Даниэль Шрайбер

Один и ОК

В каждое мгновение наряду с тем, что кажется людям естественным делать и говорить, … существует то, о чем общество умалчивает, игнорирует как факт, обрекая на одинокий дискомфорт тех мужчин и женщин, которые это ощущают и не могут назвать. Молчание однажды оказывается нарушено, внезапно или постепенно, и слова проливаются на то, что наконец получает признание, а тем временем новые зоны молчания смыкаются в глубине[1].

Жизнь в одиночестве

В конце лета мы сидели за домом на шатких складных стульях, пили кофе, наслаждались последними теплыми лучами солнца и смотрели на заросшую землю, бывшую некогда большим дачным участком. Сильвия и Хайко построили этот дом недалеко от Липницзе, в озерном пригороде Берлина. Строительство затянулось на несколько лет, но теперь они вместе с малышкой Лилит, наконец, переехали сюда, расставшись с жизнью в Берлине. Я следил за переездом со смешанными чувствами, не зная, как новая пространственная отдаленность отразится на моей социальной жизни и в особенности на дружбе, которая давно связывала нас с Сильвией.

За садом никто не ухаживал уже много лет. Перед нами расстилалось косматое поле сухих трав, лебеды и крапивы, окруженное плотно стоящими туями высотой в несколько метров. В центре уходили в небо три большие сосны, между которыми ютились чахлые кусты лавровишни и рододендрона с грузными ветвями и скудными листьями. Каким-то чудом еще держались несколько на удивление стойких пурпурных горицветов, розоватых журавельников и ярких оранжево-желтых гелиопсисов. Недолго думая, я предложил Сильвии помочь привести сад в порядок. Уже и не скажу, почему это показалось мне тогда верным решением. Оно было связано с тем, что от работы на природе, с растениями, я надеялся каким-то образом заземлиться. Возможно, частью души я чувствовал, что бедственное состояние сада похоже на состояние моей жизни. Бедственное, несмотря на все моменты прекрасного. В прошедшие месяцы во мне крепло ощущение, что я сделал что-то не так, что в юности поддался мечтательному заблуждению о взрослой жизни и что последствия этого заблуждения по-настоящему проявляются только сейчас.

Я никогда не принимал сознательного решения жить одному. Напротив, долгое время я был уверен, что разделю жизнь и состарюсь с кем-то. В прошлом у меня всегда были отношения – короткие, более длительные и гораздо более долгие; зачастую одни переходили в другие. С двумя из моих партнеров я жил вместе, а с одним из них в течение многих лет даже планировал совместное будущее. Когда на том этапе жизни я оставался один, недели могли казаться вечностью, и я заполнял ее романами и интрижками на одну ночь, романтическими наваждениями, о которых до сих пор не люблю вспоминать. Но в какой-то момент все это кончилось. Прошли сначала месяцы, потом годы, когда у меня не было никаких отношений, а романы случались все реже. Если раньше я не мог долго быть один, то теперь, казалось, искал одиночества.

В разговорах с друзьями я объяснял это тем, что раньше был молод и непредвзят, не боялся идти на риск. Иногда я говорил, что квир-миру любви и желания характерна своеобразная безжалостность, которая с определенного возраста помогает оставаться невидимым. Я спрашивал себя, не слишком ли я психически перегружен для новых отношений, есть ли для них вообще место в моей жизни – жизни, вынуждающей много работать, чтобы держать голову на плаву, и много времени посвящать письму, главному для меня занятию.

Все это было так, но в то же время требовало объяснения получше. Случались дни, когда я думал, что живу один, в том числе поскольку мне не хватает чего-то вроде сущностной уверенности. Другими словами, во мне отсутствовало принципиально главное: ощущение, что впереди меня ждет хорошее, многообещающее будущее, которое стоит того, чтобы с кем-то его разделить. Эта беспомощность отнюдь не ограничивалась личной жизнью. Последствия непреодолимого экономического неравенства, растущее влияние автократических режимов, почти наверняка неостановимое изменение климата – казалось, человечество утратило волю противостоять ожидающей его катастрофе. Вместо этого оно само ринулось ей навстречу с каким-то странным, смакующим фатализмом. Каждая засуха, каждый тропический циклон, уничтожающий целые массивы суши и острова, каждый прогноз бедственного голода, очередной волны беженцев и – как следствие – краха политических систем, каждая новость о бездействии правительства в том или ином уголке мира капля за каплей лишали меня надежды. Всякий раз, когда я читал о неожиданных успехах кампаний политической дезинформации, об угрозах кибер– и биотерроризма, о новых вирусах и глобальных эпидемиях, которые застанут нас врасплох, во мне крепло чувство безысходности.

Возможно, мои ощущения лучше всего описать понятием moral injury – «моральной травмы». Оно пришло из исследований посттравматических расстройств у военных репортеров и описывает нарушение внутреннего понимания реальности, возникающее, когда человек становится свидетелем ужасных событий, но не может вмешаться[2]. Разумеется, нельзя сопоставлять нашу жизнь с жизнью людей, ведущих репортажи с войны, однако дилемма схожа. Мы следим за происходящим в мире ужасом и чаще всего обречены на бездействие. И уже давно меня преследует чувство: что это, как не болезненная атака на моральный компас, на мое понимание себя и мира?

Я люблю сады. Еще в детстве я узнавал у мамы, страстного садовода, названия растений и беззаботно играл среди больших фруктовых деревьев и перистых кустов спаржи. Уже много лет я регулярно езжу в Борним под Потсдамом посмотреть на прекрасный сад селекционера Карла Форстера. В Версале я могу часами гулять по potager du roi[3] Жана-Батиста де ла Квинтини. От Сиссингхёрста, загородного поместья и обширного сада Виты Сэквилл-Уэст, разделенного по цветам и оттенкам, всякий раз захватывает дух. В последние годы меня особенно завораживали работы Пита Удольфа, голландского дизайнера садов. Его творения отличаются дикой красотой. Они напоминают ритмичные моря из растений прерий, местных многолетников и трав: там всегда что-то цветет, а изящные формы некоторых насаждений ласкают взгляд даже зимой.

Сады Удольфа отзывались во мне чем-то, что трудно облечь в слова. Они не только удовлетворяли потребность в уединении, но и позволяли почувствовать возможность что-то противопоставить тяготам современности. Они доказали: мы способны хотя бы в малом сделать мир красивее и, пусть лишь на участке земли, заложить основы лучшего будущего. Способны жить с миром и в мире, на который ропщем.

Вдохновленный Удольфом и его философией садов, я предложил Сильвии и Хайко более масштабно перепланировать участок вокруг дома. Я принялся систематически изучать книги Удольфа. Целью был экологически устойчивый сад, который из года в год требовал бы меньше работы, поскольку растения настолько хорошо сочетаются друг с другом и с местом, где высажены, что образуют своего рода мини-экосистему. Сад, требующий минимального полива даже в жаркое лето.

Постепенно мы принялись за работу. У меня был ключ от дома. Когда возникала необходимость или дела мои шли не так хорошо, я садился на электричку и ехал на Липницзе. Там я иногда вставал спозаранку, варил кофе и выходил из дома. Работа руками сопровождалась своего рода умственным трудом, возделывание пространства сада – расширением моего ментального пространства. По крайней мере, так это ощущалось[4].

Той осенью я часто вспоминал знаменитый тезис Жана-Франсуа Лиотара, выдвинутый им еще в конце 1970-х годов, о «конце великих рассказов». Он не имел в виду формы художественного нарратива, а описывал фундаментальную утрату достоверности, от которой страдает наше общество. «Рассказами» Лиотар называл политику и философию, подразумевая, что ни одна из этих областей не может больше претендовать на что-то вроде обязательной «рациональности»[5].

По моему впечатлению, только сейчас мы начали ощущать, что же конец этих великих рассказов означает для жизни и поняли: несколько последних лет мы буквально в режиме реального времени следим за этим процессом. Он отразился в тенденциях, из которых одни были отрадными, другие – крайне тревожными: например, конец нормы патриархального уклада и закоснелых представлений о гендере и одновременно конец коллективной ответственности и социальных действий, основанных на научных стандартах, а также утрата коллективной веры в демократию.

Для Лиотара конец великих повествований поставил под вопрос и «автономного субъекта», который может ссылаться на самоочевидные убеждения и, опираясь на общие для всех истины, знать, что правильно, а что нет. Вместо него, по мнению философа, появляются индивиды, отброшенные к самим себе, вынужденные искать собственный путь среди множества «малых рассказов». Ищущие Я, которые сталкиваются с фундаментальными изменениями эпохи и проживают жизнь, утратив уверенность в истине и желая обрести новую. Во мне всецело откликнулась идея об этих ищущих Я.

Вероятно, последним великим рассказом, пережившим такую смену эпох, можно назвать романтическую любовь. По крайней мере, отчасти. Конечно, мы всё больше уходим от «божественного» или «естественного» порядка полов, частью которого долгое время был этот великий нарратив. Конечно, принципиально изменилось и то, что мы вкладываем в понятие любви. Социологи, такие как Ева Иллуз, убедительно описали, как на любовь влияет коммерциализация чувств, капитализация тела, вся экономика эмоционального внимания, заключающаяся в вечном стремлении к большему и лучшему[6]. Однако идея любви почти не потеряла притягательности, по-прежнему находится в центре наших коллективных фантазий и занимает прочное место в горизонте личных ожиданий. Это все еще то, чего желает большинство людей, на что они надеются; это, возможно, самый важный компонент их понимания счастья. Для большинства из нас жизнь без любовной близости кажется неполной, несовершенной – будто в ней чего-то не хватает.

Ощущение, что ты несчастен, сегодня часто приравнивают к личному фиаско, хотя это может быть вполне адекватной реакцией на окружающие нас мир и общество. Даже отсутствие постоянных любовных отношений обычно воспринимается как личное фиаско, будто ты недостаточно привлекателен или недостаточно успешен экономически, будто ты психически не совсем для них пригоден. Если живешь один, эти витающие в воздухе подозрения настигают тебя повсюду, отражаясь даже на лицах других людей, в их сочувствии, их смущении или тайной радости из-за того, что им живется лучше.

Возможно, из-за такого восприятия мы до сих пор слишком мало знаем о повседневности и психическом состоянии людей, живущих в одиночестве. В книге «И это пройдет» психотерапевт Джулия Самюэль отмечает, что до сих пор в центре внимания психологических исследований находились партнерские отношения, жизнь вдвоем. Как люди справляются с жизнью в одиночестве, почти не изучалось, – что удивительно[7], поскольку сегодня люди как никогда вынуждены ставить себя в центр планирования собственной жизни. «Индивидуальная автономия» и «самореализация» стали коллективными идеалами[8]. Диапазон различных сценариев жизни существенно расширился, традиционные семейные связи ослабли. Браки и классические любовные отношения зачастую уже не такие долгие и стабильные, как раньше. Людей, живущих в одиночестве, сегодня больше, чем когда-либо прежде[9]. Таких людей, как я. Многие из нас не нашли себе партнера и не создали семью, даже если изначально хотели этого. Многие из нас вольно или невольно распрощались с великим повествованием о любви, хотя, возможно, всё еще в него верят.

Неважно, в отношениях мы или нет, – у всех есть потребность в близости, которую нужно удовлетворить. Не то чтобы это было легко выразить словами, но, приезжая к Сильвии и ее семье на Липницзе, я не чувствовал себя таким уж покинутым в своей жизни в одиночестве. Вопреки моим опасениям, после их переезда мы много времени проводили вместе. По вечерам в выходные дни, после особенно крупных работ над садом, мы сидели у костра, приятно измотанные, или располагались в большой кухне, где готовили, болтали, пытались убедить Лилит поесть овощей и играли с ней в карты. Чтобы стихли внутренние волны, полезно оказаться в компании людей, которых хорошо знаешь и которым доверяешь[10].

В каком-то смысле работа над садом оказалась еще одной главой в истории нашей с Сильвией дружбы, продолжением долгой истории, которую мы писали сообща, истории со взлетами и падениями, фазами напряженности и новыми начинаниями. Я знаю Сильвию с двенадцати лет. Мы вместе готовились к экзаменам по физике и истории, ездили гулять на озеро или в соседний городок покрупнее нашего. Она была первой, кому я признался в своей сексуальности. В девятнадцать лет, с походным снаряжением на спине, мы шесть недель путешествовали по Италии, курили косяки на пляжах Калабрии, часами хохотали и оба флиртовали с виолончелистом, устроившим нам частный концерт в родительском доме, окруженном апельсиновыми и лимонными деревьями. В Берлине мы снимали нашу первую квартиру. Переехав в Нью-Йорк, я останавливался у Сильвии в Кройцберге, когда возвращался в Германию. Через несколько дней после появления на свет Лилит мне дали подержать ее на руках, а чуть позже я стал ее крестным отцом.

Сильвия была одной из немногих, кто знал не только, кто я есть, но и кем я был два года, два десятка лет назад. Мы меняемся. Меняемся постоянно. И забываем, кем были когда-то. Даже если не хотим, мы забываем. Нам нужны люди, способные от этого уберечь.

Если живешь один, зачастую средоточием жизни становятся такие друзья, как Сильвия. Со многими дружба продержалась дольше самых продолжительных моих любовных отношений. Друзья для меня – источник самых серьезных конфликтов и самого большого счастья. Иногда дружба зиждется на общих интересах, на совместных абонементах в Берлинскую филармонию или Государственную оперу, на советах, что почитать и куда сходить. С одними друзьями я путешествую, с другими отмечаю праздники и поддерживаю почти семейные отношения. С некоторыми я дружу так давно, что вопрос, сколько лет мы знакомы, вызывает у нас смех; с другими дружба возникла совсем недавно. Моей старшей подруге уже за семьдесят, младшей – около двадцати пяти. Эти дружеские связи структурируют мою жизнь. С этими друзьями я ее разделяю.

О великом повествовании романтической любви так много пишут и снимают фильмов, в его честь возводят так много теорий, что зачастую мы игнорируем другие нарративы близости и интимности или не придаем им того значения, которого они заслуживают. Даже если у нас не складывается длительных любовных отношений, даже если мы не создаем семью и идем по жизни в одиночку, у нас почти всегда есть друзья. И для многих, как подчеркивает философ Мэрилин Фридман, дружба – один из самых бесспорных, прочных и приносящих наибольшее удовлетворение видов личных связей[11].

Дружба – это единственные отношения, которые полностью основываются на принципе добровольности, на взаимном согласии двух людей в той или иной степени обмениваться мнениями, проводить вместе время и быть рядом друг с другом. Их не получить от рождения, как кровные отношения с их ритуалами и обязательствами. Как правило, не связаны они и с законами любовных уз, предписывающими эксклюзивность и желание. Мы выбираем себе друзей по тому, кто они есть, и они выбирают нас по тому же принципу.

Сегодня дружба зачастую даже более насущна, чем любовь. К такому выводу пришла социолог Саша Розенейл. В наши дни дружеские отношения выступают одной из «практик самовосстановления». Они помогают «залечить раны своего Я» и противостоять «душевным бедам, разочарованиям, психическим страданиям и утратам». Они способствуют тому, чтобы душевные травмы и неудавшиеся отношения не становились доминантой эмоциональной жизни[12].

Однако для каждого из нас то, о чем мы говорим, рассуждая о дружбе, означает что-то свое. И действительно, я не перестаю удивляться, насколько разнообразны формы отношений, которые мы называем дружбой[13]. Согласно последним социологическим исследованиям, их следует понимать не как некий тип отношений, а как «семью абстрактных форм отношений», как «сеть последовательно связанных друг с другом социальных форм»[14]. Это спектр от кратковременных знакомств до задушевных отношений на долгие годы. У людей может быть широкий или узкий круг друзей. Одни наполняют свою жизнь преимущественно интенсивной дружбой и четко разделяют «настоящих друзей» и «знакомых», другие смешивают все виды дружбы и «балансируют» между ними в зависимости от потребностей. Одни долго поддерживают отношения с конкретными людьми, другие меняют круг друзей на каждом этапе жизни[15]. Секрет дружбы именно в том, что эта форма отношений настолько многогранна и способна охватить так много всего.

Возможно, дружбе мы придаем меньше значения по сравнению с семейными и романтическими отношениями еще и потому, что ее трудно четко определить. Только любовь может претендовать на великое повествование. Дружба же идет рука об руку с малыми рассказами, бесчисленными малыми нарративами, которые не следуют готовым шаблонам.

Я никогда не мечтал быть один. Никогда не мечтал о том, чтобы дружба, а не партнерство или семья, стала для меня важнейшей формой близости. Тем не менее, мне нравится моя жизнь, нравится круг близких мне людей, нравится моя квартира с заставленной растениями террасой, нравится время, которое я могу посвятить путешествиям, приготовлению ужинов для гостей или долгим прогулкам. Нравится, что есть место для таких проектов, как этот сад у Липницзе. Даже без любовных отношений жизнь часто кажется мне наполненной. И все же остается лакуна, осадок тоски. Иногда, на короткое мгновение, мне хочется, чтобы у меня был партнер – тот, с кем я проводил бы спокойные выходные, кто утром просыпался бы рядом, а вечером спрашивал, как прошел мой день; тот, кому бы я говорил, когда вернусь домой, кто обнимал бы меня, когда мне грустно. Часто я задумываюсь, не упускаю ли я чего-то принципиально важного, сам того не желая признавать. Не приучился ли я жить один настолько хорошо, что уже не замечаю одиночества? Не держится ли хрупкое равновесие моей жизни на вытеснении тоски и на подавлении желания – тех чувств, которые я не осознаю?

В отношении знаменитых слов Джоан Дидион – «Мы рассказываем себе истории, чтобы жить»[16] – эссеист Мэгги Нельсон пишет, что эти истории, «может, и помогают нам жить, но также они ограничивают нас». Она замечает: «В попытке найти смысл в бессмысленных вещах, они искажают, кодифицируют, обвиняют, возвеличивают, ограждают, пренебрегают, предают, мифологизируют»[17]. Затрудняюсь сказать, насколько она права, но уверен, что истории, которые мы себе рассказываем, мы каждый раз должны проверять: до сих пор ли они нам подходят? Иногда нужно от них отказаться, чтобы рассказать заново и иначе.

Какое бы объяснение своей жизни в одиночестве я ни находил, меня смущала эта упорная презумпция собственной пассивности. Получалось так, будто со мной что-то «случилось». Но разве не может быть так, что я искал эту жизнь в одиночестве? Или, по крайней мере, ее искала часть меня, та часть, на которую я не люблю смотреть? Та часть, которая боялась оказаться раненой, что в отношениях неизбежно; которая хотела избежать затяжной депрессии после их возможного разрыва и не была способна выносить необходимые компромиссы, трения повседневной жизни. То есть та часть, которая не подпускала к себе многих людей. Может быть, я жил один, потому что хотел жить один.

Но можно ли действительно жить полноценной жизнью без романтических отношений? Способна ли дружба удовлетворить потребность в близости? Насколько прочна такая модель жизни? И как быть, если в какой-то момент большинство друзей найдут себе партнеров, а у тебя возникнет ощущение, что в своей «жизни-одному» ты остался совсем один? Иными словами, как научиться жить одному, не испытывая боли и не обманывая себя? Это вопросы, на которые я не знал ответа.

Мы проработали над садом до самой зимы. Выкорчевали туи, расчистили участок и разделили его на травяные и цветочные зоны и ниши для грядок и плодовых деревьев. Улучшили почву, разместили по периметру душистый боярышник, сирень, вейгелу, иргу, черную бузину, краснолистную алычу и старый добрый садовый жасмин. Посадили бесчисленные луковицы цветов. Мы выбрали дикие тюльпаны, нарциссы, пушкинии, подснежники, крокусы и весенники, морозники разных сортов, кавказские незабудки, травы, папоротник, дикий фенхель, быстрорастущие перовскии, тенелюбивые астильбы и много других неприхотливых многолетних растений.

Все эти усилия вознаграждались приятным чувством. Люди, как пишет в книге «Сады» культуролог Роберт Харрисон, созданы не для того, чтобы наблюдать злобу, смерть и бесконечные беды собственной истории. Они возводят сады как убежище от суматохи времен. Именно потому, что мы брошены в историю, нам нужно возделывать свой сад – чтобы найти в себе целительные силы, сохранить человечность[18]. Возделывая сад, не знаешь, что принесет будущее, каким станет этот участок земли через несколько месяцев, лет или десятилетий. То, что посадишь и посеешь, взойдет ли, зацветет ли? Закладываешь чему-то основу, поливаешь, удобряешь, пропалываешь, учишься сталкиваться с неудачами и отпускать их. Садоводство – это не только слово, но и вполне конкретный акт надежды.

Возможно, в конечном счете, это одна из причин, почему мы культивируем дружбу, особенно живя в одиночестве: чтобы не потерять опору в реальности, чтобы что-то противопоставить течению времени и разгулу энтропии, чтобы сделать завтрашний день возможным. Разве дружба не заключает в себе упражнения на уверенность, разве она не учит нас отпускать и принимать? Разве не помогает она представить будущее, которое уже невообразимо перед лицом гнетущей реальности мира, или хотя бы не потерять ощущение, что такое будущее возможно и наши действия хотя бы на что-то влияют? Я затруднялся сказать, верю ли в это – или только хочу в это верить.

The Kindness of Strangers

Существуют различные виды гордости[19]. Некоторые из них благотворны. Другие чинят серьезные препятствия в жизни. Я редко горжусь своей работой, как бы с ней ни мучился и чего бы в ней ни добился. Я не перечитываю тексты после публикации или, по крайней мере, еще несколько лет, пока не почувствую, что их написал кто-то другой – пока не пройдет столько времени, чтобы они в каком-то смысле действительно были написаны уже кем-то другим. Мне почти никогда не удается по-настоящему гордиться жизнью, которую я построил, хотя достиг многого из того, к чему стремился, и понимаю, что некоторую гордость нужно испытывать – по крайней мере, в знак благодарности.

При этом мне знакомы негативные разновидности гордости – гордыня, которая держит внутренний мир под замком и не дает показывать людям свои чувства. Не замечать трудностей. Смотреть вперед и двигаться дальше. Сохранять самообладание. Это помогает держаться на плаву в сложных ситуациях – во всяком случае, так я себе говорю. Но такое поведение постепенно превращается в тесную вторую кожу. Становится все труднее признаваться себе в чувствах, которые испытываешь, и все легче – вытеснять их. И то, о чем ты на самом деле знаешь, но знать не хочешь, продолжает накапливаться, причем настолько, что груз этого знания причиняет боль.

Неужели я слишком горд, чтобы признаться себе: жизнь в одиночестве дается мне гораздо труднее, чем кажется? Что, если я страдаю от этого больше, чем признаю, и на самом деле хочу чего-то другого? Другими словами, не гордость ли мешает мне признать, что иногда я чувствую себя одиноким?

В очередной раз перелистывая любимые книги, я натыкаюсь на подчеркнутые места. «Сейчас ему кажется, что он в большей степени пишет без прикрытия… Он признает это без самодовольства, каким нередко сопровождаются декларации независимости, и без показной печали, с какой признаются в своем одиночестве»[20]. Это цитата из автобиографической книги Ролана Барта. Подчеркнул я эту фразу, видимо, уже давно, однако такое ощущение, будто читаю ее впервые.

В размышлениях Мэгги Нельсон о конце любовного романа и силе притяжения синего цвета мне попадается следующее предложение, выделенное бледным неоново-розовым: «Я пытаюсь, и уже давно, найти достоинство в одиночестве. Мне дается это с трудом»[21]. Рядом с выделенным фрагментом стоят три восклицательных знака. Похоже, когда-то я увидел себя в лаконичной мысли Нельсон. Так ли это сейчас?

И, наконец, обратившись к эссе Маргерит Дюрас «Писать» об одиночестве писателей, нахожу следующий пассаж: «Оказываясь один, тут же погружаешься в неразумие. Вот во что я верю: человек, предоставленный самому себе, всегда отмечен безумием, поскольку ничто не защищает его от приступа собственного бреда»[22]. Когда я читаю эти строки, мое сердце бьется чуть быстрее. Непроизвольные волны узнавания, бьющиеся о толщу сопротивления. Сохранять самообладание, смотреть вперед.

Если честно, мне не хотелось ехать в Швейцарию. Один из отелей в Люцерне пригласил меня на трехнедельную резиденцию. Немного подумав, я согласился. Мне нужно было время для письма, я еще не бывал в окрестностях Люцернского озера, а сама идея вырваться из серого берлинского января казалась благодатной. Но теперь мне уже не было до этого дела. Мне не хотелось ни встречаться с людьми, ни даже выходить из квартиры.

Идея резиденции привлекла меня еще и потому, что несколькими месяцами ранее я прочитал роман Аниты Брукнер «Отель “У озера”», очень мне полюбившийся. Мой друг-британец испытывал похожие чувства, и мы не уставали обсуждать эту книгу начала восьмидесятых. Эдит Хоуп, автора любовных романов из Лондона, друзья на неопределенный срок отправляют в элегантный старомодный отель на озере Леман, чтобы помочь покончить с рискованной и непристойной связью с женатым мужчиной. В центре этой удивительной книги, перечеркивающей привычные романтические нарративы, стоит осмысление героиней своего социального статуса одинокой женщины на пороге сорокалетия. Не могу объяснить, почему меня, гомосексуала, так впечатлил этот роман. Возможно, потому, что, обладая столь мрачной сердцевиной, он с невероятно тонким юмором обыгрывает многослойность изоляции от общества, основанного на институте брака. Вопреки всем проявлениям слабости и печали, Эдит – чрезвычайно сильный человек. Она в итоге создает собственное пространство в обществе, где ей было уготовано лишь тесное местечко. Меня это вдохновило. И я все время думал о жизни Эдит в элегантном отеле, о большом швейцарском озере и о заснеженных горах на горизонте.

Мне всегда нравилась Швейцария. Один-два раза в год я бываю в Цюрихе по работе. В Женеве я написал несколько глав второй книги. Одно лето я провел в Лозанне с Давидом, моим бывшим спутником жизни. Другой мужчина пару лет спустя пригласил меня в Санкт-Мориц, где мы пробирались по снегу на ужин в дом коллекционера, в гостиной которого висела самая большая картина Баския, которую я когда-либо видел. В Базеле я писал о художественной ярмарке, а в Вале – выступал на литературном фестивале.

Иногда эта страна казалась мне воплощением рекламных обещаний, завораживавших меня по телевизору в детстве, которое пришлось на восьмидесятые. Все такое чистое и в достаточной мере прогрессивное, все излучает упорядоченный лоск благосостояния. Так мне казалось, хоть я и понимал, что поддаюсь совершенно недопустимой идеализации.

Надо было учитывать, что в это время года я редко бываю здоров и куда-то ехать мне будет тяжело. За несколько недель до поездки вернулось чувство, которое регулярно настигает меня к концу года. Оно возникает, когда дни становятся настолько короткими, что приходится вставать из-за рабочего стола не позднее трех часов дня, стремясь успеть получить хоть небольшую порцию света во время прогулки в парке. Когда зима заявляет о себе, приближается мой день рождения незадолго до Рождества, а затем наступают и сам сочельник, и новый год, и нескончаемые месяцы темноты. В это время я особенно остро сознаю, что живу один.

Это чувство начинается со смутного ощущения, некоего беспокойства, желания чего-то, к чему я затрудняюсь подобрать слова. Когда оно наступает, я работаю еще больше, гуляю по городу дольше обычного, чаще хожу на концерты, балет или в кино, принимаюсь за толстый роман, который не дочитываю, ищу идеальные подарки крестникам на Рождество, варю джем из апельсинов, мандаринов или лимонов Мейера, чтобы потом раздать его, пеку панеттоне и штоллены для друзей и сам съедаю больше, чем хотел. Уже несколько лет подряд я в преддверии Рождества ставлю елку и обвешиваю ее сверкающими шарами и украшениями до тех пор, пока она не становится похожа на какой-нибудь роскошный парижский наряд с полотен Джона Сингера Сарджента или Джеймса Тиссо. Сегодня мои елочные игрушки пылятся в кладовке.

Иногда эта повышенная активность помогает, а иногда приобретает навязчивый, маниакальный характер и грозит обернуться психическим состоянием, которое само по себе еще не депрессивное, но может инициировать депрессию и, если не быть начеку, подчинить себе всю мою жизнь на недели и даже месяцы. На этом этапе все вдруг кажется зыбким. Самообман, державший меня на плаву целый год, рушится. Сознательное забвение, на котором строится жизнь большинства из нас, дает сбой. Не могу описать это лучше. Похоже на потерю важной фантазии. Перестаешь верить, что жизнь, которую ты проживаешь один, – хорошая жизнь.

Эта фантазия о хорошей жизни – не индивидуальная фантазия. Это коллективный конструкт, разделяемый многими из нас, фикция, которую раз за разом ставят и исполняют в обществе: это делаем и мы сами, и люди, которых мы любим. Даже если сознательно от нее отстраняться, каждый день будешь находить оставленные ею следы в душе. Часть этой фикции – сложный фантазм благосостояния, а именно вера в то, что мы сможем хорошо зарабатывать своим трудом и что, приложив необходимые усилия, каждый из нас достигнет определенного благополучия. Среди других аспектов – отлаженные любовные отношения и создание семьи; зачастую они имеют еще больший вес, не в последнюю очередь потому, что реже подвергаются сомнению, более естественно входя в генетику социальной жизни.

Этот фантазийный конструкт хорошей жизни – обещание, за которое мы цепляемся, несмотря на массу доказательств его невыполнимости для многих. Американская философ Лорен Берлант полагает, что оно лишь ставит преграды на пути большого количества людей, поскольку в современном обществе такая жизнь зачастую просто невозможна. Берлант назвала это явление характерным для нашего времени «жестоким оптимизмом»[23]. Иногда повседневная жизнь напоминает тренинг по выживанию, который уже не позволяет реалистично планировать будущее. Нам остается лишь фантазировать о нем[24]. Это не патология, а адекватная реакция на мир, которая делает сносной жизнь, постоянно сталкивающую нас с противоречиями, трудностями и амбивалентностью[25].

Мрачное настроение, типичное для конца года, во многом связано с тем, что мой внутренний жестокий оптимизм рушится по мере того, как общество начинает с упоением предаваться празднованию хорошей жизни. Я чувствую себя неудачником. У меня нет партнера, а писательские будни часто протекают под знаком экономической нестабильности. Всюду я сталкиваюсь с тем, что приходится обходиться без двух основных составляющих фантазии о хорошей жизни: благосостояния и счастья любви. Я понимаю, как жестоко по отношению к себе держаться за веру, что однажды все будет иначе. Мне никогда не бывает так одиноко, как в конце года.

Это одиночество никак не связано с тем, как я провожу праздники. В тот год я тоже общался с друзьями, родителями, братьями и сестрами. Сочельник, как это нередко бывает, я провел с Мари, одной из самых давних подруг, с Олафом, ее партнером, и их сыном Джоном, моим крестником. На Рождество я приехал на мексиканский рождественский обед в дом Эми и Даниеля, где было множество забавных детишек, а затем отправился на ужин к Карстену и Хэрриет. Новый год я встретил на вечеринке у Рабеи и Давида. Мое чувство одиночества не связано с тем, один я по факту или нет. Это сезонное одиночество, симптом периода, когда не удается осознать того, что я обычно понимаю: я, может, и не веду общепринято хорошую жизнь, зато веду жизнь насыщенную, увлекательную, полную других видов благополучия и любви.

Думаю, многие люди, живущие в одиночестве, чувствуют себя именно так. Уже первые рождественские огни на улицах запускают в человеке психическую динамику, от которой трудно избавиться. Инстинктивно возникает ощущение, будто этот мир принадлежит другим: влюбленным, матерям и отцам, бабушкам и дедушкам. Ролан Барт называл это чувство некой формой «философского одиночества», возникающего при выходе за пределы социальных систем и категорий: «просто я не вступаю в диалог… Взамен общество подвергает меня причудливому вытеснению под открытое небо: никакой цензуры, никаких запретов, я только отстранен a humanis, удален от всего человеческого неким молчаливым декретом о незначительности; я не вхожу ни в какой перечень, мне нигде нет приюта»[26].

Несмотря на такое настроение в конце года, я отправился на Люцернское озеро. Потребовались некоторые усилия, чтобы организовать поездку, собрать чемодан и попросить Тима, соседа, забирать мою почту. Но я решил, что время в Люцерне пойдет мне на пользу.

Отель «Бо Сежур»[27], расположенный прямо на берегу озера, оказался еще очаровательнее, чем я представлял. Два владельца сделали все, чтобы оправдать обещания, заложенные в названии отеля. Я был тронут их великодушием. Они оборудовали для меня небольшой офис и выделили номер с видом на озеро и горы. По утрам я наблюдал восход солнца, не вставая с постели. Когда я сидел на балконе и курил – так и не смог бросить, начав снова четыре года назад, – я видел большие белые пароходы, плывущие по тихой воде, смотрел на залитое солнцем зимнее небо и заснеженные горы (Пилатус, Бюргеншток, Риги) и не мог поверить, как прекрасен мир: исключительно, невообразимо прекрасен. До чего утешительно!

Не знаю, почему именно здесь я начал ходить в горы, но, к моему удивлению, так все и было. Вероятно, ежедневное созерцание чарующего пейзажа пробудило во мне потребность отправиться на свежий воздух, в горы, в лес, в снег. Возможно, это было связано и с новым опасным вирусом, обнаруженным в китайском городе Ухань. Каждый день я читал в новостях, как сначала сотни, а потом тысячи людей умирали от вызываемой им пневмонии. В Люцерне все еще царило чувство безопасности, лишь несколько человек выглядели обеспокоенными, но я не мог отделаться от страха. Мне нужно было что-то, что сдержало бы опасения, успокоило нервы и помогло почувствовать себя по-настоящему живым.

Часть гонорара ушла на покупку прочных туристических ботинок, рубашек из мериносовой шерсти и подходящей куртки. В магазине приветливая продавщица порекомендовала мне помимо заснеженных троп также несколько несложных маршрутов ниже по склону, на которых я бы мог проверить свои возможности и пределы.

Мне кажется, писатели так любят подолгу бродить, потому что это хорошее средство от мрачных состояний, настигающих тебя за одиноким писательским трудом, хочешь ты того или нет. Нередко самые депрессивные представители этого вида искусства, литературы, были и самыми ярыми любителями прогулок на природе. Список писателей, поднимавших себе настроение таким образом, очень длинный: Уильям и Дороти Вордсворты, Генри Дэвид Торо, Роберт Льюис Стивенсон, Гете (конечно же), Руссо, Ницше и многие другие. Мишель де Монтень любил бесцельно бродить по идиллическим пейзажам Перигора, в то время как к людям относился скорее настороженно. Вирджиния Вулф, талантливейшая романистка и странница, а также, к сожалению, жертва депрессии, находила спасение в холмах Сассекса и скалах Корнуолла. «После одиночества в комнате» только пешие прогулки позволяли ей отбросить свое Я[28]. Мне абсолютно понятно, что она имела в виду. Она не стремилась обрести себя. Если идешь в горы, потому что тебе плохо, то не с целью обрести себя – по крайней мере, не в первую очередь. Главным образом, ты хочешь от себя убежать.

Как оказалось, нигде это не удается сделать лучше, чем в горах вокруг Люцернского озера. Сначала я испробовал маршруты на три-четыре часа. Они оказались физически и психологически сложнее, чем я ожидал. В Альпах мое северогерманское понимание высоты не раз заставляло меня понервничать. Я попадал в затруднительные ситуации, с точки зрения пешего туризма настолько сложные, что не знал, как поступить. Но я справился с каждым из маршрутов. Встретившиеся путники, бывало, объясняли мне, как спуститься по крутой лестнице, высеченной в камне, или по узкой перемычке, которая, казалось, держалась лишь на паре торчавших из земли корней. Передохнув, я, бывало, находил дорогу сам.

Вскоре я уже гулял в горах каждый свободный день и проходил несложные, доступные круглый год участки тропы, опоясывающей озеро. Я добирался по воде до одного из мест, где начинался очередной маршрут, и шел несколько часов, чтобы успеть на последний катер, который возвращал меня в Люцерн до наступления темноты. У меня ныли мышцы, болели ноги, спина и руки, но уже через день-два я вновь садился за письменный стол. Невероятно интенсивный, жизнеутверждающий и освобождающий солнечный свет на больших высотах, ледяной воздух, снег, холод на лице – все это неожиданным образом вызывало эйфорию и настолько освобождало разум, что я забывал о жизни в Берлине. Когда занят только тем, чтобы попеременно переставлять ноги, мышление словно начинает искать новые пути. Тело, разум и мир сходятся в непривычных для тебя связях, по-новому сообщаются между собой. Возникает совершенно уникальный ритм мышления, определяемый самой ходьбой, пейзажем и дыханием[29].

С каждым следующим маршрутом я решался на большее. Снова и снова я наслаждался красотой пейзажа, снова и снова достигал предела физических возможностей и справлялся с одиночеством на просторах природы, снова и снова мне на несколько мгновений вдруг начинало казаться, что теперь я вижу вещи по-другому, не так, как раньше. Движения тела воскрешали в памяти давно, как мне казалось, забытые события прошедших периодов жизни. Все словно обретало более широкий и ясный контекст. Это постоянно происходило внутри меня. Сам того не замечая, я все время размышлял о себе и своей жизни. Горы были такими большими, а я таким маленьким и свободным от всего, что определяло мои будни. Я теперь понимал природу восторга, который охватывает людей в горах, и каждый раз по-новому ощущал его.

Состояние мое вскоре улучшилось. Большую роль в этом, безусловно, сыграли прогулки на природе. Свой вклад внесла и роскошь проживать в номере с видом на горы и озеро, работать в отдельном кабинете и в течение нескольких недель почти не тратить время на бытовые заботы. Но самое значительное влияние на мое настроение оказали, как ни странно, сотрудники «Бо Сежура». Хозяева нанимали в основном знакомых и друзей, в отеле царил дух общности, семейности, и я довольно быстро понял – хоть и не мог сказать, почему, – что мне симпатичны почти все, кого я встречал там каждый день. В этом было нечто идиосинкразическое: спонтанная симпатия, рефлекторная гармония, сопутствующая осознанию того, что некоторые вещи вы видите схоже и разделяете одни и те же точки координат в этом запутанном мире, определенные симпатии и антипатии. Такие «спонтанные союзы», как назвала их философ-литературовед интеллектуалка Сильвия Бовеншен, конечно, не очень надежны. Но они прекрасны: тем, что так мимолетны, но иногда знаменуют начало дружбы[30].

Правда в том, что даже те отношения, которые мы поначалу не назвали бы близкими или тесными, очень важны для нашего внутреннего равновесия. Мы живем не только в узком кругу друзей, партнеров и членов семьи, но и вращаемся в гораздо более широких социальных кругах. Эти «сети», если можно так выразиться, часто бывают запутанными, но, как правило, оказывают на нашу повседневную жизнь больше влияния, чем мы думаем[31].

Первым этот феномен исследовал социолог Марк Грановеттер. В начале 1970-х годов он сформулировал то, что раньше понималось в лучшем случае интуитивно. Будь то знакомые, соседи, коллеги, друзья друзей или люди, с которыми мы встречаемся лишь случайно или по редким поводам, все эти «слабые социальные связи» обладают большой силой. По мнению Грановеттера, такие отношения наделены определенной связующей функцией – «функцией моста» – и предназначены для передачи информации, которой нельзя поделиться другим способом[32]. Другие социологи продолжили его изыскания и показали, как сильно – без нашего ведома – нас формируют эти сети, в которых легко распространяются идеи, установки, менталитет, мода, чувства и аффекты, такие как уверенность и страх[33].

Одной из особенностей новой «сети», благотворно на меня повлиявшей на Люцернском озере, была принципиальная, сдержанная доброжелательность, которой мне часто не хватает в Берлине. Иногда в ней усматривают рутину и фальшь. Кажется, будто сама ее идея отдает чем-то антикварным и чопорным, будто сегодня она совершенно не к месту и противоречит неолиберальному духу наших дней. Возможно, если общество воспринимает как само собой разумеющееся деление людей на победивших и проигравших, добра неизбежно желают лишь те, кто в нем нуждается.

Психоаналитик Адам Филлипс и историк культуры Барбара Тейлор в книге «О доброте» делают справедливое замечание: без доброты – пусть она и приобрела за последние десятки лет статус «запретного удовольствия» – «немыслимо наше эмоциональное и ментальное здоровье». Имеется в виду и то, каково это – испытывать доброту других людей, и то, каково самому быть добрым к ним. Филлипс и Тейлор говорят об обычной доброте в повседневной жизни. Мы избегаем проявлять доброту и радушие и находим для этого всевозможные оправдания, потому что именно такое отношение то и дело определяют как признак слабости[34].

Бывает, едешь в автобусе или поезде, и кажется, что поток исполненных ненависти комментариев без признаков саморефлексии выплеснулся из интернета в реальный мир. Большинство из нас знает, какую боль могут причинить неосторожное суждение, невнимательность и микроагрессия. И все же, такое впечатление, что для многих проявление доброты – непосильный вызов. Отчасти такое поведение объясняется определенной культурной обусловленностью. Нередко хорошим тоном считается быть «прямым» и проговаривать «неудобные» истины. Можно задаться вопросом, настолько ли важна собственная оценка, чтобы позволить себе кого-то ранить. Иногда под склонностью высказывать так называемые неудобные истины скрывается неготовность проявить хотя бы минимальную эмпатию.

Быть добрым несложно. Обычно это одна из первых интуитивных реакций, которую испытываешь при встрече с кем-то. Совсем нетрудно проявить интерес к собеседнику и выслушать его, нетрудно понять, что все мы уязвимы, а наши слова имеют последствия, и что чем больше мы убеждены в своей правоте, тем чаще оказываемся неправы[35].

За свою жизнь я успел ранить многих людей, как сознательно, так и невольно, по недостатку благоразумия. И, конечно, много таких ран я познал на себе. Не уверен, всегда ли мне удается быть добрым, но я хотя бы стараюсь. Никогда не знаешь, что творится за фасадом другого человека, какая у него жизнь, с чем он каждый день сталкивается. Со стороны люди почти всегда кажутся сильнее, чем они чувствуют себя на самом деле.

Прошло некоторое время, пока мне не стало действительно лучше, пока я не перестал так остро ощущать жестокость своих обнадеживающих фантазий о хорошей жизни, пока то, о чем я не хотел знать, не превратилось в то, о чем я снова ничего или, по крайней мере, не так много знал, пока необходимый самообман, на котором зиждилась моя жизнь, вновь не заработал. Впервые за долгое время январь обещал стать началом года, когда мне не нужно будет бороться с депрессией. В какой-то момент одиночество перестало причинять боль, и я больше не чувствовал себя настолько одиноким.

Под конец пребывания здесь, после очередной вылазки в горы, я занял одно из внешних сидений на пароме до Люцерна. Холод был жуткий, но я закутался в большой шарф и смотрел, как играют волны, как скользят по воде лебеди-шипуны, чомги и красноносые нырки, а мимо проплывают горы и деревни с живописными церквями, элегантными домиками и великолепными отелями XIX века, в которых, казалось, продолжалась другая эпоха. Вдруг на одной из этих великолепных построек я увидел надпись «Отель “У озера”». У меня екнуло сердце. Я сделал снимок и отправил его другу, с которым обсуждал роман Аниты Брукнер. Я знал: мой друг улыбнется, увидев фотографию. Эдит Хоуп, кстати, в конце книги прекращает отношения с мужчиной, с которым у нее был роман и которого она, вероятно, любила. Она расстается и с мужчиной, предложившим ей замужество, не имея особых чувств – сугубо ради социальной интеграции и признания. Она принимает решение жить одна.

Жизнь-одному сопряжена с вызовами, которые непонятны людям, имеющим партнера, супруга, семью. Да, в отношениях тоже можно почувствовать себя одиноким, но если живешь один и тебе одиноко, то и в обозримом будущем это не изменится. Чувство одиночества накатывает и снова спадает; иногда оно колет тебя в самое сердце, а потом забывается; его бывает легко отодвинуть на второй план, пока оно внезапно не настигнет вновь. Неважно, живешь ты один по своей воле или нет, как много у тебя друзей, насколько правильно ты обустроил свою повседневность: одиночество всегда сопутствует жизни-одному. С этим так тяжело смириться.

Всегда легче убедить себя в том, что совсем не чувствуешь боли, которую из гордости не показываешь миру, чем признать ее и постараться с ней справиться. Но все чувства, хорошие и плохие, надо прочувствовать, принять и пережить. Иногда жизнь-одному причиняет боль, иногда нет. Иногда приходится искать новые тропы (или, по крайней мере, быть открытым к ним), чтобы со всем этим справиться. Иногда нужно найти в себе смелость пойти на озеро или в горы, подставить лицо зимнему солнцу и держаться за всех тех радушных и добрых людей, которые встретятся тебе на пути. И помнить, что есть не только разные виды гордости, но и разные виды жизни-одному. Разные виды одиночества.

Дружеские разговоры

Возвращаясь в Берлин, я еще не знал, что началось время, которое многие будут воспринимать как конец нормальности. На самом деле этот конец наметился еще за несколько лет до этого. Процесс шел уже давно, но люди настолько к нему привыкли, что почти не замечали его динамики. Вирус, вызвавший у меня такой страх в Люцерне, неумолимо расползался по миру. И всех удивляло то, что удивлять не должно, если посмотреть на инфекционную активность, частоту заражения и течение болезни в Китае. Произошло то, о чем давно предупреждали ученые в связи с разрушением естественной среды обитания, промышленным содержанием животных, глобальной мобильностью населения и – как следствие – ростом зоонозных вирусных заболеваний.

Через несколько дней после возвращения из Швейцарии я заболел. То, что казалось обычным гриппом или простудой и почти целый месяц сопровождало меня после острой вспышки, скорее всего, и было обычным гриппом или простудой. Зимой я часто подхватывал подобные инфекции, но всеобщая растерянность и невозможность сделать тест на новый вирус побудили меня тогда стать очень осторожным: я по большей части сидел дома, почти ни с кем не виделся, разве что выходил на короткие прогулки. С большинством людей общался виртуально или по телефону. Если я не работал, то читал.

Нескольких друзей я знаю уже больше двух десятков лет. Наша дружба завязалась уже во время первого университетского семинара в Институте общего и сравнительного литературоведения, который тогда, в конце девяностых, еще располагался на тихой вилле в берлинском Далеме. Вспоминая начало отношений с этими людьми, я понимаю, что почти всегда дружба по счастливой случайности возникала из идиосинкразических «спонтанных союзов», о которых писала Сильвия Бовеншен. Долгое время дружба казалась мне прежде всего вопросом идентификации. Вопросом взаимного узнавания в эмоциональных беседах, в обмене мыслями и представлениями о мире, а также в эйфории долгих, проведенных вместе вечеров.

Семинар, на котором я встретил будущих друзей, был посвящен нарциссизму и двойничеству. Список литературы был настолько пугающим, что большинство из нас теряли дар речи – даже не из-за объема текстов, а из-за их интеллектуальной насыщенности. В программу входили «Метаморфозы» Овидия, психоаналитические эссе Зигмунда Фрейда и Жака Лакана, «Эликсиры дьявола» Э.Т.А. Гофмана, «Зибенкэз» Жан Поля, «Превращение» Кафки, старофранцузская драма, название которой я забыл, поскольку так ее и не прочитал, и многое другое. «Гвоздем» семинара можно назвать то, что все тексты были в оригинале. Предполагалось, что Овидия мы будем читать на латыни, а эту пьесу – на старофранцузском. За исключением тех, кто был наделен непоколебимой уверенностью в себе, почти все мы пребывали в недоумении. Этот опыт сплотил некоторых из нас, пока мы искали в библиотеках переводы и толковую научную литературу. Все мы жили в Берлине впервые. Все казалось захватывающим. Время новых начинаний.

Несмотря на то, что друзья играют важную роль в моей жизни, я скептически отношусь к распространившемуся в последние годы книжному чествованию дружбы, и даже затрудняюсь сказать, почему. Можно составить длинный список из назидательно-благотворных публикаций, авторы которых стремятся, кажется, удовлетворить коллективную потребность в этой теме: например, «О счастье дружбы» Вильгельма Шмида, «Дружба, несущая нас по жизни» Марго Кэссманн, «Друзья: что нас связывает» Хайке Фаллер, «Все, что я знаю о любви» Долли Олдертон или «Большая дружба» Аминату Соу и Энн Фридман. В эту же нишу укладывается такой научпоп, как «О дружбе» Лидии Денворт или «Блюпринт» Николаса А. Кристакиса[36]. Даже классические руководства – скажем, «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги – пользуются на удивление неизменной популярностью. По сути, все эти тексты об одном и том же, вариации «восхваления дружбы», классического топоса истории философии и литературы. Раз за разом авторы объясняют, как важна дружба для хорошей жизни, счастья и психического здоровья, и неустанно рисуют наиболее трогательные сцены таких сердечных отношений.

Есть в этой похвале нечто неуловимо приторное, не в последнюю очередь потому, что вся она сводится к вариациям на тему идеала дружбы, ставшего общим местом и отражающим «каталог старомодных добродетелей», среди которых есть «лояльность, правдивость, верность», но также «деликатность, уважение, дистанция, независимость, такт, вкус (каталог можно расширить)»[37]. Самой дружбе при этом обычно отводится роль терапевтического deus ex machina, решающего любого рода жизненные проблемы, роль быстрого и легкого утешительного приза для тех, кто остается один, когда обрываются все канаты жизни и любви. Роль «счастьезаменителя».

Почему мы возвращаемся к этому классическому топосу восхваления дружеских отношений именно сегодня, когда принципиальное неравенство в обществе проявляется со все большей очевидностью, когда на эпохе лежит печать контингентности, зыбкости жизненных моделей и страха перед будущим, когда межличностные связи кажутся как никогда хрупкими? Можно ли трактовать эту новую хвалебную песнь как одну из граней жестокого оптимизма, описанного Лорен Берлант, или как форму своего рода магического мышления? Может, дружба – одна из тех соломинок, за которые мы цепляемся, в то время как вокруг рушится мир?

Большинство перечисленных книг продолжают писать долгую культурную историю философской идеализации форм дружбы, восходящую еще к Древней Греции. Практически все великие философы Античности оставили учения о дружбе – от Платона, Аристотеля и Эпикура до Цицерона, Сенеки и Плутарха. Для них дружба была частью истинной эвдемонии, счастливой жизни, главного проекта философии[38]. Не случайно, что philia, древнегреческое обозначение дружбы, уже содержится в слове «философия»[39]. Как отмечают Жиль Делёз и Феликс Гваттари, именно идея дружбы обеспечивала диалогический характер мышления. Она служила основой философской конкуренции и в принципе создавала возможность взаимодействия с соперником[40].

В этом отношении особенно выделяются восьмая и девятая книги «Никомаховой этики» Аристотеля: читая подобные памятники человеческой цивилизации, забываешь, что они написаны, как в этом случае, в IV веке до н. э., – настолько они актуальны для нашей современной культуры. Аристотель описал дружбу как один из величайших даров и высших благ жизни, но, по большому счету, скрыл сложные и темные стороны этой формы отношений[41]. Философ Александр Нехамас поясняет, что таким образом Аристотель основал, так сказать, философскую традицию. К примеру, он заложил идею о том, что дружба существует, когда благополучие другого человека так же важно для нас, как и собственное, и это благожелание зиждется на взаимности[42]. Он также сформулировал понятие «дружбы к самому себе» или любви к себе, которая представляет собой основное условие дружбы с другими людьми[43] и находит отражение в таких терминах современной психотерапии, как «уверенность в себе», «самоуважение» и «самоценность».

Рассуждая о дружбе, Аристотель опирается на идею тождественности, иногда выражающейся в той ликующей идентификации, которую я испытал на первом университетском семинаре, когда познакомился с будущими друзьями. «Никомахова этика» заложила традицию определять дружбу как отношения между единомышленниками, то есть людьми, которые одинаково воспринимают мир, имеют сопоставимый жизненный опыт, придерживаются похожих политических взглядов, происходят из одной среды и почти не отличаются по психоэмоциональному состоянию. По Аристотелю, истинная дружба основана на «одинаковости и согласии», на том, что мы находим себя в другом и что «друг» – это «второе, отдельное Я»[44].

В конце XVI века Мишель де Монтень выразительно перенес этот идеал дружбы в Новое время. В эссе «О дружбе» – до сих пор одном из самых читаемых и цитируемых текстов на эту тему – он искал подходящую форму, чтобы написать о смерти любимого друга Этьена де Ла Боэти. Он нашел ее, отделив идею дружбы от христианской трансформации, которой она подверглась в Средние века, и вернув идеи любви к Богу и ближнему в отношения между двумя людьми. Именно близкая дружба – вместо исповедальни – становится для него пространством, где ничто не может остаться невысказанным[45].

В некотором смысле Монтень радикализировал аристотелевский аспект равенства в дружбе. Он рассматривал «друга» как «альтер эго», как человека, в котором он себя реализует. Лишь наметившаяся у Аристотеля фантазия о единении воплощается теперь у Монтеня: «В той же дружбе, о которой я здесь говорю, они смешиваются и сливаются в нечто до такой степени единое, что скреплявшие их когда-то швы стираются начисто и они сами больше не в состоянии отыскать их следы»[46]. Этот экстатический идеал дружбы Монтень выражает буквально безмерным языком любви: «Наши души были столь тесно спаяны, они взирали друг на друга с таким пылким чувством и, отдаваясь этому чувству, до того раскрылись одна перед другой, обнажая себя до самого дна, что я не только знал его душу, как свою собственную, но и поверил бы ему во всем, касающемся меня, больше, чем самому себе»[47].

Заимствуя образ у философа Жака Деррида, можно сравнить Аристотеля и Монтеня с двумя мощными историческими землетрясениями, случившимися в осмыслении дружбы[48]. Они сформировали рельеф, по которому мы движемся, пытаясь понимать дружбу и воплощать ее на практике. Неважно, ведут ли эти идеалы к пределу возможного, неважно, обрекают ли они нас на то, что каждая прожитая дружба в сравнении с ними кажется неполноценной.

В знаковой «Политике дружбы» Деррида объясняет, насколько проблематична в философском плане эмфатическая идея равенства, эта «идея друга как другого Я». Большинство классических дискурсов о дружбе направлены на растворение в «Другом», в схожем (и однополом) двойнике, на «гомогенность», «гомофилию» и «сродство, обусловленное общим происхождением и рождением, врожденной общностью»[49].

Классическая концепция дружбы подразумевала, конечно же, лишь дружбу между состоятельными гетеросексуальными и, само собой, белыми мужчинами, – и это не просто историческая сноска. Философское осмысление дружбы, направленное на равенство, представляет собой не только выражение, но и один из оплотов того, что исследовательницы в области философии и психоаналитики, такие как Люс Иригарей, Элен Сиксу и Юлия Кристева, метко называли «фаллогоцентризмом» – пониманием мира, основанным исключительно на гетеросексуальной мужской перспективе. Ни для Аристотеля, ни для Монтеня не существовало дружбы между мужчиной и женщиной или между женщиной и женщиной. Оба считали, что только мужчины высшего сословия обладают достаточными для этого интеллектуальными способностями. Такое убеждение сохранилось и в философии XX века, до сих пор откликаясь в идеях чисто мужской или женской дружбы.

Впрочем, кому, как не им, знать об этом. За 250 лет до Аристотеля поэтесса Сапфо писала в Митилене на острове Лесбос стихи не только о любви, но и о дружбе. За 400 лет до Монтеня письма ученой-энциклопедистки Хильдегарды Бингенской свидетельствовали о близких дружеских связях среди монахинь. Некоторые женщины из средневекового ордена бегинок и из высшего общества эпохи Возрождения открыто дружили с другими женщинами. Венецианская писательница эпохи Возрождения Модерата Фонте в конце XVI века написала диалоги, в которых среди прочего утверждала, что женщинам гораздо лучше мужчин удается создавать дружеские отношения и поддерживать их[50]. Все это происходило еще до XVIII века, слывущего сегодня «веком дружбы» благодаря культовому почитанию фигуры друга; еще до того, как Джейн Остин пролила в романах свет на дифференцированную гетеросоциальную дружбу[51]; еще до появления феномена «романтической дружбы» – формы отношений между женщинами, напоминающей классическую любовь с признаниями в любви и клятвами верности, но, как правило, лишенную сексуального воплощения. Достаточно взглянуть на переписку мадам де Сталь с мадам Рекамье или Эмили Дикинсон с ее невесткой Сью Гилберт, чтобы понять, какой силой обладала такая дружба[52].

Западные интеллектуалы и мыслители игнорировали, принижали или высмеивали все дружеские отношения между людьми, не принадлежащими к высшему классу белых гетеросексуальных мужчин: утверждение власти вопреки всей очевидности. Возможно, причина в том, что они втайне признавали исходившую от этих отношений угрозу патриархальному господству, и интуитивно осознавали взрывную силу такого понимания дружбы, которое не основывается на равенстве, а прославляет разнообразие жизни.

Семинар по нарциссизму и двойничеству во многом повлиял на меня сильнее всех остальных учебных курсов. Это было введение в долгую литературную и философскую историю самоотражения, в историю всех неверных путей, по которым идут люди, неспособные прорваться через границы своего представления о себе и мире, в историю непроницаемых звуковых барьеров, которые люди создают, когда ищут в других только то, что уже знают. Пусть я до сих пор не прочитал Лакана по-французски, я не раз возвращался ко многим текстам того семинара. Они определяли мое мышление во время учебы и после – настолько, что, выбрав психоанализ, я решил заняться именно лакановским.

Об этом семинаре мне напомнило прочитанное исследование о дружбе среди студентов вводного курса психологии в Лейпцигском университете. Ученые обнаружили, что те обычно дружат не столько из-за личностной схожести, сколько просто потому, что их определили в одну группу. Если студенты сидели на лекции в одном ряду, вероятность того, что они подружатся, значительно возрастала. С наибольшей вероятностью дружба возникала, если студенты сидели рядом друг с другом. Когда речь шла о том, чтобы завести друзей, случайная пространственная близость била все остальные козыри[53].

Аналогичное исследование, проведенное в Утрехте, показало, что идеал «альтер эго» действительно играет роль в выборе друзей, но совсем не так, как считалось ранее. Чтобы подружиться, студентам вовсе не обязательно было в действительности походить друг на друга. Они воспринимали себя похожими, даже когда это было совсем не так. Студенты поддались нарциссическому стремлению к узнаванию и отражению. Им только казалось, что они повстречали единомышленников, в которых узнали и обрели себя[54].

Миф о дружбе в унисон не миновал даже естественные науки. Например, в одной публикации на эту тему ученые заявляют, что в неврологическом отношении друзья схожим образом воспринимают и интерпретируют мир. Подразумевается, что это сходство – изначальная данность, а не результат длительного диалога и проживаемой сообща жизни. Заявлялось даже некое генетическое сходство между той или иной парой друзей. И хотя сам автор признавал, что результаты требуют более тщательного изучения и что обнаруженное сходство ничтожно мало, тем не менее практически все современные статьи, подкасты и книги, посвященные теме дружбы, ссылаются на это исследование[55]. Мнимая простота ответа на сложный вопрос о том, почему одни люди дружат с другими, слишком соблазнительна. Такие исследования и особенно вопросы, лежащие в их основе, в конечном счете иллюстрируют только то, насколько сильно современное понимание дружбы сформировано идеей самоотражения.

Оглядываясь на отношения с друзьями с литературоведческого семинара, я понимаю, что ощущение идентифицирующего созвучия редко было показателем того, как долго такая дружба продлится и насколько важной для меня станет. В долгосрочной перспективе искать двойника в подруге или друге – не самая мудрая стратегия. Большинство дружеских отношений выдерживают смену времен, жизненных этапов, мест, установок и личностных констелляций, только если оставить позади нарциссическое опьянение от узнавания-себя-в-другом. Только с теми, с кем мне удалось это сделать, я дружу по сей день.

Такие современные философы, как Александр Нехамас, неоднократно предлагали понимать дружбу как «организм», как нечто живое, возникающее в результате гармоничности взаимозависимых органов. Это прекрасный образ. Дружба может процветать, но может и чахнуть. Чтобы отношения продлились, необходимо разговаривать друг с другом, приобретать общий опыт, делиться эмоциями, избавляться от идеи «альтер эго». Если этого не происходит, мы превращаем друзей в «объекты дружбы», тем самым разрушая ее фундамент: настоящую личную вовлеченность, «особую форму единения», «совместность», «мы-сущностность»[56]. Так легко поддаться соблазну воспринимать друзей частью и продолжением себя, любить их за мнимое сходство с собой. Но расчет на тождественность и сопровождающее его нарциссическое присвоение в конечном счете представляет собой форму ненамеренного насилия. Поневоле недооцениваешь «Другого». Упускаешь возможность узнать, кто твой близкий человек на самом деле.

Как же тогда выглядит дружба без опоры на идеал единомышленника? Философ Ханна Арендт не только размышляла об этом, но и сама поддерживала много подобного рода отношений. Для нее сила и значимость дружбы заключалась как раз в живой практике плюрализма[57]. Среди ее друзей, с которыми после эмиграции в Нью-Йорк она интенсивно переписывалась и созванивалась и которых регулярно навещала несмотря на сложность логистики и финансовую затратность, было немало тех, с кем она расходилась в политических и идеологических взглядах, но кому, тем не менее, оставалась верна. Такими друзьями Арендт были известные интеллектуалы Мартин Хайдеггер, Мэри Маккарти, Уве Йонсон, Альфред Казин и Карл Ясперс[58].

Ханна Арендт нашла подтверждение своему пониманию дружбы в словах Готхольда Эфраима Лессинга, о чем рассказала в посвященном ему знаменитом эссе. В «Натане Мудром» он через притчу о кольце показал, что каждая из трех мировых религий может претендовать на суверенитет над истиной и что вместе с тем ни одна из них на это не способна. Мудрость Натана, его человеколюбие и открытость миру заключались прежде всего в том, что он ставил дружбу выше истины. Лессинг без колебаний пожертвовал бы истиной, даже если бы она существовала на самом деле, «ради человечности, ради возможности дружбы и разговора между людьми». Его отличает не столько понимание того, что не бывает одной истины, сколько радость от того, что ее нет, поскольку лишь в этом случае «бесконечный разговор между людьми не прекратится»[59].

Краеугольным камнем проживаемой Арендт философии дружбы в этом смысле было признание инаковости «Другого». Она полагала, что именно различия между людьми, а не их тождественность приводят к настоящей дружбе, к тому бытию между «Я» и «Другой», к тому «Между», где двое могут по-настоящему поделиться опытом и взглядом на мир и где царят открытость и взаимное доверие, но случаются также чуждость и закрытость[60].

Этими идеями Арендт предвосхитила дискуссии таких философов-постструктуралистов, как Эммануэль Левинас, Жак Деррида и Ален Бадью, каждый из которых по-своему пытался философски осмыслить «Другого». Если Левинас построил целую философскую конструкцию на бесконечности «Другого», на том, что он никогда не бывает полностью узнаваем и понятен для «Я», и попытался смотреть на мир с позиции «Другого», то Деррида взял тона помягче. Для него дружба по определению связана с предоставлением «Другому» места за пределами собственной воли. Я часто вспоминаю фразу из книги Деррида о дружбе: «Я отпускаю тебя, так я хочу: самое прекрасное и самое неизбежное в самом невозможном признании в любви»[61].

Что, если этим же объясняется мой скепсис в отношении потока публикаций о счастье дружбы? У меня сложилось впечатление, что новое эмфатическое восхваление дружбы – плод культурной фантазии, реализация которой лишь на короткие мгновения вспыхивает в реальных отношениях, плод завышенных идеалов дружбы, на которые мы молимся, хотя втайне знаем, что они имеют обыкновение испаряться в одночасье. Такие представления о дружбе проистекают из страха смотреть на жизнь трезво – страха, подменяющего реальность миром желаний, в котором отношения полны взаимопонимания и самоутверждения, а конфликты лишь условны.

Кажется, что подобные представления хоть как-то облегчают нам жизнь и дают за что-то зацепиться. Но, по сути, они отражают тоталитарное стремление человека к «одному» мнению или «одной» истине, которые, конечно же, будут его собственными. «Подлинно человеческий диалог», как сказала бы Ханна Арендт, конститутивный элемент дружбы, становится практически невозможен перед лицом таких фантомов. Дружба возникает только тогда, когда мы открываемся при каждой встрече и узнаем друг друга с новых сторон. Она «заново “делается”, заново смешивается, заново изобретается в каждом разговоре», как пишет Сильвия Бовеншен. Именно в этом заключается хрупкая красота дружбы, именно в этом кроется сила подобных связей.

Счастье дружбы – не в ее идеале. Оно не наступит, если удовлетворять лишь собственную потребность во внимании других людей, использовать их для проекции чувств и неразрешенных конфликтов или верить, что мы знаем своих друзей, потому что они так похожи на нас. Устойчивое дружеское счастье – это побочный продукт отдачи, уделения внимания. Это опыт снятия границ, возникающий лишь тогда, когда мы расширяем собственные горизонты и покидаем тюрьму проблем и страхов, в которой зачастую живем. Счастье наступит, если узнавать своего друга в его инаковости. Если открываться его эмоциональной реальности и иному взгляду на мир. Оно наступит, если делать счастливым не себя, а этого человека.

Только взаимное признание инаковости друг друга позволяет расти отношениям и нам самим, освободив жизнь от уз своих неизбежно ограниченных фантазий. Друзья помогают преодолеть внутренний нарциссический звуковой барьер и воспринять всю реальность жизни. Без них невозможно развиваться, невозможно быть по-настоящему человеком.

Когда думаю о дружеских отношениях в своей жизни, они представляются столь же разнообразными, как и люди, с которыми я дружу. Красивые и ограниченные, нежные и холодные, увлекательные и скучные, поучительные и раздражающие. Ни одни не соответствуют идеалу унисона, ни одни не гармоничны полностью. Семантика дружбы и ее старомодные идеалы несущественны перед лицом настоящей дружбы. В ней нет правил, имплицитных или эксплицитных уставов, контрактов, принудительных мер и внешних ограничений. Есть только «Я», «Другой» и то, что происходит между нами. Дружба вплетается в жизнь так идеально и так несовершенно, как только и может быть в реальности.

В те недели болезни, которые я провел дома один, с книгами и за письмом, я чувствовал себя менее живым, но не прекращал разговаривать с друзьями. В этих беседах они были мне и чужими, и близкими одновременно, в этих беседах я мог взглянуть на их взгляд на мир. Я мог просить о близости и знать, что есть люди, которым небезразлична моя жизнь. Удивительно, но мне не было одиноко; в сущности, я даже не чувствовал, что один.

Одиноко как никогда

Рано или поздно многие из нас оказываются в точке, когда понимаешь, что жизнь не такая, какой всегда казалась: внезапно рушатся былые представления и сбываются мрачные предчувствия. Вдруг осознав, что вот он, переломный момент, всем естеством отказываешься в это верить. Когда пандемия достигла в Германии первого пика, меня охватило именно это чувство.

Оглядываясь назад, я затрудняюсь сказать, почему ситуация долгое время казалась мне такой нереальной – возможно, психика защищала от объективного восприятия происходящего. И только за ужином с Йенни, моей подругой из академической среды, все изменилось. Мы знакомы еще со студенческих времен, когда, будучи аспирантами, делили кабинет и вместе гуляли по вечерам. Перед встречей мы убедились в отсутствии симптомов и поначалу говорили о других вещах. Но после ужина, пока мы шли по темному вечернему Моабиту, она рассказала, что сестра ее жены, медсестра из берлинской клиники «Шарите», настоятельно предупреждала: в Германии будет так же плохо, как в Китае. Здесь никто не готов к эпидемии такого масштаба. Надо готовиться к внезапному карантину и запасаться продуктами, чтобы перетерпеть две недели в четырех стенах.

На следующий день Йенни напомнила мне о продуктах, написав сообщение. Когда я зашел в супермаркет за углом, пустые полки лишили меня дара речи. Не было ни муки, ни сахара, ни макарон, ни чечевицы, ни дрожжей, ни туалетной бумаги, ни кухонных полотенец. Я предположил, что это временное явление, и поначалу совсем не беспокоился. У меня все еще было достаточно муки для хлеба, который я пек каждую неделю, да и в кухонном шкафу лежали пакет зеленой чечевицы, коробка хороших макарон и приличные итальянские консервированные помидоры. Но чем дольше я смотрел на пустые полки, тем сквернее становилось на душе. Мне казалось, будто только что начался новый фильм и реальностью моей жизни овладел другой нарратив – нарратив апокалипсиса. Баланс социальной жизни вдруг оказался невероятно шатким. Если уже в этой сравнительно расслабленной ситуации человеческая солидарность дала сбой и одни люди скупали годовой запас пшеничной муки прямо из-под носа у других, то что же будет, дойди дело до настоящей катастрофы? Именно здесь, в этом супермаркете, меня поразило осознание, что отныне я полностью предоставлен самому себе. Мне будто нанесли удар.

Даже если чувство одиночества неминуемо, когда живешь один, такая жизнь не обязательно должна быть одинокой. Я не боюсь быть один. Да, иногда я от этого страдаю, но в целом воспринимаю свою жизнь-одному не как изъян, а как нечто, чем можно наслаждаться. Мне приятно быть дома, и квартира полностью соответствует моим эстетическим представлениям. Мне нравится следовать своим меняющимся по сезонам суточным ритмам и ни перед кем за это не отчитываться. Конечно, я люблю чем-то заниматься вместе с людьми, которые есть в моей жизни. Но я также люблю быть один.

Возможно, это идет из детства. Я вырос в большой семье в деревне, где всегда что-то происходило. Это, может, и было хорошо, но огромным удовольствием для меня было отгородиться от всего вокруг, читать или часами гулять с собакой, погрузившись в раздумья, по лесу либо вокруг озера. Чем старше я становился, тем больше эти часы заполнялись письмом. Одиночество будто немного отделяло меня от мира и в то же время создавало новую связь с ним.

Позже, на заре взрослой жизни, мне предстояло утратить этот навык. Долгое время я не мог оставаться один без того, чтобы меня не охватила острая тревожность. Чтобы ее унять, я шел в бар, знакомился с людьми, пил, развлекался и флиртовал. Так было много лет, и, если бы я не завязал с алкоголем, это с легкостью продолжалось бы еще столько же, пока в один прекрасный день все это не перестало бы помогать. Я снова учился ценить одиночество. Сегодня мои будни определяет ощущение, что мне не хватает времени на себя самого и на все то, что хочется сделать, не хватает времени на книги, которые хочу прочитать, выставки, на которые хочу сходить, концерты и оперы, которые хочу послушать, фильмы и сериалы, которые хочу посмотреть. Не хватает времени на рецепты, которые хочу попробовать, прогулки, которые хочу совершить, книги, которые хочу написать.

Однако пандемия полностью вывела мою жизнь в одиночестве из равновесия. Чем дальше, тем более одиноким я себя чувствовал – хуже, чем в самые тяжелые фазы депрессии. Казалось, мне еще никогда не было так одиноко.

Одиночество для каждого из нас означает что-то свое. Одних оно охватывает редко, других – постоянно. Мы все ощущаем его по-разному и по-разному с ним справляемся. Кто-то чувствует себя одиноким уже после нескольких вечеров, проведенных наедине с собой, кому-то хватает минимального социального контакта. Но никто не может быть одиноким подолгу без ущерба для себя. Острое, длительное одиночество вызывает у большинства из нас эмоциональный голод, серьезную душевную боль, которая сопровождается вопиющей утратой смысла, резким падением самооценки, чувством стыда, вины и отчаяния. Одиночество отдаляет тебя не только от других людей, но и, странным образом, от самого себя, от тех сторон твоего «Я», которые существуют только в связи с социальными взаимодействиями. По ощущениям это может напоминать психическое расстройство, но одиночество – не болезнь, а чувство. Сложное, конечно, но чувство. Это очень важное различие[62].

Как отмечает норвежский философ Ларс Свендсен, нынешняя озабоченность этой темой и расхожая мантра об «эпидемии одиночества» обусловлены фундаментальным непониманием. На основе растущего в западном обществе числа людей, которые живут одни, автоматически делается вывод, что все больше процент тех, кто чувствует себя одиноким. Однако «быть одному и быть одиноким – это совершенно разные вещи. Они не коррелируют ни логически, ни эмпирически»[63]. Хотя статистическая корреляция между одиночеством и жизнью одному действительно существует, ее степень и значимость обычно переоцениваются. Начиная с 1950-х годов социологи и журналисты периодически заявляют о «новом одиночестве» и сетуют на упадок традиционной социальной поддержки, хотя статистических подтверждений этому, кроме роста числа людей, которые живут одни, почти нет[64]. Иными словами, одиночество нельзя диагностировать по отсутствию любовных отношений; множество других социальных связей в жизни также способны удовлетворить нашу потребность в близости.

Я не говорю, что социальная изоляция не становится для многих проблемой. То, что она провоцирует серьезные физические и психические заболевания, по большому счету не вызывает сомнений[65]. Например, долгосрочное исследование, в рамках которого с 1938 года ученые отслеживали психическое и физическое здоровье нескольких сотен выпускников Гарварда и их детей, доказало, что близкие межличностные связи служат одним из основных показателей качественной жизни. Люди, не имеющие таких отношений, чаще болеют и, как правило, умирают раньше, чем люди с полноценной социальной жизнью[66]. Я не заявляю, что говорить об одиночестве не стоит. Напротив. Говорить об этом значит избавить саму тему от сопутствующего ей чувства стыда, облегчить боль и показать одиноким людям, что в этом они далеко не одни.

Однако за разговорами об «эпидемии одиночества» зачастую скрывается не что иное, как тоска по старым добрым временам, по традиционным социальным моделям брака и семьи, отжившим свой век. За этими дискуссиями часто стоит политическая повестка, слепая к реалиям общественной жизни. Примечательно, что никакой очередной пророк социального упадка не предлагает борьбу с одиночеством начать с борьбы с расизмом, мизогинией, антисемитизмом, гомофобией, трансфобией и исламофобией, с борьбы с социальной стигматизацией людей, живущих в бедности, со всеми структурными явлениями отчуждения, которые ежедневно порождают масштабную изоляцию. Как правило, растревоженные пророки в ответ ссылаются помпезным жестом на магию нуклеарной семьи.

Так легко апеллировать к ностальгическому потенциалу внутри нас. За порывом представить одиночество патологическим следствием социальных изменений, скорее всего, кроется защитная реакция: мы не хотим нести ответственность за это чувство и предпочли бы не иметь с ним ничего общего. Какими самого разного рода социальными табу оно нагружено, описывает Оливия Лэнг. Одиночество до того противоречит должной жизни, что в нем трудно даже признаться[67]. Все мы интуитивно чувствуем это табу. В нашем коллективном представлении об одиночестве всегда проглядывает мысль о том, что одинокие люди заслужили свою участь, что они слишком непривлекательны, застенчивы, чудаковаты и эгоцентричны, чересчур себя жалеют и сетуют на жизнь без всякого чувства собственного достоинства[68]. Никто не хочет быть таким.

Это табу не только пронизывает социальную жизнь, но и отражается в языке: например, в различении понятий «быть одиноким» и «быть одному»[69]. «Быть одному» часто воспринимается как презентабельный, достойный вариант одиночества, как некая социальная изоляция без особой эмоциональной боли. Многие, говоря об одиночестве, почти рефлекторно ссылаются на такое различие. Именно за этим рефлексом зачастую кроется стыд, который не дает людям показать свое чувство одиночества. Они словно говорят: я один, но не одинок. Я ни за что не признаюсь тебе, что одинок. Этим меня не ранить. Моя жизнь в одиночестве не причиняет боли, я от него не страдаю. И не говори мне о своей уязвимости. Она слишком напоминает мне о собственной. Пожалуйста, скажи, что ты один, а не одинок.

Силовое поле одиночества и его отталкивающее воздействие на других людей исследовала, в частности, специалистка в области психоанализа Фрида Фромм-Райхманн. Ее легендарное эссе «Одиночество» 1959 года, на которое ссылается в размышлениях и Оливия Лэнг, считается одним из первых интеллектуальных и психиатрических анализов этой темы. Фромм-Райхманн ясно показывает, что опыт одиночества часто настолько пугает, что лишает нас способности сопереживать другому одинокому человеку, даже если мы знаем, каково это – быть одиноким. Мы так успешно отсекаем память об этом мучительном опыте, что он перестает для нас существовать[70].

Ту же картину у пациентов наблюдал психолог Роберт Вайсс. Многие, как он отмечает в книге «Одиночество», недооценивают ту роль, которую это чувство играет в их жизни, причем существенно. Даже если механизмы вытеснения не всегда срабатывают успешно, они приводят к тому, что мы уже не в состоянии вспомнить интенсивность собственного опыта одиночества. В результате мы больше не можем представить, насколько болезненным оказывается этот опыт для других людей.

Фромм-Райхманн приходит к заключению, что эти стратегии избегания не остановить даже психотерапевтическим процессом. Одиночество вызывает у другого человека специфическую боязнь, «страх заражения», которому подвержены даже психотерапевты. В результате многие люди, страдая даже от легких форм одиночества, почти лишены возможности говорить об этом. Чувство одиночества превращается в тревожную тайну, которой невозможно в достаточной мере поделиться[71].

Чем дальше, тем больше мне казалось, что моя жизнь-одному, с ее периодическими приступами одиночества, становится жизнью, фундаментально и постоянно этим чувством характеризующейся. Я задавался вопросом, не подвергают ли реалии того года – расползающийся страх перед будущим, вспышки коллективной паники, новости о болезни и смерти, быстро ставшие частью повседневности, и, конечно, социальная дистанция и локдаун, – большинство людей, которые живут одни, испытанию фундаментальным одиночеством.

Я делал то, что мог: собирал информацию, читал все, что находил, о новой болезни, слушал тематические подкасты и усердно соблюдал все рекомендованные меры предосторожности. И я с головой окунулся в работу – отчасти потому, что это шло мне на пользу, отчасти потому, что пришлось. Из-за пандемии отменились различные мероприятия, авторские чтения и открытые форумы. Некоторые из них я очень ждал: например, заключительного доклада на конгрессе по психологии, на котором в предыдущие годы выступали весьма уважаемые мной авторы, или литературного фестиваля на юге Франции, помимо интересных встреч обещавшего и подходящую для отпуска погоду. Отмены привели и к финансовым потерям. Я отложил работу над своими текстами и начал искать заказы на статьи, редактуру и переводы, причем порой за гонорар, на который при других обстоятельствах никогда бы не согласился. Я был благодарен за такую возможность, но приходилось работать больше, чем когда-либо, и мне не хватало того письма, ради которого я вообще выбрал эту профессию. Все это ощущалось как утрата смысла, и ее не получалось адекватно выразить словами.

В свободное от работы время я следил за удручающими новостями, в том числе из стран, где я когда-то жил или проводил много времени. Некомпетентные действия политиков стоили там многих жизней, да и кризисная политика Германии лишь казалась более разумной, чем была на деле. Я переживал за друзей в Нью-Йорке и Лондоне, и даже редкие письма и созвоны с ними не могли унять тревогу. Меня преследовало ощущение, что тамошняя жизнь, некогда для меня такая важная, совершает необратимый поворот.

Отмена культурных мероприятий в охваченном пандемией городе парализовала мою социальную жизнь. В буднях зиял гнетущий пробел. Родители и сестра звонили чаще обычного. Друзья, с которыми я давно не общался, интересовались, как у меня дела, и рассказывали, как справляются с ситуацией. С некоторыми я то и дело созванивался через FaceTime или Zoom. Но часто я не видел никого по несколько дней, а то и недель, не мог даже выйти на прогулку из-за требований закона и собственной осторожности. Прекратила собираться даже группа психологической поддержки, на встречи которой я ходил почти десять лет. Многие из таких групп перешли в онлайн, что было лучше, чем ничего. И все же эти лишения представлялись мне драматичными, поскольку питали общую утрату смысла.

Пожалуй, тяжелее всего было отдалиться от самых близких друзей. Всех их занимали собственные проблемы, что не давало ни с кем нормально общаться. Сильвия и Хайко жонглировали работой, ежедневно контактируя с массой потенциально заболевших людей, а когда не было срочных вызовов, планировали домашнее обучение Лилит. Долгое время я не видел их вообще, и за садом они теперь ухаживали сами. Мари и Олаф также изо всех сил пытались совмещать домашнее обучение Йона с работой и бытовыми заботами. Иногда я выходил погулять с ними и их новой, очень милой и пушистой собакой, но всякий раз наше общение словно замирало. Вызовы нового времени пробудили в нас сильный инстинкт гнездования. Все без исключения друзья, состоящие в паре, сосредоточились на семейной жизни. Время, проведенное нами вместе до пандемии, всё, что мы самым естественным образом делали, с пугающей быстротой уходило на второй план. Иногда казалось, что ничего и не было. Для большинства людей пандемия уменьшила мир. Но если вы и до нее жили в одиночестве, это уменьшение означало фактическое исчезновение всякой близости.

Разговоры с друзьями тоже в основном сводились к проблемам в их отношениях и семьях, которые автоматически приобретали большее значение, чем мои, якобы ограниченные жизнью в одиночестве. Мой резерв сочувствия начал истощаться. Бывало невыносимо выслушивать, сколько трудностей испытывают эти важные для меня люди и как они страдают от пандемийных ограничений и расползающегося повсюду страха. Или узнавать, как они, в каком-то навязчивом порыве холостого действия, начинали вдруг во всем видеть позитив, чуть ли не поздравляя себя с тем, что несколько раз выходили на балкон аплодировать низкооплачиваемому медперсоналу страны за ту опасную работу, которую этим людям приходится выполнять, поскольку у них нет другого выбора.

Конечно, случались разговоры и виртуальные встречи, полные близости и понимания. Но в этот период мне часто казалось, будто мне навязали роль терпеливо слушающего и кивающего психотерапевта. Я люблю слушать и считаю, что к людям, особенно к близким, нужно относиться с великодушием и терпением. Переживая трудные времена, мы инстинктивно сосредотачиваемся на себе, и наша способность сочувствовать другим неизбежно снижается. Все мы это делаем, раз за разом. Знаю по себе. При нормальных обстоятельствах это в конце концов выравнивается: редко бывает так, что всем плохо одновременно. Но если все в одно и то же время становятся жертвами страха перед лицом одних и тех же непредсказуемых вызовов, этого уже не происходит. Многие из таких разговоров буквально лишали меня сил.

День за днем я все больше замыкался в себе и все глубже погружался в работу. Я чувствовал себя все более одиноким. И, словно в подтверждение слов Фриды Фромм-Райхман, я не мог ни с кем нормально об этом поговорить. Когда же мне удавалось это сделать, я нередко замечал у собеседника непроизвольную защитную реакцию. У одних появлялась нетерпеливая надежда, что вот-вот об этом уже не придется говорить, другие, казалось, принципиально не хотели или не могли понять, что я имею в виду. В какой-то момент возникла автономная динамика тревоги: чем более одиноким я себя чувствовал, тем меньше был способен об этом говорить. И чем меньше я об этом говорил, тем более одиноким себя чувствовал. Страх и изоляция приводят к тому, что разговор прерывается, тебя сковывает немота. Нет ничего более одинокого, чем одиночество от того, что тебя не видят, не признают. Ничто так не похоже на утрату смысла, как спровоцированное этим чувством молчание.

Большинство людей, оглядываясь на пережитые фазы одиночества, вспоминают, что словно не были «самими собой». Для многих, как отмечает Роберт Вайсс, наше одинокое «Я» есть аберрация нашего истинного «Я». Мы более напряжены и обеспокоены и менее способны сосредоточиться, чем когда бы то ни было[72]. Периоды одиночества могут стать инкубатором для проблем, проявить ранее скрытые предрасположенности психики или заново разжечь ее циклические дилеммы. Так было и со мной. Я перестал быть «самим собой» и все чаще видел себя в том свете, в котором мы обычно представляем одиноких людей. У меня было ощущение, что я сам виноват в сложившейся ситуации, что я не справился и чем-то все это заслужил.

Через какое-то время я понял, что мне все труднее выходить из дома. Чтобы отправиться в магазин или даже прогуляться по парку, мне вдруг требовалась большая подготовка. Оказавшись на улице, я иногда понимал, что нужно вернуться из-за забытого кошелька или незакрытого окна в коридоре. Если я не возвращался, то получал возмездие. Однажды мне пришлось стоять с пакетами в руках в задымленной квартире под ревущими детекторами. Оказалось, я не выключил конфорку, на которой осталась моя маленькая кофеварка Bialetti. В какой-то момент я почти перестал выходить из дома.

Бывали дни, когда я не осознавал, насколько мне одиноко. Но потом это чувство переполняло меня. Приходилось напоминать себе, что все еще есть смысл заниматься повседневными делами. Каждый раз, читая о том, как много свободного времени появилось у других людей, как они используют пандемию, чтобы восстановить отношения с собой, переосмыслить жизнь, заняться спортом или выучить новые языки, я ощущал зависть, а иногда и подспудную злость. Я стал настолько чувствительным и ранимым, что все могло меня задеть, все могло потрясти.

«Одиночество затуманивает зрение», – пишет исследователь мозга Джованни Фразетто в книге «Близость». Если оно сохраняется, то быстро становится «обманчивым фильтром, через который мы видим себя, других и мир». Нас сильнее ранит отвержение, растет неуверенность в социальных ситуациях, мы начинаем видеть опасность там, где ее нет[73]. Оглядываясь назад, я понимаю, что мое зрение затуманилось. У меня было ощущение, что я невероятно нуждаюсь в помощи, и эта нужда побуждала людей из моего круга общения сторониться меня. Я реагировал на других людей с совершенно преувеличенной чувствительностью. Если кто-то писал мне приятное сообщение, я с трудом удерживался от того, чтобы не ответить обилием сердечек и поцелуйчиков. Если кто-то отменял личную встречу или был невнимателен во время разговора, это обижало почти до абсурда – начинало казаться, что меня не любят. Иногда я боялся, как бы меня не охватила легкая социальная паранойя. Одной части меня все это представлялось смехотворным, другая же хотела еще больше изолироваться, игнорировать любые контакты и ждать, пока все странные ощущения не исчезнут и я снова не стану самим собой.

Мелани Кляйн, специалистку в сфере психоанализа, в последнем ее сочинении также занимала тема одиночества. Она определила его как «страстное желание недосягаемого совершенного внутреннего состояния», состояния покоя, возникающего, когда ты полностью понимаешь других, а другие полностью понимают тебя. Ключевым моментом для нее было то, что это состояние недостижимо. Все мы жаждем эмоционального и ментального сопровождения на жизненном пути, жаждем быть замеченными, признанными, понятыми. Но другие люди не способны и не готовы делать это в той мере, в какой нам хотелось бы. Да и мы, в свою очередь, тоже. Это главное условие жизни[74].

Кляйн объясняет это страхом, который испытывают дети, когда начинают понимать мир вокруг и учатся говорить. По ее мнению, обучение речи – глубоко амбивалентный опыт. Моменты счастья и облегчения сопровождаются осознанием, что язык никогда не сможет заменить собой довербальное взаимопонимание, которое когда-то существовало между младенцем и кормящим родителем. Желание понимать без слов не покинет ребенка, оно останется с ним, даже когда он вырастет, – как и разочарование от того, что это желание невозможно удовлетворить.

По сути, Кляйн дала психоаналитическое объяснение часто невыносимой утрате смысла, которая сопровождает переживание одиночества. Мы все предоставлены самим себе, выброшены в мир. Обычно психика защищает нас от осознания этого неизбежного, экзистенциального одиночества, и мы пребываем в фантазии, что нас по-настоящему понимают и что мы сами по-настоящему понимаем других. Боль одиночества связана с гибелью такой фантазии, с крахом нашей выдумки, будто мы не одиноки в этом мире, и с тем, что именно при этом крахе мы понимаем: она не более чем выдумка.

Чувство одиночества рано или поздно настигает каждого – и неважно, сколько у нас друзей, состоим ли мы в отношениях или живем одни. Настигает, когда в нашей жизни происходят серьезные потрясения, когда нас поражает болезнь, когда заканчиваются отношения, когда умирают близкие. Или вот – во время пандемии. Возможно, в периоды, когда больше нет никакой «нормальности», естественно, что стратегии самообмана, которые обычно помогают нам в жизни, уже не работают. Да и как им работать, когда постоянно растут заболеваемость и смертность, а каждый день за дверью подстерегает опасность? Возможно, конец нормальности, о котором так много говорили и который столь многие ощутили, означает именно это: распространяющуюся немоту. Крах вымыслов, составлявших фундамент нашей проживаемой сообща жизни. Неудержимая утрата смыслов, которая прежде всего заставила во всем сомневаться – по меньшей мере, на время.

Неоднозначные потери

Возможно, все дело в одиночестве, которое я ощущал и с которым справлялся то лучше, то хуже; возможно – в боязни заразиться и в беспокойстве за здоровье близких; или в негодовании на людей, с глубоким презрением к человечеству пренебрегавших всеми мерами предосторожности и тем самым форсировавших пандемию. Так или иначе, но ощущение, что я живу в затянувшейся исключительной ситуации, не проходило. Казалось, я застрял в нескончаемом врéменном состоянии и могу проживать дни, лишь затаив дыхание.

Больше всего жизнь во время пандемии определяло какое-то странное обезвременивание времени. Всего, что составляло структуру моего года – путешествия, дни рождения друзей, родственников или крестников, летние вылазки на озера в окрестностях Берлина, осенний перезапуск культурной жизни, – вдруг не стало. Все, что происходило сегодня, могло произойти завтра, а могло и неделю назад или в прошлом месяце. Казалось, время сворачивается в самое себя.

После первых месяцев одиночества я завел привычку каждый день гулять по несколько часов. Через Хазенхайде, большой парк рядом с домом, через Темпельхофское поле. Какой бы ни была погода, сколько бы работы на мне ни лежало. Долгие прогулки стали ритуалом, завершавшим трудовой день или, если я не мог заставить себя работать, его начинавшим. Они позволяли мне хоть с кем-то встретиться и ощутить реальность в мире, уже не казавшемся реальным. От предыдущих прогулок они отличались регулярностью и продолжительностью. Я решил каждый день проходить не менее десяти километров. Такой была моя договоренность с самим собой, сознательная мера по спасению психического здоровья.

Времена года сменяли друг друга, а я часто не мог точно сказать, какой сегодня день, неделя или даже месяц. Перестал замечать, как меняется природа. Мою жизнь словно обмотали ватой, меня будто окружил густой туман, в котором лишь изредка образовывалась брешь, и тогда я видел, что творится вокруг. Однажды я заметил, что за лето все высохло, трава пожелтела, березы погибли. Позже вдруг понял, что капли дождя на моем макинтоше холоднее обычного и уже наступает осень. А на одной из прогулок словно очнулся и заметил, что листья на деревьях сменили цвет и оголились первые кроны.

Этнолог Виктор Тёрнер описал этот опыт обезвременивающегося времени как феномен лиминальности, как протяженное пороговое состояние. Он опирался на теорию обрядов перехода, разработанную его коллегой Арнольдом ван Геннепом. Последний заметил, что, когда наступает очередной этап жизни, мы сбрасываем старые идентичности и принимаем новые социальные роли в основном с помощью коллективных ритуалов – в западных обществах это крещение, конфирмация, свадьба или похороны. Тёрнер попытался пролить свет на пороговое состояние, присущее этим rites de passage[75], то есть на то, что происходит между окончанием одного жизненного этапа и началом следующего. Он описывал это промежуточное состояние как «миг во времени и вне его», как время «неопределенности» и «двойственности», когда мы выскальзываем из сети классификаций мира, который знали до этого[76].

Пандемия казалась именно таким затянувшимся состоянием порога, временем вне обычного времени. Многие старые правила и нормы уже не действуют. Лиминальное время тяжело выдерживать, поскольку не знаешь, что будет после него. Оно может возвращать давно изгнанных призраков и заставлять чувствовать себя пойманным в ловушку, в которой застрял намертво, лишившись возможности двигаться дальше. Но в этом времени скрыт и шанс взглянуть на себя, свою жизнь и мир с некоторого расстояния, с новой точки зрения, и задуматься о вещах, о которых долгое время не хотелось или не получалось подумать. Для меня таким шансом стала жизнь в одиночестве.

В мире, состоящем в основном из пар и семей, мне как человеку одинокому бывало тяжело понять и признать, насколько неустойчиво мое положение в жизни друзей и каким колебаниям подвержены наши отношения. Во время пандемии и сопутствующего ей обостренного инстинкта гнездования я осознал этот факт особенно ясно. Я всегда жил в уверенности, что друзья – это моя нетрадиционная, расширенная семья. В условиях изоляции я лишился такой уверенности. Изменения в отношениях, похоже, лишь усиливались в бесформенные недели и месяцы и создавали собственную реальность. Вре́менная дистанция стала казаться постоянной, такой, о которой лишь в теории знаешь, что однажды она закончится. В итоге лиминальное время пандемии вывело для меня на первый план – теперь уже при других обстоятельствах – старый вопрос. Ограничивается ли модель жизни в дружеских отношениях лишь одним периодом – юностью? Что, если для нее мне уже слишком много лет?

Конечно, дружба особенно важна в молодости. Она обеспечивает стабильность и помогает сориентироваться в запутанном мире, создает столь характерную для этой жизненной поры открытость. Не зря последние десятки лет узы дружбы настойчиво воспевает попкультура, не зря такие отношения притягательны для нас и в более зрелом возрасте. Долгое время дружба определяла мое отношение к жизни; определяет она и стиль жизни большинства моих знакомых двадцати-тридцати лет.

Американский ситком «Друзья» – по сей день один из самых популярных в мире сериалов, который находит широкую аудиторию в каждом новом поколении, – первым в период с 1994 по 2004 год детально разобрал этот феномен. Создатели сериала о шести друзьях в условном Нью-Йорке сумели переосмыслить то, как может выглядеть этап между юностью и взрослой жизнью, на котором платоническая дружба не только определяет будни, но и служит структурным замещением, когда не складываются длительные романтические отношения и нет стабильной профессиональной карьеры. Секрет сериала в том, что удалось создать в этих дружеских отношениях чувство сопричастности и наделить их идеей надежности и стабильности, которой они не обладают по определению. Это чувство сопричастности охватывает и зрителей. Рейчел, Росс, Моника, Джоуи, Фиби и Чендлер стали друзьями для тех, кто еженедельно следил за их вымышленной жизнью.

В потоке медиаобразов дружбы этот сериал выделялся тем, что во всей его вымышленности промелькнуло что-то реальное. Похожие чувства у меня, как у многих, вызывали и другие посвященные дружбе сериалы, такие как «Сайнфелд», «Секс в большом городе», «Как я встретил вашу маму» и «Теория большого взрыва». Они привлекли такую большую аудиторию не только потому, что показали такие понятные и желанные фантазии об удавшейся жизни, но и потому, что, несмотря на весь пафос и китч, зритель узнает в разыгрываемых чувствах собственный опыт дружбы.

Однако из виду часто упускают ключевой момент: в финале этих сериалов все главные герои находят партнера, создают семью и строят жизнь, в которой прославляемая ранее дружба играет лишь подчиненную роль или не важна вообще. Кодексы и правила дружбы, весь сериал соблюдавшиеся, перестают действовать, стоит героям оказаться в надежной гавани классических любовных отношений. Несмотря на все искренние клятвы в верности, дружба для них – это прежде всего подготовка к успешному партнерству, буфер, позволяющий легче перенести любовные кризисы, своего рода эмоциональная страховка, которая в один прекрасный момент больше не понадобится.

Думаю, многие сталкиваются с такой чересполосицей. При всех экспериментах, в которые люди пускаются в период затянувшейся юности, они готовятся к жизни в качестве «взрослого» члена общества и, в частности, к созданию партнерских отношений и семьи. Утрируя, можно сказать, что дружба ограничивается фазой перехода и выполняет функцию порогового состояния, и заканчивается все это успешной интеграцией человека в традиционные формы совместной жизни.

Дружба меняется, когда один из друзей влюбляется и вступает в отношения. Я сталкивался с этим не раз. Если раньше в трудную минуту можно было даже среди ночи друг другу позвонить и излить душу, то теперь вы лишь от случая к случаю перекидываетесь парой поверхностных фраз. Зачастую дружба словно ставится на паузу.

В большинстве случаев рано или поздно предпринимается попытка интегрировать друзей в новую жизнь, которую теперь определяет партнерство или семья. Получится ли это и как получится, зависит, в частности, от партнера того, с кем дружишь. Иногда всем удается хорошо поладить, а иногда отношения из прежней жизни воспринимаются как угроза или провоцируют ревность. Бывает, ты и сам ревнуешь, тебе не нравится его или ее новый партнер и кажется, что он или она плохо воздействует на некогда столь близкого тебе человека.

Особенно тяжело это, если остаешься один. Приходится смириться с тем, что для людей – которые, как ты думал, всегда будут играть в твоей жизни важную роль, – ты стоишь теперь на втором или третьем месте. Как правило, невозможно ни на кого обижаться, потому что знаешь: в похожей ситуации и с тобой произошли бы аналогичные сдвиги. Такова природа любой дружбы – она меняется всю жизнь.

И все же это тяжело. Чувствуешь себя оставленным и поначалу не знаешь, как заполнить образовавшуюся в жизни пустоту. Человек, который когда-то был тебе так близок, по-прежнему рядом, но в то же время его нет. В определенном смысле это равноценно «неоднозначной потере». Понятие, значение которого объясняет психолог Полин Босс, относится к таким потерям, когда остается неясным, что именно ты потерял. Наиболее известные и изученные примеры рассказывают о горе по людям с деменцией, личность которых постепенно стирается, или о горе по пропавшим без вести, которые считаются погибшими. Для неоднозначных потерь характерны недостаток информации, парадокс присутствия и отсутствия, ситуация «как / так и», амбивалентность, из-за которой процесс горевания затормаживается или вовсе не происходит. Эта амбивалентность мешает найти подходящие способы справиться с новой ситуацией, принять фундаментальные решения в пользу новой жизни, не сдаться и начать все заново. Полин Босс полагает, что неоднозначным потерям сопутствует своя форма травматизации[77].

Концепция пары определяет не только наш образ жизни, но и воображение. Мы обозначаем людей как «одиноких», «неженатых» («незамужних»), «разведенных» – фоном для этих ярлыков всегда служит структура пары или семьи, считающаяся нормой[78]. Однако в смысле этого доминирования вполне можно усомниться. Британская художница и эссеистка Ханна Блэк делает это в своем как остром, так и умном эссе «Любовь других», где описывает пару как «максимально редукционистский, изолирующий и ненадежный способ удовлетворить универсальную потребность в близости»[79]. Гетеросексуальную форму жизни в паре Блэк даже описывает как «патриархальный фильм ужасов», ссылаясь на эмоциональный и психический труд женщин, финансовую зависимость и домашнее насилие. Гомосексуальным союзам она вменяет то, что при жизни в паре воспроизводятся эти гетеронормативные «структуры насилия, доминирования и эмоциональной скудости». Несмотря на все это, модель пары настолько доминирует, что вытесняет все другие – например, жизнь в дружбе.

Особенно в эти мрачные дни мне трудно не согласиться с Ханной Блэк и поразительной логикой ее аргументации. В эти мрачные дни в моей памяти похожим аккордом всплывает разговор с подругой Ханьей. В музее в Сохо мы смотрели выставку квир-фотографов семидесятых-восьмидесятых годов. Среди них был Питер Худжар, которым мы восхищались; его черно-белые фотографии квир-аутсайдеров волновали меня уже много лет. Накануне я навестил бывшего парня в нашей некогда общей квартире в Парк-Слоуп, где он до сих пор жил. Теперь он состоял в браке с мужчиной на несколько лет младше, и у них появился ребенок, рожденный суррогатной матерью – милая, образцово-показательная гей-семья. Ни у кого из представленных на выставке художников не было счастливой романтической жизни, даже у Худжара. Большинство из них всю жизнь боролись с одиночеством и умерли слишком молодыми.

Я спросил Ханью, верит ли она, что дружба может быть реальной моделью жизни, способной компенсировать или заменить отсутствие жизни в паре. (Одной только формулировкой вопроса, уже содержащей в себе надежду, я поддался некой фантазии, некой форме проецированного исполнения желания.) Ханья лишь покачала головой. В конце концов, будучи одиноким человеком, ты всегда один, сказала она; в конце концов, все, включая твоих лучших друзей, живут в паре, и у них почти нет времени на тебя. Я тогда ответил, что отказываюсь в это верить. Не знаю, каким был бы мой ответ сегодня.

Но насколько сильно я на самом деле хотел вновь разделить с кем-то жизнь? Любовные отношения могут казаться надежной гаванью, прекрасной в своей обыденности, но могут и выходить из-под контроля, смещать границы, и это тоже по-своему прекрасно. Мне довелось познать и то и другое. Бывало, что обе версии жизни казались мне лучше той, которую я вел. Тем не менее, в какой-то момент я перестал по-настоящему желать романтических отношений. Может, это стало слишком болезненно, а может, во мне поселилось ощущение неизбывной безнадежности. Она маскировалась под реализм, под разумный взгляд на мир и свое место в нем. Конечно, бывали дни, когда меня настигали тоска и желание, и последние несколько лет моя жизнь не была лишена физической близости. Я то и дело ходил на свидания, встречался с мужчинами. Мы пили кофе или посещали музеи. От тех, с кем я виделся, не ускользала, как иногда казалось, моя потребность, которую я настолько от себя скрывал, что меня шокировало ее отражение на их лицах. Иногда я спал с этими мужчинами, но даже на второй или третий раз никогда не было ощущения близости. Мне казалось, что дело во мне. Будто я что-то себе не позволяю.

В пандемию подобных встреч, разумеется, не было, да я и не жалел об этом. Слишком трудно пойти против внутренней убежденности, которая не покидала меня во время свиданий и которую я с новой силой ощутил в те дни. Она пережила многие годы психоанализа, терапии и встреч в группе поддержки; она менялась, дифференцировалась, иногда пропадала, но никогда не исчезала полностью. Убежденность в том, что меня нельзя по-настоящему любить, что я буквально не достоин любви. Что мое тело непригодно в качестве объекта желания и сексуальных фантазий. Что жизнь со мной и без того требует слишком много усилий, а мои психологические проблемы слишком тяжелые, чтобы нагружать ими кого бы то ни было.

Конечно, я знал, что это убеждение во многом иррационально, и задумывался о его причинах, учился по возможности игнорировать его, противостоять ему, жить с ним. Но это не отменяло того, что оно постоянно возвращалось и было частью базовой грамматики моего самовосприятия. Носить эту убежденность с собой неизбежно означало отказывать себе в том, чего я так сильно желал. Как изменить столь глубоко укоренившиеся представления о себе, которые кажутся неопровержимыми истинами? Проще отключить желание, хотя бы на время.

В некотором смысле, если живешь один, все твое существование можно описать как «неоднозначную потерю» в понимании Полин Босс. Оплакиваешь потерю партнера, которого больше нет или пока нет. Колеблешься между уверенностью, печалью и вытеснением, в качестве компромисса отказываясь от идеи единения вдвоем. То и дело притормаживаешь, поскольку не знаешь, что делать дальше, и боишься следующего шага, который сильнее зацементирует твое одиночество.

Чем ты старше, тем больше совокупность этих неоднозначных потерь. Они проявляются в самые неожиданные моменты. В основном обходишься с ними привычным образом: стараешься все отрефлексировать и обрести уверенность в себе, концентрируясь на тех аспектах повседневной жизни, которые хорошо работают, на том, что приносит радость. А потом в один прекрасный день идешь гулять по Хазенхайде – солнца уже давно не было, в новостях один непроглядный ужас – и вдруг видишь отца, который учит двухлетнюю дочку играть в футбол. Девочка справляется на удивление ловко: максимально сосредоточенно толкает мяч одной ножкой, подбегает к нему и снова толкает другой ногой. И если забыться, то будешь стоять в слезах посреди парка, потому что когда-то ты хотел быть таким отцом, потому что когда-то думал, что станешь им.

Самое сложное в неоднозначных потерях одинокой жизни – вовсе не скорбь об отсутствии отношений. Труднее всего расстаться со всеми фантазиями о своей жизни, с идеями, которые принимались тобой как должное. Оплакиваемая модель жизни не только видна повсюду, но и успела в тебя впитаться. Учишься отпускать мысль, что ты создашь семью, будешь наблюдать, как растут твои дети и однажды оглянешься на прожитую с близким человеком жизнь и скажешь: смотри, все было не так уж плохо.

Рано или поздно мы теряем и фантазии, питающие другие формы единения вдвоем. В книге «Желание / Любовь» Лорен Берлант тонко проанализировала, насколько мы на деле нуждаемся в силе воображения, чтобы любить. Для нее любовь – это прежде всего мечта, в которой вожделение взаимно; мечта, которую распаляют наши сексуальные желания, культурные идеи и психологическая сила социальных институтов, таких как брак. Только благодаря этому мечтательству мы способны переносить проявления амбивалентности у любимого человека и терпеть фундаментальную ненадежность отношений: «Будь то в психоаналитическом, институциональном или идеологическом смысле, любовь всегда обречена быть продуктом фантазии»[80]. Именно воображение дарит нам магию преданности.

Долгое время я не испытывал недостатка в фантазиях об интимности и любви – скорее напротив, их было в избытке. Но скопившиеся неоднозначные потери, все жизненные концепции, с которыми пришлось расстаться, исчерпали мои запасы энергии поддерживать эти столь необходимые фантазии. Вместо того чтобы продолжать жить с ними, я предпочел их отпустить. Это казалось более разумным.

В книге «Текучая любовь» социолог Зигмунт Бауман описал любовные отношения как наиболее частое, интенсивнее всего переживаемое и самое тревожное воплощение амбивалентности в изменчивой современной жизни. Они колеблются между «сладкой грезой и кошмаром», поэтому составляют основной психотерапевтический запрос нашего общества[81]. Следует добавить, что это испытывают не только люди, состоящие в паре, – любовные отношения часто оказываются «грезой и кошмаром» для тех, у кого их нет или не может быть. Не исключено, что эта двойственность разрывает их изнутри даже сильнее.

Несколько лет назад, когда я, пребывая в депрессии после сложных отношений, приехал на пару месяцев в Лондон, друг привел меня в группу поддержки для людей с сексуальной и любовной зависимостями. Я понятия не имел, почему Том решил, что встречи этой группы мне помогут. Испытав на себе, что секс и любовь способны вызывать зависимость – особенно часто это происходило в те годы, когда я развлекался, пил и принимал наркотики – я был уверен, что все это осталось позади. По сравнению с тем временем я повзрослел и, как мне казалось, стал уравновешенным и разумным. К моему удивлению, встречи группы стали для меня откровением. На первый взгляд моя жизнь отличалась от жизни большинства участников, и все же мне было невероятно легко отождествлять себя с ними.

Больше всего из обсуждаемого в группе меня увлек вопрос о «сексуальной и эмоциональной анорексии»[82]. Как мне показалось, я сразу понял, что имеется в виду. Другие чувствовали то же самое, независимо от того, вернулись ли они только что с чувством стыда из третьего за неделю секс-клуба или уже десять лет без секса и отношений оплакивали бывшего парня. В рекомендованной литературе объяснялось, что при сексуальной и эмоциональной анорексии, сами того не осознавая, мы поддерживаем состояние эмоционального голода и разрабатываем ряд стратегий избегания. Чувствуя, что с кем-то возможна близость, мы отвергаем этого человека из-за своего прошлого опыта, потому что боимся быть уязвимыми. В результате возникает динамика эксцесса и отрешения, сексуальных эскапад и воздержания, полной потери контроля и тотального контроля, – такую динамику трудно осознать, и в итоге не получаешь того, в чем больше всего нуждаешься: настоящей близости.

Эмоциональная или сексуальная анорексия – не психиатрические диагнозы. Я сталкивался с этими понятиями только на этих встречах группы, в литературе для группы и в нескольких статьях в американских психологических журналах. Когда я рассказал о своем самодиагнозе психотерапевту, к которому обратился позже, он толком не знал, что нужно делать. Тем не менее, эта идея мне очень помогла. Я впервые нашел убедительное объяснение тем аспектам своей жизни, которые вызывали у меня недоумение.

Этого объяснения я придерживался довольно долго. Я излагал его друзьям и напоминал себе о нем каждый раз, когда кто-то пытался поцеловать меня после свидания или даже всего лишь со мной флиртовал, а также когда мне хотелось, выходя на улицу, стать как можно более незаметным. Но сегодня я уже не знаю, подходит ли это объяснение для моих чувств. Не стала ли эта некогда полезная идея с годами тем, чем не должна быть: вариацией старой песенки, мол, меня нельзя полюбить. Дифференцированным доказательством того, что я «дефектен» и непригоден для отношений и настоящей близости. Что для меня, ходячей коллекции психиатрических симптомов, совершенно правильно оставаться одному. Окончательным доказательством того, что меня невозможно любить.

Тогда в Лондоне, посещая группу поддержки и осмысляя свою эмоциональную анорексию, я снова начал курить. Пять лет спустя, в разгар пандемии, я в очередной раз бросил. Возможно, это было связано со страхом перед вирусом и вызываемой им пневмонией. А может, ежедневные длительные прогулки запустили во мне какие-то процессы. Или, когда, казалось, ничто не поддается контролю, мне требовался хоть какой-то контроль.

Приостановка социальной жизни в пандемию, это лиминальное время, оказалась настолько ощутимой, что я потерял опору – не в последнюю очередь потому, что мне не хватало отлаженных ритуалов нашей с друзьями повседневной жизни. Все мы ищем опору в ритуалах совместных будней. По замечанию социолога Яноша Шобина, именно порядок и повторяющиеся ритмы повседневности создают фикцию того, что все всегда будет как прежде, «фикцию бесконечности» надежного будущего. Иными словами, повседневность отношений дает чувство надежности и стабильности, в определенном смысле изгоняя «страх смертного перед смертью»[83].

В те месяцы мне было трудно отбросить такой страх. Возможно, поэтому я начал заново и по-другому наполнять свои во многом забуксовавшие будни. Помимо ежедневных прогулок, я стал чаще смотреть по вечерам некоторые из упомянутых сериалов, в центре которых был круг друзей. Большинство я уже когда-то видел, и встреча с героями как со старыми друзьями меня попросту утешала. В этом было что-то успокаивающее, и – не могу объяснить, почему – у меня появлялось ощущение суррогатной повседневной жизни.

И почти каждый вечер я стал вязать. Это идеально подходило под сериалы, так как позволяло делать что-то полезное руками во время просмотра. Уже несколько лет я искал занятие, никак не связанное с основной работой. Помимо курсов французского языка, брал уроки живописи и одним летом каждую пятницу проводил в Ботаническом саду, учась рисовать летние астры, георгины и подсолнухи. Я начал вязать крючком и провел всю зиму за изготовлением большого яркого пледа со сложным ирландским цветочным узором. Рукоделие расслабляло меня, даже если поначалу я чувствовал себя глуповато. С годами оно стало способом пережить жизненные неурядицы и на время обрести покой.

Кроме того, в регулярном вечернем вязании было нечто глубоко медитативное. Казалось, оно напрямую связывает меня с миром, скрепляет с реальностью жизни. Сначала я сделал несколько напульсников и носков для себя и нескольких подруг, а по мере развития навыков навязал варежек, шапочек, джемперов и кардиганов кричащих неоновых цветов для малышей из круга друзей и знакомых.

Вязание – удивительно сложное занятие. Оно требует гораздо больше практики, чем может показаться. Такая охватывает радость, когда понимаешь, что навыки совершенствуются, петли становятся ровнее, а изделия – красивее. В какой-то момент даже осваиваешь приемы, чтобы создавать такие детали, как пуговичные петли, которые не изнашиваются, плечевые срезы, которые правильно сидят, и манжеты, которые плотно, но не слишком туго прилегают. Тем не менее, то и дело обнаруживаешь себя перед очередной головокружительной бездной. Когда впервые берешь в руки набор из пяти тонких спиц для вязания носков, начинаешь сомневаться в основах логики и геометрии – не говоря уже о сложных косичках и арановых, патентных и ажурных узорах, которые хочется освоить, поднятых и спущенных петлях, многоцветном жаккарде и интарсии.

Возможно, вязание так успокаивает, потому что соединяет с коллективным знанием прошлых поколений. С нашими матерями, бабушками и прабабушками и всеми их надеждами, любовью и разочарованиями. С монгольскими кочевниками, делавшими теплую одежду из шерсти яков, с мужчинами с Шотландского нагорья, обрабатывавшими шерсть овец, со знаменитыми трикотажницами, вязавшими культовые bonnets rouges[84] во времена Французской революции. Как и все эти люди, ты превращаешь клубок шерсти в то, что можно носить, преобразуешь хаос жизни в новый порядок. Создаешь не просто предмет одежды, а смысл. И в отличие от реальной жизни, всегда есть шанс исправить выпавшие стежки, разгладить узор или даже распустить связанное, распутать шерсть и сделать из нее что-то совершенно новое. Вязание – идеальное времяпрепровождение, когда мир становится холоднее, идеальное занятие во время пандемии. Взять одиночество и сделать из него что-то прекрасное[85].

Виктор Тёрнер описывал это лиминальное существование, с которым мы столкнулись во время пандемии, как «время и место отхода от нормальных способов социального функционирования», как фазу пересмотра и переосмысления «центральных ценностей и аксиомы» нашей жизни и культуры[86]. Для него это состояние всегда было связано со своего рода медитативной рефлексией, с созерцанием себя и мира, с умением «жонглировать основными принципами и факторами» существования[87]. Этнолог признавал лиминальность универсальной категорией человеческого опыта, одной из центральных составляющих драматизма и загадочности проживаемой нами жизни.

Оглядываясь на те месяцы, сливавшиеся в единый поток, понимаю, что «принципы и факторы», которыми я жонглировал, были не такими, как мне казалось. Конечно, новостная лента определяла мои будни. Конечно, я скучал по близким мне людям, очень скучал. Но я также начал по-новому жить со своим одиночеством, смотреть в лицо всем тем неоднозначным потерям, о которых так долго не хотел думать.

Как оплакивать неоднозначные потери? Как проститься с тем, что даже трудно назвать? Мы хотим, чтобы горе было конечным, чтобы в один прекрасный день оно прекратилось, но на самом деле мы горюем, продолжаем жить, горюем снова, горюем заново, горюем дальше, и иногда потери настолько неясные, что у горя не может быть никакой конечной точки[88]. Моя работа горя началась с признания, что я чувствую себя потерянным. Все мои попытки объяснения подошли к концу. Возможно, это стало первым шагом к тому, чтобы вновь обрести себя.

Я старался постепенно отпускать мысль, что однажды найду человека, с которым захочу состариться и создать семью. Я также пытался расстаться с идеей, что дружба может как-то заменить любовные отношения, что друзья спасут меня от одиночества. Порой мы изо всех сил держимся за что-то и не отпускаем, поскольку привыкли к причиняемой этим боли, привыкли к тому, что так много вещей причиняет боль. Возможно, так было и со мной. Я потихоньку начал распутывать вязание своей жизни, чтобы сделать из этой нити что-то новое. Но еще не знал, что именно.

Отпуск в Фамаре

Вскоре после Нового года моего знакомого нашли мертвым у него дома. Я узнал об этом через общего друга. Мы с Петером ровесники. Он был успешным психотерапевтом, знал, что к чему в этом мире, быстро располагал к себе людей обаянием и юмором. Со стороны казалось, что он живет прекрасной жизнью. В последние месяцы я по большей части игнорировал его звонки. Как и у многих знакомых мне гeeв, его поначалу беззаботная ночная жизнь с годами превратилась в тяжелую зависимость со всеми вытекающими драматическими последствиями. Я познакомился с Петером, когда он впервые обратился за помощью. После года жизни без метамфетамина, ГОМК и МДА[89] – наркотиков, которые помогали ему беззаботно заниматься сексом, – у него начались взлеты и падения, рецидивы и периоды надежды. Его близким это разбило сердце. Петер умер от передозировки. Мужчина, с которым он был в ту ночь, скрылся с места трагедии. Невозможно сказать, была ли смерть Петера несчастным случаем, или его убили, или он покончил с собой.

Известие о его смерти пришло, когда, несмотря на периодические проблески надежды, меня не покидало чувство безутешности. Пандемия длилась уже почти год. После некоторых приготовлений я снова встретил Рождество с Мари, Олафом и Йоном, но и до, и после я мало кого видел, разве что только на прогулке. Я перестал пользоваться общественным транспортом. Музеи, кино, театры, оперные и концертные залы были закрыты так давно, что я почти забыл об их существовании. Многое из того, что когда-то скрепляло мою жизнь, исчезло. Я вот уже примерно год ни к кому не прикасался, никого не обнимал, если не считать редких срывов.

После праздников заболеваемость в мире достигла нового максимума, а в Великобритании и Южной Африке были обнаружены более опасные и легче передающиеся штаммы вируса, грозившие быстро распространиться и в остальных странах. Смертей вокруг меня становилось все больше, включая родителей друзей, а также таких людей, как Петер. Многие испытывали подобные чувства. Я думал о том, сколько травм нам придется прорабатывать ближайшие несколько лет, если пандемия скоро закончится.

Путешествовать не запрещалось, но недвусмысленно не рекомендовалось. Последние несколько недель мы с Давидом и Рафой, моими лучшими друзьями, раздумывали, стоит ли нам лететь. Мы планировали отпуск на Лансароте летом, когда почти никто не хотел верить, что пандемия в той или иной форме будет сопровождать нас несколько лет. Во время долгой прогулки за несколько дней до вылета я спросил Габриэлу, семидесятилетнюю подругу, мудрому мнению которой я привык доверять, действительно ли морально оправданно ехать в отпуск и наслаждаться солнцем в такое время. Не совсем, сказала она, но лететь, конечно, надо – вопреки всем трудностям, препятствиям и рискам. Мол, это пойдет мне на пользу, и делать такие исключения нужно: мы все их делаем, иначе подобные ситуации не выдержать.

Когда мы подъехали к Фамаре, поселку на западном побережье острова, я понял, что решение приехать сюда было верным. Над вулканическими полями и горами, цвета которых варьировались от светлого ржаво-красного до глубокого черного, раскинулся ярко-синий купол предвечернего неба. На горизонте подвижными полосами пенился морской залив. Мимо нас проплывали пальмы, и весь иноземный, луноподобный пейзаж усеивали светло-зеленые пятна: мелкие растения и кустарники, проросшие после дождя, который шел здесь за несколько дней до нашего прибытия. Мое тело, все еще скованное тисками берлинской зимы, ликовало. Мы опустили крышу кабриолета. Я ощущал на лице теплый ветер, а глаза за солнцезащитными очками пытались приспособиться к новому освещению. Мои друзья, как и я, были на острове впервые. Мы переживали это вместе, получая опыт, которого у нас еще не было. Я и не подозревал, как сильно мне не хватало такого простого аспекта жизни.

Даже самые оптимистичные люди из живущих в одиночестве иногда говорят, насколько маловероятной им кажется идея однажды вновь вступить в любовные отношения. Я помню бесчисленные разговоры с друзьями, в которых они описывали мне как раз такую форму безнадежности, когда они чувствуют себя исключенными из мира тех, кто может любить и быть любимым. Тогда я не понимал этого и всегда отвечал, что их взгляд на ситуацию искажен. Теперь же фортуна переменилась, большинство этих друзей находятся в отношениях, а я остался один, так что, повторюсь, стал думать иначе.

Однако я сомневался, что безнадежность – верное слово для обозначения моего чувства. Оно казалось как-то сдержаннее и в то же время безысходнее. Ролан Барт вводит понятие акедии, и оно нашло во мне больше отклика. С помощью этой идеи, пришедшей из раннего христианства, Барт обозначает «подавленность», «горечь», «сухость сердца»[90]. Для него акедия описывает не утрату веры в любовь, а потерю интереса к ней[91]. В «Дневнике скорби» он определяет ее как «невозбудимость» и «неспособность любить», приводя следующие слова для более точного описания этого состояния: «Тревога, потому что я не знаю, как вернуться к щедрости моей жизни – или к любви. Как любить?»[92] Вот что я чувствовал. О чем себя вопрошал.

Влияние романтической безнадежности на свою жизнь осмыслял не только Барт, но и, к примеру, психолог Уолт Одетс, десятки лет ведущий психотерапевтическую практику в Беркли. В книге «Выйти из тени» он, в частности, показывает, что подобные чувства особенно распространены среди гeeв[93]. Я полагаю, это справедливо для многих квир-людей, будь то лесбиянки, геи, бисексуалы или трансгендеры. Для многих, похоже, сбылось то, о чем нас предупреждали в юности нередко с самыми благими намерениями: из-за своей инаковости мы проведем жизнь в одиночестве, без любви.

Впервые я почувствовал такую безнадежность, акедию, в начале девяностых. Мне было четырнадцать, и я влюбился в мальчика из параллельного класса. Этот симпатичный парень с длинными светлыми волосами излучал суверенность, которая словно говорила, что он никогда не сомневался в себе, своем теле и своей сексуальности. Насколько мне известно, я был единственным гeeм в маленькой провинциальной гимназии в Мекленбурге, докуда зарождающееся движение за права гeeв еще, разумеется, не дошло. Если и были другие геи, то они лучше скрывались. В то время приходилось прятаться. Эпидемия СПИДа определяла новостную повестку и грозила уничтожить целое поколение. Быть гeeм означало распространять самую стигматизированную болезнь из когда-либо существовавших. Казалось, весь мир ненавидит нас и ждет нашей смерти. У меня никогда не возникало сомнений, что сексуальные эксперименты или даже что-то вроде бурной интрижки для меня невозможны. Может, однажды, в далеком будущем, но не сейчас.

Иногда скрываешься так хорошо, что забываешь, кто ты. То, что узнаешь в тот период жизни, когда, сам того не осознавая, узнаешь о себе почти все – кто ты, кем можешь быть, кем в принципе можно быть, – будет влиять на тебя еще долго. Много лет спустя, живя в Парк-Слоуп с партнером, отправляясь по субботам на фермерский рынок, закупаясь на неделю вперед и выбирая, в какой клуб нам пойти вечером, я действительно полагал, что прятки моей юности уже не имеют ко мне никакого отношения. Помню сеанс с Оной, психоаналитиком, к которой регулярно ходил уже полгода, поскольку, что бы ни делал, депрессия всегда настигала меня и, бывало, я переставал понимать, зачем вообще жить. Мы обсудили ряд проблем: поговорили о моем расстройстве пищевого поведения, о том, почему я так много пью, почему у меня такие сложные отношения со своим телом, как много подтверждения сексуальной привлекательности мне нужно и почему, вопреки всем намерениям перестать это делать, я продолжал изменять партнеру. Почти на каждом сеансе мы с Оной рано или поздно упирались в какую-то точку, дальше которой не могли двигаться. И тут она спросила меня, не стыжусь ли я быть гeeм. С удивившей меня самого резкостью я ответил, что нет. Я уже много лет не притворялся, открыто обходился с собственной сексуальностью и жил с мужчиной в городе, где это уже не считается чем-то диковинным. С чего мне испытывать стыд? Она ничего не сказала и только подняла брови в ответ на мою бурную реакцию.

Мне было комфортно путешествовать с Рафой и Давидом. Вот уже несколько лет, как мы то и дело ездим куда-то вместе. В Париже мы отмечали мое сорокалетие, в Венеции ходили на биеннале, по Мадриду колесили в поисках известного перуанского ресторана. За эти годы первым себе нашел партнера Рафа. Давид теперь тоже состоял в отношениях, которые казались перспективными. Мне нравились их партнеры. Несмотря на изменившиеся обстоятельства, нам по-прежнему нравилось путешествовать втроем.

Рафа на десять лет меня моложе, Давид – на пятнадцать старше. В некотором смысле мы принадлежим к трем разным поколениям гeeв. Давид – представитель поколения, в полной мере испытавшего на себе ужасы эпидемии СПИД. Я принадлежу к тому, которое выросло на фоне новостей и знаний об этих ужасах, но достигло совершеннолетия в то время, когда болезнь уже удавалось сдерживать. А Рафа – из поколения, для которого все это уже не имеет большого значения и для которого многие из ранее немыслимых прав и свобод, которыми сегодня обладают квир-люди, совершенно естественны. Каждое из наших поколений борется с различными травмами стыда. Каждое построило свою жизнь по-своему.

Стыд, особенно в жизни квир-людей, – не просто чувство. Ив Кософски Сэджвик[94] сравнивала его со свободными радикалами, способными присоединяться едва ли не ко всему и менять значение этого всего. Будь то восприятие собственного тела, поведение, чувства и аффекты: квир-стыд воздействует на все наши отношения и определяет, как мы понимаем самих себя[95].

Каких пределов достигает это влияние, исследует Алан Даунс в книге «Бархатная ярость». Даунс показывает, как в детстве и юности гомосексуалы вдруг узнают, что их желание менее «приемлемо» или «естественно», чем у гетеросексуалов. Возникающий при этом стыд он описывает как нечто, что со временем становится внутренним организующим принципом и что постоянно приходится в себе преодолевать и компенсировать. Будучи некогда просто чувством, стыд глубоко вгрызается в психику, превращаясь в искреннее, твердое убеждение: с нами что-то в корне не так, и, если мы хотим выжить, то должны постараться сделать из себя нечто, что можно полюбить[96].

Однако квир-стыд – продукт не только психологической динамики, но и социальной институционализации. Как объясняет Дидье Эрибон в «Размышлениях над вопросом о геях»[97], к этому причастны, например, многочисленные стигматизирующие оскорбления и унизительные категоризации, которым подвергаются квир-люди и которые, в определенном смысле, указывают им на их место в иерархическом, патриархальном обществе, в котором мы живем. Все мы растем, зная, какое место в иерархии занимают тот или иной пол, сексуальность и тело, и какие отношения с любимыми людьми «правильные» и «неправильные». Это знание – неизбывная часть нас самих. Большая часть общества не устает подтверждать его вновь и вновь. Даже осознанно отвергая, мы все равно повсюду носим его с собой[98].

Психологическая динамика и социальная институционализация стыда имеют долгую историю. Историю, которая в Германии очевидна, как нигде больше. Национал-социалистический режим клеймил гомосексуалов как «дегенератов» и как угрозу «мужскому характеру» «народного немецкого тела»[99]. Декларировалась цель – искоренить гомосексуализм. Даже «вожделеющего взгляда» хватало для уголовного преследования. Гeeв пытали, подвергали химической кастрации и медицинским опытам. По оценкам, в концлагеря депортировали до 15 тысяч квир-людей, где более половины было убито. Преследования не прекратились и после конца нацистской власти и Второй мировой войны. Некоторые из квир-людей, пережив концлагерь, были вновь интернированы оккупационными войсками.

Десятки лет геи, лесбиянки и трансперсоны не считались отдельной категорией жертв национал-социализма. Их права не рассматривались в рамках прав человека и не защищались Основным законом. Параграф 175, согласно которому мужской гомосексуализм был наказуемым преступлением со времени основания Германского рейха, едва не отменили в период Веймарской республики при рейхсминистре юстиции Густаве Радбрухе. В Федеративной Республике Германия этот параграф фигурировал более чем в 100 000 предварительных судебных разбирательств и более 50 000 раз приводил к осуждению гомосексуалов. С позиций сегодняшнего дня трудно по-настоящему понять жизнь тех мужчин, которых это коснулось, хотя в исторической перспективе они жили не так давно. Трудно осознать внутреннее ограничение и скрытый ужас жизни в обществе, которое отвергало, преследовало, шантажировало, заставляло подавлять естественные желания или, в лучшем случае, реализовывать их втайне. В обществе, которое обрекало гомосексуалов на отказ от полноценной жизни, на неполное проживание своей человечности.

Лишь в 1969 году была отменена уголовная ответственность за гомосексуализм среди мужчин старше 21 года, а в 1972-м – среди мужчин старше 18 лет. В ГДР это произошло еще в 1957 и 1968 годах соответственно. Однако и там лесбиянок и гeeв дискриминировали и преследовали, с ними боролись как с представителями «буржуазного» образа жизни. Лишь в 1990 году Всемирная организация здравоохранения исключила гомосексуализм из списка психических заболеваний. Лишь в 1994 году, когда мне было 16 лет, из Уголовного кодекса объединенной Германии был убран параграф 175. Лишь в 2002 году Бундестаг реабилитировал гомосексуальных жертв национал-социализма, и лишь в марте 2017-го было принято решение о реабилитации жертв уголовного преследования со стороны Федеративной Республики. Многие из тех людей к тому времени уже давно умерли. Лишь в октябре 2017 года вступил в силу закон, разрешающий геям и лесбиянкам заключать брак. Лишь с декабря 2018 года в Германии действует право на разнообразную гендерную идентичность[100].

Как известно, прошлое никогда не остается целиком в прошлом. То, что было однажды, как пишет французский социолог Пьер Бурдьё, навсегда вписано не только в историю, но и «в социальное существо, вещи, а также тела», и наша история по сей день определяет наши схемы мышления и восприятия[101]. Если общество веками обесценивало определенную группу людей как преступников и больных, то не приходится ожидать, что эта группа в итоге не впитает в себя такие атрибуции. По утверждению Роксаны Гэй, почти всегда, даже сегодня, суждения белого, патриархально выстроенного общества большинства имеют больше веса, чем то, что мы формируем о себе сами. Мы принимаем эти суждения, и они поражают нас подобно инфекции, мутируя в депрессию, зависимость или другой физический недуг, в котором проявляет себя наше Молчание[102]. Все это может ощущаться формой сексуализированного насилия, и ведь на деле это она и есть: форма сексуализированного насилия.

Сегодня я обнаруживаю квир-стыд в себе. Когда в плохие дни стараюсь не встречаться на улице взглядом с другими людьми, особенно с другими геями, и прохожу мимо, смотря под ноги. Когда держусь на расстоянии от привлекательного мужчины, боясь, что он заметит мои чувства. Когда в тяжелые периоды вновь начинаю есть все подряд. Когда морю себя голодом, изнуряю спортом, считаю калории. Когда вдруг становлюсь настолько застенчив, что перед важным разговором или выступлением сознательно ухожу в себя, прежде чем осмеливаюсь что-то сказать.

И я обнаруживаю его у других квир-людей. У гeeв, которые бросают на других гeeв неожиданно презрительный взгляд на улице. У друзей-гeeв, демонстративно выпячивающих буржуазность своей жизни, будто так они позабудут нанесенные им раны. У пожилых белых гeeв, которые сами придерживаются мизогинных, трансфобных и расистских взглядов, прикрываясь «ясным здравым смыслом» того социального большинства, к которому себя причисляют. У тех, кто на каждой встрече талдычит о своих постельных похождениях и не может освободиться от мира гей-сцены, порой отдающей антиутопией[103]. У геев, лесбиянок, транс-женщин и транс-мужчин, когда мы на встречах группы поддержки – ее я посещаю уже много лет – рассказываем друг другу об опыте употребления алкоголя и наркотиков, о зависимостях, которые десятки лет определяли нашу жизнь и с которыми квир-людям приходится бороться чаще других. Всякий раз, ощущая этот стыд, я пытаюсь противопоставить ему единственное отношение, способное справиться с ним: принятие и любовь. Получается не всегда.

Стыд вызревает в сокрытом. Только на Лансароте я почувствовал, что одна из проблем моего долгого пандемийного одиночества заключалась в пребывании наедине со своими внутренними разговорами, в которых я себя обвинял, обличал и стыдил, в основном сам того не осознавая. Когда проводишь дни в одиночестве, некому развеять подобные мысли.

В Фамаре я тоже вставал рано. Варил кофе, с чашкой в руке выходил с террасы на пляж. Прохладная морская вода омывала мне ноги, и я смотрел, как из-за гор поднимается солнце. Когда я возвращался в дом, Рафа и Давид обычно уже вставали, и мы вместе начинали день с завтрака. Иногда мы втроем исследовали остров, доезжали до какого-нибудь места, откуда открывался особенно красивый вид, или до ресторана, о котором читали. Иногда каждый занимался своими делами, и кульминацией дня был поход в супермаркет. После ужина мы всегда смотрели какой-нибудь фильм Педро Альмодовара. Таков был наш маленький совместный проект на отпуск. 14 фильмов за 14 дней. Я знал большинство этих фильмов, любил их, даже плохие, и почти всегда мог точно вспомнить, где посмотрел их впервые, на каком этапе жизни находился в то время и что они тогда для меня значили. Я помнил их красочность, упоение драмой, абсурдную комичность, помнил охват всего спектра человеческого бытия, торжество маргинальности, разнообразие жизненных путей, дружбу и любовь гeeв и лесбиянок, череду трансгендерных персонажей, помнил великих актрис, Кармен Мауру, Росси де Пальму, Марису Паредес и, конечно, Пенелопу Крус, героев и героинь, которые вопреки всему и без малейшего стеснения смаковали жизнь и удар за ударом пробивали себе путь к свободе, помнил беспрестанную, грандиозную эмансипацию от патриархального, нормативного хлама жизни. Мы открыли наш марафон «Разомкнутыми объятиями», где события частично происходят на Лансароте. Вдруг у нас троих перехватило дыхание. В некоторых сценах показывали Фамару. На экране мы видели наш пляж и наши горы за ним.

Неудивительно, что Мишель Фуко, гомосексуальный философ, ввел в обиход понятие «дружбы как способа жизни». Тем самым он описал такой вид дружбы среди квир-людей, который выходил за узкие рамки прежних философских представлений о дружбе гетеросексуальных белых мужчин, избежав ловушки мыслить «гомосексуальность» сугубо с точки зрения секса и сводить жизнь квир-людей к тому, с кем они спят[104]. Развил эту мысль Дидье Эрибон, которого с Фуко связывала как раз такая живая дружба вне обычных социальных и семейных институтов. Круг друзей, по объяснению Эрибона, может представлять собой «одно из центральных средоточий» для квир-людей, «основу психологической траектории, которая ведет от более или менее выраженной обособленности к более или менее интенсивной социализации». Дружба – основа для процесса «индивидуального и коллективного изобретения себя»[105]. Для квир-людей дружеские связи жизненно необходимы; только с их помощью они по-настоящему обретают идентичность.

В Фамаре у меня было чувство, что мне напомнили именно об этом: о силе дружбы, о том, какой ориентир она может дать. Те дни казались мне неописуемой роскошью, поскольку снова были наполнены разговорами – теми, что мы вели уже несколько лет. В этих разговорах Давид, Рафа и я без стеснения рассказывали о своей жизни, в них присутствовало взаимное понимание того квир-стыда, который мы то подавляли, то иногда открыто демонстрировали, – стыда, с которым каждый из нас научился жить по-своему.

После долгого одиночества было приятно поговорить о том, как я себя чувствовал, – и о самом одиночестве, о моем ощущении, что оно, вероятно, никуда не денется, о том, как оно представлялось таким же окончательным, как акедия Барта, эта «сухость сердца». Конечно, мы и прежде говорили об этом. Но здесь во мне что-то шевельнулось, немного ослабло. То, что казалось непреложной истиной в одиночестве времен пандемии, по-прежнему казалось истиной, только уже не такой непреложной.

Конечно, и здесь мне нужно было время на себя самого, чтобы упорядочить будничный хаос в голове. На противоположном конце пляжа возвышался горный массив Фамары. В первый же день отпуска, помня о впечатлениях от Люцернского озера, я решил исследовать местные пешие маршруты. На следующий день Давид и Рафа отвезли меня на другую сторону горной цепи, в Харию – удивительно зеленый, поросший пальмами городок, откуда я и начал путь. Остальные не вдохновились идеей ходить пешком и продолжили знакомство с островом на машине.

Это был на удивление красивый и сложный поход, на пределе моих физических сил и возможностей, зато с потрясающими видами на море, побережье и большую часть острова. Как только я преодолел вершину и обратный путь после первого крутого участка сделался легче, меня без конца накрывали волны эйфории и счастья. Я никогда не видел ничего подобного этому причудливо красивому, бесплодному ландшафту. Массивы разноцветных скал, многочисленные и столь разнообразные лишайники на лавовых камнях, диковинные суккуленты, кактусы и молочайные, шарообразные колючие лавнеи и напоминающие гигантские желтые одуванчики осоты, снующие туда-сюда ящерицы с забавной бирюзовой окраской шеи – в этом мире была своя особая магия. Я решил возвращаться сюда как можно чаще. Уже на следующий день я взобрался высоко на фамарскую гору. На все оставшееся у меня время на острове это стало ритуалом раннего вечера, и к закату я успевал вернуться на пляж к ужину и просмотру фильма.

Во время вечерних походов у меня в голове не переставая всплывали не только наши разговоры, но и прочитанные книги – некоторые уже из совсем давних времен. Никаких внезапных озарений меня не посещало. Но что-то побуждало примерять новые мысли и другие возможные ракурсы к одиночеству и безнадежности. Я часто возвращался к Алану Даунсу, уже упомянутому автору «Бархатной ярости». Даунс исходит из того, что жизнь квира в юности и на заре взрослой жизни строится таким образом, чтобы при любых обстоятельствах избежать чувства квир-стыда. Это неизбежно приводит к нежелательным побочным эффектам, нестабильным связям, токсичному отношению к своему телу или даже к чувству безнадежности, как у меня. Однако Даунс также полагает, что рано или поздно перестраиваешь себя. Прощаешься с этой начальной жизнью, сооруженной на стратегиях избегания чувства стыда, и выстраиваешь ее заново. Не быстро, резко и радикально, а постепенно, взвешивая доступные реальные возможности. Эта мысль нравилась мне все больше. Возможно, как раз начинался такой новый этап моей жизни. Возможно, речь никогда не шла о том, слишком ли я «дефектен», чтобы меня любили, пригоден ли я для любви и использую ли эмоциональную анорексию для защиты от близости. Возможно, я лишь перестраивал свою жизнь, что на первых порах можно делать только в одиночку, и, возможно, этот процесс длился гораздо дольше, чем я полагал. Так ли это? Действительно ли жизнь укладывается в столь аккуратные формы и следует таким стройным моделям? Не могу сказать. Но эта мысль даровала мне то, чего я уже давно не чувствовал: уверенность.

Поднимаясь ранним вечером на гору, я крайне редко встречал других людей. Но на обратном пути мне почти каждый раз попадался один и тот же путник, который, похоже, держался похожего вечернего ритуала, только отправлялся в дорогу чуть позже. Примерно моего возраста, с усами и длинными темными волосами, в которых проглядывала седина, всегда в черной походной одежде. Что-то в нем располагало к себе. Не знаю, жил ли он на острове или был приезжим, как я. Первые несколько раз, пересекаясь, мы приветствовали друг друга кивком и быстрым «¡Hola!»[106]. Однажды вечером я рассказал о нем Давиду и Рафе и понял, что он произвел на меня большее впечатление, чем я думал. После еще нескольких встреч мы уже улыбались друг другу, когда сталкивались. Вероятно, ему тоже было интересно, кто я такой и что делаю на горе каждый вечер. Мы с Давидом и Рафой со временем начали строить самые разные предположения об этом человеке. И я понял, что даже немного высматривал его и каждый раз огорчался, если его не было. В один из вечеров, когда отпуск уже подходил к концу, мы остановились, улыбнулись друг другу, и он спросил: «¿Qué tal?»[107]

За разговорами мы с Давидом и Рафой не раз вспоминали Петера. Мы знали его. Обретали надежду, когда он обращался за помощью, пытались помочь ему сами, много смеялись с ним вместе. Наблюдали за тем, как он скатывается вниз в последние месяцы жизни, видели, как с каждой неудачей его все больше покидает уверенность. Видели стыд и ненависть к самому себе на его лице и даже в осанке, видели, как сильно его мучает одиночество – одиночество зависимости и пандемии. Мы прекрасно понимали, как до такого могло дойти, поскольку и сами, каждый в свое время, прошли похожий путь. Мы знали, что нам повезло, очень повезло. Мы до сих пор живы.

Работа над телом

Люди всегда были одиноки. Они ощущали одиночество всегда и везде, всеми силами пытались от него избавиться. Одиночество – явление не современное и далеко не сегодняшнее. Что бы мы ни думали о прежних эпохах и культурах, какие бы пасторальные, религиозные и социальные идиллии мы ни проецировали в прошлое, одиночеству всегда находилось место в философии и литературе – в том или ином виде, в разных культурных вариациях. Уже древневавилонский эпос о Гильгамеше полон размышлений об одиночестве. В этом произведении рассказывается о дружбе полубога и царя Урука Гильгамеша и его соратника Энкиду, а также о горе и одиночестве Гильгамеша после смерти друга. Античные мифы о Прометее, Эдипе и Сизифе представляли свои вариации на тему социальной изоляции и боли. В Ветхом Завете Бог создал Еву и все человечество, потому что понимал, что человек не должен быть один. «Метаморфозы» Овидия подарили нам миф о Нарциссе, который гибнет от одиночества постоянной саморефлексии и невозможности вырваться из ментальной темницы.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что даже многовековое письмо о дружбе – это всегда письмо об одиночестве. Одиночестве и печали. В «Политике дружбы» Жак Деррида подчеркивает, что почти все эти тексты написаны как завещание. Они воздвигают памятник умершим друзьям, говоря при этом о покинутости пишущего[108].

Никому из нас не избежать одиночества. Это неминуемый экзистенциальный опыт. Возможно, даже необходимый.

К концу нашего пребывания на Лансароте я понял, что совершенно не хочу возвращаться в Берлин. Сила этого чувства меня поразила. В чем бы ни было дело – в компании Рафы и Давида, в походах в горы, в солнце, в необычном пейзаже, в весенней зелени, в шуме атлантических волн, – я вдруг осознал, какой груз таскал с собой последние несколько месяцев, всегда и всюду. Я понял, что застрял и делаю первые шаги, стремясь выбраться из своей угнетенности, и эти шаги дают результат. Мне было страшно, что в Берлине этот процесс остановится и я заражусь усталым, мрачным настроением города, которое тогда, казалось, достигло особенно низкой точки.

За несколько недель до этого я перечитал «Дневник скорби», написанный Роланом Бартом после смерти матери. Эта тоненькая книжка делает осязаемым то обстоятельство, что проблемой иногда может ощущаться сама жизнь. Неизбежной проблемой, которой нет решения. Меня одолевали похожие чувства. Я видел признаки надвигающейся депрессии и понимал, что через эту фазу не пройти. Несколько лет тому назад психиатр порекомендовал мне зимовать на юге, на солнце. Эта затея всегда казалась мне абсурдной, чересчур дорогой и невыполнимой еще и потому, что мой ежедневник обычно был заполнен презентациями и выступлениями. Но теперь мероприятия больше не проводились или проходили онлайн. Я посоветовался с Давидом и Рафой, собрал оставшиеся на счету деньги и попросил Тима, соседа, продолжить забирать почту и ухаживать за моими не такими уж и зимостойкими растениями, которые мне пришлось перенести с террасы на кухню на время холодных месяцев. Потом я забронировал апартаменты в небольшом прибрежном городке на Фуэртевентуре, соседнем Канарском острове.

Как ни парадоксально, я сознательно искал уединения, борясь с чувством одиночества и утраты. Но уже стоя на палубе парома, вдыхая морской воздух и наблюдая за тем, как островной пейзаж Лансароте тает на горизонте, подумал, что, может, все не так абсурдно, как кажется. И въехав в квартирку, распаковав чемодан, поставив походные ботинки у двери, а ноутбук на обеденный стол, я уже понимал, что принял верное решение. Я словно создал себе пространство: размышлять, писать и читать, дышать. В каком-то смысле предыдущий год одиночества подготовил меня к этой ситуации, позволив уединиться здесь и использовать это время, чтобы в некотором роде восстановить психическое здоровье и угомонить шум в голове, к громкости которого я успел привыкнуть. Это было сродни освобождению, сродни заботе о себе. Я пробыл там два месяца.

Self-care, современная идея заботы о себе, сейчас повсюду. Она стала ведущей техникой самовосстановления и в значительной степени заменила идеи самооптимизации, долгое время определявшие популярный психологический дискурс. Сегодня в заботе о себе нет ничего радикального – напротив, она описывает расплывчатый и в некоторых отношениях сомнительный конгломерат практик, от спа-салонов и цифрового детокса до аюрведы, медитативных ретритов и терапевтических вмешательств. Сегодня подобные практики настолько вездесущи, что стоит спросить себя, не оттого ли мы так их чествуем, что сами больше не в состоянии выполнять то, на что они направлены: заботиться о себе в полном смысле этого слова.

Интуитивно я часто отрицательно реагирую на идеи заботы о себе, не в последнюю очередь потому, что не могу не видеть коммерциализации. Не могу отделаться от подозрения, что в конечном счете они представляют собой победу неолиберального позднего капитализма. По сути, мы согласились оставить нерешенными бесчисленные структурные проблемы и переложить ответственность за их психические последствия на собственные плечи. Тем не менее забота о себе – один из важнейших аспектов моей жизни, на протяжении последних лет не раз помогавший мне принять то, что я не хотел принимать, и найти выход из ситуаций, казавшихся безнадежными.

Удивительно, но современное видение заботы о себе во многом восходит к текстам американской поэтессы, эссеистки и политической активистки Одри Лорд, которые я тогда перечитывал. Свою концепцию заботы о себе Лорд парой штрихов изложила в эпилоге к мемуарам «Вспышка света: как жить с раком»: «Забота о себе – не то же, что потакание себе. Это самосохранение. Это акт политической войны»[109]. Она написала эту часто цитируемую мысль через три года после второго онкологического диагноза, за пять лет до смерти. Лорд пережила рак груди, но потом метастазы образовались в печени. Онемев и затаив дыхание, мы сопровождаем Одри на протяжении этого периода ее жизни. В эссе мы видим отчаяние и надежду, горе, любовь и жажду жизни, узнаем, как Лорд, не обходя стороной ни одной возможности побороть болезнь, использует все доступные традиционные, холистические и гомеопатические средства, распределяет силы, преподает, пишет, медитирует, читает и окружает любовью партнершу Фрэнсис и их двоих детей. Восхищает то, с какой ясностью и силой Лорд ежедневно противостоит расизму, окружающему ее, чернокожую женщину, со всех сторон, и дает отпор яростной мизогинии и гомофобии 1980-х годов, бесчисленным препятствиям, изоляции и дискриминации, которые ставит перед ней жизнь.

В своей прекрасной и с таким трудом построенной жизни писательницы и активистки – жизни, которую общество для нее не предусматривало, – заботу о себе Лорд фактически приравнивала к форме «самосохранения». В мире, враждебном ей, ее семье и сообществу. Заботясь о себе, Лорд расширила этот враждебный мир пространством, которого еще не существовало, пространством, в котором можно проживать такую жизнь и ставить на место власть безудержных фантазий о превосходстве маскулинности, гетеросексуальности и белого цвета кожи. Это означало не только изменить мир в малом и сделать его лучше, но и жить, а не выживать. Забота о себе в этом смысле – весьма радикальная идея.

На фоне пандемии эссе Лорд читалось не так, как прежде. Я по-новому ощутил связь с ней и смог лучше понять ее радикальность перед лицом всех болезней и смертей вокруг. Вставал пораньше, какое-то время читал, резал папайю или ананас на завтрак и писал. Продолжал ежедневные прогулки, теперь уже по скалам острова, наслаждаясь видом на постоянно бушующее море с порой огромными волнами. Снова начал лучше и здоровее питаться, чем совершенно пренебрегал год назад.

В первый же день я купил коврик для йоги. Как и многим людям, йога часто мне помогала. Во время личных кризисов я всегда возвращался к регулярным занятиям, но как только мне становилось лучше, бросал их. Я расстелил новый коврик на полу после полутора лет перерыва. Мое тело еще помнило прогибы и растяжки, все асаны, которые когда-то делало, но уже не было способно выполнять каждую из них. По какой-то причине мне все равно удавалось каждый день после обеда доставать свой коврик.

Любая работа с психикой начинается с тела. Я знал это, неоднократно испытывая на себе, но то и дело забывал. Говоря о теле, мы почти всегда говорим о его оболочке, о том, как оно выглядит, как его преобразить и защитить от последствий старения. Как отмечает Сьюзи Орбах, британская специалистка в области психотерапии, тело сегодня воспринимается как нечто, что нужно создать, сконструировать и оптимизировать. Мы живем в культурном климате, в котором совершенствование тела рассматривается как личный долг, своего рода самокомпетентность[110]. За последние годы многое было сделано для борьбы с этим климатом и его токсичной визуальной грамматикой. Но даже критика укоренившихся в нас спорных образов тела направлена в основном на внешний вид и стремится освободить нас от навязанной потребности делать его более красивым. Как правило, мы забываем о внутреннем опыте, о том, каково это – жить в своем теле, населять его, о том эмоциональном мире, который оно в нас создает. Как отмечает Оливия Лэнг, опираясь на психоаналитическую теорию Вильгельма Райха, именно этот опыт на самом деле имеет значение и важен для нас[111].

Во время дневных занятий йогой я все время думал об идее травмированного тела. Исследователь травм Бессел ван дер Колк объяснял, что травматический опыт оставляет след не только в культуре, истории, семье и, конечно, психике, но и в биохимическом балансе нашего мозга. Травмы влияют на способность воспринимать и обрабатывать сенсорные впечатления и справляться с эмоциями, они трансформируют неврологические связи, гормональные процессы, сердечные ритмы и работу иммунной системы. Они могут отнять у тела способность чувствовать себя, осознавать собственную реальность. Для ван дер Колка йога – один из способов восстановить связь с телом, с организмом в целом. По наблюдениям исследователя, она помогает сделать именно то, чего мы избегаем, особенно в сложных жизненных ситуациях, и чего нам не дает сделать культурно обусловленный взгляд на оболочку нашего тела: заглянуть внутрь[112].

На острове у меня был похожий опыт с йогой. Каждый день после обеда я в течение часа следовал инструкциям и объяснениям из интернета и отдавался асанам и собственному дыханию. Поначалу это было невероятно сложно: из-за собственной неспортивности, а также из-за страха заглянуть внутрь себя, потому что я никак не мог справиться с ощущениями от упражнений. Но я продолжал. Йога словно заново знакомила меня с телом, которое так долго ничего не чувствовало, так долго не испытывало на себе объятий и прикосновений, – с телом, чьи потребности я так долго игнорировал.

Мало-помалу занятия йогой улучшали мои отношения с собой. Упражнения побуждали принимать свои ограничения и раз за разом убеждали меня в том, что даже самое неприятное и напряженное состояние всегда проходит, что, несмотря на все перипетии, можно что-то сделать для внутреннего равновесия. На коврике тело с каждым разом все больше раскрывалось, занимало собой пространство и отпускало накопившиеся противления и страхи, напряжение, неуверенность и травмы прошедшего года. Йога не обещает ни исцеления, ни чудесного высвобождения психики. Но если заниматься регулярно, то рано или поздно понимаешь, что научился смотреть на свои внутренние тени – туда, где болит. Через несколько недель во мне стало устанавливаться чувство успокоения, благодарности. Благодарности за тело, которое у меня есть, и за то, что я могу жить – вопреки драматической ситуации в мире.

Отшельническая литература и великие робинзонады современности – от «Уолдена» Генри Торо до «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо и парадигматического романа об одиночестве «Тошнота» Жан-Поля Сартра – показывают, что, в конечном счете, истинное одиночество случается редко. Во время изгнания в лесу Торо неоднократно общался с путниками и раз в неделю возвращался домой, чтобы мать приготовила ему еду. Робинзон на отдаленном Карибском острове даже нашел себе товарища, на которого мог проецировать свои колониальные фантазии. А Антуан Рокентин, экзистенциалистский постер-бой Сартра, разочаровавшийся в любви и питающий отвращение к миру, раз в неделю безмолвно спал с хозяйкой кафе Франсуазой. Для современных литературных отшельников абсолютное одиночество – одиночество в самом широком смысле – больше невозможно. В принципе, оно для любого из нас невозможно, как бы мы ни стремились к уединению.

Есть в этом и доля утешения. Я немного выучил испанский, чтобы иметь возможность перекинуться парой слов с продавцами в супермаркетах и хозяйкой апартаментов. Постоянный поток электронной почты не прекращался и в маленьком прибрежном городке. По Zoom я продолжал посещать группу поддержки. Выросший из курсов французского ежемесячный книжный клуб, где мы читали французские романы, во время пандемии также проходил онлайн. Конечно, я регулярно общался с некоторыми друзьями. Я был невероятно благодарен средствам коммуникации, электронной почте, Zoom’у и социальным сетям. Они облегчали мое одиночество и помогали справляться с повседневной жизнью на острове.

Как показывает социолог Шерри Тёркл, эти средства коммуникации таят в себе и опасность. Они могут привести к тому, что мы утратим способность спокойно оставаться наедине с собой и вместо этого привыкнем к постоянному отвлечению и социальной стимуляции. Помогая нам поддерживать отношения, они также открывают возможность держать людей, с которыми мы эти отношения поддерживаем, на расстоянии, из-за чего мы мало требуем друг от друга и довольствуемся меньшим, когда речь заходит об искреннем сочувствии, искреннем внимании и искренней близости. Современные средства коммуникации дают нам ощущение тесных связей, избавляя от претензий и обязательств дружбы и близких отношений[113].

Думаю, Тёркл и права, и не права. Ее проницательный анализ, описывая всем нам хорошо знакомые аспекты человеческого взаимодействия с технологиями, помог сформировать популярные дискурсы цифрового образа жизни. Но такой анализ устаревает так же быстро, как и технологии, которые он анализирует. Приводимые аргументы начинают рано или поздно напоминать предупреждения об опасности, которые выдвигались в прошлом, когда начинался бум чтения романов[114], внедрялись в обиход телефон и радио и расширялась доступность телевидения. Каждые новые медиа поначалу вызывали опасения, что они уничтожат то, что делает нас людьми. Все эти рассуждения имели под собой основание, но в исторической перспективе становится ясно, что они не описывают наше отношение к технологиям, а лишь фиксируют время, когда мы интегрируем их в повседневную жизнь и должны сначала сформировать базовую компетентность в обращении с ними.

Мысль о том, что отношения, опосредованные цифровыми технологиями, со временем заменят нам реальные межличностные связи, показалась мне, с учетом пандемийного опыта, абсурдной. Почти все, с кем я разговаривал по телефону или по Zoom, ясно давали понять, что больше всего им не хватает других людей. Почти все они, даже если жили в партнерстве или были прочно вплетены в повседневную семейную жизнь, сетовали на определенную форму отрезанности от мира, на одиночество и желание снова самым естественным образом встречаться с друзьями.

За эти два месяца я почувствовал принятие. Мне удалось прямо взглянуть на свое одиночество и вытекающую из него бедственность. Долгий период добровольного уединения дал понять, что у меня не было другого выбора. Не только в исключительной ситуации пандемии, но и в целом.

Вероятно, у большинства из нас нет другого выбора. Вероятно, рано или поздно всем нам придется научиться этому принятию, даже если мы будем ему противиться. По крайней мере, такие философы, как Одо Марквард, уверены в этом. Марквард полагает, что суть одиночества заключается не в боли, которую оно причиняет, а в способности справиться с этой болью, в нашей «способности к одиночеству». Только в «навыках уединенного существования» и «искусстве… позитивно воспринимать одиночество» он видит возможность по-настоящему встретиться с самим собой и с другими[115].

Правда в том, что даже болезненные эмоции могут чем-то нас одарить. Это трудно увидеть, и лучше бы обойтись без них, чем всеми способами пытаться выбраться из их ловушки. Но они часто учат нас тому, чему иначе не научиться. Психолог Кларк Э. Мустакас пишет, что одиночество, несмотря на присущие ему ужасы, всегда несет в себе нечто глубоко положительное. Только осознавая, что даже в среде близких людей мы в фундаментальном смысле одиноки, можно осознать самих себя[116]. Без этого мы не сможем взять на себя ответственность за свою жизнь, построить хорошие отношения с собой и по-настоящему о себе позаботиться. Если слишком закрываться от экзистенциального одиночества, если только подавлять его и отрицать, заблокируется важный путь к внутреннему росту[117]. Другими словами, опыт одиночества несет в себе такую форму самовосприятия, которую не обрести никаким другим способом. Именно сопутствующая ему боль помогает нам открыть новый вид сострадания к себе и другим, увидеть новые пути в жизни и осмыслить внутренние конфликты, что в ином случае было бы невозможно. Без нее мы бы не были способны искать близости с другими людьми, мы бы не были способны любить.

Положительный опыт одиночества так же важен для нашей человечности, как и обратная сторона этого чувства – отчаяние. Даже христианские мистики приветствовали опыт одиночества, дававший им особую близость к Богу. Мишель де Монтень также ценил уединение. Для него оно стало основой особенно доверительной формы внутренней беседы с собой: «Мы обладаем душой, способной общаться с собой; она в состоянии составить себе компанию; у нее есть, на что нападать и от чего защищаться, что получать и чем дарить»[118].

Для многих философов, пошедших по стопам Монтеня, эта форма уединенного разговора с собой в принципе сделала возможным нечто вроде самопознания. По мнению Ханны Арендт, без одиночества не было бы vita contemplativa[119], равно как и самого мышления. Лишь в активном уходе от деятельной жизни[120], в уходе от мира возникает пространство для «поиска смысла» и «самосознания»[121], для диалога с чем-то «невидимым»[122]. Эммануэль Левинас считал, что только в «одиночестве акта-существования» открывается возможность преодолеть границы «Я». Только через опыт экзистенциального одиночества мы можем по-настоящему встретиться «лицом к лицу» с ликом «Другого» и понять, что этот человек, в его человечности и инаковости, не может быть нами ни поглощен, ни даже полностью понят. Без опыта одиночества люди не способны вырваться из ограничений своего эго и вступить в реальные отношения с другими людьми[123].

Благодаря этим двум месяцам на острове я начал понимать, что все это не просто какая-то философская теория. Время, проведенное там, было отмечено такой степенью самозаботы, какую я никогда не позволял себе. Неожиданным образом в мою жизнь действительно вошло спокойствие. Я наслаждался маленькими ежедневными делами, чтением, письмом и йогой, долгими прогулками и вечерними уроками испанского, скупой природой острова, палящим солнцем, штормовой Атлантикой. Мне казалось, я открываю в себе новые грани.

И в каком-то смысле этот период одиночества был мне нужен, чтобы узреть собственный эгоизм, который я не хотел или не мог видеть раньше. Чувство покинутости было настолько сильным, что мысли о друзьях всегда сопровождались неким упреком, каким-то разочарованием и подспудным гневом, словно эти люди подвели меня в такие непростые времена. Сколько бы ни пытался проникнуться пониманием, я не мог смириться с тем, что на друзей нельзя положиться так, как я всегда воображал, не мог принять, что идея не быть одному без романтических отношений не реализуема в таких длительных исключительных ситуациях, как та, в которой мы оказались.

Но внезапно я понял, что в последние несколько месяцев так много смотрел на себя самого, был так озабочен собственными страхами и проблемами, своей пандемийной жизнью, что совсем не замечал, с какими страхами и проблемами боролись близкие мне люди. Не замечал, что с ними, вероятно, творилось то же самое. Не замечал, что все мы каким-то образом пытались справиться с ситуацией, которая сама же и мешала нам это делать, заставляя наводить прожектор на самих себя. При этом мы неизбежно уделяли меньше внимания тем, кого любим. Не потому, что так нам хотелось или мы плохие люди, не из дурных побуждений, – просто мир сильно изменился и внезапно сделал это необходимым.

Я понял, что пренебрег, пожалуй, единственным правилом дружбы. Дружба основана на свободе, а не на социальных понуждениях или институциональных обязательствах. Друзья не должны соответствовать нашим желаниям и ожиданиям, от них нельзя ничего требовать. Эта удивительная свобода – условие существования отношений с ними. Я пренебрег тем, что Жак Деррида описал как дружественное признание в любви: «Я отпускаю тебя, так я хочу».

К концу пребывания на острове я чувствовал себя намного лучше. Ощущал это физически как бóльшую легкость. Посмотревшись утром в день отъезда в зеркало, я понял, что мое загорелое лицо выглядит немного уже, а его контуры более рельефными, чем когда я только приехал. Вокруг глаз появилось несколько морщинок, которых раньше не было видно. Пару минут я рассматривал их, тщательно изучая форму, и проводил пальцами по линиям, пытаясь разгладить. Постепенно, однако, я понял, что легкое замешательство сменяется спокойствием. Морщины меня не тревожили. Это были метки всех переживаний и потрясений, всех душевных взлетов и падений прошедшего года. Следы реальности, которую я пережил и которая стала неизгладимой частью моего существования. Они шли моему лицу. Они мне нравились.

Расставания

Я вернулся в берлинскую весну, которая никак не могла прогнать зимний холод и мрак. Парки, улицы и площади города словно все еще пребывали в сумеречном полусне, но общественная жизнь начинала бурлить, готовая вырваться на поверхность. Повседневные встречи выявляли эмоциональный дисбаланс, на который я был не в состоянии адекватно реагировать. Навыки отношений, казалось, исчезли повсеместно. Везде находились те, кто лучше других знал, как победить пандемию. Людей ущемляли политические меры: дескать, они исполняются исключительно за счет их возрастной группы, семьи или профессионального сообщества. Если годом ранее регулярно звучали призывы к «солидарности», то теперь эта идея в значительной степени исчезла из общественных дискуссий.

Впервые в истории всего за год были разработаны вакцины против опасного вируса. Но вместо благодарности за этот еще недавно немыслимый прогресс в медицине многих охватывала фрустрация от того, что какие-то страны успели привить население раньше и быстрее. Люди будто настолько привыкли к своему привилегированному статусу в мире, что опуститься на второе место оказалось невыносимым. Несмотря на все это, сквозь серые тучи виднелись проблески надежды.

В первый же день после возвращения я осмотрел оставшиеся зимовать на террасе растения, снял с них защиту от морозов, удобрил и полил. Обрезал лавровое дерево и юзу и выставил их на улицу вместе с пятнистой геранью. К моему облегчению, большой черный бамбук пережил суровую зиму, некоторые его побеги пострадали от мороза, но повсюду появились почки, которые дадут побеги через пару недель. Уже можно было собрать листья кервеля и петрушки, прорастали эстрагон, дягиль и швейцарская мята, и всходило несколько храбрых семян шисо. Краснолистная алыча была вся покрыта толстыми цветочными почками, готовыми через несколько дней распуститься и контрастом к берлинскому небу окутать дерево роскошной нежно-розовой вуалью.

Я позвонил Сильвии узнать, как поживает сад в Вандлице, который я помогал создавать полтора года тому назад. Оказалось, за пределами столичного микроклимата в мире растений по-прежнему царила относительная тишина. Но и здесь давали о себе знать грядущие перемены в погоде и настроении. Рождественские и весенние розы уже показали себя с лучшей стороны, повсюду проросли подснежники, и вырывались из земли посаженные нами кобальтово-желтые, лазурно-голубые и темно-фиолетовые полосатые крокусы.

За последний год мне удалось побывать в саду всего несколько раз, но каждый из этих случаев меня радовал. Почти всегда здесь что-то цвело: от зимней душистой жимолости, в январе показавшей первые цветы оттенка слоновой кости, до последних в этом году космеи, осенних анемонов и зимних астр, до самого ноября наносивших на серо-коричневый бранденбургский пейзаж яркие розовые, сиреневые и алые мазки. Ирисы, тюльпаны и кавказские незабудки оставляли почти импрессионистические впечатления. Пионы, наперстянки и маргаритки раскрывались во всей роскоши, за ними следовали пышные астильбы, флоксы, гелиантусы, перовскии, гауры, высокие травы и большие соцветия дикого фенхеля. Сад жил, рос и дышал. Он был незавершенным и прекрасным.

Несколько лет назад один знакомый без устали объяснял мне, что нужно научиться жить с нерешенными проблемами. Повторяемая так часто по поводу и без, эта мысль походила на странную форму самовнушения, которую я не мог понять. Я верил, что, если очень постараться, почти все проблемы можно решить: обратиться за поддержкой, сделать верные шаги, активно действовать. Вероятно, только сейчас, в условиях пандемии, я понял, что он имел в виду.

Одри Лорд осознала это, столкнувшись с раком. Во «Вспышке света» она пишет: «Тяжело принять тот факт, что нужно жить в неопределенности, не отрицая ее и не прячась за ней». Нужно научиться прислушиваться к посланиям этой неопределенности, не давая им себя парализовать. Хитрость в том, чтобы несмотря ни на что не обустраиваться в еще не наступившем. Конечно, нужно каким-то образом верить в будущее и работать ради него, но извлечь максимум пользы из своей жизни можно только в настоящем[124].

Слова Лорд и того знакомого не шли у меня из головы, пока я наблюдал становление весны: алыча на террасе увядала и уступала место сирени, жасмину и бледно-красным зонтикам краснолистной бузины. Ананасовый шалфей, лимонная вербена, бархатцы, любисток и лаванда шли в рост, герань заводила хоровод лучистых, нежных соцветий, который, если все пойдет хорошо, продлится все лето. Городские деревья окрашивались в густую, яркую зелень, и мысль о том, что какие-то пару недель назад все было голым, начинала казаться забавной глупостью. Год вступал в буколическую фазу, когда каждый палисадник, каждая клумба и каждый парк покрыты роскошным цветущим ковром, окутывавшим тебя всякий раз во время прогулки новым облаком ароматов. Теперь практически везде можно было сдать анализ на вирус, что облегчило нашу повседневную реальность. Постепенно все больше людей делали первую прививку, а некоторые и вторую. Я тоже сделал первую, и жизнь стала казаться безопаснее.

Наступало новое время, хоть и нельзя было сказать, каким оно будет. Так много людей переболело. Так много страдало от последствий болезни. Так много умерло. О них почти не говорили публично – их смерть была слишком реальной, чтобы пытаться ее осмыслить, возможно, дело в этом. Никто не мог точно оценить, как долго продлится иммунитет после прививки или насколько действенной она окажется к будущим разновидностям вируса. Большинство экспертов исходили из того, что нас ждет относительно спокойное лето, но потом вирус продолжит вызывать вспышки инфекции и небольшие региональные эпидемии. Предполагалось, что, как и в случае с гриппом, вакцины будут обновляться каждый год. Однако было ясно, что очередной легче передающийся и более смертоносный штамм вируса может в любой момент разрушить эти прогнозы.

Я часто совершал долгие прогулки по окрестностям Берлина со знакомым по Нью-Йорку, Фредериком, который переживал развод. В Берлин приехала Сильвия, и мы отправились в парикмахерскую недалеко от улицы, где вместе снимали квартиру много лет назад. Кристоф и Гуннар, пара, с которой мы дружили, заехали за мной, чтобы погулять вдоль Ландвер-канала и поесть курицу-гриль с тумом, ливанским чесночным соусом. Еще зашла Мари. Она помогла мне собрать и повесить новый большой зеркальный шкаф для ванной комнаты. Я купил его, потому что хотел лучше видеть себя по утрам: появившиеся морщины, седеющие виски и меняющееся тело. Я планировал встречи с родителями, братьями и сестрами, ходил на выставки и с нетерпением ждал открытия концертных и оперных залов, театров и кино. Я думал над меню для ужина, который собирался устроить для друзей впервые за год с лишним. Иногда мне удавалось коротко улыбнуться в ответ, когда мужчины флиртовали со мной на улице. Я снова обнимал людей.

На горизонте обозначался конец лиминального времени – того подвешенного состояния, в котором мы находились. Повсюду ощущалась потребность забыть прошлое, насладиться новой свободой и жить так, будто пандемии никогда не было. Но все попытки удовлетворить эту потребность лишь маскировали тот факт, что наступила новая эра неопределенности. Нельзя было не увидеть, что «возвращение к нормальности», которого желало большинство из нас, маловероятно. Нам придется научиться жить с проблемой, которая, несмотря на множество успешных мер, по сути, осталась не решена и, скорее всего, не решится.

Системы здравоохранения большинства благополучных стран уже справились с проблемами, вызванными вирусом. А где-то пандемия бушевала безостановочно, то и дело вызывая волны смертей и рождая новые варианты вируса. Долгое время Европа, Америка и Китай в основном бездействовали, глядя на происходящее, хотя эти варианты распространялись и здесь. Не говоря уже о том, что уничтожение естественной среды обитания – главное условие передачи неизвестных ранее вирусов людям – только усугубилось. Рано или поздно может вспыхнуть новая эпидемия, причем связанная с вирусом, который будет еще сложнее контролировать.

Многие другие проблемы, мучившие нас до пандемии, тоже не исчезли, а только обострились. События последних полутора лет еще сильнее подстегнули неолиберальную машину перераспределения, ответственную за многие социальные, экономические и экологические кризисы. Пока большая часть населения продолжала беднеть, богатейшие люди мира умудрились извлечь выгоду из актуальных событий и взвинтить состояния до немыслимых ранее высот. Во многих геополитических горячих точках возобновилось опасное бурление. Мы не обращали внимания на то, что все больше людей вынуждены бежать в другие части света, что повсюду горят леса и реки выходят из берегов, что тропические леса уничтожаются с рекордной скоростью, что дыра в озоновом слое над Антарктикой в очередной раз увеличилась, что от материка в Гренландии откололся самый большой из когда-либо измеренных айсбергов и что, по мнению подавляющего числа климатологов, наступил страшный переломный момент, который приведет к неостановимому глобальному потеплению с экстремальными погодными условиями, изменением жизненно важных для нас океанических течений и повышением уровня моря.

Лиминальное время пандемии оградило нас от осознания, что мы уже живем в эпоху, определяемую тем, что антрополог Арпад Саколцай метко назвал «постоянной лиминальностью»[125]. Вновь стало ясно, что многое из воспринимаемого нами в повседневной жизни как данность продолжит исчезать, а этот пресловутый «конец нормальности» начался еще несколько лет назад. Мы переживали переходный период, исход которого был непредсказуем и не поддавался воображению.

Ощущение постоянной лиминальности – это и социальная, и личная проблема. Оно нарушает нашу внутреннюю экологию, переворачивает аффективный бюджет с ног на голову, создает ощущение нереальности и парадоксальности жизни[126]. Несмотря на бо́льшую свободу и легкость будней, это ощущение парадокса не отпускало меня. Я чувствовал то, что Ролан Барт в беседе с психоаналитиком Дональдом Винникоттом назвал «страхом наступившего», страхом «уже случившегося краха»[127]. У меня было впечатление, будто мое понимание отстает от происходящего и то, чего я боялся, уже давно стало реальностью. Я знал и в то же время не хотел признавать, что пандемия прежде всего показала перемены, ожидающие нас в будущем, что увидеть их уже стоило нам многого и что это было не просто предупреждение. Пандемия дала нам понять, как будет выглядеть конец света, нарративы которого нам уже давно хорошо знакомы. В каком-то смысле это был тот самый крах, уже случившийся апокалипсис.

Просматривая тогда свои записи, я наткнулся на лист со списком, который составил по просьбе психотерапевта несколько лет назад. Он предложил мне сформулировать в нескольких пунктах, как я представляю себе собственное, сугубо личное будущее. Я написал, что хочу жить в старом фермерском доме под Берлином, причем не один, а вместе с любимым человеком, с которым нас будут объединять общие интересы, постоянные разговоры и страсть. Наш дом был бы всегда открыт для гостей, мы бы находили время для больших застолий. В саду я бы выращивал фрукты и овощи, которые трудно купить или которые гораздо вкуснее свежесобранными: шелковицу, вишню, абрикосы и различные сорта персиков, рапини, цикорий из Кастельфранко, фасоль Борлотто. Я бы достаточно зарабатывал на писательстве, чтобы накопить на безбедную старость и вести более спокойную жизнь. А еще я бы перестал без конца сомневаться в смысле всего этого, в своем месте в мире.

Я завороженно смотрел на лист и без конца перечитывал пункты. Внезапно я осознал, что держу в руках очень точный список своих неоднозначных потерь. В нем были перечислены варианты желаний и надежд, сопровождавших меня долгие годы и, вероятно, разделяемых многими людьми. Я держал в руках свидетельство того, что писательница Дебора Леви лаконично называет unreal estate – нереальной, воображаемой недвижимостью. В одном из самых трогательных отрывков романа-эссе она рассказывает подруге о недвижимости своих фантазий – об окруженном гранатовыми и мимозовыми деревьями доме на реке с пристанью и лодкой где-то в Средиземноморье. Она говорит, что всю жизнь носила этот дом с собой. Подруга спрашивает, не слишком ли велик груз этой фантазии, не лучше ли отпустить ее, на что Леви отвечает: она бы разрушилась изнутри, если бы у нее не было этого дома, этой будущей жизни, ожидание которой наполняет ее радостью[128]. Я понимал, что она имеет в виду.

Фантазии о жизни вдвоем в большом фермерском доме с просторным садом долго поддерживали меня. Но, составляя этот список, я в глубине души знал, что скорбь по записанным в нем неоднозначным потерям уже началась, и всего через несколько недель бросил терапию. Одной из причин стал разговор об этом списке. Психотерапевт хотел зародить во мне чувство, что я смогу добиться такой жизни, если буду достаточно этого хотеть и много работать. В каком-то смысле он стремился восстановить во мне «жестокий оптимизм», если процитировать Лорен Берлант. Я знал, что внушение чувства самоэффективности и контроля над своей жизнью – одна из основ лечения депрессии, и понимал, что психотерапевт выполняет свою работу. Тем не менее я ощущал иллюзорность такой позиции. Мне пришлось подвергнуть сомнению идеи, реализация которых становилась все менее вероятной. Возможно, мне пришлось расстаться с ними совсем.

Психотерапевт не мог этого понять. Собственный взгляд на мир казался ему правильным, он раз за разом находил этому подтверждение. Он действительно был убежден, что можно управлять своей жизнью и реализовывать мечты, по меньшей мере основные. Я знал людей, думающих, как он. Среди них были друзья, знакомые. Они полагали, что все, чего бы они ни пожелали, сбудется. Они не понимали, что эта вера сохранялась лишь благодаря их привилегированному положению. Что эта вера подтверждается только в том случае, если ты принадлежишь к определенному социальному классу и живешь в определенной части страны, если у тебя определенный цвет кожи и определенная сексуальная ориентация, определенные биографические и психологические предпосылки. Я не был одним из этих людей и уже не хотел быть одним из них.

Когда я просматривал этот список, в моей голове постоянно крутился вопрос: кем бы я был без него? На что была бы похожа моя жизнь без реализации этих идей? Полин Босс, столько лет изучавшая, как мы справляемся с неоднозначными потерями, раз за разом убеждалась, что люди могут быть на удивление жизнестойкими. Согласно одной из ее главных идей, мы способны жить с амбивалентностью, определяющей наше существование. Иногда невозможно найти решения проблем, потому что этих решений не существует. Иногда неоднозначность нельзя проработать, от нее не избавиться, с ней не справиться. Иногда насущные вопросы остаются без ответа, потому что ответа на них нет. Тогда наша задача – принять неоднозначность и в этом принятии искать для себя новые возможности. Даже если неоднозначные потери травмируют, мы способны организовать свою жизнь так, чтобы она приносила удовлетворение. Для Босс это не имеет ничего общего со смирением, стоицизмом или приспосабливанием, а связано с развитием внутренней свободы[129]. Мы идем по жизни, полагая, что должны все «преодолеть». Зачастую это невозможно, зачастую приходится расстаться с этим полаганием, чтобы найти путь.

Кстати, не Пит Удольф, которым я так восхищаюсь, создал мой любимый, наиболее близкий по духу сад. Он не излучает классическую красоту садов Жана-Батиста де ла Кинтини, Карла Форстера или Виты Сэквилл-Уэст. Он находится в Дандженессе, в графстве Кент, в двух часах езды на юго-восток от Лондона, в тени атомной электростанции, доминирующей над плоским прибрежным ландшафтом. Всего в нескольких сотнях метров от скалистого пляжа Ла-Манша стоит небольшой дом, известный как Prospect Cottage, из мореной древесины, с неоново-желтыми оконными рамами. Его создал гомосексуальный художник и режиссер Дерек Джармен. Мы с Эндрю, лондонским другом, посетили этот сад за год до пандемии.

На коттедж «Проспект» Джармен наткнулся случайно в 1986 году во время очередных съемок. У него уже обнаружили ВИЧ – болезнь, от которой он умрет через восемь лет[130]. Условия для садоводства в Дандженессе были более чем сложными: бесплодный ландшафт, слишком сухая и бедная питательными веществами для большинства садовых растений каменистая почва, соленые восточные ветры и сильные солнечные лучи, выжигающие листья. С помощью друга Джармен завез навоз, улучшил почву, построил высокие грядки и ульи за домом, экспериментировал с различными сортами растений и выяснил, как защитить их от неблагоприятной погоды. То, что начиналось с хрупкого шиповника и несокрушимого случайного саженца краснолистной ламинарии, с годами превратилось в потрясающе красивый сад, в котором расцвели утесник, календула, чайная роза, морозник, мальва, дикий мак, лаванда, иссоп, акант, фенхель, тмин и небольшое фиговое дерево. Между растениями стояли скульптуры, которые Джармен сооружал из коряг, металла и камня, словом, из того, что находил на пляже.

Во многом занятие этим проектом было связано с болезнью Джармена и приближающейся смертью. Однако коттедж «Проспект» стал не только символом жизни гея-режиссера в самых неблагоприятных социальных условиях, но и символом многого другого. В дневнике последних лет жизни Джармен описывает, как, можно сказать, приковал себя к негостеприимному прибрежному ландшафту и как неоднократно спасался в этом саду от всего «демонического диснеевского мира», в котором жил. Эпидемия СПИДа, умирающие леса, дыра в озоновом слое, парниковый эффект, Чернобыльская катастрофа, ядерная угроза в разгар холодной войны – все это заставляло Джармена ощущать неминуемость апокалипсиса. Он взял немного семян, несколько саженцев и коряг и начал превращать в искусство это предчувствие конца света, тем самым смягчая порождаемый им ужас[131].

Я не знал лучшего примера того, как жить с проблемами, которые невозможно решить, с вопросами, на которые нет ответов. Джармен создал смысл в мире, утратившем смысл, создал уверенность в эпоху, в которой ее почти не осталось. Перефразируя Одри Лорд, можно сказать, что он прислушивался к сигналам ненадежности своей жизни, не позволяя им парализовать или запугать себя. Он в полной мере использовал все, что могло дать настоящее. В тени атомной электростанции и в тени приближающейся смерти ему удалось противостоять неясности будущего и расстаться со многими неоднозначными потерями. Я подумал, не попробовать ли и мне нечто подобное – при иных обстоятельствах и в другом масштабе.

Я все еще держал в руках список фантазий о совместном будущем в живописной недвижимости фантазий. Он был написан на странице, вырванной из одного из тех простых блокнотов, которые я привез из Америки потому, что мне очень понравился их цвет. Неаполитанская желтая бумага в светло-голубую линейку, вертикальная тонкая красная линия, очерчивающая край. На бумаге – равномерные изгибы моего почерка синим индиго.

Между всеми историями, которые мы себе рассказываем, чтобы жить, и между всеми попытками отбросить их, когда мы замечаем, как они искажают наш взгляд на вещи и становятся самодельными тюрьмами, есть моменты тишины. У меня было впечатление, что я переживаю один из них. Это моменты большой открытости, в которые все кажется возможным и невозможным одновременно. Моменты смятения, разочарования и уверенности, незнания и отсутствия необходимости знать. Моменты, в которые, сам того не замечая, иногда делаешь шаг вперед и движешься в новом направлении. Именно тогда жизнь начинает себя переписывать.

Я вспомнил всех людей, разделявших мой путь, и задумался, как они впишутся в жизнь этого большого дома. Всех, кого я по-своему любил и которые по-своему любили меня, – симпатичных, милых, абсурдных, утомительных, умных, требовательных, завораживающих и надломленных людей, которые шли по жизни, несмотря на соленые восточные ветры и обжигающие лучи солнца. Люди, на которых иногда можно было положиться, а иногда нет, которые оставляли меня одного и все же сопровождали и помогали, в принципе делая мою жизнь, эту жизнь в одиночестве, возможной. Люди, с которыми я хотел бы разделить свое будущее и несомненно бы разделил.

Возможно, именно это имела в виду Симона Вейль, описывая существование дружбы как чудо: «Как и красота, она – чудо»[132]. Дружеские отношения, балансирующие между близостью и дистанцией, были для нее образцом того, как можно жить с неоднозначностью. Тот факт, что дружба существует вопреки собственной неопределенности, казался ей даром, благодатью[133]. Может прозвучать ужасно пафосно, но для Вейль это было озарением, которое она вынесла из тяжелой, часто одинокой и наполненной историческими катастрофами жизни между двумя мировыми войнами. Жизни, когда не раз казалось, что планета перестанет вращаться и никакого будущего больше нет.

Я долго думал, что делать со списком, который держал в руках. Уже было направился на кухню, чтобы выбросить его в корзину для макулатуры. Но потом развернулся. Не зная, почему, я разгладил бумагу и вернул ее к другим записям.

Благодарности

Есть люди, без которых я не хотел бы жить, жить в одиночестве. Люди, которые сопровождают меня и помогают, когда могут. Я благодарен им всем. Одни появляются в книге под своими именами, другие остались анонимными или присутствуют в мысленных скобках. Я бы с радостью напечатал здесь список всех имен, но надеюсь, эти люди знают, что я имею в виду именно их и что они занимают особое место в моем сердце.

Габриэла фон Арним, Сильвия Бар, Изабель Богдан, Терезия Энценсбергер, Беатрис Фассбендер, Юлия Граф, Франциска Гюнтер, Карстен Кредель, Кристоф Магнуссон, Лина Музур, Мари Науманн, Мария-Кристина Пивоварски, Анне Шарф, Олаф Вильк, Ханья Янагихара, а также Якоб Хохрейн и Эстер Микушиес из Гете-института в Нанси, Кароль Барметтлер, Мануэль Бергер и Вальтер Вилли Виллиманн из отеля «Бо Сежур» в Люцерне – к вам я обращаю особую благодарность. Разговоры с вами питали размышления, на которых основана эта книга. Вы давали мне время и эмоциональную свободу в виде писательских резиденций, щедро делились со мной первыми впечатлениями от прочтения и становились источником важных интеллектуальных и лингвистических импульсов. Без вас не существовало бы этой книги.

Литература

Арендт Х. Жизнь ума / пер. с англ. А. Говорунова. СПб.: Наука, 2013.

Арендт Х. Люди в темные времена / пер. с англ. и нем. Г. Дашевского, Б. Дубина. М.: Московская школа политических исследований, 2003.

Аристотель. Никомахова этика / пер. Э. Радлова. М., Берлин: Директ-Медиа, 2020.

Барт Р. Как жить вместе: романтические симуляции некоторых пространств повседневности / пер. с фр. Я. Бражниковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте / пер. с фр. С. Зенкина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012.

Барт Р. Фрагменты любовной речи / пер. с фр. В. Лапицкого. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Брукнер А. Отель «У озера» / пер. с англ. В. Скороденко. М.: Росмэн, 2003.

Бурдьё П. Мертвый хватает живого / пер. с фр. Ю. Ледовских // Социология социального пространства. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007. С. 121–156.

Ван дер Колк Б. Тело помнит все. Какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают ее преодолеть / пер. с англ. И. Чорного. М.: Эксмо, Бомбора, 2023.

Вейль С. Дружба // Формы неявной любви к Богу / пер. с фр. Е. Епифанова. СПБ.: Издательский проект «Квадривиум». С. 258–267.

Вейль С. Тяжесть и благодать / пер. с фр. Н. Ликвинцевой. М.: Русский путь, 2008.

Грановеттер М. Сила слабых связей / пер. с англ. З. Котельникова // Экономическая социология. 2009. 4 (10). С. 31–50.

Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? / Пер. с фр. С. Зенкина. М.: Академический проект, 2020.

Денворт Л. О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей / пер. с англ. А. Анваера. М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2022.

Джармен Д. Современная природа / пер. с англ. И. Давыдова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2019.

Дидион Дж. Год магического мышления / пер. с англ. Л. Сумм. М.: CORPUS, 2021.

Дидион Дж. Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме / пер. с англ. Е. Смотровой. М.: No Kidding Press, 2022.

Иллуз Е. Почему любовь ранит. Социологическое объяснение / пер. с англ. С. Сидоровой. М., Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2020.

Иллуз Е. Почему любовь уходит? Социология негативных отношений / пер. с англ. С. Сидоровой. М., Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2022.

Кляйн М. О чувстве одиночества / пер. с англ. О. Ролиной // Психоаналитические труды: в 7 тт. Том 6. «Зависть и благодарность» и другие работы 1955–1963 гг. Ижевск: ERGO, 2010. С. 279–298.

Кристакис Н., Фаулер Дж. Связанные одной сетью. Как на нас влияют люди, которых мы никогда не видели / пер. с англ. Н. Сашиной. М.: Юнайтед Пресс, 2011.

Леви Д. Плата за жизнь / пер. с англ. Н. Мезина.: М.: Эксмо, 2022.

Левин А., Хеллер Р. Подходим друг другу. Как теория привязанности поможет создать гармоничные отношения / пер. в англ. Е. Петровой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022.

Левинас Э. Время и другой / пер. с фр. А. Парибка. СПб.: Высшая религиозная школа, 1998.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. Н. Шматко. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998.

Лэнг О. Одинокий город. Упражнения в искусстве одиночества / пер. с англ. Ш. Мартыновой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020.

Лэнг О. Тело каждого. Книга о свободе / пер. с англ. С. Кузнецовой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022.

Марквард О. В защиту способности к одиночеству / пер. с нем. М. Румянцевой // Логос 2016. 4 (26). С. 151–164.

Монтень М. де. О дружбе // Опыты. Т. 1 / пер. с фр. А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой. М.: Наука, 1979. С. 170–182.

Монтень М. де. Об уединении // Опыты. Т. 1 / пер. с фр. А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой. М.: Наука, 1979. С. 216–226.

Мурти В. Вместе. Как создать жизнь, в которой будет больше любви, дружбы и хороших привязанностей / пер. с англ. О. Снитич. М.: Эксмо, 2022.

Нельсон М. Красные части. Автобиография одного суда / пер. с англ. А. Каркачевой. М.: No Kidding Press, 2021.

Нельсон М. Синеты / пер. с англ. А. Каркачевой. М.: No Kidding Press, 2020.

Сартр Ж. П. Тошнота / пер. с фр. Ю. Яхиной. СПб.: Азбука-классика, 2004.

Свендсен Л. Философия одиночества / пер. с норв. Е. Воробьевой. М.: Прогресс-Традиция, 2017.

Стюарт-Смит С. Зеленая терапия: как прополоть сорняки в голове и взрастить свое счастье / пер. с англ. Е. Цветковой. М.: Бомбора, 2023.

Тёркл Ш. Живым голосом: Зачем в цифровую эру говорить и слушать / пер. с англ. А. Шульгат. М.: Издательство АСТ: CORPUS, 2021.

Тэрнер [Тёрнер] В. Ритуальный процесс. Структура и антиструктура / пер. с англ. В. Бейлиса // Символ и ритуал. М.: Наука, 1983. С. 168–170.

Эрно А. Годы / пер. с фр. А. Беляк. М.: Эксмо, 2003.

Altman B., Symons J. Quеег Wars. Erfolge und Bedrohungen einer Bewegung / aus d. Engl. v. H. Freundl, mit e. Vorwort v. D. Schreiber. Berlin, 2017.

Back M. D., Schmukle S. C., Egloff B. Becoming Friends by Chance // Psychological Science. 2008. 5 (19). P. 439–440.

Badiou A., Truong N. In Praise of Love / aus d. Franz. v. P. Bush. London, 2012.

Barthes R. Tagebuch der Trauer / Texterst. u. Anm. v. N. Léger, aus d. Franz. v. H. Brühmann, München 2010.

Bauman Z. Liquid Love. On the Frailty of Human Bonds. Cambridge, 2003.

Belcour B.-R. A History of my Brief Body. Columbus, 2020.

Berlant L. Cruel Optimism. Durham; London, 2011.

Berlant L. Desire/Love. Brooklyn, 2012.

Berndt K. Narrating Friendship and the British Novel, 1760–1830. Oxon; New York, 2016.

Bernstein Sycamore M. (Hrsg.). Why Are Faggots So Afraid of Faggots? Flaming Challenges to Masculinity, Objectification, and the Desire to Conform. Oakland; Edinburgh; Baltimore, 2012.

Black H. The Loves of Others // https://thenewinquiry.com/the-loves-of-others/

Bormuth M. Im Spiegel Lessings oder Eine Republik der Freunde // Arendt, Hannah. Freundschaft in finsteren Zeiten. Gedanken zu Lessing. Die Lessing-Rede mit Erinnerungen von Richard Bernstein, Mary McCarthy, Alfred Kazi und Jerome Kohn / hrsg. u. eingel. v. M. Bormuth. Berlin, 2018. S. 7—38.

Boss P. Ambiguous Loss Theory: Challenges for Scholars and Practitioners // Family Relations. 2007. 2 (56). P. 105–112.

Boss P. Verlust, Trauma, Resilienz. Die therapeutische Arbeit mit dem „uneindeutigen Verlust“ / aus d. Engl. v. A. Hildenbrand. Stuttgart, 2008.

Boss P., Carnes D. The Myth of Closure // Family Process. 2012. 4 (51). P. 456–470.

Bovenschen S. Über-Empfindlichkeit. Spielformen der Idiosynkrasie. Frankfurt a. M., 2000.

Bovenschen S. Vom Tanz der Gedanken und Gefühle // Beckmann, Juliane; Bovenschen, Silvia (Hrsg.). Von der Freundschaft. Ein Lesebuch. Frankfurt a. M., 2009. S. 7—18

Braun Ch. von. Blutsbande. Verwandtschaft als Kulturgeschichte. Berlin, 2018.

Carnes P. Sеxual Anorexia. Overcoming Sеxual Self-Hatred. Center City, 1997.

Christakis N. A. Blueprint. The Evolutionary Origin of Good Society. New York, 2019.

Derrida J. Politik der Freundschaft / aus d. Franz. v. S. Lorenzer. Frankfurt a. M., 2002.

Derrida J., Montaigne M. de. Über die Freundschaft / aus d. Franz. v. S. Lorenzer u. H. Stilett. Frankfurt a. M., 2000.

Didion J. The White Album. Essays. New York, 2009.

Downs A. The Velvet Rage. Overcoming the Pain of Growing up Gаy in a Straight Man’s World. Cambridge, 2005.

Duras M. Écrire. Paris, 1993.

Eichler K.-D. Zu einer Philosophie der Freundschaft // Klaus-Dieter Eichler (Hrsg.). Philosophie der Freundschaft. Leipzig, 1999. S. 215–241.

Eribon D. Betrachtungen zur Schwulenfrage / aus d. Franz. v. A. Russer u. B. Schwibs. Berlin, 2019.

Faderman L. Surpassing the Love of Men. Romantic Friendship and Love Between Women from the Renaissance to the Present. New York, 1981.

Faderman L. The Gаy Revolution. The Story of the Struggle. New York, 2015.

Feinstein A., Storm H. The Emotional Toll On Journalists Covering The Refugee Crisis. Bericht des Reuters Institute for the Study of Journalism. Juli 2017.

Fink B. Lacan on Love. An Exploration of Lacan’s Seminar VIII, Transference. Cambridge, 2016.

Foucault M. Von der Freundschaft. Als Lebensweise. Michel Foucault im Gespräch / aus d. Franz. v. M. Karbe u. W. Seitter. Berlin, 1984

Frazzetto G. Nähe. Wie wir lieben und begehren. München, 2018.

Friedman A., Sow A. Big Friendship. How We Keep Each Other Close. New York, 2020.

Friedman M. Freundschaft und moralisches Wachstum // Deutsche Zeitschrift für Philosophie. 1997. 2 (45). S. 235—248

Fromm-Reichmann F. Loneliness // Contemporary Psychoanalysis. 1990. 26. P. 305–329 (Wiederabdruck des originalen Essays von 1959).

Gadamer H.-G. Freundschaft und Selbsterkenntnis. Zur Rolle der Freundschaft in der griechischen Ethik (1985) // Gadamer, Hans-Georg. Gesammelte Werke. Bd. 7. Tübingen, 1999. S. 396–406.

Gadamer H.-G. Freundschaft und Solidarität // Gadamer, Hans-Georg. Hermeneutische Entwürfe. Vorträge und Aufsätze. Tübingen, 2000. S. 56–65.

Gammerl B. Anders fühlen. Schwules und lеsbisches Leben in der Bundesrepublik. Eine Emotionsgeschichte. München, 2021.

Gаy R. Hunger. A Memoir of (My) Body. New York, 2017.

Harrison R. Gärten. Ein Versuch über das Wesen des Menschen. München, 2010.

Hustvedt S. Living, Thinking, Looking. Essays. New York, 2012.

Jarman D. Derek Jarman’s Garden, with photographs by Howard Sooley. London, 1996.

Kinnert D., Bielefeld M. Die neue Einsamkeit. Und wie wir sie als Gesellschaft überwinden können. Hamburg, 2021.

Kosofsky Sedgwick E. A Dialogue on Love. Boston, 1999.

Kosofsky Sedgwick E. Shame, Theatricality, and Quеег Performativity: Henry James’s The Art of the Novel // Halperin, David M.; Traub, Valerie. Gаy Shame. Chicago; London, 2009. P. 49–62.

Kracauer S. Über die Freundschaft. Essays. Frankfurt a. M., 1978.

Krauss N. We’re Living in a World of Walls. Here Is a Window to Escape. New York Times, 23.10.2020.

Kristeva J. Geschichten von der Liebe / aus d. Franz. v. W. Bayer u. D. Hornig. Berlin, 2019.

Lazare Mijuskovic B. Loneliness in Philosophy, Psychology and Literature. New York; London; Amsterdam, 1979.

Levy D. Things I Don’t Want to Know. London, 2013.

Levy D. Real Estate. London, 2021.

Lorde A. A Burst of Light and Other Essays, Mineaola 2017

Lorde A. The Selected Works of Audre Lorde / ausgew. u. mit e. Vorwort v. R. Gаy. New York, 2020.

Michaelis-König A., Schilling E. Poetik und Praxis der Freundschaft. Zur Einführung // Michaelis-König, Andree; Schilling, Erik (Hrsg.). Poetik und Praxis der Freundschaft (1800–1933). Heidelberg, 2019. S. 9—23.

Monsour M. The Hackneyed Notions of Adult ‘Same-Sеx’ and ‘Opposite-Sеx’ Friendships // Hojjat, Mahzad; Moyer, Anne. The Psychology of Friendship. Oxford, 2016. P. 59–74.

Moustakas C. A. Loneliness. Englewood Cliffs, 1961.

Napoleoni L. The Power of Knitting: Stitching Together Our Lives in a Fractured World. New York, 2020.

Nehamas A. Über Freundschaft / aus d. Engl. v. E. Liebl. München, 2017.

Nixon J. Hannah Arendt and the Politics of Friendship. London; New York, 2015.

Odets W. Out of the Shadows. Reimagining Gаy Men’s Lives. New York, 2019.

Orbach S. Bodies. Im Kampf mit dem Körper / überarb. u. erw. Neuausgabe mit e. Vorwort v. M. Stokowski, aus d. Engl. v. C. Holfelder von der Tann. Zürich; Hamburg, 2021.

Patchett A. Truth and Beauty. A Friendship. New York, 2004.

Patchett A. How Knitting Saved My Life. Twice // Ann Hood (Hrsg.). Knitting Yarns. Writers on Knitting. New York; London, 2014. P. 204–211.

Philips A., Taylor B. On Kindness. London, 2009.

Putnam R. Bowling Alone. The Collapse and Survival of American Community. New York, 2000.

Riesman D. The Lonely Crowd. A Study of the Changing American Character. Chicago, 1950.

Riess R. Freundschaft – Ferment des Lebens // Richard Riess (Hrsg.). Freundschaft. Darmstadt, 2014.

Roach T. Friendship as a Way of Life. Foucault, AIDS, and the Politics of Shared Estrangement. New York, 2012.

Roseneil S. Neue Freundschaftspraktiken. Fürsorge und Sorge um sich im Zeitalter der Individualisierung // Mittelweg 36. Zeitschrift des Hamburger Instituts für Sozialforschung. 2008. 3. S. 55–70.

Rutt R. A History of Hand Knitting. New York, 1989.

Samuel J. This Too Shall Pass. Stories of Change, Crisis and Hopeful Beginnings. London, 2020.

Schinkel A. Das Selbst im Spiegel des Anderen. Zur Geschichte und Struktur der Freundschaft // Dirk Villány, Matthias D. Witte, Uwe Sander (Hrsg.). Globale Jugend und Jugendkulturen. Aufwachsen im Zeitalter der Globalisierung. Weinheim; München, 2007. S. 315–329.

Schobin J. Sechs Farben und drei Rotationsachsen. Versuch über Verpflichtungen in Freundschaften // Mittelweg 36. Zeitschrift des Hamburger Instituts für Sozialforschung. 2008. 3. S. 17–41.

Schobin J., Leuschner V., Flick S., Alleweldt E., Heuser E. A., Brandt A. Freundschaft heute: Eine Einführung in die Freundschaftssoziologie. Bielefeld, 2016. S. 11–19.

Selfhout M., Denissen J., Branje S., Meeus W. In the Eye of the Beholder: Perceived, Actual, and Peer-Rated Similarity in Personality, Communication, and Friendship Intensity During the Acquaintanceship Process // Journal of Personality and Social Psychology. 2009. 6 (96). P. 1152–1165.

Solnit R. Wanderlust. A History of Walking. London, 2014.

Spencer L., Pahl R. Rethinking Friendship. Hidden Solidarities Today. Princeton; Oxford, 2006.

Szakolczai Á. Reflexive Historical Sociology, London 2000

Szakolczai Á. Permanent (Trickster) Liminality: The Reasons of the Heart and of the Mind // Theory & Psychology. 2017. 2 (27). P. 231–248.

The School of Life: On Being Nice. London, 2017.

Thomassen B. Liminality and the Modern. Living Through the In-Between. Farnham; Burlington, 2014.

Turkle Sh. Alone Together. Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. New York, 2011.

Vaillant G. E. The Men of the Harvard Grant Study. London, 2012.

Weiss D. Intimacy Anorexia: Healing the Hidden Addiction in Your Marriage. Colorado Springs, 2010.

Weiss R. Loneliness. The Experience of Emotional and Social Isolation. Boston, 1975.

Woolf V. Stadtbummel. Ein Londoner Abenteuer // Woolf, Virginia. Der Tod des Falters. Essays. Frankfurt a. M., 1997.

Yalom M., Brown Th. D. The Social Sеx: A History of Female Friendship. New York, 2015.

Сноски

1

Эрно А. Годы / пер. с фр. А. Беляк. М.: Эксмо, 2003. С. 113.

2

Feinstein A., Storm H. The Emotional Toll On Journalists Covering The Refugee Crisis. Bericht des Reuters Institute for the Study of Journalism, Juli 2017; см. также: Krauss N. We’re Living in a World of Walls. Here Is a Window to Escape // New York Times, 23.10.2020.

3

Огород короля (фр.). – Прим. пер.

4

О целительном воздействии садоводства см.: Стюарт-Смит С. Зеленая терапия: как прополоть сорняки в голове и взрастить свое счастье / пер. с англ. Е. Цветковой. М.: Бомбора, 2023.

5

См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. Н. Шматко. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998.

6

Иллуз Е. Почему любовь ранит. Социологическое объяснение / пер. с англ. С. Сидоровой. М., Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2020; Иллуз Е. Почему любовь уходит? Социология негативных отношений / пер. с англ. С. Сидоровой. М., Берлин: Директмедиа Паблишинг, 2022.

7

Samuel J. This Too Shall Pass. Stories of Change, Crisis and Hopeful Beginnings. London, 2020. P. 113.

8

Ср.: Roseneil S. Neue Freundschaftspraktiken. Fürsorge und Sorge um sich im Zeitalter der Individualisierung // Mittelweg 36, Zeitschrift des Hamburger Instituts für Sozialforschung. 2008. 3. S. 55–70, здесь – S. 58–60.

9

Ср. точные данные в отчете «Население и занятость: домохозяйства и семьи. Результаты микропереписи населения» (Bevölkerung und Erwerbstätigkeit: Haushalte und Familien. Ergebnisse des Mikrozensus), опубликованном 11 июля 2019 года Федеральным статистическим ведомством (Destatis): в Германии 17,3 млн человек живут в одиночном домохозяйстве. По сравнению с началом 1990-х годов их число увеличилось почти вдвое и составляет 42 % от общего числа домохозяйств, тогда как на домохозяйства, состоящие из двух человек, приходится лишь 34 %, а на домохозяйства из трех и четырех человек – еще меньше. Аналогичная ситуация сложилась практически во всех странах Западной Европы и в Северной Америке.

10

Эффективность близких отношений в борьбе с эмоциональным дистрессом обосновывается в следующих работах: Левин А., Хеллер Р. Подходим друг другу. Как теория привязанности поможет создать гармоничные отношения / пер. в англ. Е. Петровой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022; Frazzetto G. Nähe. Wie wir lieben und begehren. München, 2018.

11

Friedman M. Freundschaft und moralisches Wachstum // Deutsche Zeitschrift für Philosophie. Berlin, 1997. 45 (2). S. 235–248, здесь – S. 235.

12

Roseneil S. Neue Freundschaftspraktiken. Fürsorge und Sorge um sich im Zeitalter der Individualisierung // Mittelweg 36, Zeitschrift des Hamburger Instituts für Sozialforschung, 2008. Heft 3, Juni/Juli. Здесь – S. 62, 67.

13

См.: Spencer L., Pahl R. Rethinking Friendship. Hidden Solidarities Today. Princeton; Oxford, 2006.

14

См.: Schobin J., Leuschner V., Flick S., Alleweldt E., Heuser E.A., Brandt A. Freundschaft heute: Eine Einführung in die Freundschaftssoziologie. Bielefeld, 2016. S. 11–19.

15

Подробнее о спектре дружбы см.: Spencer L., Pahl R. Rethinking Friendship. Hidden Solidarities Today. Princeton; Oxford, 2006. P. 59—107.

16

Этими знаменитыми словами начинается ее знаковое эссе «Белый альбом» (1978). Эта же фраза была вынесена в заглавие полного собрания эссеистики Дидион (2006). – Прим. пер.

17

См.: Нельсон М. Красные части. Автобиография одного суда / пер. с англ. А. Каркачевой. М.: No Kidding Press, 2021. С. 149.

18

Harrison R. Gärten. Ein Versuch über das Wesen des Menschen. München, 2010.

19

The Kindness of Strangers из заголовка (в пер. с англ. «Доброта незнакомцев») – международный кинопроект Лоне Шерфинг 2019 г. В российский прокат выходил под названием «Реальная любовь в Нью-Йорке». – Прим. пер.

20

Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте / пер. с фр. С. Зенкина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. С. 106.

21

Нельсон М. Синеты / пер. с англ. А. Каркачевой. М.: No Kidding Press, 2020. С. 31.

22

Duras M. Écrire. Paris, 1993. P. 46.

23

Berlant L. Cruel Optimism. Durham; London, 2011. P. 1—21.

24

Ibid. P. 187.

25

Ibid. P. 14.

26

Барт Р. Фрагменты любовной речи / пер. с фр. В. Лапицкого. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 131.

27

«Прекрасный отдых» (фр.). – Прим. пер.

28

Woolf V. Stadtbummel. Ein Londoner Abenteuer // Woolf V. Der Tod des Falters. Essays. Frankfurt a. M., 1997. S. 23.

29

Об истории и философии походов см.: Solnit R. Wanderlust. A History of Walking. London, 2014.

30

О понятии идиосинкразии см.: Bovenschen S. Über-Empfindlichkeit. Spielformen der Idiosynkrasie. Frankfurt a. M., 2000 (особ. гл. «Ах, как чудесно. Дружба и идиосинкразическое отчуждение», S. 119–149).

31

Повседневное значение этой «сети друзей» аутентично описывается в кн.: Friedman A. Aminatou Sow: Big Friendship. How We Keep Each Other Close. New York, 2020, особ. P. 99—117.

32

Грановеттер М. Сила слабых связей / пер. с англ. З. Котельникова // Экономическая социология. 2009. 4 (10). С. 31–50.

33

См., напр.: Кристакис Н., Фаулер Д. Связанные одной сетью. Как на нас влияют люди, которых мы никогда не видели / пер. с англ. Н. Сашиной. М.: Юнайтед Пресс, 2011; Денворт Л. О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей / пер. с англ. А. Анваера. М.: АСТ: CORPUS, 2022, особ. С. 137–159.

34

Philips A., Taylor B. On Kindness. London, 2009.

35

Крайне любопытный подход к теме дружбы с позиций философии жизни можно найти в кн.: The School of Life: On Being Nice. London, 2017.

36

Не все указанные книги переведены на русский язык. См.: Schmid W. Vom Glück der Freundschaft. Insel Verlag, 2014; Käßmann M. Freundschaft, die uns im Leben trägt. bene!, 2019; Faller H. Freunde: Was uns verbindet. Kein + Aber, 2020; Sow A., Friedman A. Big Friendship: How We Keep Each Other Close. Simon & Schuster, 2020; Christakis N.А. Blueprint: The Evolutionary Origins of a Good Society. Little, Brown Spark, 2019. – Прим. пер.

37

Bovenschen S. Vom Tanz der Gedanken und Gefühle // Beckmann J., Bovenschen S. (Hrsg.). Von der Freundschaft. Ein Lesebuch. Frankfurt a. M., 2009. S. 7—18, здесь – S. 12.

38

Gadamer H.-G. Freundschaft und Selbsterkenntnis. Zur Rolle der Freundschaft in der griechischen Ethik (1985) // Gadamer H.-G. Gesammelte Werke. Bd.7. Tübingen, 1999. S. 396–406, здесь – S. 405.

39

Gadamer H.-G. Freundschaft und Solidarität // Gadamer H.-G. Hermeneutische Entwürfe. Vorträge und Aufsätze. Tübingen, 2000. S. 56–65, здесь – S. 56.

40

Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? / Пер. с фр. С. Зенкина. М.: Академический проект, 2020. С. 6–7, 14.

41

См.: Nehamas A. Über Freundschaft, aus dem Englischen von Elisabeth Liebl. München, 2017. S. 19–45.

42

Аристотель. Никомахова этика / пер. Э. Радлова. М., Берлин: Директ-Медиа, 2020. С. 155–156.

43

Там же. С. 182–184.

44

Ср.: Michaelis-König A., Schilling E. Poetik und Praxis der Freundschaft. Zur Einführung // Michaelis-König A., Schilling E. (Hrsg.). Poetik und Praxis der Freundschaft (1800–1933). Heidelberg, 2019. S. 9—23, здесь – S. 13.

45

Schinkel A. Das Selbst im Spiegel des Anderen. Zur Geschichte und Struktur der Freundschaft // Villány D., Witte M. D., Sander U. (Hrsg.). Globale Jugend und Jugendkulturen. Aufwachsen im Zeitalter der Globalisierung. Weinheim; München, 2007. S. 315–329, здесь – S. 318.

46

Монтень М. Опыты. Т. 1 / пер. с фр. А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой. М.: Наука, 1979. С. 176.

47

Там же. С. 177.

48

Ср.: Monsour M. The Hackneyed Notions of Adult ‘Same-Sеx’ and ‘Opposite-Sеx’ Friendships // Mahzad Hojjat und Anne Moyer: The Psychology of Friendship, Oxford 2016. P. 59–74.

49

Derrida J. Politik der Freundschaft. Frankfurt a. M., 2002. S. 137.

50

Ср.: Yalom M., Brown Th. D. The Social Sеx: A History of Female Friendship. New York, 2015.

51

Berndt K. Narrating Friendship and the British Novel, 1760–1830. Oxon; New York, 2016.

52

Об этом см.: Faderman L. Surpassing the Love of Men. Romantic Friendship and Love Between Women from the Renaissance to the Present. New York, 1981.

53

Back M. D., Schmukle S. C., Egloff B. Becoming Friends by Chance // Psychological Science. 2008. 5 (19). P. 439–440.

54

Selfhout M., Denissen J., Branje S., Meeus W. In the Eye of the Beholder: Perceived, Actual, and Peer-Rated Similarity in Personality, Communication, and Friendship Intensity During the Acquaintanceship Process // Journal of Personality and Social Psychology. 2009. 6 (96). P. 1152–1165.

55

Напр.: Christakis N. A. Blueprint. The Evolutionary Origin of Good Society. New York, 2019. P. 254 f.

56

Eichler K.-D. Zu einer Philosophie der Freundschaft // Eichler K.-D. (Hrsg.). Philosophie der Freundschaft. Leipzig, 1999. S. 215–241, здесь – S. 225.

57

См. также: Nixon J. Hannah Arendt and the Politics of Friendship. London; New York, 2015, особ. P. 159–175.

58

Bormuth M. Im Spiegel Lessings oder Eine Republik der Freunde // Arendt H. Freundschaft in finsteren Zeiten. Gedanken zu Lessing. Die Lessing-Rede mit Erinnerungen von Richard Bernstein, Mary McCarty, Alfred Kazi und Jerome Kohn, herausgegeben und eingeleitet von Matthias Bormuth. Berlin, 2018.

59

Арендт Х. О человечности в темные времена: мысли о Лессинге // Люди в темные времена / пер. с англ. и нем. Г. Дашевского, Б. Дубина. М.: Московская школа политических исследований, 2003. С. 38–39.

60

Ср.: Riess R. Freundschaft – Ferment des Lebens // Riess R. (Hrsg.). Freundschaft. Darmstadt, 2014.

61

Derrida J. Politik der Freundschaft. Frankfurt a. M., 2002. S. 235.

62

Об этом различии см.: Свендсен Л. Философия одиночества / пер. с норв. Е. Воробьевой. М.: Прогресс-Традиция, 2017. С. 22.

63

Свендсен Л. Философия одиночества. М.: Прогресс-Традиция, 2017. С. 28–29.

64

Riesman D. The Lonely Crowd. A Study of the Changing American Character. Chicago, 1950; Putnam R. Bowling Alone. The Collapse and Survival of American Community. New York, 2000; Мурти В. Вместе. Как создать жизнь, в которой будет больше любви, дружбы и хороших привязанностей / пер. с англ. О. Снитич. М.: Эксмо, 2022; Kinnert D., Bielefeld M. Die neue Einsamkeit. Und wie wir sie als Gesellschaft überwinden können. Hamburg, 2021.

65

Хороший список исследований последних лет можно посмотреть здесь: https://www.universityaffairs.ca/features/feature-article/loneliness-the-silent-killer/

66

Ср.: Vaillant G. E. The Men of the Harvard Grant Study. London, 2012. См. особ. P. 27–53.

67

Лэнг О. Одинокий город. Упражнения в искусстве одиночества // пер. с англ. Ш. Мартыновой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2020. С. 34.

68

Weiss R. Loneliness. The Experience of Emotional and Social Isolation. Boston, 1975. P. 12.

69

Ср. нем. Einsamkeit/Alleinsein. – Прим. пер.

70

Fromm-Reichmann F. Loneliness // Contemporary Psychoanalysis. 1990. 26.

P. 305–329 (переизд. ориг. эссе 1959 г.), ср. особ. P. 313 f.

71

Fromm-Reichmann F. Loneliness // Contemporary Psychoanalysis. 1990. 26.

P. 305–329.

72

Weiss R. Loneliness. The Experience of Emotional and Social Isolation. Boston, 1975. P. 11.

73

Frazzetto G. Nähe. Wie wir lieben und begehren. München. 2018. S. 19.

74

Кляйн М. О чувстве одиночества / пер. с англ. О. Ролиной // Кляйн М. Психоаналитические труды: в 7 тт. Том 6. «Зависть и благодарность» и другие работы 1955–1963 гг. Ижевск: ERGO, 2010. С. 279–298.

75

Обряды перехода (фр.). – Прим. пер.

76

Тэрнер [Тёрнер] В. Ритуальный процесс. Структура и антиструктура / пер. с англ. В. Бейлиса // Символ и ритуал. М.: Наука, 1983. С. 168–170.

77

Boss P. Ambiguous Loss Theory: Challenges for Scholars and Practitioners // Family Relations. 2007. 2 (56). P. 105–112; см. также: Boss P. Verlust, Trauma, Resilienz. Die therapeutische Arbeit mit dem “uneindeutigen Verlust“. Stuttgart, 2008.

78

Ср.: Black H. The Loves of Others // https://thenewinquiry.com/the-loves-of-others/

79

Ibid.

80

Berlant L. Desire / Love. Brooklyn, 2012. P. 69.

81

Bauman Z. Liquid Love. On the Frailty of Human Bonds. Cambridge, 2003. P. VIII f.

82

Об этих понятиях см.: Carnes P. Sеxual Anorexia. Overcoming Sеxual Self-Hatred. Center City, 1997; Weiss D. Intimacy Anorexia: Healing the Hidden Addiction in Your Marriage. Colorado Springs, 2010.

83

Schobin J. Sechs Farben und drei Rotationsachsen. Versuch über Verpflichtungen in Freundschaften // Mittelweg 36. Zeitschrift des Hamburger Instituts für Sozialforschung. 2008. Juni/Juli. S. 17–41; цитаты: S. 36, 38.

84

Красный колпак (фр.) – фригийский колпак, символ Французской революции. – Прим. пер.

85

К вопросу истории и философии вязания см. также: Napoleoni L. The Power of Knitting: Stitching Together Our Lives in a Fractured World. New York, 2020; Rutt R. A History of Hand Knitting. New York, 1989; Patchett A. How Knitting Saved My Life. Twice // Hood A. (Hrsg.). Knitting Yarns. Writers on Knitting. New York; London, 2014. P. 204–211.

86

Тэрнер [Тёрнер] В. Ритуальный процесс. Структура и антиструктура / пер. с англ. В. Бейлиса // Символ и ритуал. М.: Наука, 1983. С. 232.

87

Там же. С. 68, ср. также послесловие Ойгена Рохберг-Хальтона.

88

Boss P., Carnes D. The Myth of Closure // Family Process. 2012. 4 (51). P. 456–470.

89

В Российской Федерации метамфетамин и 3,4-метилендиоксиамфетамин (МДА) внесены в Список I наркотических средств, оборот которых запрещен. Гамма-оксимасляная кислота (ГОМК) включена в Список III Перечня наркотических средств, оборот которых ограничен. – Прим. ред.

90

В отличие от немецкого перевода книги Барта, на который опирается автор (Barthes R. Wie zusammen leben. Situationen einiger alltäglicher Räume im Roman. Vorlesung am Collège de France 1976–1977, hrsg. von Éric Marty, Texterstellung, Anmerkung und Vorwort von Claude Coste, aus dem Französischen von Horst Brühmann. Frankfurt am Main, 2007), в русском издании эти понятия переданы как «упадок духа», «тоска» и «сердечная тревога». – Прим. пер.

91

Барт Р. Как жить вместе: романтические симуляции некоторых пространств повседневности / пер. с фр. Я. Бражниковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. С. 70–73.

92

Barthes R. Tagebuch der Trauer, Texterstellung und Anmerkungen von Nathalie Léger, aus dem Französischen von Horst Brühmann. München, 2010. S. 188.

93

Odets W. Out of the Shadows. Reimagining Gаy Men’s Lives. New York, 2019; особ. P. 221–225.

94

Ив Кософски Сэджвик (1950–2009) – литературовед, культуролог, занималась гендерными исследованиями и внесла весомый вклад в создание квир-теории, см.: Сэджвик Кософски И. Эпистемология чулана / пер. с англ. О. Липовской, З. Баблояна. М.: Идея-Пресс, 2002. – Прим. пер.

95

Kosofsky Sedgwick E. Shame, Theatricality, and Quеег Performativity: Henry James’s The Art of the Novel // Halperin D. M., Traub V. Gаy Shame. Chicago und London, 2009. P. 49–62.

96

Downs A. The Velvet Rage. Overcoming the Pain of Growing Up Gаy in a Straight Man’s World. Cambridge, 2005; среди прочего см. главу «Компенсация стыда»: P. 71—106.

97

В оригинале название книги отсылает к «еврейскому вопросу» (ср. фр. la question gаy / la question juive, а также нем. Schwulenfrage / Judenfrage). – Прим. пер.

98

Eribon D. Betrachtungen zur Schwulenfrage, aus dem Französischen von Achim Russer und Bernd Schwibs. Berlin, 2019. S. 12.

99

Нем. Volkskörper – понятие, возникшее в немецкой демографии 2-й пол. XIX в. для обозначения населения, популяции. Во времена национал-социализма политическая метафора «народного тела» была особенно нагружена идеями расовой гигиены и антисемитизма в противовес «инородным телам» – паразитам, вредителям, инфекциям, вирусам, – от которых следует очистить организм. – Прим. пер.

100

Об истории обращения с квирностью см. также: Altman B., Symons J. Quеег Wars. Erfolge und Bedrohungen einer Bewegung, aus dem Englischen von Hans Freundl und mit einem Vorwort von Daniel Schreiber. Berlin, 2017; Faderman L. The Gаy Revolution. The Story of the Struggle. New York, 2015; Gammerl B. Anders fühlen. Schwules und lеsbisches Leben in der Bundesrepublik. Eine Emotionsgeschichte. München, 2021.

101

Бурдьё П. Мертвый хватает живого / пер. с фр. Ю. Ледовских // Социология социального пространства. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007. С. 142.

102

Gаy R. Hunger. A Memoir of (My) Body. New York, 2017. P. 37.

103

Эту антиутопию индиго-канадский автор Билли-Рэй Белькур описывает в грандиозном эссе «Одиночество в эпоху Грайндра»: Belcourt B.-R. Loneliness in the Age of Grindr // Belcourt B.-R. A History of my Brief Body. P. 59–67.

104

Об этом см.: Foucault M. Von der Freundschaft als Lebensweise. Michel Foucault im Gespräch, deutsch von Marianne Karbe und Walter Seitter. Berlin, 1984, особ. S. 85–94; ср. также биографическое исследование о сложных дружеских отношениях в жизни Фуко: Roach T. Friendship as a Way of Life. Foucault, AIDS, and the Politics of Shared Estrangement. New York, 2012.

105

Eribon D. Betrachtungen zur Schwulenfrage, aus dem Französischen von Achim Russer und Bernd Schwibs. Berlin, 2019. S. 41 f.

106

Привет! (исп.) – Прим. пер.

107

Как дела? (исп.) – Прим. пер.

108

Derrida J. Politik der Freundschaft. Frankfurt a. M., 2002, особ. S. 231–259.

109

Lorde A. A Burst of Light and Other Essays. Mineaola, 2017. P. 140.

110

Orbach S. Bodies. Im Kampf mit dem Körper, überarbeitete und erweiterte Neuausgabe mit einem Vorwort von Margarete Stokowski, aus dem Englischen von Cornelia Holfelder von der Tann. Zürich; Hamburg, 2021, цитаты: S. 215, 227.

111

Лэнг О. Тело каждого. Книга о свободе / пер. с англ. С. Кузнецовой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2022.

112

Ван дер Колк Б. Тело помнит все. Какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают ее преодолеть / пер. с англ. И. Чорного. М.: Эксмо, Бомбора, 2023. См. также его неожиданно глубокие замечания о йоге и ее воздействии на психические процессы: Там же. С. 346–362.

113

Turkle S. Alone Together. Why We Expect More from Technology and Less from Each Other. New York, 2011; а также: Тёркл Ш. Живым голосом: Зачем в цифровую эру говорить и слушать / пер. с англ. А. Шульгат. М.: АСТ: CORPUS, 2021.

114

Чтение романов, ставшее повальным увлечением женщин, интенсивно критиковалось в Западной Европе со 2-й пол. XVIII в. В качестве аргумента приводилось как пагубное воздействие на физическое и психическое здоровье, так и моральное разложение. За этим скрывалась критика растущей эмансипации женщин. – Прим. пер.

115

Марквард О. В защиту способности к одиночеству / пер. с нем. М. Румянцевой // Логос 2016. 4 (26). С. 153.

116

См.: Moustakas C. Loneliness. Englewood Cliffs, 1961; Mijuskovic B. L. Loneliness in Philosophy, Psychology and Literature. New York; London; Amsterdam, 1979, особ. гл. «Одиночество и теория сознания».

117

Ср.: Moustakas C. Loneliness. Englewood Cliffs, 1961.

118

Монтень М. Опыты. Т. 1 / пер. с фр. А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой. М.: Наука, 1979. С. 219.

119

Созерцательная жизнь (лат.). – Прим. пер.

120

Лат. vita activa – отсылка к труду Ханны Арендт «Vita activa, или О деятельной жизни» (1960). – Прим. пер.

121

Арендт использует понятие Selbstdenken, что можно перевести как «самоосознание» или «самомышление». – Прим. пер.

122

Арендт Х. Жизнь ума / пер. с англ. А. Говорунова. СПб.: Наука, 2013. Особ. С. 72–82.

123

Левинас Э. Время и другой / пер. с фр. А. Парибка. СПб.: Высшая религиозная школа, 1998. С. 27–45.

124

Lorde A. The Selected Works of Audre Lorde, edited and with an introduction by Roxane Gаy. New York, 2020. P. 163.

125

Szakolczai Á. Reflexive Historical Sociology. London, 2000, особ. P. 2017–2217; а также: Szakolczai Á. Permanent (Trickster) Liminality: The Reasons of the Heart and of the Mind // Theory & Psychology. 2017. 2 (27). P. 231–248.

126

Об этом см. также: Thomassen B. Liminality and the Modern. Living Through the In-Between. Farnham; Burlington, 2014.

127

Barthes R. Tagebuch der Trauer. Texterstellung und Anmerkungen von Nathalie Léger, aus dem Französischen von Horst Brühmann. München, 2010. S. 132.

128

Levy D. Real Estate. London, 2021. P. 83.

129

Boss P. Verlust, Trauma, Resilienz. Die therapeutische Arbeit mit dem ‘uneindeutigen Verlust‘. Stuttgart, 2008; см. прежде всего гл. «Терапевтические цели в работе с неоднозначной потерей», S. 103–267.

130

К истории возникновения сада см.: Jarman D. Derek Jarman’s Garden, with photographs by Howard Sooley. London, 1996.

131

Джармен Д. Современная природа / пер. с англ. И. Давыдова. М.: Ад Маргинем Пресс, 2019.

132

Вейль С. Тяжесть и благодать / пер. с фр. Н. Ликвинцевой. М.: Русский путь, 2008. С. 98.

133

См.: Вейль С. Дружба // Формы неявной любви к Богу / пер. с фр. Е. Епифанова. СПБ.: Издательский проект «Квадривиум». С. 258–267.

Content

Даниэль Шрайбер
Один и ОК

Жизнь в одиночестве

The Kindness of Strangers

Дружеские разговоры

Одиноко как никогда

Неоднозначные потери

Отпуск в Фамаре

Работа над телом

Расставания

Благодарности

Литература

Сноски