену, не узнав меня. Он остался все тем же высокомерным мерзавцем. Я излечил его жену от злокачественной опухоли, а он покровительственно похлопал меня по плечу и небрежно бросил деньги. И вот тогда ненависть во мне вспыхнула снова. Что-то во мне замкнуло. Я каждый день засыпал с одной и той же мыслью о мщении, старые видения посещали меня с ужасающими подробностями, я был опять унижен, оскорблен, раздавлен и, самое ужасное, осмеян моей любовью. В этой гнусной шайке, а они все обрили головы и носили кирзовые сапоги, не оказалось ни одного смелого, достойного человека. Вершинский повелевал, а они, как попугаи, повторяли его слова. После избиения мои несчастные родители хотели обратиться в милицию, но влиятельные папашки Вершинского и Столетова припугнули, да и трудно было что-то доказать: мои кости и зубы остались целы. Отец все же пошел в детскую комнату милиции. Кончилось тем, что там меня подвергли еще одной унизительной процедуре: под диктовку классного руководителя восьмого «А» все писали объяснительные по поводу участия в драке. И я тоже. А ведь меня держали за руки и били, и это называлось дракой! Я плакал и писал под диктовку… Родители сделали единственное, что оставалось: забрали меня и устроили в другую школу, переехали в другой район. Целый год я был на учете у психиатра, у меня появилась куча разных болезней, нервная экзема, непроизвольное мочеиспускание… Я жутко комплексовал перед девушками… Можете представить себе! К тому же я их возненавидел. От них я испытал самое страшное предательство — предательство любви. Первой моей женщиной, уже в позднем возрасте, была какая-то грязная потасканная девка, от которой, к счастью, ничего не подцепил… Женился я только три года назад на нелюбимой женщине. У нас не было и никогда уже не будет… да, не будет детей…

Он замолк, распрямился, попросил воды, неторопливо выпил весь стакан, поставил на край стола. Сергей тотчас забрал его. Поташов понял, усмехнулся, снова подпер рукой голову.

— Скажите, Поташов, нам все теперь как будто понятно. Вами руководила жажда мщения. Но зачем вы устраивали такие демонстрационные акты: полузакопанные трупы, обмазывание цементом, пуговицы в глазах, металлические рубли…

— Они все были трусы, а мне хотелось, чтобы их жалкие сердца трепетали от ужаса.

— Ясно… Тогда, может, начнем по порядку?

И Поташов пустился в долгую историю, в которой все началось с уголовника Жогина, попавшегося в его квартире на краже. С тех пор Жога попал в незримую зависимость.

— Уголовники — превосходный материал для зомбирования. Они ограничены и агрессивны, главное только — направить эту агрессию, — небрежно пояснял Поташов-Кассио. — Я решил сделать его оружием возмездия. Вместе мы убили Анохина и прикопали у забора Домодедовского кладбища.

— Зачем вы вставили ему в рот долларовую бумажку? — поинтересовался Никита.

— Он был жаден к деньгам, украл однажды мои деньги. Я выманил его, пообещав хороший заработок… Вторым был дебил Гниденко. Не мог связать ни одного слова. Я его подкупил на выпивку…

— А почему рядом с трупом валялось подростковое пальто? — снова спросил Савушкин.

— Когда били, пальто с меня сняли, набили в карманы песка, а Гниденко, ублюдок, на него еще помочился… — По лицу Кассио пробежала судорога — волна ярости, он снял золотые очки, положил на стол. — Я, конечно, мог бы их просто избить, подослать «быков», не вам рассказывать, как это делается… Но я знал, что не получу удовлетворения, и тогда месть сожжет меня самого… Когда я рассчитался с третьим, это был ничтожный Цуценя, почувствовал лихорадочный азарт, ощущение безнаказанности и сладострастия крови. Моя жена, конечно, ничего не знала про мою вторую тайную жизнь, насыщенную острейшими переживаниями, смертельно опасную, рискованную… Да, тогда я вставил в его глазницы две пуговки: это существо имело неосторожность покуражиться, срезать пуговицы с моего несчастного пальто…

— Потом был депутат Столетов, — бесстрастно заметил Савушкин.

— …и я прекрасно понимал, что это вовсе не убийство работяги с завода. Но я не мог и отойти от «протокола». Сережа Столетов, Сереженька… Отец у него был директором крупного завода, и он тогда уже давал всем понять, кто элита. Комсорг класса… И куражился он по-барски. В конце побоев он открыл шампанское, сказал, что меня посвятили в почетные чмушники и вылил полбутылки на голову… Всем было страшно весело.

— И поэтому вы решили расколотить ему череп именно шампанским?

— Я понял, что подвергаю себя большому риску, все же государственный деятель, милиция будет работать по усиленному варианту — так это у вас называется? И я нанял урку Безденежного, нашел его в сарае со стеклотарой. К тому времени он окончательно оскотинился, я дал ему задаток в триста долларов и пообещал еще в три раза больше за удовольствие треснуть Столетова по черепу. По-моему, он так и не понял, кого убил. А вы, как я и задумал, искали его, считая убийцей и всех остальных одноклассников. Жогин, кстати, придушил его буквально через пятнадцать минут в моей машине. На темени Безденежного я прилепил три металлических рубля времен СССР. Он всегда вымогал у меня деньги, полностью соответствуя своей люмпеновской фамилии. Однажды он забрал у меня три рубля. А я тогда хотел пригласить девушку в кино… Почти решился. Может быть, она мне не отказала, или хотя бы просто провела со мной два часа… Но, увы, и эта встреча не состоялась… Как много все зависит от мелочей.

— Потом был повешенный, где вы превзошли самого себя в изобретательности, — напомнил Савушкин. Его тошнило от этих воспоминаний, но хуже было бы, если б подследственный молчал, как пень, и тогда пришлось бы из месяца в месяц вытягивать по эпизоду.

— Совершенно верно. К этому времени беглый зек достиг высшей степени подчинения. С ним можно было беседовать, внешне он еще производил впечатление усредненного человека, но это уже был девяностодевятипроцентный зомби. Я наблюдал из машины за его обезьяньими трюками. К тому времени у него уже напрочь отсутствовало чувство страха… Он повесил Птушкевича с помощью лебедки. Я знал, что вы выставили охрану у дверей. А я послал палача на крышу через соседний подъезд. Согласитесь, гениально и просто! Да, я заранее избрал эту казнь. Дурачок Птушкевич имел неосторожность более двадцати лет назад накинуть мне на шею петлю, решил попугать… Как видите, каждый куражился по-своему. А я был один…

Поташов взял со стола свои золотые очки, протер их бумажной салфеткой, аккуратно водрузил на нос. Каждое движение его было отточенным и плавным.

«Когда подобное читаешь в газете, воспринимаешь гораздо по-иному, — подумал Никита, наблюдая за Поташовым. — Самое страшное — ощущать зло рядом с собой, дышать с убийцей одним воздухом, вживую слушать то, что еще никто не слышал…»

Он почувствовал, как тяжестью налилось тело, стало покалывать в голове.

— А за что вы убили несчастного скрипача?

— Этот тонкий человек искусства, можете и не верить, сладострастно плевал мне в лицо, хотя Вершинский этого и не требовал. Но «шестерке» очень хотелось заслужить похвалу Сашки. Он «шестеркой» и остался, фигляр и бездарь. Я наблюдал, как он выламывается со смычком. Тогда же мне и пришла идея подключить к нему триста восемьдесят вольт, чтобы выламывался и дальше…

— Следующим был ваш главный враг Вершинский? — напомнил Никита, глядя в прозрачные глаза Кассио.

— Да, и я прекрасно сознавал, насколько трудно будет наказать его. Его «быки» не отходили ни на минуту. Поэтому я сознательно оставил его на потом, мне нужно было обрести известные умения. Любое дело требует профессионализма, поэтому я обкатал навыки на шушере… Я забросил свою лечебную практику, все дни у меня были посвящены разработке планов. А зэк прекрасно их выполнял.

— И вы решили его подставить? — усмехнувшись, уточнил Савушкин.

— Все равно надо было с ним расставаться. Зомби не должны жить долго. Они опасны для общества и иногда бывают непредсказуемыми… Но вы отлично клюнули на мою удочку. Согласитесь, мой грим был безупречен!

— Способ убийства Вершинского тоже имел свое символическое значение?

— А как же! Он всю жизнь был недосягаемым, его губы целовали губы девушки, которую я любил… В том избиении он даже пальцем меня не коснулся, был несоизмеримо выше! Он только командовал. Я мечтал разбить его похабный рот, но был слаб. Он всегда шел впереди меня, был сильнее, богаче, удачливее… И когда я узнал, что трубка со взрывчаткой разорвала ему рот, я почувствовал не облегчение даже, а опустошение… Оставался Колессо, как я слышал, милейший человек. Я начал против него психологическую войну, он же, как всякий трус, уже готов был ползти ко мне на коленях. Я упал от хохота со стула, когда увидел по телевизору его обращение ко мне… В принципе, я мог бы оставить его в живых, последнего, для истории. Хотя он тоже не стоял в стороне — хлестал меня по щекам — чтоб не осталось следов. Он был единственным, кто делал это со страхом, а не ради удовольствия.

— А ваша былая любовь? Она тоже измывалась над вами?

— Нет, там ее не было. Я посвятил ей стихи и, страшно смущаясь, вручил… Однажды подарил букетик цветов. Я был неказист и нелеп. Но именно она сделала мне больнее всего… Не хочу об этом говорить. Кстати, она единственная, кто однажды узнал меня. Мы случайно встретились на каком-то психологическом семинаре. Я выступал с докладом по аспектам биоэнергетики и парапсихологии. Она подошла ко мне на перерыве, и мы пару минут болтали о скуке на семинаре. Видно, ей было страшно любопытно видеть во мне такие метаморфозы, я ведь стал лысым и представительным. Мне аплодировали. Кажется, она хотела дать мне свою визитку, но не осмелилась… Она превратилась в блеклую мышь, но мне не было жаль ее, хотя сейчас… Провидению было угодно, чтобы она осталась жива…

— Вы забыли еще о двух, — бесстрастно напомнил Никита. У него раскалывалась голова, от боли глаза вылезали наружу, но убийца говорил, и надо было скорей и наверняка «раскатать» его, потому что наутро, после встреч с адвокатами без принципов, морали и благочестия, преступники «пели», как правило, совсем противоположное.

— Каких двух? — прищурился из-под очков Поташов. — Что вы шьете, гражданин начальник? — с блатной игривостью произнес он. — Все то, о чем я сейчас вам наговорил, я узнал из газет, остальное вы мне сами рассказали, не правда ли? Признание не является царицей доказательств! И то, что меня побили негодяи, вовсе не должно ставиться причиной моего ареста. Не правда ли абсурд: двадцать с лишним лет меня побили, и теперь же за это арестовали? Убивал беглый зек. Его пристрелили. Дело можно закрывать…

— Не валяйте дурака, Поташов. Ваши пальчики остались на телефоне в кабинете Вершинского. Понимаю, не было времени стереть, да и в перчатках летом работать негоже. Пистолет, опять-таки, из которого стреляли в Воронину, нашли у вас. И отпечатки колес вашей машины удивительно совпадают в известных вам местах. Можете затягивать следствие…

— А мне спешить некуда! Ведь мне грозит расстрельная статья, если не отменят мораторий. Куда вы, на Вологодчину, на остров Огненный, пожизненных ссылаете?

— Вы неплохо осведомлены… Вижу, подготовились…

— Не разделяю вашу иронию…

«Отправить его в камеру? На сегодня — предостаточно…» Тем не менее Савушкин решил сделать еще один заход:

— Вы умный человек, Поташов, не уподобляйтесь воровской шушере… Вы же прекрасно понимаете, что мы вас отсюда уже просто так не выпустим… И все-таки, как говорится, без протокола: скажите, ведь на вашей совести ветеран чеченской войны Локтев, который выбросился из окна, и ваш коллега по парапсихологии Осмоловский?

— Что за чушь, меня и близко не было рядом.

— Я знаю… Это не доказуемо, потому что направленные информационные поля, биополя, вам лучше знать, как они называются, криминалистикой пока не документируются…

— И вот в этом, господа, великая разница между «посвященными» сенсами и… впрочем, не буду вас обижать, — произнес он с патриархальным величием. — Что же насчет двух последних, скажу так. Локтев тоже участвовал в избиении некого пацана, бил жестоко. После Чечни он страдал всякими маниями, основательно подорвал нервную систему. Причем это прогрессировало. Какими-то судьбами он попал на прием к одному психотерпапевту-сенсу. И однажды последний попробовал на расстоянии дать мысленную команду своему пациенту. Что-то вроде: «Открой окно. Весь мир перед тобой. Иди!» Что же касается второго… — Поташов буквально впился глазами в Никиту, — то его подвела самонадеянность и преступное стремление вторгнуться, скажем упрощенно, в чужое подсознание. В результате он был лишен своего второго «Я» — астрального двойника. Такие люди становятся беззащитными, как безнадежные раковые больные, у которых сгнили все внутренности… Кстати, Осмоловский, кажется, попал в автокатастрофу?

«Откуда он знает?» — удивился Савушкин. Но спрашивать не стал. Он чувствовал, что еще немного, и он без сил повалится на пол. Кошкин, Вьюжанин, другие бойцы отдела тоже сидели выжатые, с красными глазами. Только Поташов держался на одной ему ведомой энергии…

Когда его увели в изолятор временного содержания, Савушкин тут же рухнул головой на стол, забыв даже выключить магнитофон. Сниматься на видео преступный доктор категорически отказался… Засыпая, Никита подумал: «Забыл посмотреть, а была ли на полу тень от Поташова?»

Глубокой ночью его разбудили, он вяло отбивался, бормоча, всё — завтра, всё — завтра. Наконец, до него дошел смысл слов дежурного: «Твой экстрасенс повесился!»

Никита вскочил, как ужаленный, побежал во двор, где был изолятор. Камера была распахнула настежь. Поташов лежал на полу лицом вниз, поджав ноги. На нарах лежали его золотые очки.

— Вытащил шнурок из ветровки, — подавленно пояснил дежурный, — и удавился, стоя на коленях.

— Остался верен себе: каждый экспромт надо хорошо запланировать, — пробормотал Никита. Он увидел клочок бумаги на полу.

«Я ухожу в Астрал, но еще вернусь. Консул».

— А я пойду в семью, — сказал Никита. — Будут спрашивать, скажите, преследует Консула в астральных пространствах.

Цианистый карлик

Природой брак не предусмотрен.

Наполеон

Жена, не ведущая мужа вперед, непременно толкает его назад.

Джон Стюарт Милль

Лунный переполох

В любви бесплатная только луна.

«Пшекруй»

В «Лунном свете» переполох сменился могильной тишиной. Беззвучно скользили по длинным ковровым дорожкам горничные; тучная женщина-администратор, застывшая в зазеркалье рецепции, совершила действо просто недопустимое: закурила папиросу.

Беззвучно крутился проблесковый маячок на крыше милицейской «Волги», стоявшей у парадного входа гостиницы, и синхронно с синими и красными лучами мигала неоновая вывеска казино.

Беззвучно в эту минуту в номере 415 плакала и проститутка Карина по кличке Шалая. Хорошо, по совету девочек, она стала пользоваться тушью, не растекавшейся от слез. Ей часто приходилось беспричинно плакать, хотя поводы были яснее ясного. Свинячья работа, хряки-мужчины, жадина и жлоб Эдик-педик-сутенер. Сразу исчез бесследно, хотя обещал разруливать все проблемы.

Рядом стоял и ухмылялся молоденький сержант. Точнее, он просто радовался и наслаждался. Потому что Карина, в прошлой жизни — Ирина, влипла хуже не пожелаешь. Следователь прокуратуры, мужик лет тридцати пяти, по фамилии Куроедов, только что назвал ее страшным словом «клофелинщица». Жертва отравления — толстопузый клиент — лежал на кровати с выпученными глазами и прикушенным языком. Как будто он хотел чем-то сильно удивить, но неожиданно передумал.

Карина никак не могла вспомнить, как он назвал себя при знакомстве. Она тут же забывала имена и путала их, к неудовольствию «гостей». Одно слово — путана.

Как-то узнав о ее проблемах, подружка по работе посоветовала называть мужиков каким-нибудь животным. Ну, не козлом, конечно, или пингвином, а что-нибудь такое летающее или скачущее. Карина подумала и остановилась на «зайчике».

— Так как его звать? — повторил вопрос Куроедов.

У этого толстяка имя было какое-то свинячье, которое в селах нередко давали кабанам. Вспомнила: Борька.

— Значит, Борис? — спросил следователь.

— Кажется, да.

— А фамилия?

— Кто ж нам фамилии говорит?! — округлила глаза Карина.

И она уже в который раз повторила о том, как мужчина вышел из душа, лег на койку, потом начал корчиться, биться в судорогах, глаза выпучил…

На тумбочке лежала пепельница с недокуренной тоненькой сигареткой со следами помады. Рядом — небольшая коробочка с надписью: «Виагра». В ней еще осталась таблетка голубого цвета странной ромбовидной формы.

— Отправь на экспертизу, — сказал следователь своему помощнику, молодому человеку в металлических очках, и повернулся к двум безмолвно стоящим горничным. — Обращаю внимание понятых: ромбовидная таблетка в бело-синей пачке с надписью: «Виагра». Находилась в ящике тумбочки.

Еще один мужчина, лет под сорок, вида совершенно неотесанного, из уголовного розыска, как он представился, молча сидел в кресле, пощипывал густые усы и листал паспорт Карины. В нем значилось, что Галушка Ирина Тарасовна 1986 года рождения прописана в городе Кировограде Республики Украина. Незамужняя.

Ознакомившись с документом, милиционер с откровенным интересом стал разглядывать Карину. И она по привычке начала «нравиться»: закинув ножку на ножку, обнажила тугую ляжку и томно глянула на представителя правоохранительного органа. Вдруг нормальный человек, расспросит да отпустит, втихаря попросив телефончик?

Но «нормальный» мужик неожиданно переменился в лице и зарычал:

— Говори, кто тебе дал таблетки?!

— Я тут ни при чем, я по вызову, это, блин, его таблетки были! Я их и не видела, — заныла Карина.

— Почему скрылась с места преступления? Только не говори мне, что стало страшно. Потому что я, Василий Максимович Баздырев, являясь в данный момент заместителем начальника убойного отдела, наперед знаю, что убийцы говорят в таких случаях. И хоть ты проститутка, но я упеку тебя на «червонец», то есть на десять лет, и не за растление совершеннолетних, а за убийство по 105‐й статье Уголовного кодекса Российской Федерации.

Карина не ответила, у нее все поплыло перед глазами, ноги подкосились, и она рухнула на затоптанный ковер. Дала о себе знать трудовая ночь: Борис был седьмым за эту смену…

Все в эту смену было как обычно: Карина в узенькой мини-юбке, в сапогах на высоченных каблуках и в «боевой» раскраске в сопровождении «мамки» Вальки привычно шагала по длинной ковровой дорожке гостиничного коридора к очередному клиенту. Не доходя до номера, «мамка» остановилась: проследить, что клиент принял заказ (посмотрела на часы, отметив время: 23.55). Карина деловито постучала в 415‐й номер. Открыл грузный мужчина, в халате, на вид лет сорок пять.

Карина произнесла стандартную фразу:

— Добрый вечер! Хотите отдохнуть?

Мужчина слегка растерялся, будто и не ждал:

— А? Ах да! Заходите…

Карина профессиональным взглядом осмотрела комнату, нет ли посторонних. Томно спросила:

— Как тебя звать?

— Боря, — ответил мужчина.

— Очень приятно. А меня — Карина.

— Очень приятно. Ну чего, пошли помоемся в душе?

— Я только что мылась, Зайчик.

— А с кем?

— Я всегда сама моюсь, — ласково ответила она. — Если часто мыться, кожа не будет бархатной. Зайчик, тебе нравится, когда у девушек бархатная кожа?

— Ага, нравится! — согласился Боря. — Все здесь нравится. Моя жизнь, Карина, состоит из двух частей. Сейчас — часть вторая. Ну, ладно, тогда я сам пошел.

Карина села в кресло, закинула ногу на ногу, закурила, равнодушно уставилась в телевизор. Пощелкала пультом, нашла музыкальный канал. Потом открыла сумочку, вытащила и снова положила презервативы, достала коробочку с таблетками, открыла ее, посмотрела, задумалась, положила обратно.

Из ванной доносились хлюпающие звуки и стоны. Мужик явно получал большое удовольствие от душа.

Наплескавшись, клиент в одних трусах вышел из душа. Присел на кровать, предложил ей вина, сам же потянулся к минералке… Карина чуть пригубила, встала, начала неторопливо раздеваться. Мужчина, отхлебнув из горлышка, с видимым удовольствием (будто никогда не спал на чистых простынях) растянулся на постели. И тут страшные корчи исказили его лицо. После недолгой агонии, пустив кровавую пенку, «зайчик» застыл.

Карина еле подавила крик, в эту минуту она поняла одно: надо поскорей уносить свои длинные ноги. Она оделась мгновенно, как солдат, прошедший курс молодого бойца: за 45 секунд. И побежала вниз по пожарной лестнице, в ночной город.

Растление совершеннолетних

Хорошим девушкам рады на небесах, плохим девушкам — где угодно.

Лозунг Всемирного конгресса проституток

…Очнулась Карина, почувствовав холодные капли дождя на лице. Она лежала на привычной гостиничной кровати, рядом спал толстяк Боря. «Причудилось же такое!» — подумала она с облегчением. Но, приподнявшись, застонала: над ней склонился следователь с бутылкой минералки и брызгал водой на лицо. Рядом стояли понятые и выжидающе смотрели на нее.

На улице уже светало. Клиент остывал.

— В состоянии отвечать на наши вопросы? — поставив бутылку на стол, поинтересовался следователь.

Карина подумала, что если она откажется, то этот кошмар никогда не закончится. И согласилась.

Она не знала, что сутенер Эдик на самом деле никуда не исчез, а с помощью гостиничной охраны в течение считаных минут был доставлен на допрос в один из гостиничных номеров на том же, четвертом, этаже.

Мрачный опер лет двадцати пяти, в темном костюме и при галстуке, сначала молча и церемонно выложил из дорожной сумки на стол пару дубинок, наручники, противогазную маску, боксерские перчатки, катушку скотча, пачку с иголками, клещи, моток капроновой веревки, силикатный клей и в завершение — портативные тиски. Эдик сразу стал серым, как третьесортная мука, и пообещал рассказать и сделать все, лишь бы ему не делали больно. И заплакал.

Так же молча и не торопясь, опер сложил обратно в сумку весь этот разнообразный продукт человеческой цивилизации и приготовился слушать.

Успокоившись и высморкавшись, Эдик официально заверил, что его девочки никогда в жизни не использовали и не используют клофелин. В гостинице это просто глупо. Они под жестким, неусыпным контролем. Каждая путана прошла спецпроверку.

— Вы педераст? — строго спросил оперативник, раздавив окурок в пепельнице.

— Ну что вы? — возмутился Эдик.

— Тогда почему вас «педиком» называют?

— Потому что в рифму, наверное, — покраснев, ответил Эдик.

— Рассказывай по порядку и без утайки, гражданин Мертвецов Эдуард Казбекович, — предложил Ребров. — А то дам в писю. Ботинком, конечно.

В тот злополучный час Эдик, как всегда в такое время, сидел в баре, сосал через соломинку коктейль, жеманно пускал к потолку колечки дыма дамской сигаретки. В два часа ночи ему позвонила «мамка» Валя и дурным голосом сообщила, что клиент из 415‐го номера помер. Он не сразу и «въехал», что за «номер-помер».

Когда оплаченный секс-час заканчивался, Валька всегда предварительно звонила в номер клиента. Таков был порядок. Иногда трубку не брали, но в любом случае, по заведенным правилам, она шла забирать девочку. Клиенты всякие бывают: маньяки, извращенцы, садисты. Если мужчина оставался неудовлетворенным, она предлагала взять барышню еще на час или до утра, по соответствующей таксе.

Дверь 415‐го была приоткрыта. Валька заглянула, спросила: «Можно? Карина, ты как?» Никто не ответил. «Мамка» осторожно прошла в номер, и… лишь опыт бывшей санитарки помог ей сохранить выдержку. На постели, едва прикрытый простыней, лежал с багровым лицом и выпученными глазами грузный мужчина. Карина, по прозвищу Шалая, видно, сбежала. Выскочив в коридор, «мамка» тут же набрала по мобильнику номер Эдика.

— Ну, я и спросил ее первое, что в голову пришло: затрахала, что ли, мужика? — продолжил рассказ Эдик. — Ну, еще не понял, в натуре, что за дела. Она говорит: «Не знаю, он как задушенный! Может, эпилептик?» Я говорю ей, какое твое дело, санитарка хренова, беги к дежурной по этажу, пусть «скорую» вызывает! Ну, и еще чтоб эту идиотку Карину нашла, если не хочет за нее поиметь по полной программе.

От дежурной по этажу дурная весть по команде поступила администратору гостиницы — женщине за стеклянной перегородкой. И уже она набрала «02» и «03», прекрасно понимая, что с приездом милиции появится много вопросов, особенно по поводу секс-досуга…

Карина добрела не дальше парка, раскинувшегося неподалеку от гостиницы. Она опустилась на скамейку и стала проклинать свою судьбу. Залетела… Конечно, очень удобно свалить неожиданную смерть этого «борова» на беззащитную гражданку Украины. Кто поверит проститутке?

Карина вздрогнула от неожиданного телефонного звонка. Это была «мамка» Валя. Она с ходу затараторила: «Карина, ты где? Немедленно беги в гостиницу, если не хочешь, чтобы на тебя повесили труп».

Карина вздохнула и поплелась обратно, обреченно понимая, что никуда ей не деться.

В холле гостиницы ее ждали два сотрудника, показали удостоверения угрозыска и, посоветовав не делать глупостей, под ручки повели в проклятый 415‐й. Начался долгий безумный кошмар.

* * *

— Ну, что этот Эдик-педик тебе рассказал? — спросил Баздырев у зашедшего в 415‐й номер оперативника Сергея Реброва.

— Ничего интересного, — зевнув и закурив очередную сигарету, ответил Ребров. — Сказал, что насчет мертвого мужика ему позвонила Валя, он ей: ты мне типа, чего звонишь, объявляй тревогу, дежурной и так далее. Сам ни хрена ничего не знает, девки, говорит, проверенные. Работой дорожат… А личность трупа потерпевшего установили?

Баздырев достал из папки изъятый паспорт, открыл и зачитал:

— Зайцев Борис Петрович. Родился в городе Москве 14.05.1965. Прописан: Хорошевское шоссе, дом 52. Семейное положение: брак зарегистрирован с гражданкой Свингер Аллой Сергеевной 18 марта 1990 года.

— Будет сюрприз для гражданки Свингер, — заметил Ребров.

— Кто знает? Может, она и подсунула эти таблетки, — отозвался Баздырев. — Давай с этой Пельмешкой, или как ее, Галушкой, разберемся, а потом поедем к Алле Сергеевне. Зови ее.

Карина покорно стояла в коридоре.

Ребров открыл дверь, мотнул головой:

— Галушка, заходи!

— Так как фамилия потерпевшего? — грозно спросил Баздырев.

— Не знаю!

— А как ты обращалась к нему?

Карина помялась и ответила:

— Зайчик…

— Во, — обрадовался Баздырев. — Товарищ следователь, прошу зафиксировать в протоколе. Потерпевшего Зайцева гражданка Галушка называла уменьшительно-ласкательным именем Зайчик. Это дает основания предполагать, что с убиенным лицом мужского пола была ранее знакома.

От такого железного вывода у Карины началась истерика.

— Да я ведь всех этих козлов зайчиками называю, чтоб не перепутать! Не виноватая я.

— Он сам пришел! — вставил Ребров.

— Ладно, пиши подписку о невыезде, — резко оборвал Куроедов на правах старшего. — И в протоколе на каждой страничке распишешься… И можешь топать… Позор! Не стыдно? Небось комсомолкой была?

— Не была я комсомолкой! — заплакала Карина.

Во дворе санитары, лениво переругиваясь, грузили мертвеца в автомобиль.

Ребров, посмотрев в окно, спросил:

— С этим, сутенером Эдиком, будешь говорить?

— Не буду, я этих уродов, которые на девках кормятся, на дух не перевариваю. Могу не сдержаться и дать в бубен… — отозвался Баздырев. — ПУК, кстати, применяли?

— Применяли. Чуть в штаны не навалил. Мы его творчески дополнили боксерскими перчатками и силикатным клеем.

— Гениальное нельзя дополнить, его можно только испортить, — недовольным тоном заметил Баздырев. — Диалектику не учил. Большое количество дает дурное качество. А клей зачем? А… вспомнил, для цементирования заднего прохода. Из методов гулаговских сатрапов образца 1937 года.

— Что это за «пук»? — подняв голову от протокола, поинтересовался следователь Куроедов.

Ребров пояснил:

— ПУК — это изобретение Василия Максимовича: «переносной устрашающий комплекс». Психологическое оружие: тиски, иголки, противогаз и прочее.

— Доиграетесь, вы, ребята, с такими методами, — проворчал Иван Куроедов. — Прознают адвокаты — и будет вам «пук» по всей программе.

— А мы ж только показываем. Молча и бесстрастно, — пояснил Ребров. — Демонстрируем различные предметы общечеловеческого и милицейского обихода. Типа маленькой выставки-презентации. И даже не комментируем, зачем мы эти нужные и полезные вещи выкладываем из сумки. Зато какое у клиента разыгрывается воображение!

— Ладно, хватит базар разводить, — перебил следователь. — Жене сообщили? Надо вызывать ее на опознание. Забирайте ее — и в морг, все как положено. А потом, по обстановке, в каком она состоянии будет, и поспрашиваем эту Аллу Сергеевну. «Виагру» мигом на экспертизу… Личность покойного выяснили?

— Да. Президент строительной компании «Открытые окна». Жена вроде там же работает.

Про Васю Баздырева из убойного отдела

И резиновой палкой можно указывать путь.

Станислав Ежи Лец

Следователь, проработавший лет десять и более, как правило, становится профессиональным занудой. Иван Куроедов исключением не был. Баздырев знал его еще по девяностым годам. Вместе распутывали серийные убийства, которых по столице всегда хватало. Работали бок о бок. Правда, если Иван медленно, ступенька по ступеньке, шел по служебной лестнице в московской прокуратуре, то у Васи был свой стиль — мотоциклиста-экстремала, покорявшего эту «лестницу» на сумасшедшей скорости как вверх, так и вниз.

Время от времени судьба разлучала Баздырева и Куроедова. За творческие порывы и новшества «в особо циничной форме» Васю с треском переводили из главка на «землю», в ОВД какого-нибудь микрорайона.

Вася же, по обыкновению, не показываясь на новой службе, дня три пил, потом приходил, принимал стол, стул и «висяки» — незавершенные уголовные дела.

Один вид опера Баздырева, больше похожего на медведя, нежели на человека, мог внушить трепет. При знакомстве с арестантом Максимыч всегда импровизировал, в зависимости от фигуранта. Мог доверительно сказать: «Я — парень простой, из деревни, звать меня Вася, без высшего образования, мозгов нет. Но вот кулаки у меня, как два кочана. И вот я, согласно закону физики о сближении однородных тел, как дам сейчас по твоему “кочану”. И мне ничего не будет, у меня две контузии: одна, когда я орехи гранатой колол, а вторая, когда выпал с пятого этажа и ударился головой. Видишь, как она у меня распухла. (И действительно, голова у Василия была как медный казан.) И вот, голуба, тебе решать, или ты мне все сразу расскажешь, или же мне, рабоче-крестьянскому сыну со справкой из психиатрической больницы, все равно ничего не будет».

И арестант, глядя на каменную физиономию Баздырева, в которой не находил ни малейшего сочувствия, торопливо просил ручку и бумагу. И излагал «чистуху» — чистосердечное признание.

Все беды — от адвокатов. Васины импровизации о собственном душевном нездоровье и «неадекватности» однажды стали известны защитникам арестантов. И Баздырева направили в психиатрический диспансер на обследование. Несмотря на приемлемые результаты, его на всякий случай опять убрали из главка в территориальный отдел милиции.

И по итогам года в этом ОВД показатели раскрываемости убийств и прочих тяжких преступлений ощутимо повышались; бандиты, убийцы, маньяки при молчаливом сочувствии Баздырева писали покаянные, чисто, понимаешь, сердечные признания. И Максимыча, как его звали для краткости, вновь забирали или в главк, или в УВД административного округа. Потому что Вася Баздырев признан был одним из лучших «кольщиков» Москвы: «раскалывал» жуликов «до пупа», а то и ниже, не применяя, между прочим, никакого физического насилия.

Уже находясь в звании майора милиции, Максимыч по просьбе руководства и в соответствии с демократическими веяниями разработал и ввел в практику новый, прогрессивный, метод работы с подследственными. Назвал его «Детерминированный экспрессивно-психологический допрос». Где он выкопал такое мудреное название, Максимыч, как ни пытались его разговорить коллеги, молчал, храня на лице привычное чугунное спокойствие.

О новом методе стало известно не только в главке, но и в министерстве. Вскоре из МВД пришла директива: обобщить и распространить опыт старшего оперуполномоченного майора милиции Баздырева В.М. Более того, одному чиновнику пришла идея рассказать о методе и его создателе в средствах массовой информации. И не просто рассказать, а устроить перед журналистами показательный допрос какого-нибудь реального жулика.

Баздырев как мог сопротивлялся, ссылался на секретность метода, который ни в коем случае нельзя разглашать, что жулик непременно настучит адвокатам, и будет скандал, и так далее.

Но все же уговорили. Арестанта подготовили в одном из отделов милиции Северного административного округа. Максимыч поставил условия: секретные уловки при допросе он применять не будет, фамилию подследственного изменят, а журналистов представят как стажеров или следователей.

Про арестанта, некого Беридзе, Максимычу предварительно сообщили, что он специализировался на старушках-пенсионерках. В день получения пенсий злодей караулил их возле сберкасс, шел следом и, выбрав момент, ударом в лицо сбивал бабушку с ног, забирал сумку с деньгами и документами, тут же садился на троллейбус или автобус и ехал грабить в другой район Москвы.

…В назначенный день приехали корреспонденты: сытая девица в синих очках и леггинсах — из молодежной газеты, славящейся своей ненавистью к милиции. Вторым был нагловатый мужчина из правозащитного журнала, название которого Баздырев тут же забыл.

Пока ждали арестанта, Баздырев по просьбе правозащитника ознакомил визитеров с основными постулатами своего метода.

— «Детерминированный экспрессивно-психологический допрос» — это прогрессивный метод, ставящий своей целью прежде всего попытаться заглянуть в душу человека, в силу каких-то обстоятельств оказавшегося в заключении. Эти люди, даже несмотря на самые тяжелые преступления, как правило, раскаиваются, и им нужно немедленно протянуть руку помощи, разобраться и понять сложность и ранимость их души. Ведь совершив преступление, так называемые злодеи получают серьезную психическую травму, и, как правило, более тяжелую, чем так называемая жертва. И после преступления эти люди нуждаются в социально-психологической реабилитации.

— Вы правда так считаете? — искренне удивился мужчина из правозащитного журнала.

— Истинно так.

— Знаете, несколько неожиданно. Гуманистические идеи, человеколюбие — даже по отношению к преступнику?

— Неожиданно — для стандартного примитивного милиционера? — уточнил Баздырев.

— Ну что вы! Вы для нас, Василий Максимович, милиционер новой формации! — вставила девушка.

— Мерси… Теперь, если позволите, о тактике допроса. Она у меня детерминирована с библейской мудростью: «Не суди — и не судим будешь». Разъясняю: если я вижу, что допрашиваемому человеку неприятны мои вопросы о его проступке, я извиняюсь и перехожу на другие темы, которые ему более по душе.

Правозащитник просто расцвел от баздыревских речей.

К счастью, очередной постулат пояснять Баздыреву не пришлось. Ввели задержанного — смуглого мужчину лет тридцати, обросшего до глаз щетиной, в черной кожаной куртке, мятых брюках и лаковых туфлях. Он исподлобья глянул на присутствующих.

— Здравствуйте! Присаживайтесь, — вежливо предложил Баздырев. — Назовите себя, пожалуйста, гражданин.

— Беридзе Тамаз Хризантемович.

— Вы не Беридзе, — спокойно заметил Баздырев.

— А кто же?! — удивился арестант.

— Вы, гражданин, — говно!

— Чего?!

— Повторяю: говно!!! На совковой лопате. Урод, о которого даже ноги вытереть противно. Ты зачем приехал в Россию, незваный гость из независимой Грузии? Почему дома у себя не работаешь, генацвале? Потому что Россия кормить вас перестала? Трудиться не любишь, да? Что ж ты у себя в солнечной Грузии старух не грабил? Западло или обнищали все? На меня смотри! Ты приехал в чужую страну, великую страну убивать наших матерей! На самое святое руку поднял! В глаза смотреть! Я с тобой канителиться долго не буду. Психологический допрос закончен. Сейчас ты очень быстро напишешь «чистуху» по всем эпизодам, вспомнишь все. А не будешь, хорошо, я тебя отпущу. Да-да, отпущу прямо на улицу. Но у ворот тебя встретят сыновья этих старушек, которых ты бил в лицо и у которых отбирал нищенскую пенсию… Они ждут тебя. Не веришь? Можешь глянуть в окно.

Баздырев вдруг проворно вскочил, схватил грузина за шиворот и волоком подтащил к распахнутому окну. Во дворе на скамейке сидели четверо крепких мужчин зрелого возраста.

— Вот он! — крикнул им Баздырев, показывая сопротивляющегося арестанта.

Мужики подскочили, как подброшенные пружиной.

— Давай его к нам, на шашлык поедем. Тащи этого урода…

— Ходи к нам, чача пить будем! К белий дэвочка поедем!

Удовлетворившись, Баздырев таким же образом вернул «гостя» на место.

— Вот видишь, какой у нас гостеприимный народ!

— Давай бумагу, писать буду, — шумно выдохнув, произнес Беридзе. На его лице выступила морось пота.

Журналисты оцепенели. Девушка выронила ручку и даже не заметила этого. Человек из журнала изумленно таращился то на Баздырева, то на арестанта. Он явно хотел вмешаться в события, но, кроме неожиданной отрыжки, ничего издать не смог.

Беридзе хмуро глянул на Баздырева.

— В камере писать будешь. И смотри, без фокусов. А то… — Максимыч со значением посмотрел на журналистов. — У меня и второй постулат есть. Это когда сначала привязывают к стулу…

Беридзе увели конвоиры. Журналисты молчали. Пауза затянулась.

— Ну, как вам мой метод? — закурив, поинтересовался Баздырев.

— Это ужасно! — взвизгнула девица. — Это же какой-то ГУЛАГ! Психическая пытка! А я-то думала, что вы действительно милиционер-новатор, с демократическими убеждениями.

Очнулся и правозащитник:

— Если это в МВД считается самым гуманным методом, то что же считается обычной милицейской практикой? В общем, не говорите, мы знаем!!! Я не удивлюсь, если этот Беридзе повесится в камере.

— Ну и хрен с ним, пусть вешается! Разрешили б, я б ему и веревку дал. Но по инструкции, к сожалению, не положено.

— Как вы можете так говорить? — ужаснулась девица. За синими очками глаза ее были, как у утопленницы.

— Могу, потому что я видел этих несчастных старух, с выбитыми последними зубами, травмами головы. У вас есть мать? Я не желаю, чтобы она оказалась на пути вот такого джигита.

— Это будет бомба! — уже не слушая, пробормотала девица.

— Весь мир содрогнется! — в тон добавил Баздырев.

Мужчина из журнала поднялся и, помахав пальцем, произнес:

— Вы зря иронизируете, господин майор. Когда выйдет моя статья в международном журнале «Правозащитник Вселенной», это будет о-очень большой скандал. Я не хочу угрожать, но у меня есть принципы. Точнее, это международные принципы, и вашим сотрудникам, в том числе и вам, необходимо их знать. Женевская конвенция, Конвенция против пыток, статья первая «запугивание и принуждение» называет пытками, к вашему сведению. А то, что мы видели, как назвать, если не запугиванием человека? Скажите, будьте так любезны!

Баздырев стал терять терпение.

— Все эти документы, конвенции, протоколы у меня есть. Вот на той полке книги из Международного комитета Красного Креста прислали. А вот это… — Баздырев показал на гору папок, — восемь нераскрытых убийств. В том числе двух девочек. И они висят на мне. И пока я их не раскрою, не могу спать спокойно. Так что извините, мне надо работать.

Обещанный скандал случился. Молодежная газета вышла с гигантским заголовком: «В МУРе — 1937 год!» А «Правозащитник Вселенной» выступил с более основательной статьей «МВД: детерминированный садизм и психические пытки».

Баздырева вызвали в главк к генералу. Начальник МУРа на своем веку немало чего повидал, раскрыл не одну сотню убийств и других преступлений. Не жаловал «теоретиков» и далеких от практики ученых, которые, по его словам, занимались «юристикой». Генерал стучал кулаком по столу и кричал:

— Баздырев, черт бы тебя взял! Ну, на кой хер ты устроил этот спектакль?

Максимыч и не оправдывался:

— А я по-другому, товарищ генерал, и не умею. Я простой, как валенок: что думаю, то и говорю.

Министерство внутренних дел по поводу этой истории разразилось специальным распоряжением.

1. Отменить Распоряжение от 12 июля 200… года № 133/23 «Об обобщении и распространении опыта старшего оперуполномоченного майора милиции Баздырева В.М. по проведению “детерминированного экспрессивно-психологического опроса”».

2. Запретить старшему оперуполномоченному майору милиции Баздыреву В.М. проводить в своей работе так называемый «детерминированный экспрессивно-психологический опрос» задержанных по подозрению в совершении преступлений.

3. В связи с большим негативным резонансом, вызванным публикациями в некоторых изданиях материалов о «показательном опросе», проведенном старшим оперуполномоченным майором милиции Баздыревым В.М., запретить вышеуказанному сотруднику общаться с представителями СМИ, давать интервью, какую-либо служебную или иную информацию, а также фотографироваться для газет или журналов и позировать перед видеокамерой — до особого распоряжения.

4. Строго указать старшему оперуполномоченному майору милиции Баздыреву В.М. на непрофессиональные, некорректные и недопустимые методы проведенного «показательного опроса», выразившиеся в грубости, оскорблении личности и запугивании подследственного Беридзе Т.Х.

5. Объявить старшему оперуполномоченному майору милиции Баздыреву В.М. строгий выговор за недопустимые методы проведенного «показательного опроса» подследственного Беридзе Т.Х.

6. Обязать старшего оперуполномоченного майора милиции Баздырева В.М. тщательно изучить главу «Тактика ведения опроса и допроса» учебного пособия «Криминалистика» с последующей сдачей зачета.

7. Главному специалисту Методического центра ГУК полковнику внутренней службы Кукиришкину О.О. объявить служебное несоответствие за инициативную пропаганду и внедрение в практику заведомо ненаучного метода так называемого «детерминированного экспрессивно-психологического опроса».

На этот раз Баздырева решили не понижать в должности. Да и наказывать-то, по правде, было не за что. Тем более что метод таки оправдался: потрясенный Беридзе сознался во всех своих восемнадцати нападениях на старушек.

…Оперская молодежь была восхищена. Особенно тем, как быстро Максимычу удалось (а для Москвы это дело непростое) собрать сыновей потерпевших женщин. Баздырев обещал рассказать, если «проставятся». И добавил, что водку он пьет с огурцами и докторской колбасой.

Ребята сбегали. Накрыли экспресс-стол. Тут же выпили. Все, по словам корифея, было просто.

— Видите вон тех мужиков, — подойдя к окну, показал Максимыч. — Вон, у киоска пиво пьют? Вот к таким же подошел, нормальные наши мужики, внятные, объяснил им ситуацию, рассказал про урода из Грузии, что старушек-пенсионерок наших забивал. И вот, говорю, мужики, надо его припугнуть, чтоб раскололся. Как узнали, в чем дело, так все, кто там был, сразу согласились помочь родной милиции. Привел их во двор. Вот и все…

Очередной тост выпили за Максимыча.

Цианистый калий со вкусом виагры

Жизнь и смерть ходят рядом, но ничего не знают друг о друге.

Эмиль Кроткий

Куроедов уехал в прокуратуру. Максимычу вместе с Ребровым предстояло одно из самых неприятных в работе сыскаря дел: вместе с вдовой ехать на «опознание тела, принадлежавшего гражданину Зайцеву Б.П.».

Они дошли до парка, и Баздырев предложил:

— Давай хоть продышимся немного.

Они сели на ту же скамейку, где совсем недавно рыдала, проклиная свою девичью жизнь, Карина.

— О, окурок в помаде! — заметил Баздырев. — Девчонка такие же сигареты курила, ментоловые.

— Для ментов! — пошутил Ребров.

— Наверное, здесь и сидела.

— Что ты думаешь обо всей этой истории? — спросил Ребров.

— Ни хрена не думаю. Но девчонку явно специально подставили. Надо бы ее изолировать. На всякий случай…

В коридоре родного ОВД «Стригунино» им встретился жизнерадостный эксперт-криминалист. Блеснув очками, он предложил:

— Хотите справочку прочитать про цианистый калий?

— С чего это ты взял, что отравили именно цианистым калием? — спросил Баздырев.

— Он, как настоящий эксперт, сначала на вкус попробовал, — пошутил Ребров.

— Может быть, он от виагры дуба дал, — заметил Максимыч.

— Могу и про виагру дать справку, — заметил эксперт. — Вот, противопоказания к средству весьма редки, и случаи летального исхода в практике не зафиксированы, через 45–55 минут начинает действовать. Эффект потрясающий.

— Ну, давай просветимся, — согласился Баздырев, взяв у эксперта два листка.

Они зашли в отдел — тесную комнату, которая и была рабочим местом Баздырева и Реброва. Максимыч опустился в потертое кожаное кресло, которое стояло здесь, судя по инвентарному номеру, с 1953 года и переходило к старшему по должности, положил на стол листки.

— Насчет цианистого калия — вряд ли понадобится, а вот виагру, может, и придется когда попробовать. Итак, «относится к гpyппе блокатоpов тканевого дыхания. Пyть введения — пеpоpальный, то есть через ротовую полость. Эффект настyпает чеpез 5—15 секунд…». Так вроде и получилось у мужика, если девчонка не соврала: после душа, где втихую принял. Учитывая толщину, чтоб завалить этого борова, прости меня господи, как раз как минимум 15 секунд и понадобится… Что там дальше написано? Эх, очки не взял… На, читай, ты молодой!

Максимыч протянул листок Реброву.

— Эффект настyпает чеpез 5—15 секунд и, ха-ха, пpодолжается неогpаниченное вpемя. Пpи пеpоpальном применении взаимодействует с аш-хлор, серная кислота, что ли, желyдка с обpазованием… Какие-то формулы… Химия… терапия, блин. Так, интересно… Хоpошо всасывается в желудочно-кишечный тракт… Какой-то садист писал. Пpием алкоголя и сладкой пищи замедляет всасывание пpепаpата и настyпление эффекта. Легко проникает в клетки, где оказывает свой биологический эффект. Период полувыведения — 30–40 лет. Пpепаpат выводится с мочой, калом, гниющими тканями. Точно, садист писал. А может, наш эксперт все это художественно приукрасил, то-то он веселенький ходит? Спиртяги тяпнул, которую для экспертиз выписывают.

— Давай читай дальше, на самом захватывающем месте прервал.

— Долгое вpемя сохраняется в разложившихся тканях и досках гроба. В цинковых гробах сохраняется практически неогpаниченное вpемя… Начальная смертельная доза составляет 0,12 грамма. Стойкий клинический эффект наблюдается в 95—100 % случаев. Симптомы: головокpyжение, головная боль, металлический пpивкyс во pтy, спазм. Сильное ощущение нехватки воздyха, цианоз, судороги, повышение тонyса глазных яблок вплоть до экзофтальма, непроизвольное пpикyсывание языка, мочеиспускание и дефекация.

— Все прелести сразу, — вздохнул Баздырев.

— Цианистый калий выпyскается в виде белого кристаллического дозированного поpошка с пpивкyсом гоpького миндаля по 0,12 грамма в yпаковке, капсyлах для pаскyсывания по 0,12 грамма. Хpанить в защищенном от света месте. Срок годности неограничен.

— Спасибо, обогащен. Теперь о более приятном, пожалуйста.

Пробежав глазами текст, Ребров заметил:

— О приятном тут ни слова. Противопоказания. Виагра противопоказана больным с гиперчувствительностью к любому компоненту таблетки. Благодаря известному влиянию на обмен окиси азота-ц-ГМФ препарат виагра усиливает гипотензивное действие нитратов, поэтому его применение противопоказано больным, получающим донаторы окиси азота или нитраты в любых формах.

— Короче, первый вопрос задаем вдове или лечащему врачу, получал ли покойный при жизни донаторы или нитраты?

— Вот тут еще о приапизме… — продолжил читать Ребров. — Употребление таблеток не приводит к заболеванию приапизмом. Что это такое, Максимыч?

— Это, милый юноша, когда твое достоинство все время находится в полной боевой готовности.

Тут позвонили из «дежурки» ОВД «Стригунино», сказали, что машина к выезду готова.

Петрович, бессменный водитель потрепанного жигуля-«шестерки» равнодушно спросил:

— Куда?

Баздырев назвал адрес, одновременно доставая из пачки сигарету для Петровича. Это был тайный ритуал, который знали «старики». Поднеся огонек зажигалки, Максимыч спросил:

— Как там дача?

Дача — это была излюбленно-больная тема для Петровича. Он строил и достраивал ее всю жизнь, но ограничивался короткими ответами, впрочем, с удовольствием.

— Шифер завез, под цвет кирпича. Осенью крышу перестилать буду.

После этого из Петровича можно было выжимать и сто двадцать километров в час, и работы по четырнадцать-пятнадцать часов. Единственное, что он не любил в этих экстремальных ситуациях, когда ему не объясняли, на кой хрен он сюда приехал и что тут случилось, в смысле — кратко изложить историю.

— Кстати, телефоны Зайцевых пробил? — спросил Баздырев.

— Да, вот ребята записали: домашний и сотовый Аллы Сергеевны.

Баздырев набрал номер. Домашний телефон не отвечал. Время было уже 9.40, и Максимыч выразил мнение, что женщина, скорей всего, поехала на работу. Конечно, он мог сразу позвонить по сотовому телефону, но схитрил. И теперь, по заведенному правилу, следующим должен был звонить напарник. Такие звонки, когда ты поневоле становишься вестником смерти, для Максимыча были как ножом по сердцу. По телефону обычно не сообщали печальное известие. Иногда посылали на это неблагодарное дело участковых уполномоченных. Но сейчас у оперов была веская причина самим сообщить о гибели Зайцева.

— Набирай сотовый! — сказал Баздырев. — Скажешь типа, с вашим мужем Зайцевым Борисом Петровичем случилась… беда. Не по телефону, типа, есть нюансы. Спроси адрес.

Ребров набрал номер, представился и повторил в точности то, что посоветовал Максимыч.

— Алла Сергеевна, не по телефону. Есть причины. Назовите адрес, мы тут же приедем.

Ребров достал ручку и сделал запись в блокноте.

— Ждет нас в офисе строительной компании «Открытые окна». Поехали!

— Ну и как восприняла?

— Ну, как… «Ради бога, скажите, что с ним, он живой?..» Вот… А вот теперь твоя очередь, Максимыч, говорить, что муж умер при загадочных обстоятельствах.

— Разберемся.

— Максимыч, ты забыл, кто последний раз извещал потерпевшую сторону о гибели фигуранта?

— Это тот, который попал под электричку? Ну, ты мастак, нашел, чем козырять. Сожительница бомжа… Она так и не поняла, чего мы хотим от нее. У меня деньги на водку клянчила. Нет, Ребров, бомжиха в зачет не идет.

— Черствый вы человек, Василий Максимович. Бомжиха тоже человек, и ничто человеческое ей не чуждо.

— Особенно ее бурная радость, когда получила от меня тридцать рублей на бутылку. И только после этого вспомнила, что спутника жизни звали Вовкой.

Оставшуюся часть пути ехали молча. Уже два года Ребров работал в «убойном отделе» вместе с Максимычем. И хоть и пикировался с ним иногда на равных, но улавливал, чувствовал те особые моменты, когда Баздырев неожиданно умолкал, забывал о своих прибаутках, подначках, сосредоточивался, как охотничья собака, почуявшая след. Он так и говорил: «Я — бешеная милицейская собака!»

Строительная компания «Открытые окна» находилась в одном из особняков в начале проспекта Мира. У входа топтался охранник в черной униформе. Баздырев показал удостоверение и сказал, что их ждет Алла Сергеевна. Стражник попросил подождать в вестибюле. Тут же появился старший охранник, посмотрел оба удостоверения и попросил следовать за ним.

Поднялись на второй этаж. Недалеко от лифта в коридоре стояла блондинка, на вид не старше тридцати. Увидев пришельцев, она изящно опустила в пепельницу сигарету, которую держала двумя пальчиками, и пошла навстречу.

— Вы из милиции? Ради бога, скажите, что с Борисом?

— Можно пройти к вам в кабинет, желательно в отдельный?

Кабинет Аллы Сергеевны был отделан со вкусом, и «милицейская собака» Баздырев оценил это с одного взгляда: напоминал он уголочек джунглей, будто вырезанный огромным ковшом в низовьях Амазонки и доставленный спецрейсом в ее кабинет. Среди этого обилия пальм, лиан, фикусов, кактусов, неведомых растений и цветов едва можно было разглядеть полки с книгами, стенные шкафы и почетные дипломы.

Но сейчас Баздырева интересовали вовсе не дизайнерские изыски. Он попросил, чтобы хозяйка непременно села. Потому что именно ему нужно было произнести для этой изящной блондинки слова-убийцы. Ее муж Борис Петрович Зайцев пока еще живой, да, с ним что-то случилось, и это скрывают хмурые люди из уголовного розыска. Но надежда витает, может быть все, что угодно, но не то, о чем страшно и подумать.

— Он что-то натворил? — медленно опускаясь в кресло, с мольбой спросила Алла.

— Алла Сергеевна, — начал Баздырев, — нам тяжело сообщать об этом… Ваш муж погиб при невыясненных пока обстоятельствах.

— Как?! Вы что такое мелете? — Она вскочила, глаза ее округлились. — Он попал в аварию? Что с ним, говорите же!!!

Баздырев вздохнул:

— Его обнаружили в номере гостиницы «Лунный свет» с признаками отравления. Тело находится сейчас в морге, вам надо поехать с нами… Если вы в силах. Процедура опознания…

— На Селигере? На озере?

— Эта гостиница в Москве, в Северном округе.

— Эта какая-то чушь, что вы мне говорите! Он уехал отдыхать на Селигер. Он много работал, одышка, он сердечник, я его насильно отправила отдохнуть на неделю. Это ошибка!

«Стоя она выглядит эффектней. Минимум золота, но все очень дорогое», — подумал Баздырев. Он тоже встал, вытащил из кармана пиджака паспорт Зайцева и протянул Алле Сергеевне.

— Да, это его паспорт, — сказала она, вытирая нахлынувшие слезы. — Где вы его взяли?

— Там же, в гостинице, в кармане его пиджака, — ответил Баздырев.

Алла взяла сигарету из пачки, изящную, с золотой каемкой, как миниатюрное воплощение ее самой, рассеянно посмотрела на зажигалку, лежавшую на столе. Ребров тут же вскочил, вытащил свою зажигалку, услужливо поднес огонек.

Не дожидаясь новых вопросов, Баздырев стал рассказывать:

— В ту ночь у него была девочка по вызову, некая Ирина Галушка, иммигрантка из Украины. Работала в гостинице по этому профилю.

— Боже, какая гадость, какая гадость… Хорош «Селигер» с гостиничной проституткой… — Алла опустилась на диван, закрыла лицо ладонями. — Какой позор, как ты мог! Чего тебе не хватало? Кобель…

Она застонала. Ребров открыл бутылку минеральной воды, стоявшую на столе, налил в стакан и поднес женщине.

— Возьмите. Мы вам так сочувствуем.

Она оттолкнула стакан:

— Не надо! Не надо ваших фальшивых сочувствий… Представляю, как он лежит, вокруг чужие люди, суета, посмеиваются. Не повезло… Это проститутка его отравила?

— Пока не ясно. Скажите, Алла Сергеевна, ваш муж употреблял таблетки виагра?

— Не знаю, ни разу не видела. Может быть… Теперь все может быть.

— Значит, в вашей семейной жизни он виагру не применял? — уточнил Баздырев.

— Да как вы смеете задавать мне такие вопросы? — Блондинка вспыхнула, мгновенно пришла в ярость. — Что вы лезете в постель, копаетесь, думаете, вам все можно?

— Извините, но у нас есть все основания считать, что вашему мужу подсунули каким-то образом таблетки с ядом, по внешнему виду похожие на виагру.

— Боже мой, какой-то кошмар! — Алла снова остыла и задала разумный вопрос: — А может быть, у него случился сердечный приступ на этой девке… Он был голый? Конечно, ему никто не оказал помощи. Боже, что скажут люди… Так закончить жизнь…

— Да нет, у него все признаки отравления… — мрачно произнес Баздырев. — Алла Сергеевна, вы должны поехать с нами на опознание тела… мужа. Если, конечно, вы сейчас в силах.

— Оставьте меня в покое! — Алла снова закрыла лицо руками.

— Вот моя визитная карточка, кладу на стол, буду ждать вашего звонка.

Максимыч и Ребров спустились вниз, прошли сквозь охрану. Молодчики в черной, америкосовского вида униформе что-то нервозно обсуждали, увидев гостей, умолкли. «Уже знают, — подумал Баздырев, — кто слил, хрен его знает, массмедиа…»

Петрович, нацепив очки, читал недельной давности «Московский мукомолец». Баздырев спросил его, будем жечь бензин зазря или подождем.

— А мне по бамперу, — ответил Петрович. — Вам, ловеласам, виднее.

Таким веселеньким словом (от глагола «ловить») Петрович называл оперативных сотрудников уголовного розыска.

— Значит, экономим, — сказал Максимыч. — Ранее чем через час женщина не созреет. Вспомнит все — хорошее и плохое, связанное с покойным мужем, всплакнет, взрыднет, да и тянуть ей особо негоже, милиция ведь нынче нервная.

Баздырев вновь предложил Петровичу сигарету, зная наперед, что он ответит.

— Да нет, я лучше свою «Приму».

— По моим прикидкам, у нас еще минуток шестьдесят есть… Слушай, Серега, если мне не изменяет память, там за углом гости из знойного Кавказа торгуют едой с подогревом. — Максимыч достал полторы сотни. — Возьми чего-нибудь пожевать и минералку полторашку. Со вчерашнего вечера ничего, кроме виагры, не видели.

…Алла Сергеевна позвонила через час, сухо произнесла, что готова ехать, и спросила: «Где пересечемся?»

— А мы здесь, внизу, — ответил Баздырев.

Алла Сергеевна прошла сквозь раздвижные двери, провожаемая озадаченными взглядами охранников, легко спустилась по лесенке.

Баздырев выскочил из жигуленка, услужливо открыл дверцу на переднем сиденье.

— Спасибо! — сухо произнесла Зайцева, тиснула брелочек, и неожиданно для Баздырева квакнул находившийся поблизости серебристый «мерседес». — Я поеду за вами, только вы не слишком гоните.

— Стерва! — вынес личный приговор Петрович. — На п… ездит.

Уж кто-кто, а Петрович разбирался в людях.

— Поехали, Петрович. Дама не торопится, — вздохнул Баздырев. — На свидание в морг не опоздаешь.

— О как! — признал народившийся афоризм Ребров. И попытался продолжить: — Мертвый лежит, земля дрожит.

Ты будешь мертвее мертвого!

Иной раз пустая сцена несет больше смысла, чем спектакль, происходящий на ней.

Автор

По пути они заехали за Куроедовым. Ему как следователю предстояло составить протокол мероприятия.

В морге их встретил щупленький патологоанатом в очках, с большими, как лопаты, руками, представился Василием Малосольным. Куроедов назвал себя и сказал, что приехали на опознание тела Зайцева Бориса Петровича.

— Вот он, — бесцветным голосом произнес очкарик и показал на лежавшее на столе тело, покрытое простыней.

Алла подошла, поколебавшись, откинула простыню с лица покойника и отшатнулась.

Это был не Зайцев! На мраморе покоился неизвестный мужчина, явный бомж, порядком залежалого цвета.

Каждый из присутствующих отреагировал по-своему.

— Это не он!!! — истошно закричала Алла. — Где мой муж?! Куда вы дели Бориса, негодяи?!

Баздырев резко повернулся к патологоанатому, жестко произнес:

— Кого ты показываешь? Где тело Зайцева?

— Вы что, с ума тут все посходили? — ошалело отреагировал Куроедов.

— Это он… — растерянно пробормотал патологоанатом, сорвал простыню с тела. — Вот его бирка!

Он показал на бирку, висевшую на пальце ноги покойника. И в самом деле значилось: «Зайцев Борис Петрович».

— Нет, нет! — Алла кипящим взглядом окатила онемевших мужчин. — Где Борис? Куда вы дели Бориса? Скажите же мне… Выродки! Уроды! Где мой муж?!

У нее подкосились ноги, и Ребров еле успел подхватить женщину, посадил на табурет.

— Так кто же это тогда? — растерянно глянул на присутствующих патологоанатом.

— И вы меня об этом спрашиваете, гражданин Малосольный? — громыхнул Баздырев. — Итак, суду все ясно… И с тобой тоже. Труп подменили! Сколько тебе заплатили за это? Две, три тысячи баксов?

Патологоанатом стал бледнее трупа.

— Мне ничего не платили! — возмутился патологоанатом. — Это какое-то недоразумение… У этого бомжа была бирка с одним только именем «Гриша».

— У этого? — уточнил Баздырев, показав на труп.

— Да!

— И куда же сбежало это «недоразумение» с биркой бомжа по имени Гриша?

Пытаясь осмыслить жуткую ситуацию, патологоанатом, похоже, впал в ступор. Его глаза остановились, а в голове набатом зазвучала мелодия «Вечерний звон».

— Слушай, Вася, меня внимательно. — Максимыч перешел на задушевный тон. — Я, майор Баздырев, даю тебе на ответ ровно три с половиной секунды. Или ты сейчас будешь мертвее этого трупа, — кивнул он на тело.

Патологоанатом, встрепенувшись, просевшим дискантом произнес:

— Его увезли в крематорий…

— Что?! — не поверил Баздырев.

Алла встала, как мертвая из гроба, судороги исказили ее лицо.

— Как вы посмели? В какой еще крематорий?!

Она шагнула к нему, патологоанатом отпрянул:

— В наш, районный…

Видя, что женщина пока не собирается вырвать ему глаза или порвать, как медицинскую перчатку, неожиданно густым баском пояснил: — Я тут ни при чем, мне, видите ли, приказали.

— Кто приказал? — тут же отреагировал Баздырев.

Уже с напором патологоанатом пояснил:

— Приезжал заместитель главного санитарного врача Москвы, сказал: немедленно отвезти в крематорий невостребованные трупы месячной давности. Разорался тут, говорит, разводим тут антисанитарию, трупы с червями, обещал разогнать всех, уволить.

Он пожал плечами, снова обвел взглядом присутствующих, но сочувствия не дождался. В обители смерти патологоанатом — не друг.

— Когда его отвезли? — нетерпеливо спросил Баздырев.

Патологоанатом глянул на настенные часы, развел руками:

— Полтора часа назад.

— Догнать! — глянув на свои часы, бросил Баздырев. — На какой машине увезли?

— Ну, на нашей, такая, типа «буханки»…

— Номер какой?

— В журнале записан.

— Где журнал? — Баздырев терял терпение: морг — чертово место, где время для «гостей» остановилось навсегда.

Малосольный бросился в соседнее помещение, принес журнал.

— Вот номер машины.

— Ребров, надо перехватить.

— А если план «Перехват» объявить? — предложил Куроедов, ошалевший от перспективы «документирования» этого могильного водевиля.

— Пока я его согласую, покойного можно будет не только кремировать, но и воскресить, — брякнул Баздырев и, спохватившись, глянул на Аллу, — простите…

Но она не прореагировала.

— Телефон водителя знаешь? — Баздырев готов был душу вытрясти из Васи.

— Нет, — сделал вымученную гримасу патологоанатом.

— А крематория?

— Где-то в журнале записан. — Он раскрыл журнал: — Вот, вот этот…

Баздырев переписал номер машины и телефон в свой потрепанный блокнот, сунул его в карман.

— Едем!

Во дворе, в тени одноэтажного «анатомического театра», Куроедов продолжил исполнение предначертанной ему роли.

— Как фамилия санитарного врача?

— Не помню. Он удостоверение мельком показал, я толком и не прочитал, — ответил Малосольный.

— Дальше что было?

— Как я сказал, он разорался: немедленно отвезти труп на кремацию! А потом он сказал, чтобы я пошел, ну, позвонил и вызвал сюда главного врача больницы. И я вот пошел в коридор, стал звонить по служебному телефону.

— Так, это ясно. Только не понимаю, как и при каких обстоятельствах произошла подмена бирки?

— Я не знаю, — устало сказал Вася.

Куроедов глубоко вздохнул, чтобы продышаться: предстояло вновь возвращаться в морг.

— Пошли обратно. Будем проводить следственный эксперимент.

— Пошли, не напугаете.

— Сколько у вас сейчас на сохранении усопших?

— Жмуриков?

— В каждой профессии свой цинизм, — проворчал Куроедов.

— А как у вас называют нераскрытое убийство, — парировал патологоанатом, — «висяк» или «глухарь»?

— Глухой «висяк»… Так сколько же у вас на сохранении тел усопших? Или вы их не считаете?

— Считаем. Четырнадцать… Нет, тринадцать.

— С исчезнувшим или без него?

— И с исчезнувшим, и без него. Не путайте меня. С этим последним была организована запланированная неразбериха: трупы ведь, так сказать, местами поменялись… Этот, который был Зайцев, у окна лежал… Теперь эта бомжатина лежит…

— Они что, у вас сами поменялись местами, а потом и бирками?

— Навряд ли…

— Сколько вы отсутствовали?

— Да минуты две-три… звонил главврачу, как сказал уже. А у него как раз обход был. Он сказал, что сможет минут через пятнадцать прийти, не раньше. И вот в это время, да, точно! — Василий хлопнул себя по лбу. — Это ведь зам главного санитара и сделал! Он подменил мертвецов, сволочь…

— Потрясающая догадка! — иронично заметил Куроедов. — Вас можно смело ставить начальником уголовного розыска… Как выглядел этот зам главсанитара?

— Невысокий, с бородкой и усами, волосы черные, густые, нос с горбинкой.

— Еще какие приметы запомнили? Цвет глаз…

— Нет, не запомнил. Неприятно смотреть на него было… А еще на руке был маленький круглый шрам, типа, от кислоты.

— На какой руке?

— Кажется, на правой.

— Никуда не отлучайтесь. Будем проводить следственный эксперимент. По-взрослому.

— Это как?

— Будем выяснять, кто в помещении морга совершил преступное деяние в особо циничной форме. Двое усопших, естественно, отпадают. Остаетесь вы и этот ваш мифический зам главсанитара…

Куроедов встал, подошел к Алле Сергеевне, все это время неподвижно сидевшей на табуретке с устремленным в окно взором.

— Алла Сергеевна, вот заключение судмедэксперта… — он протянул документ, — о наличии в органах пищеварения вещества из группы цианидов.

Неожиданно Алла, схватив бумагу, швырнула ее на пол.

— Все вы здесь — негодяи! Устроили при мне этот спектакль! Уже ничего не стыдитесь. Побойтесь Бога! Как вы можете? Этот бомж порядочней всех вас!

Не говоря больше ни слова, она вышла из здания морга, хлопнув дверью. В следующую минуту послышался звук отъезжающего автомобиля.

«Порядочного» пока не кремировать

Судьба слепа, но разит без единого промаха.

Влодзимеш Счисловский

Куроедов глубоко вздохнул:

— Так, гражданин Малосольный, «порядочного»… пока не кремировать. До особого распоряжения.

— Ну, дела… — Василий покачал головой. — Теперь хоть самому в топку.

— Всему свое время…

— Что-то меня знобит… — вздохнул патологоанатом. — Не хотите ли спиртику для согреву? Не беспокойтесь, не «секонд-хенд», для постояльцев у нас формалин.

Малосольный достал пластиковую бутыль, выжидательно глянул на Куроедова.

— Давай… по махонькой, — махнул рукой следователь.

А в это время Баздырев и Ребров пытались кардинально скорректировать последний путь, в который отправился покойник Зайцев. Их жигуленок несся по улицам, подпрыгивая на ухабах. Баздырев безуспешно набирал номер телефона крематория.

— Чертов крематорий. Все время занято! Не думал, что с утра столько желающих. Сергей, давай пока звони нашему дежурному, пусть в Пеньковский поселковый отдел звонит, чтобы нашего мертвеца перехватили, не сжигали.

Ребров кивнул. В трубке зазвучал служебный голос:

— Дежурный по ОВД «Стригунино» Макаров.

— Коля, привет! Это Ребров, — затараторил Сергей. — Слушай, дело государственной важности! Позвони в Пеньковский отдел, скажи, пусть срочно в крематорий дуют. Там покойника Зайцева…

— Да не Зайцева, — поправил Баздырев. — Гриша он, как на бирке написано…

— Да, это самое, этого Гришу чтоб в печь не совали…

— Вы там чего, с бодуна? — отреагировал Макаров.

— Блин, да не с бодуна, Коля. С морга…

— Звони сам, мне крематорий не подчиняется, — раздраженно ответил дежурный и положил трубку.

— Черт бы побрал этого Макарова! — отреагировал Баздырев. — Недаром его прозвали «человек-ПМ»! Позвоню-ка сам пеньковским операм! — Он открыл блокнот, нашел номер, набрал: — Саня, Кривопустенко, это ты? Баздырев… Послушай меня внимательно. Срочно езжай в крематорий!

— Хорошее пожелание, — ответил Кривопустенко.

— Не перебивай! — с раздражением продолжил Баздырев. — Там одного покойника под именем Гриша должны сейчас кремировать. Уже привезли, наверное. Под любым предлогом останови их. Скажи: прокурорское решение, криминальный труп, надо его на экспертизу. Что хочешь делай…

— Кто ж без документа даст? — резонно отреагировал Саня. — Нарушение прав личности трупа!

— Сам лезь вместо него в печь! Ты опер или кто? Помоги!

— Хорошо, сейчас поеду, — недовольно отозвался Саня. — Если бензина хватит!

— Задрал ты меня!

Баздырев отключил телефон, глянул на водителя:

— Поднажмем, Петрович?

— Жигуль — не птица.

Понимая «особенность» Петровича, считавшего, что ему положено знать, разумеется, в разумных пределах, оперативную задачу, Баздырев понял, что пора вводить шофера в суть дела. Все же Петрович — член команды, не таксист какой-нибудь. И тогда Петрович выложит за баранкой всю душу, выжмет из железа на колесах все, что можно.

— Ладно, ладно, расскажу… Стыдоба, говорить не хочется. Обвели нас, Петрович, вокруг пальца, как последних лохов. Поменяли у двух мертвецов бирки с именами. Понимаешь? Подложили нам бомжа Гришку, а нашего Зайцева в крематорий увезли. Уже вот два часа назад.

— Значит, обвели вокруг пальца мертвеца? — обобщил ситуацию Петрович. — Случай, надо признать, редкостный.

Удовлетворившись полученной информацией, Петрович тут же выжал педаль газа до упора.

— Только вот какого пальца и какого мертвеца? — усмехнулся Ребров.

— Наверное, наш Зайцев много долгов оставил после себя… — изрек Баздырев. — Что и после смерти в покое не оставляют.

Рискованно обгоняя машину на изгибе трассы, Петрович заметил:

— Суетиться не надо… Что тебе отмеряно судьбой, тем и довольствуйся. И главное — тщательно пережевывай пищу… Так моя покойная соседка всегда говорила.

— А от чего она умерла? — поинтересовался Ребров.

— Что-то съела не то…

Дымились туфли дяди Бори

Человек — это душонка, обремененная трупом.

Эпиктет

На фоне лесных окраин дымящая труба крематория была похожа на обезглавленную ракету стратегического назначения, подготовленную к запуску.

— Дымит! — кратко констатировал Баздырев.

— Наверное, при жизни покойник много курил, — отозвался Ребров.

— А может, калоши снять забыли, — невозмутимо заметил Петрович.

Возле ворот крематория стояла милицейская машина с включенными проблесковыми маячками. В автомобиле никого не было. Баздырев и Ребров торопливо прошли во двор крематория. Там и увидели печально-озабоченного оперуполномоченного Пеньковского ОВД Сашу Кривопустенко и ухмыляющегося мужика, видно, работника крематория. Об курили, а на земле рядом с ними лежала пара дымящихся, наполовину сгоревших ботинок.

Молча поздоровались, Баздырев назвал себя.

— Не успел… — сообщил сокрушенно Саня, кивнув на ботинки.

— Дымились туфли дяди Бори, — констатировал Баздырев.

— Ну, дела, товарищи правоохранители, майоры с лейтенантами… — с пьяной веселостью взял инициативу в свои руки работник крематория. — Прибегает ваш друг Сашка, давай, говорит, взад этого Гришу. А он — там уже, в печи дымит. А у нас щас все на заграничной электронике, строжайший учет всех жмуриков. Печь открыл — печь закрыл. Нагревается — и уже не открывается. Ну и чё делать прикажете? Не знаете… А я вот знаю. Вся эта кибернетика запросто отрубается нашим отечественным рубильником. Я тебе, майор, скажу, Санек мне просто ваш понравился. — Он хлопнул опера по плечу. — Простой, как и я. А мне чё, мне самые важные министры по фигу. — Крематорщик возвысил голос и поднял вверх палец. — Инструкция запрещает… человека на пути в рай задерживать. Ну и чё?.. Разблокировал я дверь реторты печи. Открываю, а там чё? А ничё! Костей труха и лапти догорают. Чего хотели, мужики! Почти полчаса прошло. Не Ямайка… В креме 900 градусов!

— Покойники в креме?! — изумленно спросил Баздырев.

— Гы-гы, — засмеялся работник. — Да это мы так крематорий называем. В общем, поздно, ребятки, спохватились…

— И чего теперь? — спросил Ребров.

— Известно, чё… Инструкцию нарушил из-за вас, — сурово произнес работник «крема». — Конечно, снова врубил… рубильник. Процесс продолжить надо? Доски и тело, я вам скажу, они сразу сгорают. А косточкам надо хорошенько прогореть. Суставные кости вообще плохо горят, их перемалывать приходится. Такой, мужики, процесс. Ровно 82 минуты и — на небо. Так что в два этапа — и там уже ваш приятель… Жаль, курил много. После курящих смолу отдирать приходится.

— Ну что ж, спасибо, — вздохнул Баздырев. — До свидания.

— У нас говорят: прощай! — хмыкнул работник крематория. — Ботинки-то заберете?

Ребров прихватил обугленную обувку. Баздырев молча пожал руку оперу Саше.

— Извини, если б чуток пораньше, — вздохнул Кривопустенко.

— Да это ты меня извини, грузанул тебя нашими проблемами, — хмуро заметил Баздырев.

— Если мы не будем друг другу помогать, то кто нам еще поможет?

— Эт-точно…

Петрович пропустил вперед машину Кривопустенко, глянув на обугленные ботинки, заметил:

— Тапки оставил, значит, вернется…

— Ну, ты и пошутил, Петрович, — хмыкнул Ребров.

— Примета, — пояснил Петрович. — Куда едем?

— В прокуратуру, — почесав затылок, ответил Баздырев.

Куроедов, как всегда, занимался не менее чем четырьмя делами: прижав плечом трубку к уху, разговаривал с кем-то по телефону, листал дело, печатал очередной протокол и прихлебывал чай из кружки. Закончив разговор, поднял глаза на вошедших Баздырева и Реброва.

— Ну что, упустили?

— Через трубу ушел… — сообщил Ребров. — Только штиблеты оставил.

— А я вот только что приехал, следственный эксперимент проводил в морге. Все по секундам просчитали. Трупы туда-сюда с секундомером таскали. И главврач подтвердил, что патологоанатом звонил ему во время утреннего обхода. В общем, все сходится, — подытожил Куроедов.

— Ну а мы справились в Мосгорздраве насчет зама главного санитарного врача, — сказал Баздырев. — На этой должности — женщина.

— Без бороды и усов, — добавил Ребров.

Баздырев предложил:

— Надо бы позвонить Алле Сергеевне, по-человечески все объяснить.

— Не парьтесь, — отмахнулся Куроедов, — уже позвонили и объяснили…

— Ну и как она?

— Плачет, клянет всех.

— Да уж, за один день — по самое горло досталось от муженька, — вздохнул Баздырев, — измена, смерть, подмена тела, кремация…

— Свихнуться можно, — согласился Ребров.

Песнь патологоанатома

Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении.

Антуан де Сент-Экзюпери

Безумный день в морге подходил к концу. Что только не обрушилось сегодня на голову патологоанатома! Мошенник, выдававший себя за зама главного санврача, подмена трупов, допросы следователя, истерики свежеиспеченной вдовы, следственный эксперимент с перетасовкой двух трупов, скандальный разнос главного врача. Подобного в тихой заводи морга еще не было.

Василий Малосольный, как и все патологоанатомы, был в меру циничен, любил почитывать Ницше, а в последнее время увлекся индийской философией, с ее размышлениями над познанием трансцендентного, верой в вечность циклически возобновляющегося мирового процесса, созерцательно-философским отношением индийцев к смерти как исходу к новому состоянию. В свои тридцать три года Василий так и не женился, отношения с женщинами у него тоже были как бы циклически возобновляющиеся, и процесс этот с годами приобретал все большие временные интервалы. При знакомстве с девушками он никогда не скрывал, где работает и кем. Они смеялись, думая, что у парня такой черный юмор. Но каждый раз после того, как Вася простецки, скажем, вместо театра драмы и комедии предлагал устроить экскурсию в анатомический театр, свидания тут же прекращались. Девушки с нескрываемой гадливостью смотрели на его руки, потрошившие мертвецов и (о ужас!) посмевшие прикасаться к ним, чистейшим и нежнейшим существам; с таким же отвращением они поспешно избавлялись от цветов, которые он им дарил, подозревая, что они успели побывать в гробу… Больше Малосольный не испытывал судьбу и психику представительниц прекрасного пола и, когда девицы интересовались его профессией, назывался участковым врачом. Но и тут ему не везло: общество недоразвитого капитализма уже давно определило рейтинг профессий, среди которых его врачебная работа считалась жалкой и непрестижной. Он спорил до судорог языка, но девушки щелкали его по носу и смеялись. Их не интересовало ницшеанство, веды и Брахман. И Василий выбрасывал последний козырь: обещал «перейти на высокооплачиваемую работу патологоанатома». Очередная избранница ужасалась и исчезала навсегда. И Василий понял, что единственный верный шанс найти общий язык — это сблизиться с медичкой: врачом, медсестрой, практиканткой, в конце концов, хоть бы и санитаркой. Но судьба распорядилась по-иному: свела его со следователем межрайонной прокуратуры, женщиной одинокой и, так же как и он, имевшей печальные опыты устройства семейного очага. Лишь одно слово «прокуратура» у мужчин общества всеобщего безудержного потребления вызывало робость и чесоточный рефлекс…

Знакомство их состоялось, естественно, в морге. Был криминальный труп и все формальные следственные процедуры. Василий, набравшись смелости, как бы между прочим, спросил, что товарищ следователь будет сегодня делать вечером. На что получил раздраженный ответ: «Писать протокол!» Тогда Вася нахально и предложил скоротать вместе вечер. И женщина, посмотрев на него уже не как на коллегу «дел мертвецких», а как, может быть, на реальный шанс, согласилась.

Ее звали Полина, а фамилию он прочитал в протоколе — Нетреба.

Еще школяром Вася ездил к бабушке на Полтавщину и освоил зачатки великого и неповторимого украинского языка. Фамилия Нетреба в переводе на русский означала: «Не надо». Что Васю не покоробило и не остановило. Тем более у самого фамилия была не подарок: Малосольный… Ни то ни се, ни рыба ни мясо — прилагательное от огурца.

Они встретились в кафе и сразу нашли много общих тем для разговора. От криминальных тел перешли к росту цен, нестабильности, финансовому кризису, а затем Василий сел на своего конька: индийскую философию с ницшеанским уклоном. Профессиональная выдержка старшему следователю по особо важным делам не изменила. Он, получив благодарного слушателя, говорил бы еще очень долго. Но вдруг Полина положила свою руку на руку Василию: сам бы он первым, имея печальный опыт, на это никогда не осмелился. Но Полина отнюдь не форсировала близкие отношения. Просто хотела прервать «поток сознания» и чисто по-женски потрепаться на отвлеченные бытовые темы. У Полины была маленькая тайна, которой она, тоже обжегшись, ни с кем не делилась. Особенно с женщинами. Нетреба выращивала дома бабочек!

— А у тебя есть какое-нибудь практическое увлечение кроме философии? — спросила она.

— Солить огурцы, — мрачно пошутил Василий.

— Нет, я серьезно!

— Честно говоря, я ненавижу соленые огурцы… Увлечения? Ну, в детстве лобзиком пионеров выпиливал.

— Зачем?

— Пионерское поручение было: сделать профиль пионера «с салютом» для оформления стенгазеты. Хочешь, тебе чего-нибудь выпилю?

— Пионера с салютом?

— Что-то типа салата оливье.

— Если тебе будет приятно, то выпили… Например, бабочку.

— Хорошо. А какую? Махаона?

— Махаона достаточно сложно. У него изящно тонкий вырез крыла. Проще будет, например, выпилить большой ночной павлиний глаз.

— Ни разу не видел, да и махаона тоже…

— Когда я тебя приглашу к себе домой, то покажу их, моих небесных. И еще мертвую голову.

— Вот эта мне будет особо приятна… Значит, Полинка, ты, как Мавроди, коллекционируешь бабочек?

— Вовсе не как Мавроди… Он собирал трупики, под стеклом, как в мавзолее. А я их сама выращиваю, из коконов, эта целая история любви, жизни и успокоения…

— А зачем?

— Для красоты…

— А много у тебя этой красоты?

— Я красоту не считаю: она не поддается числам… Младенцы любых особей по крайней мере не вызывают острой жалости своим мокреньким тельцем. Бабочка, как их в учебниках по-чесоточному называют чешуекрылыми, вырывается из панциря, расправляет крылья и обретает все цветы мира.

— Да, в нашей мрачной работе хочется чего-то красивого и живого, для души.

— Вот, хоть ты меня понимаешь. А то моя мама считает, что я занимаюсь пустой тратой времени. Мол, замуж давно пора — и детей, а не бабочек выращивать…

— Твоя мама не права.

С утра Василий, как и договаривались, хотел позвонить милой «прокурорше». Но сейчас, после всех жутких событий, призадумался: с растрепанной, как веник, психикой на свидания не ходят…

— Поля, Полиночка, — пробормотал он. — Где ты порхаешь, как бабочка…

Когда все вокруг стихло и стрелки перевалили за семь вечера, Малосольный достал из стеклянного шкафа с препаратами градуированную бутылочку со спиртом, налил треть стакана, вздохнул горестно, потом шумно выдохнул и, как обычно, не разбавив, выпил залпом. Запил дистиллированной водичкой, закусил желтым горошком витаминов с аскорбинкой, сказал вслух:

— Нет, это не анатомический театр. Это театр абсурда!

В тот самый момент, когда Василий Малосольный раздумывал, не добавить ли еще, чтобы основательно напиться, раздался звонок. На мобильном телефоне высветилось имя «Полина». Кляня себя за слабохарактерность и непостоянство, он хрипло ответил:

— Да, слушаю, привет, Поля… Извини, не позвонил, тут у нас такое в морге случилось… Жуть… Не по телефону.

Полина сообщила, что выехала с работы на своей машине, может заехать за ним через полчасика, чтобы развеять от грустных мыслей.

— А бабочек покажешь? — тут же зажегся Василий.

— Если не будешь хандрить. На них отрицательная энергия плохо влияет, — серьезно ответила Нетреба.

— Буду все время смеяться, чи не треба? — подкинул Василий.

— Я тебе сейчас дам — не треба, москалико, натхненный. Жди, сейчас приеду, уши отдеру…

— А що ти мовишь, панi, з украiнской мови як буде: приiду, вуха вiддеру…

Полина задохнулась: украинский «суржик» звучал не только на Киевском вокзале, но и на каких-то вечеринках, где вдруг запевалось про «реве та стогне Днипр широкий», а сало так кусалось, что аж на хлеб не ложилось… А этот вот парубок лил мед на грудь давно не целованную, пролил, мотнул хмельной головой, нашел губами алые огоньки сосков и сладко приник к ним… А девчонка, в ужасе безумного падения, отталкивала его, да так, что он все ближе сливался с ней…

Полина вздохнула, все это были лишь грезы… и «мобильный» разговор.

Морг, как известно, не общественная приемная

Каждый убийца, вероятно, чей-то хороший знакомый.

Агата Кристи

Василий приободрился, потер зачем-то руки, глянул на пузырек со спиртом. Желание добавить дозу исчезло, и он спрятал его обратно в стеклянный шкаф…

А в это время около здания морга невесть откуда появился сутулый, прихрамывающий старичок с палочкой, вида неопрятного, почти бомжеватого… Морг, как известно, не общественная приемная, поэтому вечерний пришелец тут же попал в крепкие руки санитара Женьки.

— Чего тебе надо, старый? Заблудился? — с усмешкой спросил санитар. — Это морг. Помирать собрался? Но у нас без справки сюда не пускают.

— Добрый человек, — заскрипел старик, — мне сказали, сын мой тут у вас лежит, Гришунька мой, непутевый…

На голоса выглянул Малосольный.

— Чего тебе, дед? — спросил патологоанатом.

— Сын мой тут у вас лежит, Гришунька, — плаксиво повторил старик.

— Точно твой? — начальственным тоном произнес Василий. — Ну, пойдем посмотрим…

И старик поковылял за патологоанатомом в мертвецкую. Малосольный подошел к столу, на котором лежал пресловутый Гриша, откинул простыню.

— Твой, непутевый? — спросил застывшего за его спиной старика.

Василий не видел, как старик неожиданно нажал на невидимую кнопку на трости, из нее с тихим щелчком выскочило длинное шило.

— Мой! — негромко, но выразительно ответил старик. — Такой же засранец, как и ты!

Патологоанатом резко повернулся:

— Что?!

Василий не успел ничего понять, как старик молниеносно вонзил шило ему прямо в сердце.

Санитар Женька, на его счастье, ничего этого не видел. Бурча, он вышел на крыльцо, перекурить.

— Достал нас твой Гриша. Второй месяц уже квартирует…

Тихо появившийся плачущий старик сочувствия не вызвал.

— Да, это он, мой Гришуня, сыночек мой непутевый… Завтра заберу его…

Санитар вздохнул:

— Давай, давно уж пора… предать земле.

Старик поковылял, скрылся за углом больницы, как будто его и не было. Санитар проводил его взглядом, докурил, растоптал окурок, вошел в помещение.

— Василий, слышь, завтра дед обещал забрать жмурика, — деловито сообщил санитар.

Женька прошел дальше, в мертвецкую. Увиденное чуть не лишило его чувств. Он пошатнулся, еле устоял на ногах. На соседнем столе рядом с трупом бомжа Гриши лежал его коллега. На халате со стороны сердца расплывалось красное пятно. Еще более ужаснули аккуратно снятые и положенные на пол ботинки и носки. На пальце ноги Василия висела бирка.

— А-а-а! — закричал в ужасе Женька. — На помощь, помогите!

Он кинулся к телу, раскрыл халат. Поняв, что смерть наступила мгновенно, бросился к телефону.

Телефоном решила воспользоваться и Полина. Она остановила свой «форд» у больничной проходной, набрала номер Василия, тот самый, по которому звонила не более получаса назад. Странно, но он не отвечал. Повторив безуспешно попытку, она подавила в себе раздражение, сделав скидку на «жуткие обстоятельства», случившиеся у Василия, вышла из машины, привычно показала на проходной удостоверение прокуратуры, действующее безотказно, пошла по знакомой до боли тропе к зданию морга, чтобы за шкирку вытащить захандрившего кавалера.

На входе ее чуть не сбил с ног санитар. Женя только что позвонил в милицию и теперь не знал, что делать и куда бежать.

— А где Василий? — испуганно спросила она, увидев перекошенное от ужаса лицо санитара.

— О боже, боже мой…

— Где Вася, ты можешь сказать…

— Он там, — мотнул головой Женя. — Не ходите туда…

Полина оттолкнула полубесчувственного санитара, предчувствуя ужасное, ворвалась в мертвецкую. Более беспощадной, жестокой и неприкрытой смерти она, женщина сильная и волевая, никогда не видела. Полина почувствовала, будто раскаленный кинжал вонзился в ее обнаженное сердце, она отшатнулась, стала сползать по кафелю стены, черная ночь обвалилась на нее…

«Человек-ПМ»: характер строгий, решительный, непреклонный

Нашли дурака! Я за вас свою работу делать не буду!

Армейский фольклор

Дежурный по ОВД «Стригунино» капитан Макаров, он же — «человек-ПМ», к восьми часам вечера ответил на двести разнообразных звонков; горожане со свойственным им садизмом жаловались на все, что можно: на лай в подъезде неустановленной собаки, пучки отрицательной энергии, шорохи за дверью, на рыжего Чубайса и загазованность воздуха. Традиционно отзвонился лично знавший Павлика Морозова районный сумасшедший, который каждый раз докладывал негативную информацию об антиобщественном поведении подростков его двора. Доставали и свои: обеспечь им выезд-приезд, отзвон-прозвон, а тут и совсем свихнулись: звони в крематорий, чтоб труп им обратно в морг вернули. Ага, из печи вынули да на стол положили. А пошлешь подальше, обижаются: мол, делаем общее дело! Ага, общее: ты посиди в дежурке, да ответь на полтыщи звонков, да сотню вводных выполни… Макаров почесал лысину, пригладил на ней взопревшую прядь волос. Подумал, съесть ли бутерброд с чаем, но надо было вставать да еще идти за водой в туалет в другой конец коридора, да наливать в чайник воду, кипятить, заваривать… И передумал. Телефоны молчали уже пять минут. До часу ночи — как раз наступало самое горячее время. Народ собирался по домам и начинал «бытовуху»: пополнял милицейскую отчетность административно-правовыми и уголовными безобразиями.

Тишина недолго изнуряла Макарова. Телефон зазвонил требовательно, напоминая, что до конца дежурства еще далеко.

— Дежурный по «Стригунино» Макаров. Что? Говорите громче! Откуда — из морга?! Опять из морга! План, что ли, не выполнили? Так… Рана смертельная… Записываю: Малосольный Василий Петрович, патологоанатом. Я правильно понял? А вы санитар морга. Ваша фамилия? Кавычкин. Понял. Ждите, вызываю следственно-оперативную группу.

Макаров тут же набрал дежурную группу и уголовный розыск.

Баздырев в этот час вместе с Куроедовым и Ребровым потрошили здоровенных лещей — чебаков, которых Максимычу передали с Дона его земляки-казаки с поездом «Атаман Платов». Ребров как младший по званию сгонял на вокзал, получил у проводника объемный пакет, по пути прихватил несколько бутылок пива. И вот теперь трое предавались маленьким радостям жизни под рассказы Баздырева о прелестях донской рыбалки. Куроедов пытался оспаривать их, доказывая, что на Кубани вода чище и рыба жирнее, но Максимычу в споре равных не было.

— Фамилия у тебя какая? Куроедов! И твои предки, окромя кур общипанных, ничего и не ели, — приводил он сокрушительный довод.

Куроедов не успел ответить, как зазвонил телефон. Баздырев чертыхнулся, схватил со стола лист бумаги, используя его в качестве салфетки, поднял трубку.

— Баздырев. Что?! Патологоанатом? Убит? Малосольный Василий… Да-а… — Он медленно положил трубку. — С полчаса назад. Проткнули сердце.

— Не спутали? — опешил Куроедов. — Я буквально пару часов назад с ним…

Ребров поставил стакан с пивом, вытер руки листом бумаги:

— А может, ошибка?

— Ага, в морге живого с мертвым перепутали, — буркнул Куроедов. — Это ж как набраться надо… Ну что, поехали.

Петрович был на дежурстве, ждал в «жигулях».

— Куда? — без эмоций спросил он.

— В морг! — коротко ответил Баздырев.

— Зачастили… Не к добру, — изложил свое видение развития событий Петрович.

— Патологоанатома убили.

Петрович присвистнул, вздохнул:

— Серия вторая. «Возвращение санитара».

Проткнули, положили на стол и бирку нацепили

Коварство, как и простодушие, не знает преград. Если считаете иначе — у вас впереди много интересного.

Автор

В наружном помещении морга печальными столбами стояли главный врач больницы и санитар морга. Полина, бледная от пережитого, сидела на стуле, прижав ко рту платочек. В чувство ее быстро и профессионально привел санитар Женька.

— Привет, Полина, — не заметив состояния женщины, поздоровался Куроедов. — Как это ты раньше нас приехала?

Полина не ответила. Санитар, уже понявший деликатность ситуации, не вмешивался.

— Какой смысл двоих посылать от прокуратуры? — проворчал Куроедов. — Этот бедолага, поверь, тоже нам достанется… Только сегодня давал мне показания, представляешь? Ты смотри, как его уделали, проткнули, положили на стол, сняли ботинки да еще бирку нацепили.

— На тебя бы такую бирку нацепить. — Полина посмотрела на Куроедова таким жутким и страшным взглядом, что его даже передернуло.

Баздырев понял, что здесь особая ситуация.

— Полина, вам нездоровится, я вижу. Поезжайте домой, может быть, вас проводить?

Полина встала, пустым взглядом посмотрела на коллег и, не оглядываясь, пошла. И только оставшись наедине с холодным ветром, не смогла сдержать слез. Она всю жизнь считала достоинством никогда не выказывать своих чувств. Женщина-прокурор, дай фору мужчине, которого тошнит на эксгумации, женщина-прокурор — дай фору мужчине, который «борзыми берет» и врет. Женщина-прокурор… Именно ты знаешь, кто вор…

Петрович, который ради кворума тоже поперся в морг, отскочил в сторону, пропустив даже не глянувшую на него женщину.

Полуобнаженный патологоанатом так и лежал на столе рядом с бомжом Гришей. На столе, на котором сам не одну сотню покойников отправлял в последний путь, после всех процедур, известных только касте патологоанатомов. Лицо прикрыто халатом. В области сердца расплывшееся кровавое пятно. Филигранная рана, как от удара профессионального дуэлянта.

Чтобы удостовериться, Баздырев приподнял халат, которым было прикрыто лицо, всмотрелся, снова прикрыл.

— Как это случилось?

Санитар Кавычкин, качнувшись, сделал шаг вперед:

— Где-то час назад, в 19.15 примерно, откуда-то появился старик с палочкой. Неопрятный такой по виду, как бомж… Я ему говорю: чего тебе надо, старый? Он говорит: «мне сказали, сын мой тут у вас лежит, Гришунька мой…» Ну а Вася ему: «точно твой? Ну, пойдем, посмотришь…» Этот бомж червивый, сами уж знаете, как нас достал… Ну, пошли они. А я на улицу покурить вышел. Ну, минуты через три старик этот появляется, плачет. «Да, это мой, непутевый Гришуня, сыночек мой…» Сказал, завтра заберу его…

— Дальше что было? — поторопил Баздырев.

— Ну и старик поковылял себе. — Кавычкин перевел дыхание. — Я еще пожалел его. Ну, докурил, вхожу в помещение. Смотрю, нету Васи. Иду сюда уже… А он на столе лежит. Я подумал сначала, что разыгрывает он меня… А когда пригляделся, сами понимаете, к смерти мы привычные, даже мне дурно стало. Глянул — прямой удар в сердце, ранка маленькая, чем-то типа длинного шила или спицы. Старикан этот, надо же, пока я курил, успел положить тело на стол, снял обувь, носки. И еще бирку нацепил…

Бирка была стандартной, из прорезиненной ткани, с начертанными словами: «Вася, не болтай!»

— Скорей всего, это шило было вмонтировано в трость, — мрачно констатировал Баздырев. — Изобретение из глубины веков.

Главный врач, который молча переводил взгляд с санитара на Баздырева, вдруг как очнулся:

— Скажите, я не понимаю, что тут происходит? Подменивают трупы! Убивают моих врачей!

— И куда смотрит милиция? — в тон продолжил Баздырев.

— Да! Именно так! — подбоченился главврач.

— Это вы всерьез меня спрашиваете — почему в вашем морге мертвые перемещаются в пространстве, как в сказках Гоголя? — жестко спросил Баздырев. — И еще обмениваются «визитками»… Завтра… — Майор глянул на часы. — Сейчас уже поздно, к вам, господин главный врач, и к вам, господин санитар, будет много вопросов. Под протокол. На ваших рабочих местах… Будьте здоровы.

Визитеры молча вышли, сели в машину.

Петрович заметил:

— На его могиле можно будет написать: «Умер на рабочем месте».

— А главврач задергался, — задумчиво произнес Баздырев. — Рыльце-то в пушку.

Куроедов, зевнув, отозвался:

— Надо завтра еще раз проститутку допросить.

— Дохлый номер… Проститутки виагрой не торгуют. Какой смысл, чтоб клиент мочалил ее в три силы?

— И за те же деньги, — ввернул Ребров.

— Завтра и компаньона Зайцева пощупаем, — продолжил планировать Куроедов. — Как его там?

Баздырев открыл блокнот:

— Лупандер Леонид Яковлевич. С покойным Зайцевым имеет равное количество акций. Кажется, по сорок процентов.

Согласно плану с «яйцами»

Самая точная наука — это знать, где подстелить.

Автор

Кабинет сыскарей уголовного розыска, в котором Баздырев и Ребров проводили большую часть своей жизни, не считая, конечно, оперативной работы на «земле», был самым типичным. Кроме столов с телефонами, папками, пепельницами, сейфа присутствовал и характерный оперской «дизайн». И когда ранним утром солнечные лучи пробивались сквозь маленькое окно, начиная путешествие по кабинету, они поочередно освещали фигурки бандитов, ментов, арестантов на сейфе, сделанные зэками по особой технологии из хлебного мякиша, затем — агитплакат с изображением спецназовца в маске и подписью: «Доктора вызывали?», листки с изречениями: «То, что вас еще не посадили, это не ваша заслуга, а наша недоработка, которую мы исправим в ближайшее время». Висели также надписи: «Уходя, гасите всех!», а также серьезные предупреждения: «Курить строго запрещено!» и «Извините, но у нас никто не курит».

Прямо под надписями усиленно чадили Куроедов и Ребров. Работа кипела. В сизом дыму пробивающиеся солнечные лучи были почти осязаемы.

Баздырев не выдержал:

— Ну как тут не вытерпеть? Дай и мне сигарету.

Ребров протянул сигарету-зловонючку. Баздырев закурил, концентрация дыма увеличилась. Солнце ушло за тучу, табачный туман стал плотнее, выедая глаза, но никто не обратил на это внимания.

На столе схема, нарисованная Баздыревым от руки. На ней начертаны «яйца». Так Максимыч называет кружочки, внутри которых «червячки» — имена-фамилии, от них стрелки разбегаются вниз, во все стороны к «фигурантам»: Алла, Лупандер, Карина, «мамка» Валя. Два «яйца» — с крестами: почившие Зайцев и Вася Малосольный. Все ясно и доступно, как висюльки на новогодней елке.

— Какие «яйца» у нас еще неучтенные? — разгоняя дым над схемой, как над полем боя, вопросил Куроедов.

— Главного врача и санитара морга, — назвал Баздырев.

— Эдика-педика, — добавил Ребров.

— Рисуй! — доверил ему Баздырев.

Ребров дорисовал еще три «яйца». В каждом из них — червячки — знаки вопроса.

— Как говорил классик вечно живого учения, — глубокомысленно заметил Баздырев, — ищи, кому выгодно было отправить на тот свет двух приличных мужчин? А одного даже через трубу крематория. Глядя на эти «яйца», можно твердо сказать, что каждый из фигурантов приложил к превращению Зайцева в горстку пепла хотя бы косвенное усилие.

Куроедов, глянув на часы, порадовал:

— И одного из них мы сейчас увидим. Обещал явиться минута в минуту.

Ребров оживился, потер ладони, с веселой ухмылкой предложил:

— Ну что, применим к нему ПУК?

И он тут же вытащил из-под стола знакомую сумку с устрашающим набором.

Но Баздырев, сделав жуткую мину, свистящим шепотом произнес:

— Тихо… Оборотнеловки все пишут!

И он взглядом указал на потолок и стены, где после недавнего ремонта во всех служебных кабинетах их родного ОВД появились датчики охраны и противопожарная сигнализация. Проанализировав некоторые пространные назидательные умозаключения своих руководителей, опытный опер Баздырев смекнул, что их «пишут».

Ребров, поняв оплошность, кашлянул и нарочито громко, подняв вверх голову (для подслушивающего устройства), произнес, изменив ударение:

— Применим ли к нему УК РФ, то есть Уголовный кодекс? Я думаю, что нет, ибо у нас нет никаких оснований подозревать…

Тут дверь отворилась, оборвав словоблудие импровизатора. На пороге появился холеный господин невысокого роста, в очках. Это был не кто иной, как Лупандер — компаньон почившего Зайцева.

— Позвольте зайти? — поставленным баритоном произнес он.

— Э-э… — вновь профессионально забыв, как звать визитера, только и смог произнести Куроедов.

— Лупандер. Леонид Яковлевич.

— Прошу вас, Леонид Яковлевич, присаживайтесь. — Следователь протянул руку для приветствия, представился: — Куроедов Иван Дмитриевич, старший следователь по особо важным делам межрайонной прокуратуры. — И поочередно представил коллег: — Василий Максимович Баздырев — заместитель начальника убойного отдела, Ребров Сергей Иванович — оперуполномоченный угрозыска… Вы, конечно, понимаете, зачем мы вас пригласили, знаете обстоятельства смерти вашего компаньона.

Лупандер уселся, положил кожаную папку на стол.

— Да, мне Алла рассказала. — Лупандер вздохнул. — Какая нелепая смерть в компании с гостиничной проституткой! И потом… эта совершенно дичайшая история с подменой трупа… Кремация… Как в каком-то бездарном детективе. Если б это не было правдой… Спрашивайте. Готов помочь следствию по мере возможностей.

Лупандер размял пальцы, как пианист перед увертюрой, осмотрелся, увидел плакаты, строго воспрещающие курить, спросил:

— Не против, если я тоже закурю? Я так понимаю, если нельзя, но очень хочется, то можно?

Ребров, ловким движением высыпав гору окурков в мусорную корзину, положил пепельницу перед Лупандером.

— Мерси… В сфере бизнеса, и особенно строительного, как вы сами прекрасно знаете, волчьи законы. И между компаньонами никогда не бывает дружбы. Но мы с Борисом… — Лупандер задумался на мгновение. — У нас с Борисом, скажу так, было исключение. Мы вместе, буквально с нуля, начинали это дело. Если у нас и были конфликты, то лишь по поводу того, как быстрей и экономней разрешить проблемы в нашем деле. И никакой мировой финансовый кризис нас не рассорит. Вы меня понимаете? У нас равная доля акций — по сорок процентов. Остальные двадцать принадлежат нескольким акционерам. Мы дружили семьями… Кстати, вы просили принести фотографии Бориса…

Лупандер, суетливо вжикнув «молнией», раскрыл папку из кожи фальшивого крокодила, стал доставать фотографии и комментировать:

— Это мы вместе на отдыхе… Это он с Аллой… Это они втроем с дочерью… Это мы все вместе отмечаем его день рождения… А вот это нам вручают приз как лучшей компании, внедрившей передовые строительные технологии… И это — нашей компании вручен диплом за современный дизайн в оформлении зданий…

Лупандер вздохнул, задумался.

Между тем концентрация табачного дыма достигла предела, а противопожарный датчик был установлен не только для выявления «оборотней в погонах». На потолке замигала красная лампочка. За дверью завыла сирена. Первым отреагировал Ребров:

— Прячь «бычки», открываем окна!

Лупандер оторопел: его пепельница с сигаретой в мгновение ока дематериализовалась; он только успел заметить, как вторую пепельницу Баздырев мгновенно сунул в ящик стола. Ребров бросился было открывать окна, но — поздно. Дверь с шумом распахнулась, на пороге стоял страшный человек в камуфляже с огнетушителем наперевес.

— Не открывай, полыхнет!!! — заорал он.

Тут же он яростно рванул скобу огнетушителя, раздалось шипение, тонкая белая струйка потекла на пол и иссякла.

— Импотенция, — прокомментировал Баздырев.

Лупандер потрясенно смотрел на происходящее. Он подумал, что его хотели подставить.

— Опять накурили, — мрачно заметил нештатный пожарный. — Никакой пены на вас не хватит. А мне отчитываться… Вот напишу на вас рапорт! — Не видя понимания, а лишь одни ухмылки, он с чувством попрощался: — Пошли вы все в зад…

И ушел, хлопнув дверью.

— Если заложит — премии лишат, — констатировал Баздырев.

Ребров открыл окно, заметил:

— Я слышал, он взятки огнетушителями берет.

Лупандер, разволновавшись, достал сигарету, но курить передумал.

Баздырев спросил:

— Как вы думаете, кто заказчик убийства вашего компаньона? Были у него враги?

Лупандер рассмеялся:

— Враги? Откройте справочник строительных компаний Москвы и области — для начала. Ткните наугад — и попадете во врага. Мы все — пауки в огромной банке под названием Московский регион. Вся земля уже куплена и перекуплена. Чтобы получить землю под застройку лет этак пятнадцать назад, надо было одолеть как минимум пятнадцать инстанций. Сейчас надо пройти их в два раза меньше, но заплатить в сто раз больше. Я имею в виду только лишь взятки.

— Спасибо за преамбулу, — отреагировал Баздырев. — Я все это читал в газете. Лет этак пятнадцать назад. Вы подозреваете кого-нибудь конкретно?

— Видите ли, он был… — Лупандер осекся, вздохнул. — Да… был президентом компании, я — вице-президентом… У нас так произошло разделение: он был стратегом, я — практиком. Он разрабатывал идеи, намечал перспективы, я их воплощал. Но, скажу, не всеми, отнюдь не всеми своими задумками и планами он делился со мной. А если что задумал, то шел напролом, как… асфальтоукладчик.

— Он баллотировался в Московскую городскую думу? — спросил Баздырев.

— Бабло-тировался… — съехидничал Ребров.

Лупандер пропустил реплику мимо ушей:

— Да, и у него были достаточно прочные позиции в достаточно крепкой партии, от которой он баллотировался. Как он мог так подставиться? Ума не приложу…

— Между нами, мужиками, бывали у него, там, культпоходы с девочками в сауну? — спросил Баздырев.

— По молодости было. А сейчас на работе так навкалываешься, что к вечеру еле ноги волочешь. Что я могу еще сказать? У каждого из нас двойная жизнь.

Куроедов поинтересовался:

— Кто наследует акции в случае смерти одного из компаньонов?

— Ближайшие родственники. Жена, то есть уже вдова. — Лупандер снова порывисто вздохнул, получилось почти как зевнул. — Алла и дочь.

— Понятно. Ну что ж, спасибо. Если что-нибудь вспомните, звоните. Вот моя визитка. — Баздырев протянул карточку. — Да, и фотографии оставьте пока у нас.

Лупандер кивнул, прощаясь, сердечно пожал всем руки, и ушел.

Куроедов проводил его взглядом:

— Ну что, едем в гостиницу. У нас по плану — следственный эксперимент.

— Галушка там уже? — спросил Баздырев.

— А где еще? — Куроедов сделал гримасу. — Дом родной…

Мертвецов, вам что было сказано?

Спрячь за высоким забором девчонку. Определись, что дороже обойдется в случае ее бесследного исчезновения: твоя репутация или забор.

Автор

Ребров прихватил портативную видеокамеру, Куроедов и Баздырев — свои рабочие папки.

Петрович, как всегда, ждал в автомобиле.

— Куда? — равнодушно спросил он.

Куроедов скучно ответил:

— В гостиницу, будем реконструировать роковую ночь несостоявшейся любви.

Петрович ожил:

— Меня в статисты возьмите. Хоть поваляюсь на кровати в люксе. А то тут ни согнуться, ни разогнуться.

— Не вопрос, возьмем, — отозвался Куроедов. — Только придется и виагру принимать.

— А что ж я потом буду делать? — хмыкнул Петрович.

— Мы тебе Галушку оставим, для чистоты эксперимента, — ввернул Ребров.

— Какая уж тут чистота — с прошмандовкой? — Петрович раздавил окурок в пепельнице. — Не знаю, но по мне — даже дотронуться до проститутки противно.

— Убедил, Петрович, виагра отменяется, — постановил Куроедов. — Нальем вместо нее сто грамм.

— Какие сто грамм, я за рулем! — сердито отреагировал Петрович.

415‐й номер был опечатан: белая полоска бумаги с печатью, как наклеенный пластырь на ране. Куроедов сорвал ее, достал из кармана ключ с набалдашником, открыл дверь. Вошли, как были, вчетвером, Баздырев и Куроедов уселись в кресла, Реброву достался стул, а Петрович, сняв ботинки, с видимым удовольствием плюхнулся на кровать.

— Раздеваться не надо? — спросил он сурово.

— Не надо, — так же строго ответил Куроедов. — А то Галушка увидит тебя в постели и по привычке все поскидывает с себя.

Ребров, кивнув на камеру, заметил:

— Вот это будет кино!

Баздырев глянул на часы:

— Ну, и где она бродит?

Куроедов достал мобильный телефон, тоже сверил по нему время:

— Я ей сказал, чтобы в три часа была как штык.

— Может, сейчас у нее там другой штык расслабляется? — заметил Баздырев.

Куроедов открыл блокнот, набрал номер, но услышал лишь длинные гудки.

— Вот мерзавка, не берет трубку.

— Любую работу надо доводить до конца, — умозаключил Ребров.

— Мы сейчас этого «конца» за срыв работы следствия… — сурово отреагировал Куроедов.

— Задокументируем! — подсказал Ребров.

— Где эти все эдики, «мамки вальки»? — теряя терпение, прорычал Баздырев.

Ребров, сверившись с записью в блокноте, набрал телефонный номер:

— Мертвецов, вы где, черт побери, вам что было сказано? А-а, здесь уже…

Ребров встал, распахнул настежь дверь. В коридоре покорно стояли Эдик и «мамка».

— Где Галушка? — тяжелым басом вопросил Баздырев.

Эдик и Валька испуганно пожали плечами.

— Не знаю! С утра здесь была, — торопливо сообщила Валька.

— И телефон не отвечает, — добавил Эдик.

— Она у клиента? — продолжал долбить вопросами Баздырев.

— Нет-нет, что вы… Все это уже нам строго-настрого запрещено, — зачастил Эдик, призадумался, вспомнил: — О, она говорила, что у нее сегодня встреча с адвокатом!

— Каким адвокатом?

Эдик снова пожал плечами:

— Я не знаю… Честно!

— Смотри мне! — мрачно предупредил Баздырев. — А то печень опущу.

Эдика передернуло. Знал бы он, что это только цветочки…

Она упала в «открытые окна»…

Перед удачливыми открыты все двери, перед неудачливыми — все окна.

Вячеслав Верховенский

Вдруг с улицы послышались громкие крики, испуганные мужские и женские голоса.

— Она из окна выпала!

— Разбилась!

— Надо «скорую помощь» вызвать!

Все участники процесса рванулись к окну. Последним припал к спинам Петрович.

Внизу, на гостиничном асфальте, лежала девушка. Это была Галушка.

В следующее мгновение Баздырев отпрянул от окна:

— Ребров, давай вниз, вызывай «скорую помощь»! А мы — туда, откуда выпала. Это на лестничной площадке… А ты, Петрович, здесь жди, никого не пускай.

Гурьбой выскочили из номера, чуть не свалив путавшихся под ногами Эдика и Вальку. Ребров рванул по лестнице вниз, а Куроедов и Баздырев — наверх.

На шестом этаже окно было открыто настежь. На подоконнике лежала записка, половинка стандартного листка. Куроедов молча взял ее, прочитал неровные строки: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛ ЭТО СДЕЛАТЬ ЛУПАНДЕР».

Ребров, спустившись вниз, торопливо подошел к лежащему навзничь телу. Разбитая голова, подтекшая кровь…

Вокруг молча стали собираться зеваки.

Баздырев и Куроедов тоже спустились в гостиничный двор, подошли к телу. Ребров развел руками: мол, ничем тут не поможешь.

Подъехала «скорая помощь». Два санитара деловито упаковали тело Карины в черный полиэтиленовый мешок, положили на носилки. Баздырев показал одному из санитаров удостоверение, спросил, куда повезут. Оказалось, все в тот же злополучный морг. Машина уехала, провожаемая взглядами зевак.

Куроедов невесело подвел итог:

— Следственный эксперимент можно считать завершенным.

— Остается только проэкспериментировать выход из окна, — отозвался Баздырев.

— И, как всегда, никто и ничего не видел.

— Я думаю, девочке «помогли» выпасть из окна.

Молча сели в машину. Такой оплеухи Баздырев давно не получал: упустить девчонку, да как! Матерый опер оплошал, как практикант. Весь МУР теперь будет подтрунивать. И не избежать служебного расследования.

— Поехали на базу. Да-а, Петрович… дали нам сегодня крепкого пинка.

— И самое обидное, что неизвестно от кого, — вздохнул Петрович.

Куроедов открыл папку, достал два документа: объяснение Карины и предсмертную записку, которые он поместил в целлофановый «файл», посмотрел на них, сказал:

— Записку и объяснение Галушки надо отправить на сравнительную почерковедческую экспертизу. Так что давай-ка, Петрович, сначала в ЭКЦ, на Петровку.

— Понял.

— Лупандера задерживать будем? — спросил Баздырев.

Куроедов отрицательно покачал головой:

— Пока нет. Он ведь ничего не знает о записке. Понаблюдаем, телефон на прослушку возьмем.

Петрович свернул в 3‐й Колобовский переулок, остановился у дома № 16. Куроедов проворно вышел из машины:

— Меня не ждите, мне еще в ГУВД зайти надо.

— Как результат будет — сразу звони! — вдогон крикнул Баздырев.

Куроедов кивнул, быстро исчез в здании.

— А мы поедем в фирму «Открытые окна», — сказал Баздырев.

— Сегодня это название имеет особый смысл, — заметил Ребров. — Она упала в «Открытые окна»…

— У меня эта записка не выходит из головы. Ненавязчиво так впаривают нам пережеванную кашку. Типа, ребята, чего вам думать? Вот вам ответ! Хватайте за задницу Лупандера. Получайте очередные звезды… Сергей, надо обзвонить все адвокатские конторы и выяснить, с каким адвокатом собиралась встречаться Галушка. И еще… Возьми у администратора гостиницы списки всех постояльцев с паспортными данными. И подключи на подмогу ребят из нашего отдела.

— Понял.

Офис фирмы «Открытые окна» находился в районе «Чистых прудов». Войдя в здание, Баздырев принял мрачный вид, небрежно бросил двум охранникам на вахте:

— Мы к Лупандеру.

Охранники тщательно осмотрели удостоверения, молча пропустили. Один из парней тут же снял трубку.

Баздырев жестко пресек:

— Не надо звонить.

— А что — уже?.. — озадаченно спросил охранник.

— Уже, — подтвердил Баздырев.

У охранников вытянулись лица.

А сыщики направились к кабинету Лупандера с отдраенной до восторга табличкой «Вице-президент ООО “Открытые окна” Лупандер Леонид Яковлевич».

— Смотри, — показал Баздырев на подброшенные кем-то на порог две красные гвоздики. — Добрые люди здесь работают.

Визитеры перешагнули цветки, без стука вошли в кабинет. Лупандер вздрогнул от неожиданности. На лице пропечатался испуг. Он встал и зачем-то застегнул иссиня-черный пиджак.

— Мы пришли к вам задать несколько вопросов, гражданин Лупандер, — без предисловий начал Баздырев.

— Да, да, да, конечно, — согласился Лупандер. — Неожиданный визит в конце дня представителей правоохранительных органов волнует как… первое свидание. Присаживайтесь, пожалуйста. Не желаете ли чаю, кофе? — справившись с волнением, мельком глянул на офисные часы на стене (стрелки показывали 18.05), игриво добавил: — А может быть, хорошего виски, коньяку? Рабочий день закончился…

— Нет, спасибо, — сухо отразил алкогольный вариант общения Баздырев. — Я думаю, что первое свидание у нас будет недолгим… Небольшой пока вопрос… надеюсь. Вопрос такой, где вы были 18 июня?

Баздырев по-хозяйски уселся на стул, неспешно открыл черную папку, положил на стол, достал листы протокола, подготовился записывать ответы.

— У меня алиби! — быстро ответил Лупандер. — Я был на деловой встрече: подписывал контракт на выгодный подряд.

— Но ведь право подписи имел только Зайцев как президент. Не так ли? — Баздырев посмотрел тяжелым, «обвинительным» взглядом. — Почему именно вы подписали? Или вы уже знали, что больше никогда не увидите своего компаньона?

Лупандер возмутился:

— Ну как вы смеете такое говорить мне?! Я неделю вел эти переговоры на строительный подряд элитного дома, с инфраструктурой. Был в курсе всех нюансов. У Бориса оказались какие-то дела, надо было срочно подписывать. Я позвонил по телефону, и Зайцев разрешил подписать.

— Во сколько вы позвонили? — обрушил очередной вопрос Баздырев.

— Где-то в пятнадцать двадцать — пятнадцать тридцать.

Баздырев аккуратно записал ответ.

— А где вы были в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое?

— Где… дома, разумеется, ночевал, — раздраженно ответил Лупандер.

— Кто это может подтвердить?

— Ну-у, жена, дети… Хотя вы сейчас скажете, что они не являются свидетелями… Не у любовницы же!

— Надо будет, допросим и жену. Так… Что там еще у нас наболело? Где вы были вчера в 18.00?

— Здесь, на рабочем месте.

— Кто кроме охранников это может подтвердить?

— Алла… Пожалуй, всё… — Лупандер вытер вспотевший лоб платочком.

— Мы проверим их показания.

— Я так понимаю, что вы меня в чем-то подозреваете? — спросил с обидой Лупандер.

— Мы всех подозреваем. А сегодня, кстати, в период с 14 до 15 часов где вы находились?

— Ну, обедал… Конституционное право, в конце концов. Ну, в ресторане, какая разница?

— Поясню. — Баздырев откинулся на стуле. — Половина всех серьезных преступлений совершается именно в обеденное время. Так в каком же ресторане?

— Ну-у, не в ресторане, — замялся Лупандер. — У меня была деловая встреча.

— С кем? — продолжал методично выдавливать ответы Баздырев.

— Это коммерческая тайна, — с вызовом ответил Борис.

— Что ж, вы имеете право в соответствии со статьей 51‐й Конституции Российской Федерации не давать против себя показаний. Опрос закончен. Подпишите протокол. Вот здесь, здесь и здесь.

Лупандер взял страницы, углубился в рукописный текст. В тишине неожиданно громко зазвонил мобильный телефон Баздырева. Вызывал Куроедов.

— Да, Иван, слушаю тебя, что там? Говоришь, высока вероятность, что оба написаны одним лицом… То есть… ну понятно…

— Да, есть небольшое отличие, но это объяснимо разным эмоционально-психическим состоянием в моменты написания… — удовлетворенно пояснил Куроедов.

Баздырев встал, следом поднялся Ребров. У двери Максимыч остановился, заметил, как бы между прочим:

— Кстати, сегодня в 15 часов 10 минут покончила жизнь самоубийством Ирина Галушка, та самая девушка по вызову. Она оставила предсмертную записку, в которой назвала имя заказчика убийства вашего компаньона — Зайцева.

— И-и кто это? — испуганно спросил Лупандер.

— Коммерческая тайна, — равнодушно ответил Баздырев и, открыв дверь, добавил: — Кстати, тут вам на порог кто-то две гвоздички положил.

— От всей души, — заметил Сергей.

Аккуратно прикрыв дверь и бросив многозначительные взгляды на помертвевшего Лупандера, визитеры удалились.

До Лупандера запоздало дошел смысл сказанных слов. Он вскочил, как подброшенный, распахнул дверь, увидев могильные цветы, мгновенно пришел в ярость, стал остервенело топтать их, отводя душу за унизительный допрос, за все неудачи.

— Кто, какая сука это сделала?! — дико кричал он на весь офис. — Одни крысы вокруг! Всех, всех уволю! Пойдете милостыню собирать! Уроды!

Сыщики невозмутимо прошли мимо остолбеневших охранников, вышли на улицу, сели в машину.

— Завтра утром похороны Зайцева, — заметил Баздырев. — Точнее, того, что от него осталось…

Петрович глубокомысленно изрек:

— И на них непременно придет убивец. Или заказчик.

— Ты, Петрович, прямо наши мысли читаешь, — усмехнулся Баздырев, повернулся к Реброву: — Сергей, завтра — на кладбище. Возьми скрытую камеру. Потусуемся в сторонке.

— Понял.

Убивец ушел, не попрощавшись

После смерти мы все земляки.

Вячеслав Верховенский

С утра зарядил мелкий, совсем нелетний дождь. Баздырев вышел из дома, поежился, глянул на небо, но возвращаться за курткой и кепкой не стал. Зонтов он никогда не имел: считал, что у опера не должно быть в руках ничего лишнего. И когда супруга Любаша вновь делала попытку в очередной раз купить вымокшему под дождем мужу зонтик, получала веский и категорический отпор: «Что я тебе — Пуанкаре, что ли?» Максимыч имел в виду франтоватого пижона-сыщика Пуаро из телесериала.

Как условились, Петрович и Ребров подъехали к его дому к девяти тридцати. Баздырев плюхнулся на сиденье, молча пожал руки коллегам.

— На кладбище? — уточнил на всякий случай Петрович.

— Туда.

Петрович критически посмотрел на Баздырева, протянул ему потертую шоферскую кожанку.

— Держи, а то вымокнешь до нитки. Гляди, вот Серега в ветровке.

Кладбище сразу сомкнуло, обволокло их своей тишиной. Умерли звуки города, шум автомобилей, гудки, голоса. Лишь едва ощутимо шуршал моросящий дождь, тревожа прошлогоднюю листву.

Накануне Ребров выяснил у Лупандера, на каком участке будет проходить захоронение урны, и сейчас шел чуть впереди Баздырева, показывая дорогу.

Людей, собравшихся на траурную церемонию, увидели издалека. От дождя, оплакивающего покойного Зайцева, все спасались под зонтами.

По молчаливому согласию близко подходить не стали.

Урну уже закопали. Вдова Алла Свингер была в черном, тринадцатилетняя дочь Елена оделась по-молодежному: в джинсы и пятнистую куртку, в руке держала ярко выделяющийся алый зонт. У символического холмика с портретом покойного стояли также Лупандер с супругой, бритоголовые охранники офиса и еще трое неизвестных сыщикам мужчин. Скучали два могильщика с лопатами, видно, ждали окончания расчета за услуги.

Баздырев и Ребров остановились на таком расстоянии, чтобы было видно, что они не прячутся, а просто в этот печальный момент не хотят быть назойливыми. Ребров нацелил скрытую камеру в плечевой сумке и стал снимать происходящее.

Женщины — Алла и жена Лупандера — утирали слезы. Дочь Елена, напротив, хранила внешнее спокойствие, ни единой слезинки. Лупандер откашлялся и начал речь:

— Горько и обидно сознавать, что нелепая, жестокая смерть оборвала жизнь Бориса в самом расцвете сил, творческого таланта. И еще страшнее сознавать, когда ты потерял к тому же надежного компаньона и верного друга. В этом кошмаре последних дней, недостойных памяти великого человека, Бориса Петровича Зайцева… — Лупандер возвысил голос, — у нас к следствию, к так называемым правоохранительным органам, есть вопросы: «Почему вообще могло случиться подобное?»

— Ты понял? — тихо заметил Баздырев. — Допрашивать нас будет!

— С пристрастием… Куроедов обалдеет.

— Мы всегда будем помнить тебя и то, что ты сделал для нашей компании, — скорбно продолжал Лупандер. — Ты был созидателем, и сотни людей обязаны тебе достойной работой и жизнью. Жизнью, которой тебе, к сожалению, не хватило. Спи спокойно, дорогой друг.

И Лупандер смахнул набежавшую слезу.

— Надо этих трех мужичков «пробить», — заметил Баздырев. — Сними их тщательнее.

— Я всех снимаю тщательно.

Баздырев равнодушно огляделся по сторонам. И вдруг среди частокола крестов, обелисков, оград, неподалеку от выхода, приметил крупного мужчину в темном плаще с капюшоном, надетом на голову. Он явно наблюдал за траурной церемонией. От Баздырева не укрылось, что и Лупандер увидел незнакомца, и на лице его промелькнул мимолетный страх.

— Серега, смотри вон в сторону выхода и левее, — прошептал Баздырев, будто таинственный незнакомец мог их услышать. — Видишь?

— Вижу.

— Вот тебе и убийца. Возьми на приближение. Взял?

— Взял.

— А теперь пошли.

— Куда?

— К нему. Только не суетись. Мы гуляем и тоже как бы любопытствуем… Продолжай снимать.

— Снимаю.

Они обошли стороной «родных и близких покойного», двинулись навстречу незнакомцу в плаще. Тот, видно, обладая обостренным чутьем, мгновенно понял намерения праздношатающихся мужчин. Он повернулся и пошел к выходу… Баздырев и Ребров ускорили шаг. Незнакомец, почуяв слежку, мельком оглянулся и тоже пошел быстрее.

— Надо догнать! — И Баздырев рванул бегом, Ребров припустил за ним.

Незнакомец между тем вышел за ворота, на улицу, быстро сел в машину, его поджидавшую. Автомобиль тут же набрал скорость, и запыхавшимся сыщикам удалось разглядеть лишь его аквамариновый цвет.

— И номер не увидели… — сокрушенно произнес Ребров.

— Номер-то и увидели, — оценил Баздырев. — Такой номер, что лучше никому не рассказывать.

— Они уходят, — заметил Ребров, кивнув в сторону ворот.

Траурная процессия покидала кладбище: первыми ушли бритоголовые охранники, за ними потянулись неизвестные мужчины, затем — чета Лупандеров и, наконец, последними — Алла и девочка. Они сели в «серебристый» «мерседес» и уехали.

— Никогда не видел таких торопливых похорон, — заметил Ребров.

— Пойдем и мы к могилке, может, его дух что нам шепнет, — предложил Баздырев.

Они подошли к могильному холмику, миниатюрному, будто здесь похоронили лишь воспоминание о человеке. Среди цветов преобладали гвоздики. Три венка с бессмысленными надписями. Стакан с водкой и коркой хлеба. Покойный Зайцев глядел с портрета с легкой укоризной.

— Такое чувство, будто он всем очень мешал, — заметил Баздырев.

— Теперь уже не мешает, — отозвался Сергей.

Они вернулись к машине, и Петрович первым делом поинтересовался:

— Ну, чего, видели убивца?

— Видели, — хмуро бросил Ребров.

— И чего?

— Ушел, не попрощавшись, — пояснил Ребров.

— С кем?

— Со всеми.

Кино про убийцу будешь смотреть?

Привидения перестали пугать — они уже сами смертельно испуганы.

Уршула Зыбура

В кабинет Куроедова вошли втроем: Петрович тоже напросился за компанию.

Иван, как всегда, делал четыре дела: разговаривал по телефону, прижав трубку к уху плечом, печатал на компьютере, листал дело и отхлебывал из кружки… Завидев делегацию, поинтересовался:

— Чем порадуете?

— Кино про убийцу смотреть будешь? — Баздырев приподнял видеокамеру.

— Давай подключай к телевизору, — показал Куроедов на экран.

— Дмитрич, а мне можно посмотреть как соучастнику? — подал голос Петрович.

— Можно, — махнул рукой Куроедов, — соучаствуй.

На экране появилась цветная подрагивающая съемка: толпящиеся бестолково мужчины, плачущие Алла и супруга Лупандера, отрешенная дочь с нелепым алым зонтом в руке.

— Хорошо снял, молодец, — похвалил Куроедов. — Прямо-таки Сокуров.

— Самое интересное впереди, — заметил Баздырев. Он мусолил в руках сигарету, испытывая острое желание закурить.

Когда на экране зазвучала речь Лупандера, Ребров добавил громкости.

«В этом кошмаре последних дней, недостойных памяти великого человека, Бориса Петровича Зайцева, у нас к следствию, к так называемым правоохранительным органам, есть вопросы…»

Тут за кадром отчетливо пробубнили два хорошо знакомых голоса: «Ты понял? Допрашивать нас будет!.. С пристрастием! Куроедов обалдеет…»

— Уже обалдеваю, — усмехнулся Куроедов. — Это все? А кульминация где?

— Кульминация — впереди, — продолжал интриговать Баздырев. — Серега, крутани вперед! — Ребров стал перематывать на скорости снятую церемонию. — Стоп! Видишь то привидение в плаще? Вот сейчас наезд будет, укрупнение… Сделай стоп-кадр!

Куроедов подался вперед, пристально вгляделся в изображение на экране, посмотрел на Баздырева.

— Ты думаешь… — Он открыл папку уголовного дела, достал оттуда фотографии, глянул на них, потом — снова на экран.

— Странное сходство, похож, правда?

— Похож… Просто поразительно похож на Зайцева, его черты лица.

Ребров взял со стола фотографии Зайцева, принесенные Лупандером, посмотрел, протянул Петровичу, который тоже сгорал от любопытства.

— Серега, а ну, еще покрути вперед, — попросил Баздырев. — Так, тут смазано… Во! Стоп!

Это был тот самый момент, когда незнакомец в плаще оглянулся, увидев преследование.

— Чертовщина какая-то… — пробормотал Куроедов. — Просто поразительно похож на покойника. Мистификация… У него брата нет?

— Вроде нет. — Баздырев почесал макушку.

— Надо уточнить.

Ребров прокрутил пленку до конца. В дерганых съемках на бегу разобрать что-то было трудно, тем более «двойник» уже не оборачивался.

Куроедов удовлетворенно крякнул:

— Надо отдать на экспертизу.

Петрович самодовольно заметил:

— А я говорил, что он вернется.

Куроедов вопросительно посмотрел на ветерана:

— Тапки-то свои оставил…

— Какие тапки?

— Его тапки, — с напускным равнодушием пояснил Петрович. — Да ботинки покойного… успели вытащить из печи. Обгорелые…

Баздырев встрепенулся:

— А где они?

— У меня в багажнике валяются.

Куроедов рассердился:

— Максимыч, что за «косяки»? Почему вещдок не приобщен?

— К чему — к его портрету на кладбище? — мрачно отреагировал Баздырев. — Петрович, будь добр, принеси штиблеты.

Ребров ухмыльнулся:

— Неси, Петрович, а то он к тебе ночью за ними придет.

— Шутки шутками, а если это действительно он? — Баздырев поскоблил пятерней затылок.

— Призрак Бори Зайцева. Фантом. — Реброва понесло.

— Воскрес… — высказал версию Петрович и пошел за ботинками.

— Ребров, тебе поручение следствия. Давай срочно тащи эти съемки на сравнительную экспертизу… И тапки эти чертовы тоже. Надо их вдове показать, — распорядился Куроедов.

— Ну, Дмитрич, это верх цинизма! — прогудел Баздырев. — Кстати, мы ее так и не допросили толком. Давай-ка позвоним!

Максимыч тут же набрал ее номер:

— Алла Сергеевна? Беспокоит Баздырев Василий Максимович из уголовного розыска. Простите нас за бестактность… в такой день… Но нам очень нужно встретиться с вами. Когда это возможно? У нас есть вопросы, на которые можете ответить только вы.

— Вы хотите сказать, что теряете время, убийца заметает следы? — Голос из трубки зазвучал с неприкрытым сарказмом. — Хорошо. Приезжайте сейчас, в офис. Дорогу не забыли?

— Выезжаю.

Ребров, застрявший на пороге, чтобы услышать, чем завершится разговор, подал голос:

— Камеру брать?

— Ты еще здесь? — рявкнул Баздырев. — Пленкой занимайся!

Ребров тут же исчез.

А разве бывают враги несерьезные?

Враг занимает больше места в наших мыслях, чем друг в нашем сердце.

Альфред Бужар

Охранники на входе офиса Зайцева встречали Баздырева уже по стойке «смирно». В приемной девушка приветливо кивнула и сказала, что Алла Сергеевна ждет.

— Можно зайти? — заглянув, спросил Максимыч.

Алла сидела в кабинетных «джунглях» среди пальм, фикусов, кактусов, неведомых растений и цветов, за стильным рабочим столом под цвет розового мрамора и разговаривала по крохотному мобильничку.

— Заходите, располагайтесь, где удобно, — быстро свернув телефонный разговор, негромко произнесла она, показав на кресло. — Ненавижу это холуйское слово «присаживайтесь».

— У меня есть знакомая судья. Она тоже не любит этого слова. Говорит во всех случаях: «садитесь». И, представьте, никто ее не поправляет.

Баздырев предпочел сесть за небольшой переговорный стол, сразу достал из папки протокол.

— Может, вам предложить чай, кофе с бутербродами? — уже более смягченно продолжила разговор хозяйка кабинета. — Я позвоню секретарю. А то вы, наверное, тоже весь день ничего не ели.

— Нет, пока ничего не надо, — поблагодарил Василий Максимович. — Алла Сергеевна, спрошу напрямик: вы кого-нибудь подозреваете, были ли у Бориса Петровича серьезные враги?

— А разве бывают враги несерьезные? Врага нельзя недооценивать. — Алла покачала головой.

— Возразить трудно… Ваш коллега и друг вашей семьи Лупандер посоветовал нам открыть справочник строительных фирм и искать врагов там.

— Какой лицемер! — вспыхнула Алла. — Он, конечно, расстилался, рассказывал, как мы дружим семьями, наверное, фотографии показывал?

— Показывал… Простите за вопрос, это у вас второй брак?

— Да, как и у Бориса… Вы спросили про врагов. — Алла на мгновение призадумалась. — Я ничего не хочу утверждать, но Лупандер всегда завидовал Борису. Завидовал его таланту, умению располагать партнеров по бизнесу, заключать фантастические сделки. А этот плелся в хвосте и брюзжал. Да, они начинали это дело вместе. «Открытые окна»! Название Борис придумал. Сами помните то время: романтика раннего капитализма… Борис сунул ему сорок процентов акций, поровну, ровно столько же, сколько и у нас было. Хотя он и десяти процентов не стоил. И все равно ему мало было. Жаба душила. Особенно жена его, Клавдия, жадная до умопомрачения, до икоты. Но мы все усиленно делали вид, что у нас дружба — неразлейвода, вместе отдыхали, о нас писали в журналах, помещали фотографии, вот он — бизнес с человеческим лицом, мы участвовали в телепрограммах, благотворительных акциях…

— Скажите, Алла Сергеевна, а Лупандер имел право подписи? — задал Баздырев вопрос, который его более всего донимал.

— Нет, конечно, с чего вы взяли? — Алла удивленно вскинула выщипанные брови.

— 18‐го числа, примерно в 15.20, он самостоятельно подписал крупный контракт на строительный подряд элитного дома с инфраструктурой. Сказал, что ваш муж был в курсе всех нюансов, — пояснил Баздырев, внимательно наблюдая за реакцией собеседницы. — У Бориса были какие-то свои дела, а контракт следовало срочно подписывать. И, по словам Лупандера, он по телефону получил от Зайцева разрешение завизировать сделку.

— Врет! — жестко ответила Алла. — Никогда он не имел такого права. И пусть не свистит! Только президент мог подписывать контракты! Вот же негодяй… Он все уже знал! Неужели вы этого не понимаете?!

Алла потерла виски кончиками ухоженных пальчиков, будто у нее невыносимо разболелась голова.

«Маникюр, наверное, на тысячу баксов», — подумал Баздырев.

— А мы это сейчас выясним, — мгновенно отреагировал Максимыч и, достав телефон, раз в пять больший, чем у Аллы, позвонил Реброву:

— Сергей, я тебя просил пробить, был ли телефонный звонок Лупандера 18‐го числа между 15 и 16 часами. Пробил? А чего не докладываешь?.. Понятно…

Закончив разговор, Баздырев пристально глянул на собеседницу:

— Лупандер действительно звонил в это время Борису Петровичу, но не дозвонился. Телефон был уже отключен или находился вне зоны доступа. А вы, Алла Сергеевна, когда последний раз общались с мужем?

— Утром. Мы, как всегда, вместе поехали в фирму. По пути завезли в школу Аленку. Вот… Как я уже говорила, после обеда Борис собирался поехать на недельку на Селигер. Хотел отдохнуть в одном из пансионатов — называется «Поляна». Перед отъездом мы пообедали в ресторане, тут, неподалеку, потом вернулись в офис, багаж уже был собран в машине. Он поцеловал меня и уехал. Мы договорились, что, как только он окажется на месте, сразу же позвонит…

— Так, и что дальше?

— Вечером, часов в семь, я почувствовала какую-то неизъяснимую тревогу и решила сделать контрольный звонок. Но телефон его не отвечал. Я подумала, что он находится в зоне, где нет доступа. Потом я звонила, наверное, через каждые полчаса. Я успокаивала себя: ничего страшного не было, ведь зона покрытия не везде есть. Вот так вот, переживала, места себе не находила, ждала… А у него, значит, была спланирована зона покрытия гостиничной проститутки… — Она вздохнула, с горечью подытожила: — За все надо расплачиваться…

— Кто мог ему подсунуть отравленные таблетки виагры? Хотя бы чисто теоретически?

— Не знаю… Только проститутка, наверное. Я вообще не в курсе была, что он употребляет это средство. И в нашей интимной жизни, если вам интересно, мы прекрасно обходились без всяких там возбудителей.

Баздырев понимающе кивнул, сдержанно попросил:

— О содержании нашей беседы, Алла Сергеевна, пожалуйста, никому ни слова.

— Да, конечно… Я не знаю, что делать… Я боюсь Лупандера. Наверное, надо нанять хорошего адвоката? — Алла вопросительно посмотрела на собеседника.

— Наверное, — согласился Баздырев. — Только не делайте, пожалуйста, необдуманных действий.

— Какие еще действия, когда вместо мужа я получила полтора литра пепла? — раздраженно отреагировала Свингер и встала, давая понять, что разговор окончен.

Баздырев тоже встал, изобразил полупоклон-полукивок, молча покинул царство «джунглей». «Осталось только еще макаку здесь завести», — подумал он.

Охранники на входе заученно приняли стойку «смирно».

Баздырев походя бросил:

— Вас тоже будем допрашивать.

— Мы готовы! — хором ответили оба молодца.

Две новости: одна полухорошая, другая — убойная

Настоящие новости — плохие новости.

Маршалл Маклюэн

Баздырев уселся в машину, Петрович спросил:

— Куда?

— Я бы пивка попил, — неожиданно ответил Баздырев.

— Не вопрос.

Но тут затренькал телефон, Баздырев поморщился, предчувствуя, что экспромт с пивом не осуществится. Высветилась фамилия Реброва.

— Слушаю тебя, Сергей.

— Две новости: одна полухорошая, другая — убойная, — стал интриговать Ребров. — С какой начинать?

— Не морочь голову, — скорректировал Баздырев. — Экспертиза по съемкам есть?

— Это полухорошая новость, — пояснил Ребров. — Вероятность, что снят гражданин, похожий на Зайцева, — 50 на 50 процентов. В капюшоне, сами понимаете, точно не определить.

— Дальше, Ребров, не тяни кота за хвост! — посуровел Баздырев.

— А вот и убойная! — почему-то с торжеством объявил Ребров. — Час назад неизвестный произвел несколько выстрелов в Лупандера. Он стоял как раз у своей машины. Характер ранений пока неизвестен. А Лупандер, значит, сам доехал на своей машине до больницы скорой медицинской помощи.

— Час от часу не легче. Так он в БСМП сейчас?

— Да, — подтвердил Ребров. — Врач, который делал операцию, сам и сообщил в милицию. Ловейка Иннокентий Савельевич.

— Как? — не расслышал Баздырев.

Ребров повторил:

— Иннокентий Савельевич, Ло-вей-ка.

— Ясно. Петрович, пиво отменяется. Едем в больницу… — Баздырев вздохнул. — Серега, ты давай тоже приезжай, осмотр машины за тобой.

По пути в больницу заехали за Куроедовым.

— Неудобно с пустыми руками. Купить бы гостинчик, — предложил он, садясь в машину.

— Две гвоздички, — буркнул Баздырев.

Петрович рассмеялся.

— Не будем нарушать традиции «Открытых окон»? — отреагировал Куроедов, которому Баздырев уже рассказал о «могильных цветочках».

На входе в больницу Баздырев, «сверкнув ксивой», сообщил дежурному охраннику, что ему нужен хирург Ловейка, который оперировал мужчину с огнестрельными ранениями по фамилии Лупандер.

Дежурный, выбритый под ноль парень лет двадцати пяти, близоруко прищурился, потянул было руку, чтобы взять удостоверение и деловито рассмотреть фотографию, печать и голограмму, но получил лишь краткий совет:

— Очки носить надо.

Парень мечтал работать в угрозыске, но по судьбе вышло стать больничным секьюрити. Он лениво снял трубку телефона, что-то пробубнил.

— Проходите на второй этаж, — кивнул визитерам.

— А там — где? — спросил Баздырев.

— Вы ж с уголовного розыска — найдете, — нахально ответил дежурный.

— Найдем. Ну а ты на что здесь?

— Для порядку.

— Вот сидит в своей каморе пень пнем и медленно тупеет, — шагая по коридору первого этажа, распалялся Баздырев. — Пуп вселенной. Лет двадцать назад все эти «секьюрити» были в диковину, как какая-нибудь фейхуя, а сейчас…

— Фейхоа, — поправил Куроедов.

— Один черт, меня эту гадость никто не заставит есть. Вся охрана держалась на старушках на проходной.

Они шли по коридору, как по оживленному проспекту, уклоняясь от тележек с лежачими больными, опасливо обходя ковыляющих доходяг, осваивающих свободное хождение с костылями или без оных. Потом поднялись по лестнице на второй этаж.

Кабинет хирурга с табличкой «Ловейка Иннокентий Савельевич» был в самом конце коридора. Куроедов постучал в дверь.

— Разрешите? — Иван вошел первым, назвал себя: — Куроедов, следователь межрайонной прокуратуры.

— Баздырев, уголовный розыск.

Хозяин кабинета — гладко выбритый коренастый мужчина лет сорока в медицинском халате — встал из-за стола, шагнул навстречу. Быстро и крепко пожал руку каждому визитеру, дав оценить им хирургическую хватку, назвал себя:

— Иннокентий Савельевич. Прошу вас, присаживайтесь, товарищи… Вас интересует господин Лупандер, я так понимаю. Поступил к нам с огнестрельными ранениями в 20 часов 15 минут. Как положено по инструкции, я тут же сообщил в милицию. По характеру ранений можно предположить, что выстрелы производились из пистолета. Два ранения: в левое плечо, навылет, второе ранение — в правую ногу, выше колена. Ранения средней тяжести, кости не задеты, опасности для жизни не представляют. Прооперировал. Как минимум неделя постельного режима под наблюдением. Потом — стационарно.

— Нам необходимо встретиться с потерпевшим, — выслушав про огнестрельные дырки, сказал Баздырев.

— Понимаю, понимаю, — деловито закивал Ловейка. — Розыск по горячим следам. Так сказать, дорога каждая минута! Только, пожалуйста, недолго. Поймите правильно, раненый, помимо всего, перенес сильнейшую психологическую травму.

— Я думаю, целебность человеческого общения с милицией пойдет ему на пользу, — заметил Баздырев.

— Да, если только разумно дозировать. Пойдемте, я вас проведу.

С трупами проще — они не иронизируют

Каждый в этой жизни жертвует собой.

Григорий Стернин

В одноместную палату вошли втроем. Лупандер, перевязанный бинтами, лежал поверх одеяла и с мучительным выражением на лице глядел в потолок.

— Наши сочувствия, — вместо приветствия произнес Баздырев. — Как это произошло?

Лупандер перевел взгляд на вошедших, на лице его отразилась целая гамма чувств: раздражение, боль и насмешка.

— А-а, господа сыщики… И как я вам в роли несостоявшегося трупа?

— По-моему, неплохо, — похвалил Баздырев.

А Куроедов нетерпеливо заметил:

— Расскажите, пожалуйста, во всех подробностях, мне надо составить протокол допроса.

Лупандер подтянулся поближе к спинке кровати, видно, раны дали о себе знать, и простонал от боли.

— Прошу вас, только недолго, — напомнил хирург и вышел из палаты.

— Я подъехал к своему дому, где-то уже было почти восемь, — стал рассказывать Лупандер. — Еле нашел место, где припарковать машину. В гараж уже ехать не хотелось, сами понимаете, устал, как собака, за эти дни. Вышел, взял портфель, собирался уже закрыть машину. И тут вдруг подъехала темная машина, резко так притормозила рядом, ну, метров пятнадцать. Из открытого окна рядом с водителем появилась рожа в черной маске с прорезями. Я сначала не понял: что за кино! А тут смотрю: пистолет у него в руке. Бах! Одни выстрел, второй, третий, четвертый… Я пригнулся, потом упал на землю. И тут же они уехали. Смотрю: ранили меня, попали в плечо и ногу. Подумал тогда, голова так еще соображала: домой подниматься, потом «скорую помощь» ждать? Быстрей кровью истечешь. Решил вот сам доехать. Хирург потом сказал: правильно сделал! Ну, и чего — заштопал меня… И вот, господа сыщики, я к вашим услугам, — с сарказмом завершил Лупандер.

— Что за машина была, запомнили? — поинтересовался Баздырев.

— Какая-то иномарка. Седан. По-моему, темно-синяя. Номера в грязи, не различишь.

— И кто, на ваш взгляд, мог послать этих головорезов? — спросил Баздырев.

— А вы не догадываетесь? — усмехнулся раненый.

— Нет.

— Вот вы уйдете, и она снова пришлет этих подонков, и на этот раз меня добьют. — В голосе Лупандера проскользнула истерическая нотка.

Куроедов заметил:

— Она, кстати, тоже вас боится.

— Нам надо осмотреть вашу машину. Где ключи? — перевел допрос на деловую почву Баздырев.

— В пиджаке, в боковом кармане. Вон там, на полу. — Лупандер показал на полиэтиленовый пакет, добавил с легкой насмешкой: — Только осторожней, кровью не испачкайтесь, господа пинкертоны!

Глянув на Куроедова, Баздырев брякнул:

— С трупами проще — они не иронизируют.

Лупандер обиделся:

— Шутки у вас дурацкие!

Баздырев без тени брезгливости достал из пакета окровавленный пиджак, брюки, стал комментировать, а Куроедов записывать:

— Пиджак мужской, темно-синий, размер… — Он глянул на Лупандера, — примерно 52–54, к нему присовокуплены штаны, тоже имеются пятна бурого цвета, не исключено, что биологического происхождения.

Лупандер не выдержал:

— Да что вы там пишете? Это моя кровь!!!

— Так положено, — пояснил Куроедов. — Экспертиза разберется, что там: кровь или кал.

Баздырев невозмутимо продолжал:

— Костюм по внешнему виду производства фабрики «Большевичка», в боковом кармане… — Максимыч вытащил связку. — Ключи, предположительно от автомобиля. Так?

Лупандер вновь возмутился, даже подскочил:

— Какая «Большевичка»! Костюм от Версаче!

— А мне показалось, что «Большевичка». Сам такие ношу.

Баздырев развернул пиджак изнутри, громко и с пафосом прочел название на этикетке: «Фабрика “Большевичка”»!

Куроедов расхохотался, Лупандер сконфузился.

— Что ж вы так не уважаете отечественный швейпром?

— Совсем забыл! — Лупандер хлопнул себя по лбу. — Я этот костюм покупал, когда был какой-то очередной кризис, уже не упомню. Жена посоветовала: типа, скупаем все подряд.

— Понятно, — перебил Баздырев. — Костюм приобщаем к уголовному делу. Какая марка вашей машины?

— Черный «мерседес»… с дырками… Что, уходите, господа хорошие? — язвительно спросил Лупандер, когда визитеры поднялись. — Ну а в крематорий придете — с моим пеплом попрощаться?

Баздырев посмотрел мрачно, как студент медвуза на подопытную лягушку.

— Не надо истерик, Леонид Яковлевич. У вашей палаты выставят круглосуточную охрану: двух бойцов с автоматами, гранатами и полным боекомплектом. На этот счет есть распоряжение начальника ГУВД. Поправляйтесь!

Баздырев и Куроедов только вышли в коридор, а навстречу уже шагали два дюжих милиционера в бронежилетах, касках и с автоматами — прямо из их родного ОВД «Стригунино».

— Лупандера охранять? — спросил Баздырев сержанта.

— Так точно, товарищ майор! — браво прогудел тот.

— Следующая палата… — показал Баздырев и тихо добавил: — Смотрите, с поста ни шагу. Его заказала сицилийская мафия.

— Надо же! — изумился сержант.

Во дворе дома, где проживал Лупандер, Баздырев сначала увидел худую фигуру Реброва. Он битый час скучал возле автомобиля Лупандера.

— Вот он, наш герой.

— Вижу, — отозвался Петрович, подруливая поближе.

Выйдя из жигуленка, Баздырев критически оценил дырки на корпусе раненого «мерседеса». Потом достал ключи, пискнул брелоком, Ребров открыл двери в салон, залез внутрь, посветил фонариком. Через какое-то время раздался его торжествующий крик.

— Вот и пулька от пээма, — показал он коллегам примятую желтую пулю, похожую на вырванный зуб с коронкой.

— Ладно, завтра при свете нормально все осмотрим, — подвел итог Баздырев. — Ты на чем приехал?

— На дежурной вместе с караулом. Я отпустил ее.

— Садись за руль, отгони мерс на нашу стоянку, — распорядился Баздырев и протянул Сергею ключи.

Сколько ни тереби, толще не станет!

Если вы однажды почувствовали себя Робин Гудом, постарайтесь остановиться на достигнутом.

Автор

Поздним вечером Куроедов вернулся в кабинет, чтобы «приобщить» к делу последние события — протокол допроса Лупандера и покумекать в тишине, как распутать клубок ядовитых змей, пока они насмерть не перекусали друг друга. Но в голову ничего не приходило. Иван поймал себя на том, что завязывал и вновь развязывал тесемочки толстой картонной папки, в которых бумаг было по делу — всего ничего. Он чертыхнулся в душе и пробормотал:

— Сколько ни тереби, толще не станет!

Тут кто-то тихо приоткрыл дверь. «Кого это принесло?» — раздраженно подумал Куроедов.

Это была Полина. Она явно услышала последнюю фразу.

— Ты сильно занят?

— Заходи.

Иван глянул на Полину, ему показалось, что она только что плакала. Глаза выдавали. В прокуратуре при авралах приходилось работать на компьютере и по ночам, до помидорной красноты глаз. Но сейчас явно был не тот случай… Участливо посмотрев на коллегу, тактично поинтересовался:

— У тебя что-то случилось?

— Скажи мне, Иван, кто это сделал?

— Ты имеешь в виду убийство патологоанатома?

— Да, Василия Малосольного.

— Подозревается некий старик, который появился под видом папаши покойного бомжа. А почему ты интересуешься, дело ведь мое…

— Значит, надо, — сухо ответила Полина.

— У тебя что-то… связывало с Василием?

— Ничего не связывало, — устало отреагировала Нетреба. — У тебя есть сигареты?

Куроедов протянул пачку. Она вытащила сигарету, Иван щелкнул зажигалкой.

— Я попрошу, чтобы это дело поручили мне, — вдруг сообщила она.

— А говоришь, ничего не связывало, — укоризненно отреагировал Куроедов. — Если у тебя что-то личное, то тем более не надо тебе ввязываться. Ты отличный следователь, профессионал, спору нет. Обещаю тебе, я его найду и покажу тебе… Он слишком наследил и зарвался…

Полина раздавила недокуренную сигарету.

— Я сама его найду. И приведу его к тебе…

— Полина, прекращай, мне что — пожаловаться на тебя прокурору?

— Я тебе не помешаю, ты меня даже не заметишь…

Куроедов вздохнул:

— Может, тебе коньячку капнуть, успокоишься… А, Полин?..

— Спасибо, Ваня, но я за рулем…

Исчезнувшая вдова и шарик от пейнтбола

Женщина всегда пожертвует собой, если предоставить ей для этого подходящий случай. Это ее любимый способ доставить себе удовольствие.

Сомерсет Моэм

Утром Баздырев буквально ворвался в кабинет Куроедова. Тот, как всегда, одновременно занимался, на этот раз сразу пятью делами: листал дело, печатал текст, разговаривал по телефону, прихлебывал из кружки чай да еще отмахивался от огромной мухи, которая с жужжанием атаковала его со всех сторон.

— Ты чего влетаешь, как шарик от пейнтбола? — спросил Куроедов.

— Вдова исчезла, — удрученно объявил Баздырев.

— Какая? — не понял Иван.

— Какая… Алла Свингер! Свинтила в неизвестном направлении вместе с дочерью… Кстати, она ей мачехой приходится. Алена — дочь Бориса. С утра Свингер не пришла на работу в офис. В квартире — тишина.

— Ха, а может быть, там два трупа? — Куроедов свернул трубочкой газету, лежавшую на столе, резким ударом пришлепнул обнаглевшую муху. — Надо брать разрешение на вскрытие квартиры.

— Надо.

Баздырев вытащил из кармана телефон, набрал Реброва:

— Зайди срочно к Ивану Дмитриевичу.

— Что еще узнал об Алле Сергеевне? — спросил Куроедов, на листке эвакуируя труп мухи в мусорную корзину.

— Мадам имеет среднее образование, незаконченное музыкальное. Подрабатывала игрой на скрипке в подземном переходе. Задерживалась за мелкую кражу в супермаркете, уголовное дело не возбуждали. На какой-то вечеринке познакомилась с Зайцевым. Он был к тому времени вдовцом. Через полгода вышла за него замуж.

В кабинет заглянул Ребров, жизнерадостный от предвкушения новых событий.

— Оформляй разрешение на вскрытие квартиры Зайцевых — в связи с исчезновением хозяйки и дочери. Поезжай туда со следователем и с присущим тебе нюхом обшарь всю квартиру.

— Понял, Василий Максимович! — кивнул Ребров и тут же исчез.

— Знаешь, кому я сейчас позвоню? — загадочно спросил Баздырев.

— Алле Сергеевне?

— Нет, Лупандеру.

Глянув в потрепанный блокнот, набрал номер.

— Леонид Яковлевич? — теплым голосом начал Баздырев. — Здравствуйте, как здоровье?

— Не дождетесь! — буркнул Лупандер.

— А вы знаете новость? — еще теплее продолжил Баздырев. — Алла Сергеевна пропала вместе с дочерью!

На другом конце «провода» разразилась буря чувств.

— А что я вам говорил? А вы мне не верили! Поняла, мерзавка, что меня не достать. Спасибо вашей охране, ребятам правда спасибо! Усекла, гадюка, что кольцо сжимается… И Аленушку в заложницы забрала. Она ж ненавидит ее! Чужое семя…

— Где она, по-вашему, может скрываться? — перебил эмоциональный поток Баздырев.

— Вам повезло! — торжественно объявил Лупандер. — При мне сейчас мой личный блокнот, там есть телефоны, адреса их родственников, друзей, знакомых.

— Сейчас приеду, — оживился Баздырев.

Ребров позвонил Куроедову через час и сообщил, что квартиру вскрыли, но она оказалась пустой. Везде разбросанные вещи, как будто собирались в большой спешке.

— Раз такое дело, — подумав, посоветовал Куроедов, — изымите все документы, фотографии, вытащите жесткий диск из компьютера. — И, положив трубку, огорченно добавил: — Сбежала. И «наружка» прошляпила… И горелые лапти не предъявили на опознание?

— Нет.

— Ладно, давай, Максимыч, езжай к Лупандеру за адресами и телефонами…

Только-только скрылся Баздырев, как в кабинет заглянула Нетреба. Куроедов отметил ее весьма решительный вид и приготовился к худшему. Прокурору он, конечно, не жаловался, тем более Полина, как говорится, под ногами не путалась, а что замышляла, к счастью, только ей и было ведомо.

— Привет… Ну, как идет расследование?

— Вдова исчезла… Подозревается в покушении на Лупандера.

— Знаю… — кивнула Полина. — А вот ты знаешь, что Алла Свингер и этот… Леня Лупандер были одноклассниками в свое время?

— Откуда ты узнала? — удивился Куроедов.

Полина удовлетворенно ответила:

— Для этого надо было всего лишь покопаться в их биографиях.

— Это очень интересный факт, — признал Куроедов.

— А ты знаешь, что именно Лупандер и познакомил Зайцева с Аллой на какой-то там вечеринке?

— Полина, ты просто гений сыска!

— Ну что вы… Я скромная одинокая женщина, — вздохнула Полина.

— …Которая вышла на тропу войны, — рискнул продолжить Иван.

— Никакой войны не будет, — успокоила Нетреба. — Просто мне попался в нужное время нужный свидетель. Мешать вам не буду, тем более мне сейчас своего хватает: убийство семилетней девочки…

— Да, я знаю, — помрачнел Куроедов.

— Так что, пока не найду выродка, покоя мне не будет.

— Удачи…

— Тебе тоже.

Слепоглухонемой и чудо-блокнот из-под подушки

Прежде чем начать мстить, выкопай две могилы.

NN

Показав удостоверение на вахте, Баздырев поднялся на второй этаж. У дверей палаты законопослушно скучали два охранника-милиционера.

— Как больной? — поинтересовался Баздырев.

— Жалуется, — ответил милиционер.

— На что?

— На все.

Баздырев вошел в палату, поздоровался. Лупандер равнодушно листал журнал и при появлении гостя с видимым удовольствием отложил его в сторону.

— Квартиру обыскали, — поделился новостями Баздырев. — Похоже, она сбежала с девочкой… Так где же ваш чудо-блокнот?

— А вот он!

Лупандер ловко достал блокнот из-под подушки.

— Вот они, все тут, голубчики.

— Вижу, компромат собирали на компаньона? — усмехнулся Баздырев.

— Досье! — уточнил терминологию Лупандер. — Впрочем, что такое компромат? Это досье, обогащенное малоприятными фактами.

— Позвольте? — попросил Баздырев.

Он взял блокнот, перелистал его.

— Давайте, я продиктую вам нужные фамилии, — предложил Лупандер.

Баздырев возразил:

— Не стоит, это долго и для вас утомительно. Ради бога, не напрягайтесь. Я заберу его, снимем копии со страничек и вернем.

— Нет-нет, ни в коем случае, — испугался Лупандер. — Я без него не могу. Это рабочий блокнот. Без него я — слепоглухонемой.

— Хорошо, — не стал настаивать Баздырев. — Тогда я его прямо при вас фотографирую.

Баздырев вытащил из кармана цифровой фотоаппарат, не теряя времени, положил блокнот на подоконник и тут же начал фотографировать порядком измусоленные странички.

Такой решительный и неожиданный поворот привел Лупандера в полное замешательство.

— Вы не имеете права, это вмешательство в частную жизнь! — заголосил он.

Баздырев, бесповоротно уже повернувшись могучей спиной к больному, убедительно посоветовал:

— Не надо нервничать. Я имею право изъять блокнот в рамках расследования убийства вашего коллеги. И с вас, кстати, еще никто не снял подозрений.

— Какие еще подозрения? — недовольно пробурчал Лупандер. — Ну, хорошо, хорошо…

Закончив съемку, Баздырев вернул блокнот, достал свой не менее потрепанный блокнот, спросил:

— Так у кого, на ваш взгляд, может скрываться Алла?

— Вариантов много. — Лупандер начал перелистывать странички, а Баздырев тут же стал записывать: Абсурдач, Воплевидов, Взяткич, Гризоедов, Замучинский, Стягайло, Хоризматич, Шершик… Успеваете записывать? Есть среди них и иногородние, с области.

— Всех называйте!

После обеда Баздырев собрал оперативников отдела. Заглянул и Куроедов, чтоб не отставать от событий, поделился новостями.

— Представляете, Нетреба откопала, что Лупандер и Алла были одноклассниками!

— То есть вместе учились в одной школе? — уточнил Ребров.

— Потрясающая догадка, — похвалил Куроедов. — И это еще не все, Полина узнала, что Лупандер и познакомил на вечеринке Алку с Борей Зайцевым, к тому времени он был вдовцом.

— Здорово, — похвалил Баздырев, открыл блокнот с компроматом от Лупандера, стал зачитывать фамилии, адреса, телефоны. — Абсурдач, улица Садовая, дом 3, телефон 933-234-55-29, Воплевидов — улица имени Дударика, дом 4, Замучинский… Успеваете записывать? В общем, так, тупо по всем адресам, искать Аллу Свингер и девочку, приемную дочь, Алену Зайцеву, на вид 12–13 лет. Фотографии вам роздали, сами распределите между собой адреса и маршруты движения.

Когда оперативники ушли, Ребров, которого Максимыч попросил остаться, заметил:

— Я думаю, что она сейчас далеко.

— А я считаю, что она не уехала за пределы Московского региона, — задумчиво возразил Баздырев. — Вот что, Сергей, сделай-ка запросы по Интернету во все гостиницы Москвы с официальным письмом начальника МУРа, а я съезжу подпишу у шефа. Так быстрей будет. Бери в помощники кого хочешь из отдела… Я думаю, гостиничная история надоумит ее прятаться не у знакомых, а в гостинице.

— Откуда иногда выносят вперед ногами.

— Это если будет всякую дрянь в рот брать.

Через пару часов Баздырев получил необходимое письмо за подписью начальника управления уголовного розыска ГУВД по городу Москве, отсканировал его, скачал на флэшку.

— Генерал подписал письмо…

Ребров чувственно вздохнул.

— Понимаю, Серега, что в Москве гостиниц — хренова туча, да еще с присыпкой, но этот вариант надо отработать. Наш шеф сказал, можно задействовать любой компьютер в нашем ОВД, где есть выход в Интернет-пространство. У психолога, к примеру… Да, и Куроедов еще обещал подключиться со своими ребятами. Надо только распределить, кому чего.

— Задачу понял, — вздохнул Ребров. — Милиционер! Всемерно используй Всемирную паутину!

— Надо только между всеми по алфавиту распределить эти чертовы гостиницы от «а» до «я».

Ребров взял флэшку, протянутую Максимычем, поплелся в кабинет, где имелся «продвинутый» компьютер. Из-за режима секретности доступ в Интернет для сотрудников был строго ограничен, впрочем, большинство имели выход в «паутину» у себя дома. Хозяйка кабинета, пухленькая Нинель Семеновна, по специальности психолог, уже зная о распоряжении шефа, с плохо разыгранной обидой произнесла:

— Ну что ж, раз ваша работа важнее, не смею мешать. Ключ, пожалуйста, оставьте у дежурного. Я ушла…

— Прошу покорнейше извинить, Нинель Семеновна.

— Ничего-ничего… Кстати, вы ни разу не были у меня на беседе, — пожурила она. — Да как и все ваши ребята с розыска. А ведь у вас самая экстремальная служебная деятельность, предрасположенная к стрессам, психическим и психопатологическим процессам, которые могут принять необратимый характер.

— Какой ужас… А можно вас спросить, Нинель Семеновна, из какой службы к вам чаще всего приходят на исповедь?

— А это тайна, как и любой другой исповеди, — уходя, ответила Нинель. — Так что жду вас на сеанс психологической разгрузки.

Впрочем, Ребров, как и все сотрудники ОВД «Стригунино», прекрасно знал эту «тайну»: на «психологические этюды» регулярно хаживали тыловики-хозяйственники. И, наверное, небеспричинно. Они же сделали приличный ремонт в домашнем стиле, с непременными полочками, на которых тут же появились вазочки, миниатюрки, цветы в горшках, макраме и прочая канитель. В углу под вышитой салфеткой стояло какое-то техническое средство для пыток расслабляющей музыкой. Конечно, эта комнатушка и рядом не стояла с «джунглями» кабинета Аллы Свингер… Кстати, любил здесь подолгу психологически разгружаться и непосредственный начальник Нинели — подполковник Адам Нурейко, он же — заместитель по воспитательной работе начальника ОВД «Стригунино». Адам Иосифович выходил от психолога умиротворенно-опустошенным с непременной пухлой папкой документов под мышкой. А подчиненная, в соромливых пунцовых пятнах, выждав пяток минут, торопливо цокая каблучками, убегала домой.

Ребров, пообещав непременно записаться на прием, включил компьютер, вошел в Интернет, набрал позицию «гостиницы Москвы». Только на букву «а» сразу выплыл длинный, как портянка, список: от «Алены» до некой «Африканочки». Ребров приуныл: гостиничный бизнес в Москве стал прибыльным делом, наводнив столицу всяческими отелями, мотелями, гостиными двориками, «домашними уютами», «нумерами», «апартаментами», где «все включено» для временно одиноких мужчин.

Он вздохнул, вошел на сайт первой по списку гостиницы, «прицепил» послание на электронный адрес, шлепнул «ввод».

Гуд бай!

Тут же раскрыл и «оплодотворил» очередную гостиницу. На все действо, подсчитал Ребров, уходило около двух-трех минут. Значит, чтобы охватить полторы тысячи гостиниц Москвы, надо было… Сергей открыл калькулятор, сделал подсчет. Выходило 75 часов, более трех суток без сна и отдыха…

За этими расчетами его и застал Баздырев.

— Чего считаем?

— Через сколько часов я откину копыта.

— Ну и…?

— Более двух суток не выдержу.

— Не ссы… Генерал распорядился аналитиков подключить и ОРБ. Скинь им файл с письмом. Только сообщи, какие буквы мы себе оставляем. И не жадничай…

— Вот уж чего за мной отродясь не водилось, Василий Максимович.

Баздырев ушел, а повеселевший Ребров потянулся к телефону, чтобы согласовать работу с коллегами из МУРа.

— Есть такая буква в этом слове!

Вечером Баздырев больше по привычке заехал к Куроедову. Хозяин кабинета стоял спиной к окну и думал думу. Обернувшись к вошедшему, без предисловий заметил:

— В этой истории я все больше чувствую себя идиотом. Какой-то дьявольский спектакль, в котором сцепились Змея и Крыса. И есть кто-то Третий, кто стоит над ними. Ждет своего часа…

— Я бы сказал б…дский спектакль, — уточнил на свой лад Баздырев. — Учитывая, что все началось с проститутки. А «Третий» кто — призрак Зайцева, который явился на кладбище?

— Почему-то он явился только вам. Остальные и не заметили.

— Лупандер тоже засек, — возразил Баздырев. — Мы его спугнули.

— Кстати, у Зайцева нет брата-близнеца?

— Нет у него братьев. А может быть, этот Мистификатор, загримированный под Зайцева, решил довести до безумия Аллу и Лупандера? — предположил Баздырев.

— Я думаю, он скоро проявит себя в другом качестве.

— Каком?

— Мстителя! — пояснил как само собой разумеющееся Куроедов. — Вот только какое оружие он выберет?

Тут в кабинет буквально вломился Ребров, сорвал кепку-кожанку, стряхнул капли дождя.

— Нашли! — с порога объявил он. — Ребята из МУРа позвонили. Алла Сергеевна Свингер поселилась вместе с падчерицей в гостинице «Текстильная», в номере 320.

— Алла попалась — во Всемирной паутине… Как муха! — прокомментировал благую весть Баздырев. — Ордер на арест готов?

— А как же? Давно готов, — довольно отозвался Куроедов, потирая ладони.

— Ну, тогда — вперед, на задержание! — воззвал Баздырев. — Пока не смылась, волчица. Петрович внизу, на парах.

Жигуленок старчески крякнул, приняв в нутро троих увесистых мужиков. Петрович же, оценив их возбуждение, равнодушно бросил:

— Куда такая спешка в столь поздний час и в дождь?

— На задержание, Петрович, — ответил Баздырев.

— Это мы любим. Небось за неутешной вдовой?

— За ней. Гостиница «Текстильная».

— Это на 12‐й Криволоманой?

— Точно.

— Знаю такую…

Второе пришествие фантома

Если вы ущипнули себя, но видение не исчезло — ущипните видение.

Геннадий Малкин

Нет ничего тоскливее, чем в поздний субботний вечер, в промозглый дождь и слякоть оказаться во дворе больницы скорой медицинской помощи. Именно в эти минуты по ступенькам центрального входа БСМП поднимался высокий мужчина; сырой ветер рвал полы его темного плаща, но он не замечал этого и лишь перед стеклянными дверями поправил капюшон, закрывавший почти половину его лица. Он уверенно толкнул створку, вошел через вертушку в вестибюль, бросил вахтеру:

— Доброй ночи. Я из хирургии.

Вахтер сонно кивнул, поленившись почему-то спросить пропуск.

Человек в плаще между тем стремительно прошел по коридору, оставляя за собой на полу капли дождя, поднялся на второй этаж. Остановился он у палаты, где лежал раненный в ходе бандитского покушения Леонид Яковлевич Лупандер. Бдительная охрана, приставленная к ВИПу, состояла на сей час лишь из одного милиционера. Впрочем, толку от него было мало: сидя на стуле, он СПАЛ НА ПОСТУ, совершая чудовищное нарушение служебной инструкции!

Человек, пришедший с дождя, мельком глянув на спящего, тихо открыл дверь палаты и, войдя, так же бесшумно закрыл ее за собой. Перевязанный бинтами Лупандер, утомленный за день больничной скукотищей и размышлениями о судьбе фирмы, делами которой никто сейчас не занимался, забылся в тревожном сне. В синем свете ночника на тумбочке его напряженное лицо казалось неживым. В окно безжалостно светил уличный фонарь. Пришелец остановился у кровати; в плаще и капюшоне, опущенном на глаза, он был словно монах ордена иезуитов, пришедший исповедовать еретика перед путевкой на костер.

В зыбком сне Лупандер таки почувствовал, что в палате — чужой. Открыв глаза, он сначала увидел огромную тень на стене. А потом… дикий крик застрял в его горле. Напротив окна возвышался силуэт в плаще, лицо наполовину скрывал капюшон. Пришелец вдруг шагнул к кровати, остро пахнуло сыростью. Ужас парализовал Лупандера. Не в силах что-то вымолвить, он судорожно натянул до глаз одеяло, безнадежно пытаясь защититься.

Призрак погрозил пальцем, молча повернулся, тихо открыл дверь и бесшумно вышел, будто поплыл, не касаясь пола в коридоре. Упакованный в бронежилет милиционер, надежно и прочно обосновавшийся на стуле в обнимку с автоматом, и ухом не повел: на его устах сияла блаженная улыбка человека, не обделенного здоровым и крепким сном.

Таинственный гость растворился в глубине коридора, так же тихо прошел сквозь стеклянные двери, кивнув на прощанье озадаченному вахтеру.

Лупандер в полубезумном состоянии, поджав к подбородку колени, сидел на кровати и трясся от страха. В свете ночника капли пота на его мертвенном лице отливали синевой…

А дождь, судя по всему, зарядил надолго. Прохожие в бестолковой зонтичной толчее прыгали через лужи, а у кого не было нейлонового щита от стихии, закрывались целлофановыми пакетами супермаркетов, предоставляя таким образом им бесплатную рекламу.

«Дворники» жигуленка исправно разгоняли дождевые струи, а Петрович, поругивая нерасторопных водителей иномарок, неожиданно заметил:

— Вечером в дождь по центру Москвы одно удовольствие ездить.

— Интересно почему? — спросил Ребров, которому, как молодой гончей, застоявшейся на псарне, не терпелось поймать жертву.

— Во-первых, воздух чище…

— А во-вторых?

— Во-вторых, красивше. Смотри, как на мокрых тротуарах огни отражаются.

— Ни разу не обращал внимания… И в самом деле красиво.

— Ты, Петрович, у нас просто поэт, — заметил Куроедов.

— Покрутишь с мое баранку, тоже станешь. Красота — она вокруг, только ее замечать надо.

Пошли, Аленушка, в тюрьму!

Нехорошо быть слишком свободным. Нехорошо ни в чем не знать нужды.

Блез Паскаль

К гостинице подъехали уже ближе к полуночи. Баздырев сунул удостоверение охраннику.

— Уголовный розыск. У вас в одном из номеров проживает вместе с дочерью находящаяся в розыске гражданка Свингер Алла Сергеевна.

Охранник встрепенулся:

— Я должен…

— Вы ничего не должны, — сразу внес ясность Баздырев. — Сохраняйте равнодушие.

Куроедов не удостоил секьюрити взглядом, а следовавший последним Ребров, сверкнув удостоверением, погрозил пальцем:

— Федеральный розыск!

Охранник потянулся к радиостанции, висевшей на поясе, Ребров, заметив это, пресек:

— Никому ничего сообщать не надо.

По долгой ковровой дорожке «три богатыря» подошли к номеру. Баздырев негромко постучал.

Спустя несколько мгновений послышался раздраженный голос Аллы.

— Кто там?

Ответил Куроедов:

— Алла Сергеевна, я, следователь прокуратуры Куроедов, имею санкцию на ваше задержание. Откройте!

Из-за двери донесся обреченный голос:

— Какие же вы все тупые!

После затянувшейся паузы Баздырев вновь постучал. Дверь неожиданно распахнулась, на пороге стояла Алла, одетая в джинсы и короткую куртку.

— Ну, проходите, надевайте наручники, ребенку тоже будете надевать? — Глаза женщины сверкали ярче электросварки.

Протиснувшись боком, чтоб не задеть пышущую грудь Аллы Сергеевны, «гвардейцы правосудия» прошли в гостиничный номер-люкс. Алена тоже успела одеться в трико. Она сидела на не застланной кровати и равнодушно смотрела на ночных визитеров.

— Неужели вы не понимаете, что я не от вас скрывалась? — с тоской произнесла Алла. — Я же не последняя дура, понимаю, что вы первым делом все гостиницы проверите. И вам сразу дадут информацию… Мне надо пересидеть, переждать. Мне и дочке угрожает смертельная опасность. Мы не хотим отправиться вслед за Борисом!.. Ну, как вам еще разжевать? Какие же вы тупые…

Куроедов, не отреагировав на грубость, подчеркнуто спокойно объявил:

— Алла Сергеевна, официально сообщаю, что против вас возбуждено уголовное дело о причастности к покушению на убийство гражданина Лупандера. И избрана мера пресечения — задержание.

— О боже!.. — закатив глаза, простонала Алла. — Прости их, ибо не ведают, что творят. Силы небесные, за что же такие испытания? У меня мужа убили, а теперь вы уничтожаете меня на глазах ребенка!

— Вам хватит двадцати минут, чтобы собраться? — выждав паузу в жгучем монологе, спросил Куроедов.

— Мне нечего собирать!

Свингер открыла дорожный чемодан на колесиках, демонстративно начала швырять туда белье, вещи из шкафа, косметику и прочие дорожные аксессуары.

— Ничего, ничего, найдется и на вас управа… районные пинкертоны! Не получится ничего! Дырки в вашем тупом следствии мною не заткнете!

Резким движением она закрыла чемодан, рванула замок-«молнию», но не вышло… Ребров метнулся было помочь, но Алла жестко пресекла его джентльменские поползновения.

— Не надо! Добренький нашелся.

Наконец чемодан удалось закрыть. Она поставила его на колесики, гордо вскинула голову.

— Пошли, Аленушка, в тюрьму!

— Сама иди! — неожиданно ответила девочка.

Первым в коридор вышел Ребров, за ним Куроедов с папочкой под мышкой, потом Алена, Алла с колесным чемоданом, последним в процессии был Баздырев. Он и сообщил перепуганной дежурной по этажу, что клиенты переселяются в другую гостиницу. Улучшенного типа.

Старые клише и Лупандер на распутье

Стихи делают не из мыслей, мой дорогой. Стихи делают из слов.

Стефан Малларме — Эдгару Дега

Лупандер до утра не сомкнул глаз. Он даже не отважился прилечь, чтобы, не дай бог, во сне или наяву вновь не застал бы его врасплох гость из преисподней. Третьего пришествия его психика бы не вынесла. Когда больной унял дрожь, сотрясающую его тело, он поднялся и, собравшись с духом, выглянул в коридор. Вид безмятежно спящего постового потряс его. Но в ту минуту у него не было сил устроить разнос «форменному» разгильдяю. Он потряс милиционера за плечо, тот встрепенулся, поспешно вскочил, отработанно схватив АКМ на изготовку, наставил на Лупандера. Узнав больного, он сконфузился, откашлялся и попросил:

— Извини, браток, закемарил. В три смены приходится работать. Никому только не говори, ладно? А то меня премии лишат. А у меня трое детей.

Лупандер с тихой ненавистью посмотрел на постового, неопределенно покачал головой.

— Ты никого не видел, кто ко мне в палату заходил?

— Не видел, — недоуменно ответил милиционер. — А кто приходил?

— Кто-кто… Х… в манто.

— Ну, ты серьезно скажи, мужик, кто приходил-то?

Тяжко вздохнув, Лупандер ответил:

— Если б я сам знал…

— А может, почудилось? — с надеждой спросил милиционер. — Новокаиновая блокада глюканула…

— Я и сам бы хотел, чтоб оно почудилось…

Утром, даже не глянув на принесенный завтрак, Лупандер набрал мобильный телефон жены и, не вдаваясь в подробности, потребовал срочно с водителем привезти ему одежду. Жена, понимая, что костюм от «Большевички», увы, уже не вернуть, без лишних вопросов, выбрав из всего разнообразия строгий черный костюм, достала его из шкафа, наскоро погладила белую рубашку, уложила все в темный чехол с замочком, мимолетно напомнивший ей мешок для транспортировки свежих покойников.

Через час костюм был доставлен в палату. Лупандер распорядился, чтобы водитель ждал его. Темный чехол с замочком тоже вызвал у него ассоциацию с упаковочным изделием для трупов, а траурный костюм, выбранный женой, привел чуть ли не в бешенство.

— Дура, другой, что ли, подобрать не могла! Добить меня все хотят! — прорычал он, приведя в изумление постовых (пришла новая смена, ничего не знавшая о ночном происшествии).

Но выбора не было — и времени тоже. Затягивая пурпурный (цвета крови!) галстук, Лупандер обреченно подумал об удавке, ощутимо сжимавшейся вокруг его шеи. Эта худая мыслишка подвигла его решительно снять галстук. Он запихал его в боковой карман и, прихрамывая, вышел из палаты. Сержант полюбопытствовал, увидев больного при полном параде:

— А вы куда, уважаемый, на перевязку?

— На перестрелку… — буркнул Лупандер.

Постовые дружно рассмеялись.

«Побег» из больницы прошел буднично и даже скучно. Вахтер посмотрел на человека в черном оловянным взором, отметил механически, что в руках лишь свернутый чехол и за пазуху ничего не напихано. Лупандер, не удостоив служивого взглядом, подумал: «Да кому я тут нужен?»

Доковыляв до автомобиля, Лупандер грузно, стараясь не побеспокоить ногу, уселся на заднее сиденье. Подлец-водитель — рыжий увалень лет тридцати с остатками среднего образования, даже не удосужился открыть дверцу. «Это все Борис, только под себя авторитет персонала затачивал. Господин Верховный Президентствующий…» — с раздражением вспомнил покойного.

— Куда поедем, Леонид Яковлевич? — учтиво спросил водитель.

— В милицию.

— В «Стригунино»?

— Да.

Расположившись, Лупандер расстегнул верхнюю пуговку рубашки и призадумался. Предстояло «давать показания» этой прокурорско-ментовской своре. И что он скажет: в палату приходил призрак Бори Зайцева? А постовой — ничего не видел и не слышал! Что он — дурак, что ли, полный, сознаваться, что дрыхнул на стуле? И вдруг, словно вспышка, Лупандера осенило: «Как же я раньше не догадался, дурак, простофиля! Это же милицейская подстава! Сколько в газетах писали про «оборотней» в погонах! Все думают, это в другом месте, в другом околотке, с другими случается, а меня не коснется… А вот я и попал!» — Мысли Леонида Яковлевича приняли центростремительный характер, в нарастающем круговороте событий он почти физически почувствовал под собой воронку, которая могла утянуть его, не оставив на поверхности и пузырей.

— Врешь, не возьмешь! — вырвалась у него чапаевская фраза из одноименного фильма.

Водитель, проезжавший в этот момент мимо «голосовавшей» девицы, тут же недоуменно отреагировал:

— Я и не собирался, Леонид Яковлевич!

Лупандер отмахнулся:

— Это я о своем, девичьем…

«Значит, они ждут, когда я приеду, — стал лихорадочно выстраивать позицию Лупандер, — и стану рассказывать, как ко мне в гости приходил призрак, похожий на Зайцева. Постовой, скотина, конечно, будет все начисто отрицать, напишет объяснительную, рапорт, будет клясться на Уголовном кодексе… А тебе, Леня, предложат пройти психиатрическое освидетельствование. В результате эти душегубы поставят веселенький диагноз, что-то в духе: “острая шизофрения, развившаяся на фоне посттравматического синдрома, с ярко выраженной манией преследования и галлюцинациями…”» Сочинив себе приговор, Лупандер тяжко вздохнул.

Водитель обернулся:

— Болят… раны?

— Душа болит… Скажи, Степан, я похож на сумасшедшего?

— Да вроде нет, — поторопился заверить водитель, по опыту зная, что промедление ответа на такие неожиданные вопросы начальства «смерти подобно», то есть дадут в самый нежданный момент под зад и спасибо не скажут.

— Ты сомневаешься? — мрачно спросил Лупандер.

И Степан, прикусив язык, обреченно понял, что именно сейчас он угодил в эту ловушку, да не ловушку, а в медвежий капкан со смертельными стальными зубьями…

— Да нет, что вы, Леонид Яковлевич, — заюлил Степан, чувствуя, что финансовый кризис, обвалившийся на страну, всей своей мегатонной массой опустился прямо на него. В одно мгновение вспыхнули — пролетели перед взором — онемевшая жена и трое его голодных детей. — Простите, ради бога, ляпнул, не подумав, простой я, как палка, из деревни… я имел в виду, что только специалист в этом деле разбирается…

— Ладно, молчи уж, специалист, — оборвал Лупандер, подумав с досадой, что этот его странный вопрос простой Степа обязательно припомнит «там, где надо». — Останови машину.

Степан изысканно припарковался к ближайшему тротуару: до ОВД оставалось пара кварталов. Лупандер хотел выйти из машины, «причесать» спутавшиеся мысли, но вспомнил о раненой ноге и ограничился лишь открытой дверью.

«Стоит ли ехать к ментам на посмешище? А если и вахтер не вспомнит человека в плаще? Был дождь, все ходили в плащах. Да и он, скорее, с ними заодно, их же из ментов и набирают. Сунут баксов пятьсот — и он заткнется…» Лупандер поскреб затылок, почувствовав в пальцах перхоть: три дня голову не мыл… Определенно в больницу возвращаться не стоит. Третье пришествие призрака может стоить не только седых волос, но и летального инфаркта, как у пана Философа из гоголевского «Вия». И Леонид уже было решился позвонить школьному товарищу, который процветал на ниве торговли окорочками и куриной требухой, и попросить «политического убежища» на его загородной даче, с конспиративными выездами оттуда лишь на перевязки… Но, прикинув так и этак, горестно понял, что это не решение проблемы, а лишь попытка от нее спрятаться. «Снимут бинты, и останутся шрамы», — пришла в голову почти стихотворная мысль, которую вдруг навязчиво захотелось продолжить: в юношестве Леня писал стихи, и не только в студенческую стенгазету, а сочинял и любовную лирику. Посвящал стихи молоденьким девушкам и зрелым женщинам, не без помощи сладких куплетов получая их жаркие ночные ласки. В конце концов сочинять каждый раз эксклюзив для новой дамы сердца поднадоело, и Леня с успехом стал использовать старые клише, вставляя в них очередное имя.

«Старые клише, — с грустью вспомнил Лупандер грешки юности. — Остались в душе…»

— У тебя бумага и ручка есть? — спросил он у водителя.

— Есть, конечно, — радостно отозвался Степан.

Он вытащил из-за козырька замусоленный шоферской блокнотик-отрывничок и ручку, которой делались отметки в путевках.

— Пойдет?

— Сойдет… Для солнца русской поэзии.

Леня, как в былые годы, тут же ухватил кончик ручки зубами, развалился поудобней и стал творить. Строки полились обильно, как вино из кувшина вакханки. Видно, дало знать пережитое…

Старые клише, старые клише,

Истертые буквы остались в душе.

Слова — сочетанья, ноты — октавы,

Что нужно творцу для подлинной славы?

Все вновь повторится…

Где гений в пеленках? Где пыл и признанье?

Где пыль и — изгнанье?

А времени ход — как мартовский кот:

За кошкою ходит, пока половодит —

Инстинкт, интерес и весна.

А время по кругу идет, как всегда.

Забытое — новь, а вчерашнее — бред.

Где снега лавины, там нынче — вода.

И слушать поэтов — вот истинный вред.

…Мы достанем старые клише,

Они — в нашей душе.

Истертая бронза сверкает в словах,

Как звон колокольный — на небесах.

Сочинив сие творение, Леонид вспомнил о строке, из-за которой, собственно, и подвигнулся на экспромтное сочинительство: «Мы снимем бинты, и останутся шрамы…» И он тут же дописал финал:

Мы снимем бинты, и останутся шрамы.

Все то, что писали, — все не для драмы…

Потом подумал и дописал еще одну строку:

А если точнее, вернее — для Дамы!

Оторвав исписанные странички, Лупандер вернул блокнот и ручку Степану, который никак не мог понять, что происходит. До конца смены было еще далеко, да он готов был крутить рулевое колесо хоть круглые сутки. А ежели просто стоять на нейтралке — так хоть двое.

Лупандер спрятал стихи в карман, вдохновение иссякло. Как и все бездарные поэты, он был трусом. Степан сидел в согбенной извозчичьей позе, ждал барской воли.

— Давай в околоток! — решился Леонид.

— В «Стригунино»?.. Понял, шеф!

«Пусть сами разбираются с этим призраком», — пригвоздил он мысленно правоохранителей.

Степан виртуозно обогнал несколько машин и плавно, будто вез невесту в загс, остановился возле ОВД. Старательно прихрамывая, Лупандер вошел в здание, буркнул постовому:

— Мне срочно нужно к майору Баздыреву!

Краснолицый постовой махнул рукой дежурному в окошке:

— К Баздыреву пришел!

Дежурный кивнул, дал отмашку: пропусти!

Лупандер доковылял до кабинета на втором этаже и, перекрестившись, толкнул дверь. Баздырев, Ребров и Куроедов дымили и о чем-то спорили, Леонид уловил два слова — «висяк» и «глухарь», что, как он уже знал, означало нераскрытое преступление.

При появлении Лупандера все машинально сунули окурки в пепельницы и замолкли.

— Что-то случилось, Леонид э-э…? — первым отреагировал Баздырев.

— Яковлевич, — проскрежетал Лупандер и тут же сломался: — Я не могу больше! Он приходил!

Леонид Яковлевич опустился на стул и неожиданно разрыдался. У сыщиков вытянулись лица. Переглянувшись, Ребров и Куроедов потянулись к своим окуркам, а Баздырев спросил:

— Кто, черт побери, приходил?

— Он приходил. Сегодня ночью в мою палату. Огромного роста, в черном плаще, лицо под капюшоном.

— Давайте по порядку, — предложил Максимыч.

— Хорошо… Где-то после двенадцати ночи я задремал. И будто как ветер задул… Открываю глаза: стоит тень… Такого ужаса я не испытывал никогда. Меня просто парализовало! Я никогда не верил в призраков… Но это был он — Борис. Он постоял, раскачиваясь, потом погрозил пальцем, повернулся и ушел.

— Черт побери, а где была охрана? — возмутился Баздырев.

— Один мент был. И тот, сволочь, сидел, спал. Ничего, говорит, я не видел.

— Вообще-то, надо разобраться с охраной. Черт знает что: ходят куда хотят всякие там несанкционированные привидения. — Куроедов подавил усмешку.

— Да еще без пропуска, — сурово добавил Баздырев.

— Как вы можете шутить?! — Лупандер вскипел. — Я требую защитить меня! К черту ваших охранников! Прошу вас, ради бога, ради всех святых: спрячьте меня на время в камеру. В ваш этот… изолятор. Мне надо пересидеть. Мои друзья будут привозить мне еду. А когда все уляжется, я даю вам слово, сделаю в изоляторе евроремонт.

— А вот это ни к чему! — отреагировал Баздырев. — Хотя в качестве шефской помощи, так сказать, от потенциального клиента, начальник ОВД, думаю, заинтересуется… Но чтобы посадить вас в камеру, а в столице гостиничные услуги, сами знаете, недешевы, нужно постановление о возбуждении…

— Так возбудитесь, черт бы вас побрал! — Лупандер на глазах переполнялся решимостью противостоять темным силам. — Учить вас этому, что ли?

— Ну что, Иван Дмитриевич… — Баздырев глянул на дату в календаре. — Сегодня 23‐е? На недельку до второго отправим в Комарово?

— В камеру!!! — выкрикнул Лупандер.

— Хорошо, будет вам камера, — щедро улыбнулся Баздырев, что за ним не особо-то и водилось. — Но потом не обижайтесь. Режим для всех одинаковый. Вот… А пока подождите за дверью.

Лупандер кивнул, порывисто вскочил, скрылся за дверью.

— Слушай, Максимыч, знаешь, что мы сейчас сделаем? — просиял, как последний луч декабрьского солнца, Куроедов. — Встречу двух одиноких сердец в изоляторе временного содержания. Романтика!.. Меланколие, дульче мелодие… — пропел он ни с того ни с сего. — Вызываем Аллу на допрос с таким расчетом, чтобы она столкнулась с Лупандером в коридоре.

— Отличная идея, — похвалил Баздырев, встал, выглянул за дверь, уперив взор в Лупандера.

— Личные вещи где у вас?

— А что можно? Я водителя отправлю или лучше сам съезжу.

— Зубную щетку. — Баздырев повернулся к Куроедову: — Чего там еще надо для комфортного существования?

— Зубную щетку.

— Я уже сказал. По-моему, еще мыло… — наморщил лоб Баздырев.

— Мыло — можно, от него только понос, — пояснил Иван.

— Полотенце можно, — вспомнил Куроедов. — Хотя были случаи, когда заключенные умудрялись из полотенца свить веревку, чтобы повеситься.

— Не дождетесь, — парировал возникший Лупандер, уже поняв, что его в легкую дурачат.

— В общем, попроси, чтобы привезли спортивный костюм, тапочки без шнурков, пару комплектов нижнего белья, бритву — желательно механическую заводную, чтобы не было опять-таки соблазну, — конкретизировал Баздырев, которому уже наскучил Лупандер, — одеколон нельзя — выпьешь, денег нельзя — охрану опять-таки соблазнять, ремень — это отберем, ну и под ноль побреем, чтоб вшей не разводил.

Лупандер, уже, видно, пожалевший, что подписался на добровольное заточение, возмутился:

— Вы не имеете права стричь наголо, как овцу! Это противоречит Конвенции прав заключенных и узников совести.

— Не хотите — не надо, стрижка бесплатная, кстати, придаст вам больше авторитетности среди уркаганов.

— Каких уркаганов?! Я только на одиночку подписываюсь! — У Лупандера уже стали предательски трястись руки.

— В одиночку на одну ночку! — зевнул Куроедов. — Будет тебе одиночка.

— А почему вы вдруг на «ты» перешли? — зло спросил Лупандер, которого неприятно покоробило, когда сначала неотесанный Баздырев перешел на фамильярный тон, а затем — и внешне благовоспитанный следователь Куроедов.

Иван веско ответил:

— К заключенным, то бишь зэкам, практикуется обращение исключительно на «ты».

— Чтобы сразу усвоили свой пониженный социальный статус, — добавил Баздырев. — Ну что, часу тебе хватит, чтобы определиться со шмотьем-мытьем? Давай по-шустрому, а то у нас к вечеру в ИВС, как в гостинице, все номера заполняются. И чтоб никаких колющих, режущих, стеклянных предметов, мобильных телефонов. Презервативы тоже запрещены.

— А они еще зачем? — изумился Лупандер.

— Ну, это если одиночную камеру предоставить возможности нет… Ну, в общем, понимаешь, не мальчик…

— Да ну вас. — Лупандера передернуло.

— В общем, собирайте все необходимое и — ждите на первом этаже, — распорядился Баздырев.

— Большое спасибо.

— На здоровье! Кстати, а как ваши раны? — поинтересовался Баздырев.

— Почти не беспокоят. Врач будет приезжать на перевязки!

— По записи — и только с моего разрешения, — предупредил Куроедов, которому тоже смертельно наскучил Лупандер.

Режим тут один, дядя, особо строгий

Тюрьма — не лучшее место для осмысления итогов жизни.

Без авторства

Через час Лупандер вновь приехал в «околоток», спросил у дежурного, где Баздырев или Куроедов.

— Вам ведь в изолятор, по личному желанию? — вежливо спросил офицер.

— Да, — кивнул Лупандер, поправив увесистую спортивную сумку на плече.

— Пойдемте, сударь, я вас провожу к Мордасюку.

Дежурный открыл дверь с защелкой, они прошли по коридору — прямиком в помещение изолятора временного содержания. Мордасюком оказался образцово-показательный прапорщик, с каменным лицом идола с острова Пасхи, но при этом изысканно пахнущий одеколоном «Шипр». В жесткой, как и положено, форме он тут же провел процедуру осмотра «задержанного» Л.Я. Лупандера: руки на стенку, ладонями на выверт, ноги вширь до упора с подбивкой — «раскоряка». «Снять пиджак, рубашку, галстук, ремень, штаны, приспустить трусы, развязать шнурки — клади на стол, открыть рот. Вывернуть содержимое карманов. Одеться». Расческа, платок, бумажник с документами, ключи прапорщика не заинтересовали, зоркий взгляд Мордасюка застыл на оторванных из блокнота страничках.

— А это что? — подозрительно спросил он и прочитал: «Старые клише, старые клише, Истертые буквы остались в душе. Слова — сочетанья, ноты — октавы, Что нужно творцу для подлинной славы?..» Так-так… «Истертая бронза сверкает…» — в деньгах! Это что — пособие для фальшивомонетчиков в завуалированной, так сказать, форме?

— Да какое еще пособие?! Каких деньгах?! — ужаснулся Лупандер. — Это мои стихи, так сказать, грешил в молодости. Сейчас тоже вот попробовал, так сказать, осенило…

— Грешил, говоришь, — зловеще усмехнулся Мордасюк и постановил: — Пособие приобщим к уголовному делу! Следствие разберется… — и по-свойски добавил: — Мордасюка, гражданин заключенный, не обманешь! Я за службу знаешь, сколько бдительности понапроявлял? У меня благодарностей и поощрений больше, чем у тебя волос на голове! Я даже находил иголки, спрятанные под ногтями!

Лупандера передернуло, и ему уже не стало жаль своих стихов.

А прапорщик принялся за содержимое спортивной сумки. На люминесцентный свет появились французский коньяк, колбаса сырокопченая, огурцы зеленые, шоколад, маца, печенье и халва. Он прощупал по миллиметру спортивный костюм и смену белья, вытащил и положил обратно в сумку туалетные принадлежности. Понюхав, поставил рядом с коньяком одеколон «Superman» американского разлива.

— Все это не положено! — показал Мордасюк на продукты, коньяк и одеколон.

Лупандер отважился возмутиться:

— Позвольте, у меня по договоренности другой режим — договорной.

— А ну, закрыл хлебало! Еще скажи — коммерческий! — сурово, но беззлобно отреагировал страж порядка. — Режим тут один, дядя, особо строгий. Ну а для таких, как ты, ерепенистых — просто беспощадный.

В завершение Мордасюк проверил содержимое положенного количества сигарет — способом разламывания их пополам.

«Казнь» сигарет настроила в конце концов Лупандера на веселый, этакий философско-созерцательный лад.

— А вы какой одеколон используете, товарищ прапорщик, — «Тройной» или «Шипр»?

— А тебе-то чего? Ну «Шипр».

— Хочешь, я тебе свой подарю?

— Не хочу. У него запах больно хреновый, какой-то голубоватый, — отреагировал он и задушевно пооткровенничал: — Тут, чтоб тюрьмой, чтоб вашим братом не провоняться, «Шипр» лучше всего подходит. А это все свое, спиртные и пищевые продукты… — он показал на стол, — получишь, когда освободишься. Вопросы?

— Все понятно.

— Загудной! — крикнул прапорщик в коридор, разделенный на решетчатые двери.

Из подсобного помещения выглянул сержант, отомкнул ломовым ключом замок, вошел, поигрывая наручниками и напевая:

— Живу без ласки, боль в душе затая, всю жизнь быть в маске — судьба моя!

— Давай его в пятую.

— Понял. — Прервав арию, Загудной приказал: — Руки за спину, гражданин!

Лупандер пожал плечами; игра по его заказу приобретала все более насыщенный колорит. Сержант быстро замкнул на его запястьях наручники, прихватил облегченную сумку. А Мордасюк в мгновение ока вздернул, как на дыбе, сцепленные Ленины руки. Он ойкнул, крякнул, взвыл от обиды, но, получив легкого пинка коленкой, бодро пошел без вербальной команды, под заботливыми руками конвоиров.

И тут, надо же такому случиться, навстречу, на допрос, вели Аллу Сергеевну. Без наручников. Она мгновенно цепким женским взглядом оценила метаморфозу, произошедшую со щеголеватым Лупандером, которого, согбенного, как особо опасного преступника, вели в позе «ласточки»: в ботинках без шнурков, расхристанного, без галстука, со спадающими штанами.

— Кого я вижу? — с неподдельной радостью воскликнула Свингер. — Привет компаньону!

— Здравствуй, Аллочка! — Лупандер с трудом, как черепаха, задрал голову. — Ты поменяла прописку?

— Ты, я вижу, тоже.

— Приходи вечерком на новоселье, посидим, поокаем, — бросил напоследок Лупандер.

— Непременно загляну, Ленечка!

Конвоиры, дав компаньонам возможность накоротке пообщаться, повели подопечных, каждого своей дорогой: Лупандера — в камеру, Аллу — к следователю.

Аполлон в изысканно белом, как жених

Что не болит — не жизнь, что не проходит — не счастье.

Иво Андрич

С утра Полина отпросилась с работы, сославшись на личные дела. К двум часам она пошла на кладбище. Женя Кавычкин накануне сообщил ей, что похороны Василия состоятся в полдень, а людей будет немного… В эти горькие и безнадежные минуты прощания Полина не хотела быть объектом чьего-то внимания, отвечать на вежливые вопросы, кем она приходится покойному. Да и действительно, кто она — просто несостоявшаяся подруга, возлюбленная…

Полина подошла к свежей могилке, усыпанной цветами: здесь были алые и белые розы, анютины глазки, астры, пионы… Как будто прощавшиеся хотели воздать этим многоцветьем оборванную жизнь, в которой больше было черно-белого и печального… С фотографии Василий улыбался — грустно и с какой-то своей тайной мыслью. Поля положила букет ромашек и подумала, что цветы на холмике похожи на бабочек, готовых веселым разноцветным взрывом взмыть под дуновение ветерка.

Когда Полина вернулась домой, она распахнула настежь балконную дверь, открыла стеклянные домики, где обитали ее любимицы, взяла опахало из павлиньего пера и осторожно взмахнула, будто приглашая к танцу. Бабочки взмыли и закружили по комнате в ярком цыганском хороводе: царственный махаон, аполлон в изысканно белом, как жених, перламутровка в тигровом манто, адмирал в черном с красным подбоем, тополевый ленточник будто в «черкеске», шафрановая желтушка в золоте с черным… Последним взмыл бражник «мертвая голова», будто давая понять, что все вокруг — мирская суета, и только ему ведом смысл существования… В своем танце, подгоняемые ветром павлиньего пера, в порхающем разноцветном веселье бабочки наконец увидели путь к новому неведомому миру и стайкой, потом вереницей, как маленькие журавлики, потянулись к солнцу… Лишь большой ночной павлиний глаз не реагировал на опахало, которое, будто в насмешку, скопировало узоры его королевского платья… Хозяйка осторожно подставила ладонь, и он не преминул воспользоваться приглашением… Полина вышла на балкон, слегка подтолкнула любимца. Он взмахнул крыльями, ринулся вниз, подальше от ослепительного солнца, оглядевшись и сделав круг, укрылся в прохладной тени листьев клена, в ожидании, когда вместе с ночью настанет его время…

Алла и старый натертый сапог

И нашел я, что горче смерти — женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы.

Екклесиаст, 7, 26

Вечером, как обычно, Куроедов и Ребров собрались у Баздырева — подвести безутешные итоги. На авансцену вышел призрак сожженного в геенне крематория Бориса Зайцева. Такого в практике ни у Баздырева, ни у Куроедова еще не случалось. Что касалось опера Реброва, то он был просто в восторге, так как втихаря уже собирал материалы для будущих мемуаров.

— Надо по-быстрому задокументировать показания Лупандера, перед тем как докладывать руководству, — заметил Куроедов. — В деле появился призрак: просто курам на смех!

— И Куроедову тоже, — добавил Баздырев.

— Прославиться можем мама не горюй! — подал голос Ребров.

Почесав нос, Куроедов мрачно сообщил:

— Из городской прокуратуры звонили, наорали, вы что там, с ума посходили: вдову в изолятор посадили, предъявили совершенно бездоказательные обвинения! Да еще приплели, что Аленка с ней в камере сидит.

— Откуда накат? — расслабив галстук, спросил Баздырев.

— От депутата госдумы, назвали замыленную фамилию, из головы вылетела… Да еще гильдия московских адвокатов выступила с протестом. Короче, срочно надо изменить меру пресечения, — подытожил Куроедов. — Сейчас ее приведут.

И действительно, тут же открылась дверь, конвойный пропустил вперед Аллу Сергеевну, сам остался на пороге. На устах женщины играла легкая усмешка.

— Присажива… — предложил Баздырев, но, вспомнив, что мадам не нравится слово, поправился: — Садитесь, располагайтесь, Алла Сергеевна.

— Сяду, сяду, но не так, как вы хотели, — победно улыбнулась Свингер, изящно села на инвентарный стул и вытянула ноги.

— Алла Сергеевна, мера вашего пресечения — содержание под стражей — изменена на подписку о невыезде, — сообщил Куроедов. — Пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Он протянул бланк с текстом. Алла, мельком глянув, подписала и подвинула Куроедову.

— Где Алена? — холодно спросила она.

Ответил Баздырев:

— Как и обещали, отвезли домой, зашли к вашим соседям, попросили присмотреть.

— Так я могу идти, господа уголовные сыщики?

— Всего лишь один вопрос, Алла Сергеевна, — остановил Баздырев. — Вы женщина умная и прекрасно понимаете, что мы… тоже, в свою очередь, хорошо сознаем, что в устранении Лупандера больше, чем вы, никто не заинтересован. Он мешает вам, как старый натертый сапог.

— С гвоздем! — уточнил Ребров.

— Поэтому мы все равно докажем, что это именно вы послали наемного убийцу. Рано или поздно. Даю вам слово.

Алла наигранно расхохоталась. Успокоившись и даже вытерев платочком слезинку, сказала:

— А хотите, я скажу, кто стрелял в тот вечер в Лупандера?

— Будьте любезны, — степенно кивнул Баздырев.

— Он сам.

— Неоригинально, — отреагировал Баздырев.

— Не верите? Тогда попросите судмедэксперта осмотреть его раны. И еще сделать рентген. Это, господа, всего лишь наружные дырочки на коже, сделанные скальпелем с обеих сторон плеча и ноги… А перед тем как сделать эту… микрохирургию, Лупандер изрешетил из пистолета свой старый «мерседес».

— Бред какой-то! — Баздырев переглянулся с коллегами. — И откуда же вы это знаете?

— А это уже второй вопрос, мальчики… — наслаждаясь произведенным эффектом, ответила Алла. Сыщики оцепенели. — Желаю всего хорошего. Ну а кто меня проведет? Ну, будьте же джентльменами!

Ребров быстро вскочил, выразив острое желание сопроводить.

— Прощайте! — Алла театрально помахала рукой.

— А если это правда? — в замешательстве произнес Куроедов, когда закрылась дверь. Он снова стал чесать свой нос, что с ним случалось в самые драматические моменты развития событий.

— А если это подстава? — заметил мрачно Баздырев. — Представляешь, какая вонь поднимется, когда мы размотаем его раны и выяснится, что она провела нас, как последних лохов!

Куроедов подошел к окну, проводил взглядом Аллу Свингер, которая села в подкативший автомобиль, откашлялся:

— Деваться некуда. Тянуть нельзя. Выносим постановление, пусть судмедэксперт сделает осмотр и заключение.

Лупандер и архипелаг ГУЛАГ

Эксперт даст все нужные вам ответы, если получит нужные ему вопросы.

NN

За Лупандером пришли с утра. Ночью он плохо спал, в камере было душно, он долго ворочался, не мог заснуть. Когда же забылся в чутком сне, его сразу стали атаковать кошмары. Видно, аура, по известным причинам, была здесь нелучшей. К нему во сне два или три раза приходил Зайцев: он снова стоял над ним в черном плаще, в капюшоне — и без лица. Эти пришествия были настолько явственными, ощутимыми, реальными, что Лупандер, в ужасе просыпаясь, озирался, ища по углам видение. Он вытирал простыней пот на лице, снова пытался уснуть. Единственное, что успокаивало, здесь, в камере-одиночке, он был в относительной безопасности.

Утром, под конвоем посетив туалет, он вновь вернулся в камеру. Потом принесли завтрак — какие-то жуткие макароны с подливой отвратительно коричневого цвета. Лупандер смог выпить только чай. Контролер поинтересовался: не голодовку ли объявил гражданин? Леонид отмахнулся, мол, нет аппетита. А прапорщик Мордасюк душевно научил: «Ежели затеешь голодать — обязательно надо об этом объявить. В официальном порядке. Потому как дело это подучетное». Лупандер не ответил, лег на нары. «Надо будет каких-то газет или книг попросить», — подумал он.

И тут за ним и пришли, объявив, что поведут на эксперимент. Что за эксперимент, не сообщили, и всю дорогу в автозаке Лупандер ломал голову, куда его везут. А привезли в бюро судебно-медицинской экспертизы на площади Журавлева.

В медкабинете с приветливыми улыбками его ждали Куроедов и Баздырев. За столом сидел крепкий бритый наголо мужчина в белом халате, по всей видимости, судмедэксперт.

— Как спалось? — спросил Баздырев.

— Терпимо, — не стал уточнять Лупандер.

А Куроедов, официально посмотрев на Леонида Яковлевича, сообщил:

— Гражданин Лупандер, поступила информация, что ваши ранения — лишь имитация таковых. Поэтому принято постановление провести медицинскую экспертизу. Заодно и повязочки сменим.

— Вы с ума сошли! — взвился Лупандер. — Какая, к черту, имитация?! В меня стреляли, я чудом остался жив! Я отказываюсь. Вы не имеете права! Да это просто какой-то ГУЛАГ!

— Вы имеете в виду «Архипелаг ГУЛАГ»? — уточнил Баздырев.

— Именно! — ядовито произнес Лупандер.

— Произведение Александра Исаевича Солженицына?

— Да, но какое это сейчас имеет отношение?

— Я тоже так считаю, что архипелаг ГУЛАГ к нам никакого отношения не имеет, — согласился Баздырев.

— А чего вы боитесь? — пожал плечами Куроедов. — Эксперт посмотрит и подтвердит вашу версию. И вопрос будет исчерпан.

— Это у вас будет исчерпан, — резким, будто гвоздиком по стеклу, голосом ответил Леонид. — А у меня откроются раны, начнется нагноение со всеми последствиями. Я отказываюсь!

— Хорошо, тогда мы сделаем рентгеновские снимки раневых каналов, — тут же предложил Куроедов: этот вариант, лежавший на поверхности, уже предусмотрели. — Прошу вас пройти в рентгенкабинет.

Судмедэксперт, до этого молча ждавший развития событий, поднялся:

— Пройдемте, потерпевший. Ничего страшного, процедура абсолютно безболезненная. Зато восторжествует истина!

И он под локоток подтолкнул Лупандера к выходу. Тот с явной неохотой подчинился.

В рентгенкабинете врач-рентгенолог попросил Леонида снять рубашку и штаны. Потом по его команде Лупандер с каменным выражением лица лег на противно-холодный стол, и рентгенолог поочередно сделал снимки плеча, затем ноги. Тут же аппарат распечатал рентгеновские изображения частей тела.

Врач глянул на них, потом, с интересом, на одевающегося Лупандера, многозначительно протянул:

— Та-ак.

Лупандер, поняв все без комментариев, оглянулся на дверь, тихо произнес:

— Скажите, с вами можно договориться? Назовите цену.

Рентгенолог усмехнулся:

— Со мной — можно, но вот с рентгеном — тяжеловато.

Он показал Лупандеру распечатанные снимки.

Леонид попытался сделать еще одну попытку подкупа, но в кабинет вошел судмедэксперт. И рентгенолог тут же протянул ему снимки.

Вслед заглянули Куроедов и Баздырев. Лупандер поскучнел.

Повернувшись к заинтересованной аудитории, рентгенолог, как на лекции в медвузе, показал злополучные снимки и прокомментировал:

— Раневые каналы отсутствуют и в первом, и во втором случаях. Имеются лишь наружные повреждения кожи, не опасные для здоровья.

Лупандер вытер обильный пот и пошел в последнюю атаку:

— Чепуха, бред, это подлая провокация, я буду требовать независимую экспертизу!

— Замечательно, — прогудел Баздырев. — Заодно сделаем эксгумацию ваших ран.

— Я еще не покойник! — процедил Лупандер, надевая пиджак. — Ну, ладно, я пошел.

Баздырев и Куроедов, недоуменно переглянувшись, одновременно спросили:

— Куда?!

— Домой. Куда еще? — хмуро разъяснил Лупандер.

— Ваш дом — изолятор, гражданин Лупандер, — наставительно пояснил Куроедов. — Есть постановление о вашем содержании под стражей.

— Господа, вы чего, белены объелись?! — У Лупандера отвисла челюсть. — Мы же договаривались, что я нахожусь там временно по причине известных вам обстоятельств.

— Нет ничего более временного, как постоянное, — развел руками Куроедов. — Постановление о возбуждении уголовного дела вам предъявят завтра.

— Это какой-то театр абсурда! Мы же договаривались, у вас что — память отшибло? — Лупандер переводил взгляд с Баздырева на Куроедова. Затем попытался найти сочувствия у экспертов: — Я попросил этих джентльменов спрятать меня от наемных убийц в камере.

Эксперт, пожав плечами, заметил:

— Наше дело — экспертиза. — И глубокомысленно добавил: — Никогда не надо играть в тюрьму.

— Я требую адвоката! — выпалил Лупандер. Лицо у него пошло красными пятнами.

Куроедов степенно поблагодарил рентгенолога, и все вышли в коридор. Эксперт пошел оформлять заключение, а Баздырев на ушко вкрадчиво спросил у Лупандера:

— Кстати, Леонид, а сколько вы заплатили хирургу в больнице скорой помощи?

— Ничего я не платил! — буркнул Лупандер.

— Ну, скажи, как мужик мужику: дырки на коже штопором делал? — на полном серьезе спросил Баздырев.

— Что я тебе — алкаш какой-то? — буркнул Лупандер, но тему развивать не стал.

Едва эксперт отдал Куроедову заключение с приложенными снимками, как появился конвоир. Лупандер растерянно посмотрел на него, а тот деловито спросил:

— Домой?

— Да, в изолятор! — подтвердил Куроедов.

— Руки за спину! Пошел! — скомандовал прапорщик.

Посмотрев вслед отъехавшему автозаку, Куроедов заметил:

— Мы до сих пор не опросили Алену.

— Угу. Причем надо сделать так, чтобы не узнала Алла.

— Сейчас, когда будут делить фирму, она сделает все, чтобы падчерице ничего не досталось, — убежденно сказал Куроедов.

— Это в лучшем случае. А девочку я встречу сегодня же после занятий в школе.

— Девочку с каменным сердцем, — вырвалось у Куроедова.

Пепел Бориса стучит в наши сердца

Чтобы начать новую жизнь с понедельника, надо дожить до Воскресения.

Борис Крутиер

Баздырев посмотрел на часы: было уже полпервого. Он позвонил Петровичу, потом Реброву, назначил место встречи — на Хорошевском шоссе, неподалеку от 248‐й средней школы, там, где училась Алена Зайцева.

Минут через сорок, заняв привычные места в жигуленке, Баздырев и Ребров приготовились начать странную слежку за девочкой с каменным сердцем.

— Слышь, Петрович, — подал голос Баздырев. — Когда в седьмых классах уроки заканчиваются?

— Спроси чего полегче, у меня уже внуки в детский сад ходят. В 19.00 забираю, когда не моя смена.

— А твой, Серега, кажись, еще до детсада не дорос? — спросил Максимыч у Реброва.

— Сынуля в яслях, на втором курсе, — с гордостью ответил Ребров.

— А у тебя-то, Максимыч, дочка в каком классе? — спросил Петрович.

— В одиннадцатом! — порывисто вздохнул Баздырев. — Время летит, дети растут, а мы все в засаде… Поехали к школе, там разберемся.

Типовая 248‐я школа состояла из двух корпусов, соединенных сквозными рукавами-коридорами. Первый корпус был построен еще до войны. Во время обороны Москвы там располагался военный госпиталь. Второе типовое П-образное здание построили где-то в 70‐х годах. Таким образом, средняя школа на Хорошевке сочетала в себе архитектурные традиции советской довоенной школы и эпохи строительства развитого социализма. Новому же корпусу пришлось пережить крах коммунизма и войти в эпоху пещерного капитализма.

— Давай останови здесь, чтобы выход был виден, — попросил Баздырев. — Гляди, дети выходят… после уроков. А, это младшие классы… Ждем. Интересно, сколько здесь выходов?

— Не меньше двух, — пояснил Петрович, — как в каждой порядочной школе.

— Ну что, ждать еще не меньше часа, — определил Баздырев. — Возле школьных дверей маячить не хочется, тем более Алена может отказаться от общения, вдруг одноклассники увидят, тут много нюансов, девочка непростая. В общем, давай, Серега, иди на вторую калитку, увидишь девочку, сразу отзвонись.

— Понял, пойду и приму вид встречающего папы.

Ребров ушел, а Баздырев, «стрельнув» у Петровича «Приму», вдруг спросил:

— Как ты думаешь, Петрович, что должна чувствовать, да что там чувствовать… как жить дальше девочке тринадцати лет, когда она узнает подробности, при каких обстоятельствах ушел в мир иной ее папочка? Отравлен гостиничной проституткой!

— Просто ужас… не приведи господь. Ты думаешь, Алла все рассказала ей?

— Я просто уверен в этом. Она женщина циничная и расчетливая. Во-первых, рано или поздно девочка все равно бы узнала всю правду о смерти отца от «доброжелателей». Во-вторых, так она заработала у падчерицы «баллы», дав понять, что именно она в этой ужасной ситуации остается единственно близким, искренним и честным человеком, в общем, чисто по-женски — подругой. Ну, типа все мужики — сволочи… Есть и третий момент — наследие фирмы. У девочки двойной шок: смерть отца, да еще в постели у проститутки! Именно в это время она сделает все, чтобы Алена не вошла в число наследников фирмы. Как она это сделает, мы скоро увидим…

— И вы будете ждать, пока она это устроит? — пробурчал Петрович.

— А вот чтобы это не случилось, я хочу с девочкой и поговорить.

— Дело непростое…

— Она замкнулась в себе, внешне спокойна. А сколько слез пролила — наверное, и Алла не знает.

Из дверей школы хлынул новый поток учеников, уже средних классов: двенадцати-четырнадцатилетние. Возбужденные, веселые, ликующие всего лишь от окончания школьных занятий, мальчишки и девчонки сбивались в маленькие стремительные стайки, как льдинки в половодье, задиры-пацаны и беззаботные верещуньи в косичках, горящие глаза. Повсюду смех, крики, визг, летающие над головами рюкзаки, догонялки, веселая толчея…

Максимыч не сразу заметил Алену среди ее сверстников. Она мало чем отличалась от них: типовая форма, рюкзачок за спиной, улыбка до ушей. Она попрощалась с двумя подружками и пошла в сторону Хорошевского шоссе.

Баздырев сделал короткий звонок Реброву: мигом лети к машине! Пока ждали Серегу, чуть не потеряли Алену из виду. Чтобы пообщаться с девочкой не на виду всей школы, решили проехать за ней небольшое расстояние на машине.

— Мы, как сексуальные маньяки, — оценил эту езду Петрович.

— Смотри, а она не домой идет, — вдруг дошло до Максимыча, когда Алена перешла на другую сторону шоссе. — Давай, Петрович, аккуратней, едем «на цыпочках», чтоб никто не «срисовал».

Алена, не догадываясь о слежке, торопливо шла по улочкам, беззаботно перепрыгивала через лужи и все дальше уходила в сторону одного из Магистральных переулков.

— И куда ж тебя несет, чадо? — проворчал Баздырев, когда Алена направилась к умершей давным-давно железной дороге.

— Дальше не проедем — рельсы, — констатировал Петрович.

— Понятно…

Алена перешла через пустынную железную дорогу и направилась к металлическим гаражам.

— Выходим, — тихо сказал Баздырев. — Главное — не засветиться.

Впереди на задворках стояла лишь одна машина с затемненными стеклами. Туда, как видно, и шла девочка.

— Как магнитом тянет… — пробормотал Баздырев.

— Сейчас что-то будет, — отозвался Ребров.

Вдруг из затемненной машины вышел высокий мужчина. Алена тут же бросилась к нему со всех ног. Мужчина подхватил девочку и закружился с ней.

Баздырев ошалело пробормотал:

— Мать честная, да это же Зайцев! Вот это номер!

— Восстал из пепла! — выдохнул Ребров.

— Ага! Пепел Бориса стучит в наши сердца…

Сыщики поспешно спрятались между гаражами, а отец с дочкой, не теряя времени, быстро сели в машину на заднее сиденье. Баздыреву и Реброву осталось лишь проводить отъехавший автомобиль взглядом.

Максимыч, чертыхаясь на ходу, плюхнулся на сиденье, за ним — Сергей.

— Петрович, давай за ними! Потеряем!

— Найдем, он ее домой повезет, — невозмутимо заверил Петрович.

И точно: воскресший Зайцев остановился неподалеку от своего дома.

— Ну, вот они, — показал удовлетворенно Петрович.

Через некоторое время Алена вышла из машины и как ни в чем не бывало пошла в сторону дома. Автомобиль Зайцева тронулся с места.

— А вот теперь ты — наш, жмурик! — прорычал Баздырев. — Петрович, покажи класс!

С реактивным ревом жигуль рванул с места, поравнялся с машиной, перегородил дорогу: прямо как в полицейском боевике. Баздырев и Ребров быстро выскочили, с обеих сторон открыли двери автомобиля, сунули удостоверения. В машине кроме Бориса за рулем сидел Михаил Васильев. Баздырев уже допрашивал его как близкого друга погибшего Зайцева.

— С воскресением, Борис Петрович, — насмешливо произнес Баздырев.

— Сегодня — понедельник, — в тон ответил Зайцев.

— И поэтому денек для вас будет непростым, — многозначительно добавил Баздырев. — Ну, где пообщаемся, пока без протокола?

— Ну, где еще — у меня на конспиративной квартире, — предложил Васильев.

— Хорошо, — согласился Баздырев. — Я только Куроедова приглашу. Для него это будет сюрприз.

— Заметано, — кивнул Зайцев.

— Тогда поехали? Какой адрес?

Васильев ответил:

— Тут неподалеку: Куусинена, дом 4.

Баздырев набрал номер Ивана, сказал, чтобы по-быстрому ехал на Куусинена, 4, мол, будет сюрприз. Не по телефону…

На прокурорской машине со спецсигналом Куроедов приехал по адресу буквально вслед за сыщиками: понял, что Баздырев торопил неспроста.

«Конспиративная» квартира Васильева в многоэтажке была самой обычной, типовой, со стандартными удобствами. И никому бы в голову не пришло, что здесь скрывался человек, чья скромная могилка на днях появилась на кладбище.

Хозяин квартиры накрыл на стол нехитрую снедь: колбасу, сыр, хлеб, принес чайник. А тут и Куроедов отзвонился по телефону. Баздырев назвал номер квартиры и сам пошел открывать, как только затрещал звонок.

— Ну, и где твой сюрприз? — спросил с порога Иван.

— Сейчас увидишь. Пошли.

Баздырев чинно представил коллегу — следователь по особо важным делам межрайонной прокуратуры, и добавил:

— Знакомься, призрак гражданина Зайцева.

— Да уж, точно сюрприз, — опешил Куроедов, который ожидал увидеть все, что угодно, но только не воскресшего Зайцева. — Борис Петрович, кажется? А я — Иван Дмитриевич.

— Очень приятно, — ответил Зайцев, крепко пожав руку следователю.

Познакомился и с хозяином квартиры:

— Я Миша, — просто представился Васильев и предложил: — Ну что, может, по сто граммов, за знакомство?

— Давай, — махнул рукой Баздырев. — Ни разу с призраком не пил.

Хозяин, оживившись, тут же принес бутылку водки, соленые огурцы, сало, рюмки. Сразу и выпили.

За настоящих друзей!

Человек состоит из тела, души и паспорта.

NN

— Хорошо ж ты нас подурачил, Борис Петрович, — закусив, начал разговор Баздырев. — За эту неделю было столько событий после твоей неожиданной «кончины», а ты, оказывается, жив-здоров, водку исправно пьешь…

— Людей пугаете до смертных колик, — продолжил тему Куроедов. — И я даже не знаю, как квалифицировать ваши деяния. Столько людей, извиняюсь, на ушах стояли… Как злостное хулиганство? И зачем понадобился этот маскарад на кладбище, потом в больнице скорой помощи?

— А вам удобней было бы, если б я бесследно исчез? Превратился в пыль? — жестко отреагировал Зайцев. — Да вы хоть понимаете, что, когда под моим именем сожгли и похоронили этого несчастного люмпена, Борис Зайцев формально, юридически уже не существовал! Мне мог безнаказанно дать по башке бутылкой или пырнуть финкой любой бродяга. Любой сержант мог задержать меня и отправить по этапу, тем более что у меня не было паспорта.

Баздырев кивнул, пережевывая кусок колбасы, открыл папку, вытащил оттуда корочки, протянул Зайцеву:

— Вот ваш паспорт.

— Спасибо. — Он раскрыл документ, посмотрел, сунул в карман. — Меня заказали, ребята! И, если б не верные друзья, мой расчлененный труп никогда бы не нашли в лесах Подмосковья или на дне озера Селигер.

Зайцев встал, сцепил пальцы, пытаясь унять предательскую дрожь:

— Давай, Миша, дальше ты рассказывай, а то у меня сейчас голова лопнет.

— Хорошо… — согласился Васильев. — Ну чего, начну, как говорится, с преамбулы… С Борисом мы вместе служили в армейской разведке. Потом, спустя лет пятнадцать, мы случайно встретились на улице. Ну и Боря предложил работать на него. Так, Борис? К тому времени я лет восемь отпахал в уголовном розыске в одном из московских отделов милиции. Борис предложил мне работать под прикрытием, на должности заместителя начальника планового отдела. А на самом деле заниматься вопросами внутренней безопасности предприятия. И никто этого не знал. Свои дружеские отношения на людях мы, естественно, никогда не афишировали. Ну я присматривался ко всем, изучал персонал, как сейчас говорят — «офисный планктон». В том числе и Лупандера держал под наблюдением… Или, Борис, ты сам о нем расскажешь…

— Валяй дальше, — махнул рукой Зайцев.

— Ну вот… При внешнем благополучии и, я бы сказал, демонстративном единодушии в ваших отношениях, Лупандер как человек по натуре завистливый и, прямо скажем, подлый втихую пытался вести свою игру. Особенно в последний год. И если ты, Борис, всю свою прибыль, свою долю пускал на развитие фирмы, то Лупандер, как ты хорошо знаешь, тратил ее на предметы роскоши, поездки на курорты и на свое загородное владение. Я тебя не раз предупреждал об этом, но для тебя старая дружба с Лупандером была превыше всего. Но работа в уголовном розыске научила меня доверять, но проверять. Случаев в моей практике, когда самые близкие люди становились врагами, было предостаточно. Вот ребята-оперативники, думаю, понимают меня… Ну, вот тогда я без твоего, Борис, ведома поставил «жучок» в кабинете твоего лучшего друга. Месяц я прослушивал разговоры, которые проходили в его кабинете. И дождался. Однажды к нему приперлась его жена — особа грубая, малокультурная, жадная и завистливая. Не знаю, что заставило ее заявиться к мужу в кабинет, но она тут же затеяла явно старый разговор. Суть была в том, что он работает больше Бориса, вкалывает, а мерзавец Борька его обманывает. И прозвучало буквально дословно: «Если ты мужик — ты должен убрать Бориса. Киллерские услуги нынче при экономическом кризисе подешевели». Короче говоря, я понял, что Бориса закажут, как поросенка на Рождество, причем в самое ближайшее время… Потом я провел технические мероприятия по прослушиванию телефонов Лупандера. Установил, что он встречался с неким Хрущевым по кличке Барбос. Друзья из уголовного розыска дали мне на него объективку: Барбос — наемный убийца в одной из столичных банд. Очень осторожный, поэтому его никак не могут достать ни опера, ни сами бандюки…

— Спасибо, Миша… Ну, дальше я расскажу. — Зайцев, который все это время слушал стоя, вновь уселся в кресло. — Когда мне все это Миша выложил, я, конечно, не поверил. Тогда он дал послушать записи переговоров. У меня просто в глазах потемнело, земля, ребята, из-под ног ушла. Много видел в жизни подлости, но так, чтоб от друга! Ну, что делать… Покумекали, и Миша предложил идти на опережение, спровоцировать Лупандера. И, значит, по нашему плану я объявил всем, что 18 июня поеду на неделю отдохнуть в пансионат. Я проводил дочку в школу, пообедал с женой, попрощался и уехал. После чего отключил телефон и только смотрел, кто мне звонил.

— А я буквально круглосуточно прослушивал телефонные переговоры Лупандера, — продолжил Михаил. — Как только Борис уехал, Лупандер сообщил Барбосу, что «объект» покатил на озеро, подтвердил номер твоей машины и свои обязательства по выплате второй части гонорара…

— Ну а я прямиком поехал сюда, на квартиру Михаила. Отсюда мы и наблюдали развитие событий.

— Как только Борис оказался вне опасности, я позвонил Барбосу, вызвал его на «стрелку», — продолжил рассказ Васильев. — Дал послушать запись его разговоров с Лупандером и предложил, чтобы надолго не подсесть в тюрьму, работать уже по моему плану. В лесном массиве мы сделали несколько фотографий «убиенного» Бориса, вымазав ему голову кетчупом. За эти фотки 20‐го числа Барбос получил от Лупандера вторую часть гонорара. После чего растворился на просторах России.

— Лупандер встречался с ним в обеденное время? — поинтересовался Баздырев.

— Да. Где-то в полтретьего, — кивнул Васильев.

— Это была та самая встреча, о которой Лупандер так не хотел вспоминать, — заметил Баздырев.

— Да, помню, «коммерческая тайна», — усмехнулся Куроедов.

Зайцев почесал затылок, крякнул:

— Ну, чего, ребята, давайте, что ли, повторим? А то сидим, как нелюди.

Михаил кивнул, разлил водку по рюмкам.

— За настоящих друзей! — предложил Зайцев.

— Правильно! — поддержал Баздырев.

— И знаете, ребята, что меня потрясло? — спросил Зайцев и после паузы ответил: — С какой изощренностью Лупандер хотел растоптать меня, унизить даже после смерти. Вот смотрите, люди, успешный предприниматель, кандидат в городскую думу, примерный семьянин, пережрав виагры, сдох на гостиничной проститутке! Это был такой подлейший ход, который и в кошмарном сне не привиделся бы. Если б только Аленка узнала про мертвого папу в гостинице, страшно представить! Ее детская психика не выдержала бы. Поэтому в тот день мы сразу поехали к школе, дождались первой же перемены. Михаил позвал Аленку, мы сели в машину. И мне пришлось очень долго объяснять, за что плохие дяди хотят убить папу, а вместо него понарошку будут хоронить другого дядю. Умная девочка, она постаралась понять. Все остальное для меня уже не существовало. Потом я хотел позвонить жене…

— Хотел… — перебил Михаил. — Но я еле убедил тебя, чтобы ты пока воздержался, Алла могла повести себя неадекватно ситуации, случайно раскрыть тебя.

— Да, конечно, это было жестоко по отношению к жене… Но на кладбище я все же решил прийти. Согласитесь, нет большего удовольствия, как побывать на своих похоронах. Мне хотелось увидеть, как обгадился бы от страха Лупандер. Но я пообещал Мише, что понаблюдаю со стороны. Потом, чтобы избежать преждевременного знакомства с вами, пришлось уйти в самый интересный момент.

— Самый интересный момент будет, когда Борис Петрович зайдет в камеру к Лупандеру и попросит, скажем, дать прикурить сигарету, — усмехнулся Баздырев. — Или с кроссвордом в руке, типа, помоги отгадать слово.

— Клоунады не будет, — резко отреагировал Зайцев.

— Дело не в клоунаде. Третье пришествие убиенного Зайцева, поверь мне, превратит его в мокрую тряпку, — спокойно пояснил Баздырев. — И я буду не я, если тут же не выжму из него все показания до последней капли. Он будет мой. Ты только молчи — ладно?

— Ладно. Давай, что ли, по третьей, — проворчал Зайцев. — Задолбали вы меня, психоаналитики…

Третье пришествие призрака

Мертвые возвращаются, к неудовольствию живых.

Без авторства

Утром у Баздырева собрались, как и договорились накануне, Зайцев, его друг Миша Васильев, последним пришел Куроедов. Почтенные мужи заспорили, как обставить явление воскресшего Зайцева Лупандеру, в каком варианте психологический эффект будет сильнее: если Борис войдет в камеру к Лупандеру, или же наоборот, если того завести в кабинет Баздырева.

Максимыч подумал и сказал:

— Если он обделается в камере, то убирать им. Если у нас — то убирать нам.

— Есть третий вариант: посадить его на унитаз, — устало произнес Зайцев. — И тут прихожу я… Ребята, соображайте быстрее, я по вашей воле до сих пор не могу открыться Алле. И не знаю, как поступить, чтобы она разрыв сердца не получила…

— Борис, я обещаю аккуратно подготовить ее к этой замечательной новости. — Михаил положил руку на сердце. — Я знаю, как это сделать.

— Ладно, ребята, тащите его сюда без выкрутасов и… памперсов, — махнул рукой Зайцев. — Обещаю первые пять минут держаться.

— У нас на сегодня приглашен еще один субъект, — вдруг сообщил Баздырев. — И для него я приготовил сюрприз.

Прошедшую ночь Лупандер провел в тревожном ожидании утра. Он вспоминал свою жизнь, главные и незначительные эпизоды, причем всего второстепенного, мелочного, наносного было гораздо больше. И Леонид пришел к печальному выводу, что прожитая жизнь у него — пустячная, неправильная, ненастоящая. Он до утра ворочался на шконке, пытаясь уснуть, понимая, что должен накопить силы для решающего сражения. Он наймет дорогих адвокатов, и они в пух и прах разобьют нелепые, фантастические обвинения ментов и прокурорцев. А имитация покушения на самого себя — это способ самозащиты от беспредельного правосудия. Каждый человек волен наносить себе какие угодно увечья.

Успокоив себя таким образом, Лупандер начал думать о том, как ему подставить свою бывшую одноклассницу Алку. Явление «призрака» в больнице — явно ее происки… Денег у бабы немерено, может кого угодно нанять, хоть статиста, хоть артиста…

Утром Лупандер с отвращением съел ИВС-кашу, попросил бумагу, ручку и принялся строчить жалобу прокурору города Москвы. Но дописать не успел: пришел контролер, уже знакомый ему сержант Загудной, сказал, вызывают на допрос.

Заученно приняв у стены позу «раскоряка», Лупандер терпеливо вынес процедуру обыска, затем с руками в положении «за спиной» в сопровождении Загудного поплелся по коридору.

В кабинете его встретили улыбками, будто хотели с чем-то поздравить. Даже угрюмый Баздырев радушно просиял.

— У нас хорошая новость для вас, Леонид Яковлевич, — теплым голосом произнес Куроедов. — Ваш друг и компаньон, оказывается, жив.

— Что?! — вырвалось у Лупандера.

И тут он заметил в темном углу человека, сидящего к нему спиной. Мужчина встал и резко повернулся — это был он — живой Борис! Лупандер в ужасе отшатнулся, почувствовал, как слабеют ноги и обрывается сердце. Кто-то подставил ему стул. Лупандер буквально рухнул на него.

— Ну Барбос… су-ука! — с ненавистью простонал он.

— Интересное сочетание, — оценил Куроедов. — К сожалению, гражданина Хрущева мы не смогли пригласить на нашу встречу. Он куда-то уехал. Но мы его непременно найдем.

— Ну что, гнида, поплясал на моей могиле? — ледяным голосом начал Зайцев.

— Борис Петрович, мы же договорились… — попросил Куроедов.

— Ладно… — Зайцев скрестил руки на груди. — Ты, говорят, фотографии наши демонстрировал, рассказывал, как мы дружим?

Лупандер не ответил, опустил голову, потом достал из кармана платок, вытер холодную морось на лбу.

Баздырев посмотрел на часы.

— А вот сейчас как раз должен прийти еще один, заверяю вас, очень интересный фигурант. Он очень пунктуальный, что характерно для его рода деятельности.

И действительно, дверь открылась, и в сопровождении Реброва появился хирург Иннокентий Ловейка. Лупандер с ненавистью глянул на вошедшего «фигуранта» и отвернулся.

— Здравствуйте! — с достоинством произнес Ловейка.

— Здравствуйте, Иннокентий Савельевич! — ответил за всех Баздырев. — Присаживайтесь, пожалуйста. У меня к вам дилетантский вопрос. Уж простите, если покажется вам смешным. Вот вы хирург высшей категории. Так? И как же вы не смогли распознать, что у Лупандера были не огнестрельные раны, а царапины? Мне это показалось очень странным.

Ловейка усмехнулся:

— На самом деле ничего странного нет. Вот вы — сыщик, у вас, вероятно, десяток нераскрытых дел. А я — хирург, и у меня тоже десятки больных на конвейере… Ко мне обратился за помощью гражданин, сказал, что в него стреляли. Он был весь в крови. С его слов я и позвонил в милицию. Или я что-то сделал не так?

— В общем-то, все верно, — согласился Баздырев.

— Раз так, ко мне есть еще какие-нибудь вопросы? — предельно вежливо поинтересовался Ловейка.

— В общем-то, нет.

— Тогда всего хорошего.

Ловейка поднялся, намереваясь уйти.

— Хотя… — Баздырев предупреждающе поднял руку. — Я хотел еще спросить: с какой целью вы снимали в гостинице «Лунный свет» номер полулюкс с 17 по 21 июня? Причем на паспорт под чужой фамилией некого Мартышкина?

С этими словами Баздырев взял со стола ксерокопию паспорта с портретом Ловейки и под фамилией «Мартышкин».

— Видите ли… — смешался Ловейка. — Меня в городе многие знают. Не хотелось, чтобы это получило огласку. Я снимал номер для свиданий с женщиной. Видите ли, я имею право не отвечать на этот вопрос. Тем более он носит интимный характер и может повредить репутации этой женщины.

— Если вы о погибшей Галушке, то вряд ли ее репутацию может что-то подпортить, — веско заметил Баздырев.

— Какая еще Галушка? — раздраженно спросил Ловейка, всплеснув руками.

— Гостиничная проститутка, которая была у вас в номере незадолго до гибели! — суровым голосом произнес Баздырев. — И которой вы представились адвокатом, взяли у нее заявление, попросили подождать в холле и, имея образец ее почерка, достаточно искусно написали предсмертную записку. — Насладившись эффектом, Баздырев повернулся к Лупандеру: — Теперь я могу вам ее показать.

Максимыч тут же сунул в онемевшие руки компаньона ксерокопию записки с крупным «по-женски» почерком: «МЕНЯ ЗАСТАВИЛ ЭТО СДЕЛАТЬ ЛУПАНДЕР».

Лупандер взорвался:

— Ах ты сморчок! Вот ты какую игру затеял!

— Ты всегда был дебилом, Лупандер, и в школе… а сейчас — просто прогрессируешь, — с наигранным сожалением отреагировал хирург. — Они ведь сами написали эту записку! Это подстава! Господа, но ваши обвинения — полный бред! Вам нужно серьезное психическое лечение… Могу дать телефончик хорошего психиатра. Недорого.

— Хорошо, непременно воспользуемся, — кивнул Баздырев. — Но вы не учли, что в гостинице есть камеры внутреннего наблюдения. После убийства двойника Зайцева мы поставили и свои скрытые камеры. И сейчас мы покажем вам интересное кино. «Криминальная Россия» отдыхает.

Баздырев потянулся за пультом, включил магнитофон. На экране телевизора появились черно-белые съемки камеры наблюдения, установленной, судя по ракурсу, где-то под потолком. В пустынном гостиничном коридоре вдруг появились две фигуры — мужская и женская. В одной из них без труда узнавалась Галушка, а вторым был невысокий усатый мужчина в бейсболке.

Баздырев живо прокомментировал:

— Как вы думаете, кто этот бравый кавалер с усами? Это наш уважаемый хирург. Даже приклеенные усы и бейсболка на носу не спасут вас, Иннокентий Савельевич! Кстати, обратите внимание на таймер: 20 июня, 14.05.

Ловейка криво усмехнулся и положил ногу на ногу.

А на экране вспыхнул очередной эпизод в смонтированной записи скрытой видеосъемки: Галушка и Ловейка торопливо заходят в гостиничный номер.

— Это тот самый номер, снятый господином Ловейкой. К сожалению, там нам не удалось установить видеокамеру, — заметил Баздырев и прокрутил пленку к моменту, когда Галушка вышла из номера и уселась, ожидая, в кресле в гостиничном холле. — Обратим внимание на таймер, время: 14.32.

А на экране вновь появился Ловейка, Галушка вскочила, пошла навстречу, послышался голос хирурга: «Пойдем, на лестнице покурим». Камеры наблюдения зафиксировали путь парочки вплоть до выхода на боковую лестницу.

— Чтоб ускорить развязку, господа, — пророкотал Баздырев, — и не снизить остроту восприятия, я прокручу пленку на скорости до момента, когда в коридоре снова появится фигурант Ловейка.

На ускоренной перемотке по коридору пулей промелькнули горничная, затем какой-то постоялец кавказского типа и толстая, как бочка, буфетчица. Когда на таймере вспыхнуло время 15.09, Баздырев нажал стоп-кадр: в коридоре появился и замер Ловейка.

— Ну что, отпустим доктора в номер? А то ему явно надо прийти в себя, после общения с девушкой, — дурашливо спросил Баздырев и нажал пуск. Ловейка торопливо пронесся по коридору и скрылся в своем номере. — Видите, как быстро проскочил, даже ускорять не надо… Ну а теперь не откажу в удовольствии и себя с коллегами показать.

И на экране «по заказу» появились бегущие по коридору Куроедов и Баздырев.

Ловейка скептически глянул на Баздырева и пожал плечами:

— Я действительно обещал познакомить девушку с адвокатом. Она очень боялась, что ее обвинят в убийстве. Была неадекватна… Между прочим, вас точно так же можно обвинить в преднамеренном убийстве этой проститутки. И у вас, в отличие от меня… — Он поднял палец вверх. — Есть шкурный интерес: свалить все на нее и на Лупандера и закрыть дело.

— Очень интересный ход мысли, — оценил Баздырев и, взяв пульт, прокрутил пленку к фрагменту, когда Ловейка поспешно скрылся в номере. — Обращаю внимание на время: 15.09. А теперь показываю видеозапись наружной камеры наблюдения. Более страшных кадров я, честно говоря, не видел.

Баздырев включил запись. Камера, как видно, была установлена под козырьком второго подъезда гостиницы. Сначала послышался сдавленный и оттого еще более жуткий крик. Что-то мелькнуло, будто упала большая серая птица, тупой удар — и распластанное тело с неестественно вывернутыми руками.

Все потрясенно переглянулись. А в кадре продолжалось действо: послышались крики, стали собираться зеваки.

Баздырев жестко продолжил:

— Как видите, на асфальте перед гостиницей труп Галушки. Время: 15.10. Обращаю внимание на таймер видеозаписей двух фрагментов: 15.09 и 15.10. Что произошло за эту минуту между вами, гражданин Ловейка, если Галушка успела, по вашим словам, подготовить предсмертную записку и выпрыгнуть из окна?

Ловейка пожал плечами.

— Еще раз повторяю: она была очень напугана и все время твердила, что ее посадят. Может быть, стали роковыми мои последние слова: если ты виновата, они это обязательно докажут. — Он развел руками.

— Предположим, что так, — продолжил Баздырев. — Но согласитесь, что снимать номер на четверо суток под чужой фамилией, чтобы оказать юридическую консультацию проститутке, по меньшей мере странно.

— Я же объяснял, у меня были тайные свидания! — раздраженно ответил Ловейка.

— Да, было, — тут же согласился Баздырев. — Но одно. 17 июня у вас в номере почти три часа, с 15.00 до 17.50, провела Алла Сергеевна Свингер.

— Что?! — потрясенно воскликнул Зайцев.

— Это факт, — без эмоций продолжил Баздырев и в подтверждение выданной «сенсации» вновь включил магнитофон.

И видеокамера безжалостно показала, как в номер торопливо, оглядываясь, вошла Алла, за ней — степенно Ловейка. Тут же был «подклеен» и выход из номера. Женщина быстро прошла к лифту и исчезла за его створками.

— Что она у тебя делала? — еле сдерживаясь, процедил Зайцев.

— Мы давние знакомые, еще со школы. Встретились, подальше от чужих глаз, потрепались, — равнодушно пояснил Ловейка.

— Ты мне-то не трепись! — вскипел Зайцев. — Порядочные люди в ресторане встречаются, в кафе, на улице, если денег нет.

— Ты считаешь свою жену непорядочной? — отреагировал Ловейка.

— Я считаю тебя непорядочным, — пригвоздил Зайцев.

Дождавшись тишины, Баздырев продолжил «вскрывать язвы»:

— Нам пришлось отсмотреть очень много видеоматериала, записанного камерами наблюдения, в том числе наружными. Можем заверить, что ни одна женщина, кроме уже известных, не появлялась в номере Иннокентия Савельевича. Зато приходил мужчина. Не подумайте плохого, минут на пять, не более. 18 июня, поздним вечером.

Баздырев встал, подкурил сигарету, вновь включил магнитофон-разоблачитель. На этот раз камера зафиксировала, как в номер хирурга вошел грузный мужчина, внешне похожий на Бориса Зайцева.

— Да, это тот самый бедолага, которому была уготована роль трупа Бориса Зайцева, — объявил Баздырев и сделал «стоп-кадр». — Обратите внимание: двойник прячет в карман пиджака коробочку. Это та самая отравленная виагра. Но он, естественно, не подозревает об этом. Ему дали хорошее средство, чтоб подстегнуть ослабленную пьянством и нездоровым образом жизни потенцию.

Прокрутив пленку, Баздырев продолжил комментарий:

— Такого кино никто еще не видел… А вот и проститутка Галушка, по кличке Карина, уже на подходе, еще живая… А вот она вылетает из номера, как сумасшедшая. Ясное дело, перепугалась… — Баздырев выключил магнитофон и продолжил: — Дальше события развивались просто фантастическим образом… В морге, куда отвезли несчастного люмпена под именем Зайцева, появляется некто, назвавший себя замом главного санврача области. Устраивает разнос по поводу залежалых трупов. Потом ухитряется ловко поменять трупы местами. Двойника Зайцева с биркой бомжа Гриши поспешно сжигают в крематории. Вдова в трансе. Она дважды потеряла мужа. Кто же этот дьявол, явившийся в образе невысокого мужчины с элегантной бородкой и усами? Санитар морга Кавычкин описал нам его, а потом мы представили десяток фотографий и вашу, Иннокентий Савельевич, просим прощения, с пририсованной бородой и усиками. И этот санитар указал на ваш портрет, что мы и задокументировали со всеми процедурными моментами… — Тут Баздырев вдруг спохватился, глянул на часы. — Извините, господа-товарищи, мне срочно надо позвонить генералу!

Санитар анатомического театра обвиняет

У каждого клоуна трагическая тень.

Автор

Выпалив извинение, Баздырев выскочил в коридор, оставив при этом дверь открытой. Там, в полумраке, и ждал его упомянутый санитар морга Евгений Кавычкин.

— Пришел? Молодец.

— Здравия желаю, — поздоровался санитар.

Баздырев сунул ему свою лапу для рукопожатия.

— Смотри, узнаешь кого? — кивнул он на полуоткрытую дверь.

— Вон тот, справа который. — Кавычкин указал на Ловейку. — Он тогда с бородкой был.

Хирург в этот момент пошел в атаку:

— За всю жизнь столько бреда не выслушал…

— Ну что, готов к опознанию? — спросил Баздырев.

— Готов.

— Пошли.

Баздырев подтолкнул санитара и громко объявил:

— Свидетель Кавычкин!

— Свидетель Кавычкин, узнаете ли вы кого-то из сидящих здесь граждан? — задал привычный по ситуации вопрос Куроедов.

— Да, вот этого. — Санитар показал на сидящего вразвалку Ловейку.

— Когда, где, при каких обстоятельствах вы его видели? — продолжил допрос Куроедов.

— 19 июня, утром, когда привезли труп Зайцева, — пояснил Кавычкин. — Он появился, не знаю, откуда, сказал, что он зам главного санврача города, стал орать, что трупы залежалые. А когда я пошел по его указанию звонить главврачу, он тогда и поменял трупы местами.

— Гражданин Ловейка, вам знаком этот человек? — спросил Баздырев.

— Парень, ты чего, с бодуна, что ли? — возмутился Ловейка. — Я тебя первый раз вижу. Может быть, ты меня в больнице скорой помощи видел?

— О, и по голосу узнал! — радостно добавил санитар. — Точно он.

— А еще по каким приметам его узнаете? — спросил Баздырев.

— По чертам лица… — Кавычкин задумался. — А, у него еще шрам на правой руке должен быть, типа от кислоты.

— Покажите руки, Иннокентий Савельевич! — тут же потребовал Баздырев.

— Извольте! — Ловейка протянул руки.

— Прошу зафиксировать, — продолжил Баздырев. — На правой руке — шрам круглого очертания, размером с рублевую монету.

— А потом ты в старикана-бомжа переоделся и Васю нашего это ты убил своей тростью с шилом. — Голос санитара буквально зазвенел. — Попался бы ты мне в морге, я б тебя за Васю нашего скальпелем на запчасти разобрал.

— Ты, щенок, да как ты смеешь?! — Ловейка вскочил. — Ты с хирургом высшей категории разговариваешь! Ты еще столько трупов не видел, сколько я больных прооперировал! Уберите этого клоуна! И вообще, где мой адвокат, понятые? Вы проводите процедуру опознания с грубым нарушением закона!

— Я так понимаю, вы готовы сотрудничать со следствием! — похвалил Баздырев. — Будем считать это предварительной беседой. Чистосердечное признание учитывается при вынесении приговора. А сидеть придется много… Я тебя уж не выпущу. Хватка, знаешь, у меня какая? Челюсти сведет — не вырвешься. Ну, засветился ты, Иннокентий Савельевич, в гостинице, как звезда экрана. Попал по самое никуда. Ну чего? Ты же взрослый человек! Чего отпираться? Как профессионал профессионала — поймем друг друга? А?

Ловейка сел обратно на стул, вздохнул, пристально посмотрел на Баздырева, в глазах которого читалась редкостная благожелательность.

— Ладно, — махнул он рукой. — Ваша взяла. Только этого засранца уведите! — Он кивнул на Лупандера.

— Это мы первым делом.

Ребров понятливо вскочил, скомандовал Лупандеру:

— Встать! Руки за спину! Пошел!

Санитар Кавычкин тоже тихо удалился.

Меня на курсе называли «Цианистый карлик»

Сжигая мосты, убедитесь, что не перепутали направление.

Автор

— Давайте сегодня только без протокола, — попросил Ловейка. — И не перебивайте, ладно? Все вопросы потом.

— Договорились! — кивнул Баздырев своей «чугунной» головой.

— Идея с подменой трупа, я вам скажу, была гениальной! — начал Ловейка. — Нужно было только найти более или менее похожего мужика и спалить его до момента, когда привезут на опознание вдову. Мужика я искал месяц. По вокзалам, помойкам, притонам, а нашел недалеко от дома. Работал он грузчиком в гастрономе. Одинокий, запойный: то, что надо. И когда стало известно, что ваше сиятельство… — он сделал реверанс в сторону напряженно сидящего Зайцева, — собирается в пансионат на Селигере, я вызвал люмпена, костюм был куплен заранее, дал ему денег две сотни баксов, пообещал еще столько же, если не нажрется. Сказал, что нужно будет разыграть друзей этого самого Зайцева. Поселил в люксе, заказал ему ужин в номер и пообещал вечером сюрприз. Какой — вы уже знаете. Дал ему виагру. Он ушел, окрыленный, как на первое свидание… Дурачок. Да, синюю таблетку я слепил сам. Мое первое медицинское образование — фармакология. Меня на курсе называли «Цианистый карлик». Характер у меня, конечно, не подарок. Обид я не прощаю. Ростом не вышел, но силищи хоть отбавляй. Вот, закончил потом еще хирургию… На чем мы остановились? Да, после сожжения этого бухарика, Мишка, кажется, его звали… реальный Зайцев юридически уже не существовал. Оставалась небольшая формальность: быстро и тихо ликвидировать беспаспортного человека, закопав по частям или целиком утопив в Селигере. Но тут все пошло наперекосяк. Зайцев в «Поляну» не приехал. Телефон его не отвечал… Потом, никуда не денешься, состоялись похороны пепла бедного Миши под табличкой Зайцева. И вот тут ко мне и заявился мой одноклассник Леня Лупандер. В общем, мы все втроем, ну и Алла тоже, учились в одном классе. Так и так, в меня стреляли, ранили, и все прочее. Как вы справедливо заметили, я сразу понял, что Леня, корчась от боли, сам себе эти дырки и наковырял. Сошлись на том, что я оформляю боевые ранения, а он мне платит три тысячи долларов. Кстати, так и не отдал, сволочь! А на следующий день осенило! Лупандер просто опередил меня, он сам раньше нас успел убрать Зайцева, очевидно, нанял киллера, а теперь подставляет Аллу. Мол, она и организовала это покушение. И я стал заметать следы, как вы уже догадались. Я взял у этой несчастной Карины заявление в адвокатскую коллегию. Представляете, эта дурочка еще хотела рассчитаться со мной натурой! Я написал ее почерком прощальное послание, подставив хитрожопого Лупандера. Ну а когда вы стали искать Аллу, арестовали ее, она уже имела козырь. Я ей рассказал, что у Лупандера ранения — фальшивые. И она выложила вам эту пикантную подробность в нужный момент… Так, ничего я не упустил? Да, конечно, мне надо было убрать и патологоанатома. И я разыграл спектакль с безутешным стариком, который отыскал своего непутевого сына-бомжа. Я нанес этому Василию филигранно точный удар в сердце. Кстати, этот факт должен был вас заинтересовать. Пожалел я мальчишку-санитара. А зря. А он так и не понял этого… Люди — неблагодарные существа! Вот, пожалуй, и все… — Иннокентий горько усмехнулся. — Подписался на три трупа!

— Вот только одно не пойму, как вам удалось украсть у меня паспорт? — спросил мрачно слушавший исповедь хирурга Зайцев.

— Я и не крал, — пожал плечами Ловейка. — Мне его Алла принесла.

— Что?! — Зайцев вскочил, опрокинув стул.

— А вы так и не поняли? — с сожалением произнес Ловейка. — Гениальный способ устранить мужа — это ее изощренная придумка… Я ведь ее очень любил, Аллу… Даже, может быть, и сейчас люблю. Да, мы встречались и в ресторанах, кафе, и однажды она предложила мне сделку. Первой частью был визит в гостиницу. Она царственно разрешила овладеть ею. А потом я пообещал, естественно, не бесплатно, а за пятнадцать процентов акций, исполнить ее сатанинский план, с которым она носилась полгода… Старина Эзоп был прав, когда говорил: «Не открывайся жене и не делись с нею никакими тайнами: в супружеской жизни жена — твой противник, который всегда при оружии и все время измышляет, как бы тебя подчинить». Но Алла Сергеевна пошла дальше…

А дождик скоро закончится!

У природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать.

Э. Рязанов

Вдруг Зайцев рванулся к Ловейке, ухватил его за грудки и с легкостью оторвал от стула.

— Да я не верю ни единому твоему слову, нравственный урод, мокрушник. Что вы слушаете его! Он с Лупандером сговорился!

Баздырев и Куроедов бросились разнимать свару, насилу оторвали разъяренного Зайцева от хирурга, усадили на место.

— Борис! — рыкнул Баздырев. — Мы так не договаривались!

Ловейка мрачно глянул на Зайцева, вздохнул, неожиданно вытащил из кармана связку ключей, бросил на стол.

— Вы все равно будете делать обыск! В моем сейфе, на работе, обязательства, подписанные Аллой по поводу этих пятнадцати процентов.

Дверь снова распахнулась, на пороге стояла Полина. Куроедов внутренне сжался. Она обвела пристальным прокурорским взглядом присутствующих, сразу же интуитивно определила убийцу, подошла к нему и остановилась буквально в шаге.

— Этот? — тихим, но оттого еще больше пугающим голосом спросила она.

— Полина Ивановна, прошу тебя… — торопливо начал Куроедов.

— Не бойся, не трону.

Она посмотрела на Ловейку так, как могла посмотреть женщина и следователь в одном лице, как могла только Полина. Ее жгучий взгляд черных глаз не выдерживал никто: ни воры, ни насильники, ни убийцы. И даже сослуживцы не рисковали на психологическую дуэль взглядов с ней. Ловейка в эти пронзительно жуткие мгновения ощутил себя маленькой, грязной, злобной тварью. Не нужны были и слова. Опустив глаза, Ловейка понял все: он нанес этой ненормальной женщине страшную рану, и она будет врагом до конца его дней. Не сказав более ни слова, Полина повернулась и ушла — гордо и статно, как само правосудие.

Все молча проводили ее взглядами. Куроедов не смог сдержать вздоха облегчения.

Михаил, внешне не отреагировавший на выпад своего друга, неожиданно встал, подошел к нему, тяжело положил руку на плечо.

— Борис, как это ни дико для тебя, но все это — правда… — глухо произнес он. — Не хотел тебе говорить, но я прослушивал и разговоры твоей жены. По некоторым признакам я понял: она что-то затевает. Что-то грязное… Я могу представить тебе такие записи телефонных разговоров с милейшим хирургом, что ты поседеешь. У нее была кодовая фраза: «Когда мы наконец зажарим нашего поросенка?»

— Зря… Зря ты молчал, — тяжко выдавил Зайцев и опустил голову, будто испытал невыносимо жгучий стыд.

И вдруг измученная за день дверь баздыревского кабинета не приоткрылась, а распахнулась настежь! На пороге стояла Алла с безумно счастливыми глазами, за ней — усмехающаяся Аленка.

— Борис, люди видели тебя, сказали: ты живой, что ты в милиции!!! — Алла бросилась к мужу, краем глаза заметив поникшего Ловейку. — Какое счастье, что ты жив!

Увидев каменное лицо Бориса, Алла будто споткнулась.

— Борис, ты не рад мне? — упавшим голосом произнесла она, добавив горечи: — Если б ты знал, что такое похоронить любимого человека!

Зайцев продолжал молчать и смотрел, будто сквозь нее.

— Что случилось, Борис, не молчи… Ты стал чужим…

Алла испуганно огляделась. Все будто чего-то ждали…

— Ответь мне, Алла, на один вопрос, — после долгой паузы мертвенным голосом произнес Зайцев. — «Когда мы наконец зажарим нашего поросенка?»

Алла с ужасом перевела взгляд на Ловейку:

— Иннокентий, ты что, все рассказал?!

— Да, я все рассказал, — устало ответил Ловейка. — Ты это заварила, а расхлебывать — мне одному?

— Какой же ты идиот! — простонала Алла. — Вы все — идиоты! Все мужики — кретины… Борис, ну все не так было…

— Все не так было, когда я впервые тебя встретил! — отрубил Зайцев.

Он встал, шагнул к Алле, она взвизгнула, отскочила в сторону. Все напряглись, готовые пресечь безумную расправу. Но Борис не тронул жену, подошел к дочке, изумленно наблюдавшей этот спектакль, взял ее за руку.

— Пойдем, Аленушка, — просевшим голосом сказал он. — Ты больше никогда не увидишь эту злую тетю.

Алена прижала руку отца к щеке, и, не оглядываясь, они ушли.

Алла посмотрела вслед, бессильно рухнула на освободившийся после увода Лупандера стул, закрыла лицо руками и вдруг дико, по-животному расхохоталась. Трое мужчин, оставшиеся в помещении, в одном порыве встали и подошли к окну.

А на улице вдруг разразилась стихия: хлынул хороший добрый июньский ливень.

Свингер, обделенная мужским вниманием, тут же утихла.

А за окном, по улице, под дождем, шли двое: папа и дочка. Над ними сверкали молнии, разрывался гром, а на лужах лопались смешные пузыри.

Алена, смеясь, собирала капли дождя в подставленную ладошку.

— Папа, смотри, а дождик скоро закончится!

Content

Сергей Михайлович Дышев
Цианистый карлик

Девочка на цепи

Кладбище для одноклассников

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Цианистый карлик

Лунный переполох

Растление совершеннолетних

Про Васю Баздырева из убойного отдела

Цианистый калий со вкусом виагры

Ты будешь мертвее мертвого!

«Порядочного» пока не кремировать

Дымились туфли дяди Бори

Песнь патологоанатома

Морг, как известно, не общественная приемная

«Человек-ПМ»: характер строгий, решительный, непреклонный

Проткнули, положили на стол и бирку нацепили

Согласно плану с «яйцами»

Мертвецов, вам что было сказано?

Она упала в «открытые окна»…

Убивец ушел, не попрощавшись

Кино про убийцу будешь смотреть?

А разве бывают враги несерьезные?

Две новости: одна полухорошая, другая — убойная

С трупами проще — они не иронизируют

Сколько ни тереби, толще не станет!

Исчезнувшая вдова и шарик от пейнтбола

Слепоглухонемой и чудо-блокнот из-под подушки

Второе пришествие фантома

Пошли, Аленушка, в тюрьму!

Старые клише и Лупандер на распутье

Режим тут один, дядя, особо строгий

Аполлон в изысканно белом, как жених

Алла и старый натертый сапог

Лупандер и архипелаг ГУЛАГ

Пепел Бориса стучит в наши сердца

За настоящих друзей!

Третье пришествие призрака

Санитар анатомического театра обвиняет

Меня на курсе называли «Цианистый карлик»

А дождик скоро закончится!