Параллельный вираж

Следствие ведёт Рязанцева

Елена Касаткина

Зло — есть распад без возможности возрождения

Пролог

— Труп! — Жанна торжествующе посмотрела на подругу. Кроме азарта, в её глазах читалась снисходительная усталость от собственного превосходства: — «Ничего нового, я, как всегда, лучшая».

— Девять, — Ляся вывела в блокноте крюкастую цифру и повернула доску к себе.

— И плюс пятнадцать! — Жанна сгребла несколько пластиковых квадратов. — За всё!

— Блин! Сто тридцать пять! А у меня всего девяносто и никаких шансов с такими буквами.

— Не в буквах дело!

— А в чём?

— Вот в этом! — Жанна постучала пальцем по лбу и беззлобно рассмеялась. — Неча на буквы пенять, коли… Ну, ты поняла.

— Хочешь сказать, что у меня мозгов нет? — Ляся обиженно поджала губки, хотя никакой обиды не испытывала. Она давно признала и смирилась с превосходством подруги. Превосходством во всём — красоте, уме, темпераменте, умении ставить и достигать цели. Не было в ней ни ревности, ни зависти, скорее, наоборот, она испытывала благодарность за их дружбу. За верность в этой дружбе. А дружили они давно, с первого класса. Все десять лет просидели за одной партой и в институт поступили тоже вместе. Интересы их расходились только в увлечениях. Жанна любила активное времяпрепровождение, несколько лет занималась спортивным ориентированием, участвовала в соревнованиях, ходила в походы, тренировалась, завоёвывала, побеждала. Домоседка Ляся любила тишину. Почитать книжку, посмотреть кино, вышить картину. Жанна — признанная красавица, Ляся — «на любителя». Эта разница их не ссорила, наоборот, примиряла, словно они мысленно договорились: Жанна впереди, Ляся за ней.

— Мозги у тебя есть, просто надо активнее ими шевелить!

— А что тут шевелить, когда такие буквы… «Х», «Ч», «Ж», две «С» и ни одной гласной, ещё этот мягкий знак.

— Отличные буквы, за одну только «Ц» можно десять очков получить!

— Да куда её пристроить? — Ляся нахмурила брови, подвигала квадратиками, меняя порядок букв, выбрала с буквой «С» и поставила на доску под буквой «А», подумала и поставила под ней ещё одну «С». — Всё! Ничего больше придумать не могу!

— И что это?

— Асс! Лётчиков так называют.

— Я вижу, что «асс». Только почему с двумя буквами «С»? «Ас» пишется с одной «С».

— Разве? А мне кажется, с двумя?

— Эх ты, эрудит! Не, ну, может, у твоей бабушки в Башкирии и так пишут…

— Есть такая греческая монета — асс. Пишется с двумя буквами «С». — С верхней полки свесилась коротко стриженная голова.

— Вот! — обрадовалась Ляся и благодарно улыбнулась мужчине.

— Всё равно нельзя! Ты же не это имела в виду, так что убирай одну «С», а вы… — Жанна выгнулась, чтобы повернуть голову к мужчине, чья полка находилась над ней. — Не подсказывайте.

— Вот вредина, — Ляся убрала одну «С» и записала в блокнот цифру 3. — Жалко тебе, что ли?

— Побеждать надо честно. Поддавки унижают… Я так считаю. — Жанна снова выгнулась, заглядывая наверх.

— Ладно, тогда вот! — Ляся быстро пристроила оставшиеся квадратики. — Страх! Ага!?! Двенадцать! И вот ещё — ужас! Двенадцать! Кровь! Двенадцать! Мрак! Семь. И череп — одиннадцать! И плюс пятнадцать за всё.

Часть первая

Глава первая

Он долго и кропотливо собирал портфель: вставил в пенал ручку и карандаш, аккуратно вложил дневник в отделение для тетрадей, отогнул перегородку и впихнул учебник в ряд с другими книгами. Затянул молнию.

— Ты чего возишься? — учительница сгребла стопку тетрадей и направилась к выходу. В дверях остановилась, строго посмотрела.

— А можно я доску помою, — пролепетал Мотя.

— Ты что, дежурный?

— Нет.

— Тогда давай, не задерживай. Мне кабинет надо закрывать.

Мотя нехотя поплёлся к выходу. Он не любил перемены, а «большую» так просто ненавидел. Весь урок он со страхом ждал звонка, мучительно соображая, как и куда ему спрятаться, исчезнуть, остаться незамеченным.

Он вышел из класса и прижался спиной к стене.

— Ну? Что приклеился? — Учительница склонила к нему лицо. — Почему в столовую не идёшь?

— Я не обедаю, — буркнул Мотя в пол.

Учительница переложила тетради под мышку и полезла в карман.

— На, — протянула несколько монет, — купи себе что-нибудь в буфете.

— Не надо. — Мотя насупился и отвернулся.

— Бери, — учительница взяла его руку и вложила монеты в ладошку. — А то так и будешь голодным ходить.

Есть хотелось очень. Кружку чая и кусок батона, оставленные утром матерью для него на столе, поглотила бездонная вечно голодная утроба.

— Я отдам!

— Не надо. Я знаю, что вам тяжело.

— Я отдам! — Мотя громко всхлипнул.

— Ну хорошо, хорошо. Обязательно отдашь. Когда вырастешь, да? — Учительница провела мягкой ладошкой по его вихрастым волосам. Точно как мама. Упоительное, обволакивающее ощущение тепла и покоя. Самообман. На самом деле ей нет до него… до них… никакого дела. Просто жалость. Слёзы брызнули из глаз Моти.

Жалость он ненавидел, она хуже, чем страх, хуже, чем унижения. Им можно сопротивляться, жалость лишала сил. Его разрывало от осознания собственной глупости и бессилия, но пустой желудок сворачивался жгутом, есть хотелось до тошноты. Он тряхнул головой, сбрасывая налипшее чувство стыда, и побежал.

Школьный буфет кишмя кишел разновозрастной детворой, вытянувшейся очередью в форме головастика. Возле окошка, заполненного отекшим лицом тёти Клавы, запрыгивая друг на друга, толкались школяры, те, что побойчее и понаглее.

Мотя приподнялся на цыпочки и заглянул за стеклянную перегородку. На длинном столе в пластиковых подносах из-под накрахмаленных полотенец бугорками выпирали пирожки, булочки и кренделя. Края полотенец были отогнуты, и Мотя разглядел на одном из подносов аппетитные розовые сосиски в завитках теста.

В животе призывно заурчало. Мотя сглотнул набежавшую волной слюну и стал ждать.

Сосиски в тесте исчезали с подноса быстрей, чем двигалась очередь. На самом деле она вообще не двигалась. Торговля шла бойко, руки с монетками тянулись со всех сторон, но хвостик головастика оставался на месте. За Мотей в очередь никто не становился. Он, не отрываясь, смотрел, как быстро исчезают с подноса глянцевые завитки, но ничего не мог поделать.

Когда, наконец, он приблизился к окошку, на подносе остался последний завиток. Мотя протянул руку, но в этот момент кто-то схватил его сзади за ворот пиджака и дёрнул.

— Мне сосиску в тесте!

Над головой мелькнула рука, и последняя сосиска досталась длинноногому волейболисту Лёхе Малкину. Он был младше Моти на год, но выше почти на две головы.

— Это моя! — ощетинился Мотя.

— Чего?! — Малкин поднёс сосиску к носу и демонстративно втянул широкими ноздрями сосисочный аромат. — Ммм, какая вкусная! — вгрызся ровными зубами в тесто и смачно хрюкнул от удовольствия. Жуя, произнёс с издёвкой: — Ты на кого тявкаешь, Мотя-задротя?

Малкин никогда не ходил один, вокруг него всегда вились его вассалы, «крутые парни», а по сути шестерки на доверии. Мотя ненавидел их всех, они были сильнее его, наглее и уверенней в себе, а своё превосходство демонстрировали окружающим, издеваясь над ним, унижая, оскорбляя, поднимая на смех и с каждым разом придумывая всё более обидные издевательства.

— Деньги появились — смелый стал, да? — Кривозубый Стас Панин в их шайке-лейке был вторым по статусу. Он учился в параллельном классе, считался примерным учеником, любимцем всех учителей и тоже был выше и мощнее Моти. Его Мотя боялся и ненавидел больше других, уж больно извращённая была у Панина фантазия по части глумления.

— Откуда у тебя деньги, сиротинушка? Кого обокрал? — Панин резко дёрнул сумку, которая висела у Моти на плече. Мотя отлетел на середину зала и шлёпнулся на пол, ударившись костлявой попой о кафель. Малкин, Панин и остальные подоспевшие к разборкам шестёрки дружно заржали.

— Только не ври, что мамашка дала. Уборщицам столько не платят, — Панин снова заржал, на этот раз в одиночку. Не получив поддержки, решил выместить злобу и пнул Мотину сумку. — Обокрал кого-то? Признавайся, безотцовщина.

Мотя молчал. Он знал, что отвечать нельзя. Стоит ему только произнести слово… всё равно какое… на него тут же набросятся, как уже было не раз. Но здесь, в буфете, они вряд ли посмеют, подкараулят потом, и тогда уже… Мотя вспомнил, как в прошлый раз вся шайка под руководством своих заводил играла в футбол его шапкой. Кроличья шапка. Мама купила ему на барахолке на последние деньги, после того как он месяц проболел ангиной. Шапку пришлось выкинуть, а маме сказать, что потерял. Мама долго смотрела в одну точку, а потом ушла на кухню плакать. Утром протянула Моте новую шапку, сшитую из искусственного меха, который до этого украшал ворот её старого пальтишка.

— А мне он и не нужен, я всё равно платком накрываюсь, что в нём толку. Только ты не бросай где попало, в сумку прячь.

Мотя прятал бесформенную, неказистую шапку, как только сворачивал за угол.

На этот раз предметом издевательств стала Мотина сумка.

— Пацаны, хотите мастер-класс по волейболу. — Малкин поднял сумку и подбросил её к потолку. — Стас, принимай.

Сумка летала из рук в руки, пока не прозвенел звонок.

— Ладно, пошли, — скомандовал Малкин.

— А с… с… с… этим что? — спросил заика Кутёмов, вращая сумку над головой.

— Дай сюда, — Панин выхватил сумку и ухмыльнулся. — Этому дерьму место в унитазе. Пусть ищет в тубзике… женском, — заржал, обнажая кривые зубы. — Айда за мной!

— Не, я на урок, у нас контрольная! — Малкин затолкал в рот остатки сосиски и вышел из буфета. Остальная братия двинулась за Паниным в конец коридора. Мотя поплёлся следом.

В дверях женского туалета Панин столкнулся с Анитой Ченг. Невысокая, но статная Анита, дочь корейского дипломата, бросившего семью по причине рождения дочери, а не сына, выделялась своей экзотической внешностью. Эта особенность почему-то вызывала особое уважительное к ней отношение.

— Ты куда прёшься? — строго спросила Анита, перегораживая проход Панину. — Ничего не перепутал?

— Нет, хочу вот это смыть, — Панин брезгливо поднял Мотину сумку за лямку и скривился.

— Так иди в мужской и смывай свой портфель там.

— Ты чо, Нитка, это же не мой.

— А чей?

— Да вот этого шкета! — кивнул Панин в сторону Моти. — Не хошь, чтоб я заходил, на, сама выброси, только руки не забудь после этого вымыть.

Анита строго посмотрела на вжавшего голову в плечи Мотю.

— У тебя, Панин, ума так много, что девать некуда.

— А то! — осклабился кривозубый.

— Давай, — Анита выдернула сумку и подошла к Моте. — На, — протянула, — а ты, Панин, если ещё будешь травлей заниматься, я тебя на классный совет вызову и пропесочу. Подпорчу тебе полугодие неудом по поведению. Понял меня?

— Понял, товарищ староста класса, — откозырял Панин и, махнув рукой, побежал на урок.

Когда всё сущее собирается в одну точку и мерцает высоко в ночном небе, словно она — есть результат деления звёздного числителя одной половины Вселенной на знаменатель другой, тогда легко представить, как безмятежно ты сидишь на берегу реки, а мимо медленно проплывают трупы твоих врагов. Всех тех, кто считал тебя мусором, пылью, ветошью.

После случая с портфелем и заступничества Аниты издеваться над ним не перестали. Но теперь всё было по-другому. Он перестал прятаться. На насмешки не реагировал, от подзатыльников уворачивался. Сдачи не давал, лишь плотнее сжимал зубы и копил злость. Когда-нибудь он ответит. Он ещё не знал, когда и как, но рано или поздно накопившаяся ненависть найдёт выход. Обязательно. А пока он просто сидит на берегу, ждёт и улыбается своим мыслям и фантазиям.

Она удивительная. Узкий прищур глаз, вихрастая чёлка, скуластое лицо. Глаза такие узкие, что почти невозможно разглядеть их цвет, но он знает — они чёрные. Ему нравится думать о ней, сразу охватывает упоительное, окутывающее теплом и томлением чувство.

Это произошло не в тот день и не двумя днями позже. Возможно, на третий, когда они встретились в коридоре, случайно пересеклись на перемене, она шла в спортзал, он — в библиотеку. Ему был подарен поцелуй. Не физический, духовный. Она подмигнула ему, совершенно точно подмигнула, сомкнув на миг узкий просвет век. У него остановилось дыхание.

Он вдруг полюбил перемены и теперь ждал их с нетерпением: бродил по коридорам в надежде на новую встречу, торчал перед доской с расписанием уроков, изучая, прикидывая, в какой кабинет отправится 9 «Б», и подкарауливал у дверей. Прошла неделя, но ему так и не удалось её увидеть. Потом он узнал, что она болеет, а ещё через неделю начались каникулы, и он перестал ждать.

Встреча любит случайность.

Лето тянулось улиткой. Он просыпался рано, но сразу не вставал, слушал, как копошится в прихожей мать. Вставал, когда дверь за ней захлопывалась, завтракал чаем и куском батона, потом выходил во двор, садился на скамейку и наблюдал, как неповоротливые голуби бродят в поисках завтрака на чисто подметённом тротуаре. Целыми днями он прозябал в одиночестве и находил в этом удовольствие, подолгу гулял, любуясь ломаной линией горизонта, а вечерами перед сном, лёжа в постели, мечтал. О ней. Вспоминал их встречу. И её весёлый прищур.

У него не было и тени сомнения, что он ей нравился. Иначе зачем она ему подмигнула, зачем вступилась? И чем больше он думал, тем больше убеждался в правоте своего убеждения.

Думать так было приятно, и он думал, думал, думал о ней, о возможной близости, о степени обладания. О том, чего бы ему хотелось с ней сделать и до каких пределов дойти. Хотелось поцелуя. Настоящего, физического, с «языком». Он не умел, не знал, как это делается. Видел в кино. И представлял, как в кино: что берёт её за руку, она вздрагивает и смущённо опускает глаза.

Он чувствовал нарастающее возбуждение, которое начиналось с покалываний в кончиках пальцев, и представлял дальше. Как прижимает её к себе, как маленькие, словно теннисные мячики, грудки упираются в него острыми сосками. От этой мысли между лопатками пробегал озноб.

Она сама его поцелует. Да. Раздвинет ему губы острым языком и вопьётся, как змея, и он будет пить сладкий яд её любви. Думать дальше боялся. Боялся того нервного возбуждения, которое трудно усмирить. Рука сама лезла под одеяло, щупала набухшую твердь. Тогда он вставал и шёл на кухню, долго пил из урчащего крана холодную воду, делал двадцать приседаний и, успокоившись, возвращался в постель.

Она снилась ему почти каждую ночь. Но тот сон был особенный. Она дразнила его, показывая свой маленький острый язычок, манила тонкой рукой, и он, как зачарованный, шёл к ней, пытаясь ухватить трепетную руку.

Её точёные скулы отливали полированной бронзой, а губы изгибались в многообещающую улыбку. В какой-то момент ему почти удалось поймать извивающуюся руку, но резким движением она сбросила тонкие бретельки платья и осталась в белом нижнем белье. Предельно узком, рассекающем бёдра и стягивающем вместе миниатюрные шарики груди.

Она медленно поворачивалась, давая себя рассмотреть в покадровом воспроизведении. Подмышечные впадины, вогнутость спины, параболу нижних рёбер, стройные атлетические ноги. Матовую смуглую кожу живота, ослепительный треугольник белого шёлка и малый скруглённый просвет прямо под ним.

Его разбудил стон. Он вылез из-под одеяла и пошёл на звук голоса.

Через час мать увезли в больницу. Мотя долго стоял у окна, всматриваясь в безликую серость утреннего пробуждения. Он ненавидел эту жизнь и в особенности это утро. Оно отнимало самое дорогое, что у него было, ничего не давая взамен. Если мама умрёт, то и ему в этой жизни делать больше нечего.

Денег не было. Их никогда не было, даже когда мама была здорова. Они и тогда еле сводили концы с концами, а теперь и подавно. Теперь к прочим расходам прибавились расходы на лекарства. А ещё маме требовалось усиленное питание. Спасти положение могли бы накопления на чёрный день, но их не было. Откуда? Они всего лишь жалкие обитатели проссанного подъезда многоквартирной хрущёвки с запахом мертвечины из подвала. С окнами, выходящими на двор, засранный собаками, с мусоркой, обсиженной крысами и облюбованной брошенными домашними животными.

Вот он настал, чёрный, чернее некуда. Чёрный, как дупло старого дерева, в которое упирался его взгляд. Такое же дупло образовалось у него в груди в тот момент, когда врач огласил диагноз. Именно огласил, не произнёс, не сказал, а огласил. Уверенно и почти торжественно.

— У твоей мамы онкология. Проще говоря, рак.

Ему захотелось ударить этого бездушного холодного человека в белом отутюженном халате и такой же белой, похожей на пасхальный кулич, шапочке. Он не любил белый цвет, всё, что его окружало, всегда было чёрным. Вся его жизнь — чёрное дупло сочащейся боли. Душевной и физической.

— Мотя, не присмотришь за коляской, мне только на минуточку в аптеку за капельками сбегать? — Он с трудом оторвал взгляд от чёрной смолы, обволакивающей расщелину дупла.

— Что?

— В аптеку… — Нина Алексеевна, соседка со второго этажа, присела рядом на скамейку, подтянула коляску. — Прости, я подумала… Как мама?

— Плохо, — выдохнул с хрипом. Прокашлялся и повторил голосом доктора: — У неё онкология, проще говоря, рак.

— О боже! — Соседка скрестила на груди руки, покачала головой. — Может, помощь нужна? Что врачи говорят?

— Врач говорит, нужны лекарства и усиленное питание.

— О боже! Как же ты… — Соседка осеклась. — Надо что-то придумать.

В коляске заворочался и пискнул малыш. Нина Алексеевна затрясла ручку.

— Ей сейчас витамины нужны. Знаешь что, ты присмотри за Костиком, а я сбегаю в аптеку, куплю капли и витамины для мамы твоей.

— У меня нет денег.

— Не надо денег. Я куплю. Мы же соседи. Должны выручать друг друга, да ведь?

Он кивнул.

Нина Алексеевна купила не только витамины, но и продукты для мамы. А ещё придумала, как ему помочь в сложившихся обстоятельствах. Она собрала придомовой совет, переговорила с соседями, и благодаря ей Мотя стал выполнять различные поручения.

В старой хрущёвке живут в основном старики да старухи. Кому в магазин за продуктами сбегать, кому мусор вынести. Добродушные и сочувствующие пенсионеры и накормят, и деньжат когда-никогда подкинут.

Молодые мамочки обращались с просьбой за детишками присмотреть. Мотя охотно соглашался. Платили пусть немного, но на хлеб хватало. В круговерти забот он почти забыл про Аниту.

Встреча любит неожиданность.

Удивительно устроена жизнь. Удивительно просто. Он вышел на площадку покурить. Сигаретами угостил дед Егор из четвёртого подъезда. Удовольствия курение не доставляло, но прибавляло уверенности в себе.

Она впорхнула в подъезд вместе с потоком ослепительного солнца. Бабочкой влетела на третий этаж и замерла.

Он не верил в чудеса. В его жизни их не было. Она стояла перед ним в круге солнечного сияния. Блестящие чёрные глазки в прорезях век, маленький вздёрнутый носик. Белый сарафан на тонких бретельках, тот самый, из его сна, подчёркивал бронзовый отлив загара. Она была здесь, рядом с ним, и он мог излить на неё свою любовь. Всю без остатка.

— Мотя?! — узкие щели глаз округлились. — Ты что здесь делаешь?

Он стоял оглушённый и задыхающийся. Он слышал гулкий стук своего сердца.

— Я здесь живу.

— Да? А я…

Он не слушал, она была здесь, рядом с ним, и не было сомнений — она осознаёт силу своей красоты, хоть внутренне и не уверена.

Предельное напряжение душевных сил вызвало лёгкое головокружение. Сон повторился, и на этот раз он досмотрит его до конца.

— Эй, ты чего? — улыбаясь, она помахала тонкой рукой перед его лицом.

Он поймал её руку и потянул к себе. В узких глазах мелькнуло удивление. Второй рукой он прижал к себе тонкий, скользящий шёлком стан, и на этот раз в её глазах мелькнул безотчётный страх. Будто она не понимала, для чего всё это.

Резким движением она оттолкнула его, но не удержалась и упала сама. Летящий подол сарафана задрался, оголив стройные атлетические ноги до того самого ослепительно белого кружевного треугольника.

Глава вторая

На фоне чистого голубого неба серое здание Пятигорского вокзала казалось приплюснутым.

— М-да! Как-то уныло здесь. Серо и… бетонно. Непотопляемый совок. — Жанна закинула рюкзак на спину и нагнулась за пакетом.

— Зато воздух! Чувствуешь? Как бабушкин хрусталь после тёплой ванночки с солью и уксусом.

— Смешная ты, Ляська, ну какой на вокзале воздух? Воздух он в горах, а тут вонь дизельная.

— Не знаю, я чувствую. — Ляся освободила кольцо брелока, зацепившееся за карман джинсов, погладила свисающую с него розовую плюшевую птичку, поправила лямку рюкзака и потянулась за спортивной сумкой.

— Помочь? — Невысокий коренастый парень подхватил сумку и двинулся в сторону вокзала. Коротко стриженный затылок замелькал в общем потоке людей.

— Эй! Куда?! — Жанна кинулась вдогонку. Следом засеменила Ляся.

Сойдя с перрона, парень резко остановился и обернулся, они почти налетели на него. Жанна вцепилась в ручку сумки и дёрнула к себе.

— А ну отдай… те!

— Тихо, тихо! Я только помочь. — Парень улыбнулся и посмотрел на Лясю.

— Нам помощь не нужна, — Жанна выдернула сумку и протянула подруге. — Следи за вещами. Пошли. — Подтолкнула зарумянившуюся от смущения Лясю.

— Я уже понял, что вам не нужна, но, может, она нужна вашей подруге? А? — Парень обошёл Жанну и пристроился рядом с Лясей. — А это что за птичка? — кивнул на брелок.

— Это оберег, — опустив голову, проговорила быстро и немного сконфуженно Ляся.

— Оберег — это чтобы ничего не случилось? — Тёплая шершавая ладонь сжала её пальцы. Теперь они несли сумку вместе, словно держались за руки.

— Да. Бабушка набила её пухом сизого голубя. Пух выщипывают из-под правого крыла. Это наделяет оберег охранительными свойствами, — протараторила Ляся и испуганно покосилась в сторону подруги. Лицо Жанны было недовольным, она шла молча рядом, печатая кафельный пол вокзала уверенным шагом.

— Ух ты! И что? Помогает? — Парень галантно придержал рукой дверь выхода.

— Не знаю, вроде да…

Шум оживлённой городской суеты ударил в уши гулом людских голосов, дребезжанием колёсиков чемоданов, визгом отъезжающих машин и покрывающим это всё криком «такси надо?».

— Ну всё, спасибо вам за помощь, дальше мы сами. — Жанна остановилась и попыталась вырвать сумку из слипшихся рук подруги и навязчивого попутчика.

— Ну сами, так сами. — Парень отпустил сумку и отошёл.

— Пойдём! — Жанна потянула подругу за руку, но та не сдвинулась с места.

— Такси надо? — раздалось рядом с характерным южным акцентом. Чернобровый верзила, поджимая задом капот тёмно-синего седана, крутил на пальце ключи.

— Не надо! — отбрила таксиста Жанна и снова потянула ручку сумки. — Ну ты чего стоишь, идём, говорю.

— Слушайте, девчонки, — парень снова стоял рядом, — а вам куда? Я не хочу навязываться, но вдруг нам по пути, тогда можно одно такси взять, это и дешевле выйдет, и безопасней, а то местные ребята парни горячие и любвеобильные, оберег может и не справиться.

— Ну, мы точно не знаем… — Жанна с тревогой посмотрела на верзилу, и её голос смягчился. — Нам бы какой-нибудь хостел.

— Хостел? А почему именно хостел?

— Ну… Мы вообще-то сюда не отдыхать приехали, наша цель пеший поход по склону Домбая. — Жанна гордо вздёрнула подбородок.

— Ого! Ну так вам повезло, я тот, кто вам нужен. — Парень снова улыбнулся Лясе.

— Не уверена! — холодно ответила Жанна, тряхнув белокурым хвостом. — Если только вы не хозяин хостела.

— Нет, я не хозяин хостела, — хохотнул парень. — Я лучше. Я туристический гид.

— Ну конечно!.. — Жанна потянула сумку, увлекая за собой Лясю. — Пойдём.

— Да нет, серьёзно. — Парень бросился наперерез. — Я работаю на базе отдыха «Светлый путь», организую туры и вожу в походы группы по горным вершинам. Вот как раз приехал открывать весенний сезон.

Жанна остановилась.

— Зачем вам хостел? Вы можете снять комнату у нас на базе, там всё есть, все удобства, кроме питания, но питаться можно в соседнем санатории, так многие делают.

— Нам питание не нужно. Нам только вещи оставить, и мы сразу отправимся в горы. Одни. Нам группа не нужна. У нас всё по плану.

— Одни? Без сопровождения?

— Да.

— А не боитесь? — Парень смотрел на растерянное лицо Ляси. — Одни? Тут, между прочим, медведи и волки водятся. И змеи ядовитые встречаются.

— Не боимся, я опытный турист, подготовилась, изучила… Нет тут никаких медведей, а волки… Были когда-то, но исчезли, во всяком случае, последние 10 лет их никто не встречал. К тому же мы не собираемся там задерживаться.

— Ну, дело ваше. Моё — предложить.

— Спасибо за заботу. — Жанна посмотрела через плечо парня на верзилу, который продолжал крутить ключи на пальце. — А вот предложением касательно такси мы, пожалуй, воспользуемся.

Утреннее солнце ещё дремало, но забияка-ветер уже стаскивал с него одеяло облаков, отчего сизое небо постепенно становилось голубым. Таким голубым небо бывает только в апреле и только в горах. И воздух лучезарно-чистый, как душа ребёнка.

Тёмно-синий седан с визгом подкатил к кафе с незамысловатым названием «На склоне» и резко остановился. Обе задние двери открылись почти одновременно. Белые кроссовки, синие джинсы, серые ветровки, чёрные рюкзачки. Из машины торопливо выскочили девушки — одна блондинка, другая брюнетка. Навстречу им, виляя серым хвостом, с громким лаем кинулся пёс.

— Фу! — вскрикнула Жанна, прикрываясь рюкзачком.

— Эээ, пугливая какая, — рассмеялся мужчина, высунув курчавую голову из правого окна автомобиля. — А ещё в горы собралась.

— Иди сюда, пёса! — подозвала собаку Ляся. Мокрый нос приветливо уткнулся ей в ладошку.

— Смотри, укусит! Ам! — снова заржал кучерявый.

— Не укусит, — раздался голос из-за невысокого каменного забора, который ограждал ландшафтную часть территории кафе. Словно из-под земли выросла полуседая голова. Женщина разогнулась, потёрла поясницу, смахнула с носа выскочивший из кренделя причёски волос. — Это Азуль, местный хаски. Он так всех гостей встречает. А вот провожает по-разному.

В подтверждении этих слов пёс повернул морду в сторону автомобиля и рявкнул предупреждающее «Ав».

— Ой! — скорчил испуганную физиономию кучерявый и снова загоготал. — Ладно, скоро увидимся! — игриво подмигнул Лясе и чмокнул воздух в сторону Жанны. — Поехали, скомандовал шофёру.

Автомобиль сорвался с места, оставив после себя облако жёлтой пыли.

— Посмотри, какие у него голубые глаза, — Ляся погладила пса по загривку.

— Хаски — глупые собаки. — Жанна смотрела вслед удаляющейся машине. Когда автомобиль скрылся из виду, дёрнула Лясю за рукав. — Пойдём, надо позавтракать и купить воды. Интересно, у них влажные салфетки тут продаются, а то у меня кончились. А в горах без них не обойтись.

— Салфетки… Салфетки… Весь склон уже загадили этими салфетками… — Женщина потёрла руки и вышла из-за ограждения. — Нет салфеток, не продают. А воду купить можно, только пустые бутылки не выбрасывайте в горах, сюда несите. Вот, — ткнула пальцем в картинку на деревянном щите.

«Берегите природу — мать вашу!» — гласила надпись на фоне размазанных по картону зелёных гор и голубого озера.

— Да знаем мы! — махнула рукой Жанна. — Природа не пострадает, мы за собой всегда убираем.

— Все так говорят, а я потом эти ваши салфетки в озере вылавливаю. А ведь все за счастьем идут, все здоровья хотят и любви, а за собой грязь оставляют и смрад.

— При чём здесь любовь? — Жанна отвернулась от женщины и поднялась на крыльцо.

— Ну как же. Ведь не просто так идут, всем что-то надо, — ворчала женщина, — вы ведь тоже не просто на красоты полюбоваться, а, небось, любви хотите выпросить. Сами любить не научились…

— Лясь, пошли, — прервала ворчание Жанна, обернувшись, — оставь ты эту собаку.

Прижимая к ноге пса, Ляся с интересом слушала женщину.

— А как её выпросить? У кого?

— У духов озёрных. А вы что ж не знаете? Вы вообще куда идти собираетесь? Разве не на Бадукские озёра?

— На Бадукские, на Бадукские, — Жанна спрыгнула с крыльца и подошла к Лясе, — ну что я тебя вечно волоком тащу за собой, пошли уже.

— Подожди, — Ляся удержала руку подруги. — Мне интересно. Тима тоже об этом говорил.

— Господи, Ляся, что ты во всякую ерунду веришь. Всё это выдумки, придумки местных, чтоб туристов завлечь.

— Зачем придумывать, у нас туристов и так хватает, — женщина смахнула с носа вновь упавший волос. — По мне, чем вас меньше, тем чище. А духи они были, есть и будут, — женщина отвернулась и пошла туда, откуда пришла.

— Демагогия, — бросила ей вслед Жанна и дёрнула Лясю за рукав.

Капелька пота скользнула по лбу, задержалась на мгновение в глубокой межбровной морщинке и быстро скатилась по переносице вниз, свернув в крыловидную бороздку носогубной складки. Это вызвало щекотку. Не выпуская из рук лопату, Ванда выпятила нижнюю губу и дунула вверх, чтобы прогнать мешающее работе щекотание. Не помогло.

— Тьфу ты! — Ванда наклонила голову и потёрлась носом о рукав старой кацавейки. Стало ещё хуже, осевшая на одежде пыль вызвала настоящий зуд. Ванда отбросила лопату и стала тереть ноздри тыльной стороной ладони. Тёрла так, что картофелина носа тут же стала бордовой.

— Апчхи! — Ванда громогласно чихнула в унисон с громким собачьим лаем. Азуль неслась прямо на неё. Подбежав, псина вскинула передние лапы и упёрлась ими Ванде в живот.

— Ну чего ты, чего? — Ванда обтёрла ладонь о кацавейку и потрепала собачье ухо. — Чего напугалась? Уже и чихнуть нельзя. Чего хвост поджала? — Ванда присела и внимательно посмотрела в голубые глаза псины. — Что-то не нравится мне твой взгляд!

Хаски опустилась на задние лапы, повернула морду в ту сторону, откуда прибежала, и заскулила. Ванда перевела взгляд на горы и нахмурилась.

— Где же ты была, Азулька? Где пропадала два дня? Что тебя так встревожило?

В ответ Азуль вытянула морду и жалобно завыла.

Солнце подкатывало к полудню, становилось жарко. Ванда сняла свою потрёпанную, местами с лоснящимися пятнами кацавейку, обтёрла изнанкой потное лицо, подняла и прислонила к забору лопату. На сегодня план работ выполнен. Сухие ветки собраны в мешок, земля по краю подкопана, порядок наведён. Уже скоро зацветут нарциссы и тюльпаны, и тогда её цветник наберёт свою весеннюю красу в полной мере.

— Пойдём, покормлю тебя. — Ванда перекинула кацавейку через плечо и направилась к кафе, но собака с места не двинулась. Повернув голову в сторону гор, Азуль продолжала скулить.

— Не хочешь? — Ванда остановилась. — Ладно, сейчас руки вымою и сходим с тобой на озёра.

Дорогу, по которой они шли, она знала хорошо. Когда-то… Когда Ванда была молодой и красивой, этот путь она почти пробегала. Нет, она не занималась спортом, просто боролась со склонностью к полноте. Пробежка постепенно переходила в прогулку, но до озёр она доходила всегда, летом купалась, весной и осенью умывалась озёрной водой, зимой откалывала кусочки льда, грела их в руках и прижимала к горячим щекам. Ванда всегда верила в чудесную силу Бадукских озёр, в помощь озёрных духов, и вот уже больше сорока лет болезни обходят её стороной.

С годами подниматься в горы стало тяжелее, но раз в месяц, а то и два, Ванда отправлялась в горы, по пути убирала мусор, собирала валежник. Вот и сейчас устало плелась, собирая в чёрный мусорный пакет пустые пластиковые бутылки, синтетические салфетки и другие средства гигиены. Собака бежала впереди, останавливаясь каждый раз, когда останавливалась Ванда, и терпеливо ждала, поторапливая лишь тихим поскуливанием.

Пока дошли до первого озера, мешок был уже полон. Ванда связала концы в узел и притулила пакет к огромному камню.

— Отдохнём, — достала из кармана чистый пакет, расстелила на камне, села.

Азуль отдыхать не хотела, она подбегала к Ванде, клала голову ей на колени, тут же бросалась в сторону, лаяла, кружилась, подняв пасть, выла на солнце, снова бросалась к камню, хватала зубами юбку, тянула.

— Отстань, говорю, — ругалась Ванда, выдирая подол из зубов собаки.

Вдруг Азуль замерла и зарычала.

— Чего ты, чего? — нахмурилась Ванда, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Собака смотрела куда-то мимо неё. Она что-то видела там, за её спиной, видела или чувствовала. На какой-то момент Ванду парализовал страх. Превозмогая оцепенение, она повернула голову… За камнем между вывороченных из земли корней старого ясеня она увидела чёрную брезентовую сумку. Первая волна страха схлынула, но душа сжалась от нехорошего предчувствия.

Ванда поднялась и подошла к дереву. Это была не сумка, это был рюкзак, небольшой рюкзачок с прикрепленной к лямке кольцом розовой плюшевой птичкой.

Глава третья

— Грёбаный мороз, сука, сдохни, сдохни, сдохни. — Волков хлопнул дверью старого «Мерседеса», поёжился и направился в сторону Следственного комитета. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

— Кого это ты, Игорь, ненавидишь? Да ещё с утра пораньше? — Орешкин распахнул тяжёлую деревянную дверь и вошёл. Волков последовал за ним. Перешагнув порог, долговязый судмедэксперт затопал на месте тощими ногами, сбрасывая с ботинок налипшие пласты снега и продолжая громко ругаться.

— Мороз грёбаный, зима эта… Ненавижу, пля!

На шум хлопнувшей двери и громких голосов за стеклянной перегородкой дежурного как по команде подняли головы оперативники Котов и Ревин.

— Ну-ну, ты же на машине, у тебя что, печка сломалась? — Орешкин стряхнул с плеч холмики тающего снега и приветственно кивнул оперативникам.

— Не сломалась, но пока прогрелась, задубел. Да ещё стёкла чистить пришлось, щётка треснула. Ненавижу.

— Так ты бы не давил на неё со всей дури. — Котов вернул дежурному ориентировку и вышел навстречу начальнику. Протянул руку: — Здравия желаю, Владимир Михайлович.

— Не умничай, Котов, береги мозги. У тебя их немного, а преступников, наоборот, до фига, — Волков стянул с головы вязаную шапочку, стряхнул налипшие снежинки и сунул в карман куртки.

— Ну буде вам, чего завелись? — прервал перепалку Орешкин, пожимая руку Котову. — Ну ты-то чего, Виктор?

— Это у них вместо утренней гимнастики, Владимир Михайлович. — Олег Ревин толкнул вертушку и вышел вслед за напарником. — Приветствую, — улыбнулся, пожимая начальнику руку.

— Они бы работали так ладно, как ругаются. — Орешкин с сочувствием посмотрел на красный нос Волкова и кивнул в сторону автомата. — Иди хоть кофе горячий выпей, а то заболеешь ещё. Я бы и сам выпил, да нельзя, сердце, давление…

— Не заболеет, он закалённый, у него в морге тепло не бывает. Там вечная мерзлота. — Котов прошёл к кофейному автомату, вставил купюру в отверстие и нажал на кнопку.

Аппарат ответил лёгким дребезжанием, щелчком и горячей струёй чёрного напитка. Котов открепил стаканчик, источающий терпкий аромат кофе, и поднёс к носу. — Ммм… странно, Волков, что ты зиму не любишь, это же твоя естественная среда обитания.

— Отойди! — недовольно буркнул Волков, подходя к автомату. Продрогший и скукоженный, в мокрой от растаявшего на плечах снега куртке, с посиневшим лицом и застывшей каплей на кончике острого носа судмедэксперт выглядел жалким выпавшим из гнезда птенцом. Впервые Котов почувствовал к своему оппоненту что-то вроде сочувствия и протянул горячий стаканчик.

— На, согрейся, ты нам ещё пригодишься.

— Ага… — недоверчиво покосился на стаканчик Волков. — Что это ты добрый такой?

— Я, Волков, не добрый. Я милосердный. Милосердие — главный принцип христианства. Ты согреешься, а мне там зачтётся. — Котов поднял глаза к потолку.

— Я так и думал, что у тебя корыстные цели. — Ухмыльнулся Волков, но стаканчик взял. — Хочешь на моём горбу в Рай попасть? — Отпил кофе и содрогнулся от удовольствия. Капля сорвалась с носа и булькнула в стакан. — А не выйдет, Котов, не выйдет. Нет там ничего, ни Рая, ни Ада, уж я-то знаю.

— Ну для тебя точно нет. Для вас, атеистов, другое место предусмотрено.

— Эт какое?

— Будешь ты, Волков, болтаться между мирами, как дерьмо в проруби. Вечно. Это в лучшем случае.

— А в худшем? — Оттаивал судмедэксперт.

— А в худшем… Распадёшься на атомы.

— Ой, напугал… — скривился Волков.

— Ну хватит проповеди читать. Вы за работу думаете браться? — Состроил грозную физиономию Орешкин. — У вас что, дел мало? Совсем без Рязанцевой распустились.

— А где Рязанцева? — Волков приподнял кривоватую бровь до уровня удивления.

— Где… где… В отпуск умотала, в горы, — Орешкин двинулся к лестнице. — Учись, как надо зиму переживать.

Глава четвёртая

Зима пришла в Пятигорск лишь в конце декабря снежным барсом на сильных пушистых лапах. Пришла и вальяжно развалилась в предгорьях. Пришла и осталась. Сугробами на газонах, холмиками на крышах, шапками на деревьях.

— Рассказывай!

Лена окинула взглядом акварельную лазурь неба. Здесь, на высоте чёрт знает скольких метров над похожим на спичечный коробок зданием санатория, все её переживания казались мелким глупым вздором. Что за счастье — быть птицей. Птицы не знают, не должны знать боли расставания. Потому они так легко перелетают с одного места на другое, с юга на север, с севера на юг. Как же хорошо! Как хорошо, что она согласилась приехать сюда. Высота — это то, что её вылечит. Горы — это то, что её спасёт.

— Чего молчишь? Я же снимаю.

Лена опустила взгляд. Стеклянная, подвешенная на трос кабина медленно ползла вниз.

— Вот это фуникулер, на котором мы приехали. — Лена протянула руку в направлении кабины. Толстые металлические канаты дрожали на ветру, отчего кабину шатало в разные стороны. Внутри закорячился холодный колючий страх. Она быстро отвела взгляд. — Вот это гора Эльбрус… — заснеженная макушка едва проглядывала в сонном мареве застывшей облачности. — Который из самолёта видно здорово. А вот там… — Лена указала рукой на спичечный коробок. — Там санаторий, в котором мы отдыхаем.

Вадим повернул камеру телефона, чтобы охватить подножие горы, и медленно перевёл на Лену. В белой шапочке и такой же белой меховой курточке, с торчащими в разные стороны рыжими прядями, она была похожа на снегурочку. Хороша! Даже с синими от переживаний кругами под глазами и впалыми из-за похудения щеками.

Лена прошла по бетонной дорожке и свернула за выступ. Вадим поспешил следом.

— А это что за гора? — Лена заправила выбившиеся пряди в шапочку и обернулась.

— Фиг её знает, — пожал плечами Вадим.

— Вот это гора — Фигеёзнает. Сейчас до неё дойдём. — Лена двинулась за толпой туристов. — Может, «Круглая»?

— Может. Ты ведь на карте смотрела.

— У меня топографический кретинизм. Тут столько гор. — Лена вздохнула. — Они должны быть известны. А эта… Мне даже кажется, что она выше Эльбруса.

— Потому что ближе.

— Да, наверное. — Лена подошла к ограждению, поднялась на нижнюю перекладину, прислонилась животом к металлической решётке и раскинула руки. Картина бескрайнего пространства умиротворяла и успокаивала.

— Хочешь от меня улететь? — Вадим отключил камеру, сунул телефон в карман и прижался к её спине, обхватив руками.

— Нет. — Захлестнувшее на мгновение чувство свободы тут же исчезло. Она почувствовала себя прикованной к ограде и опустила руки.

— Поехали обратно, скоро обед, гречка с курицей и борщ.

— Ты позвал меня в горы, а сам думаешь о гречке и борще?

— И о курице. А что? Я проголодался. Я на морозе всегда есть хочу. А что после гор может быть лучше горячего борща?

— Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал. — Лена покачала головой. — Не думала я, что ты такой приземлённый человек.

— Чего сразу приземлённый-то? Вот на Домбае увидишь, как я приземляюсь. Готова со мной в параллельный вираж?

— Нет, конечно! У меня и на обычных лыжах ноги разъезжаются, а на горных и подавно.

— Ты же хотела научиться.

— Хотеть-то хотела… — Лена покосилась на снежную вершину Эльбруса и почувствовала озноб. — Да, кажется, передумала.

— Ну нет, подруга, на попятный идти поздно.

До обеда ещё целый час. Вадим пялится в телевизор, а она в окно. Как-то вдруг и сразу она перестала любить эти минуты уединения, которых так не хватало раньше. Теперь она их ненавидит. Но отрывать Вадима от футбола… Он ведь ни в чём не виноват. Это она достойна своей доли страдания.

Лена включила телефон, но тут же выключила и снова уставилась в окно. Чего она ждёт? Зачем? Провела пальцем по стеклу, вывела невидимое «Макс».

«Можно быть уверенной, что данное тобой обещание ты исполнишь, чего бы это тебе не стоило». — Прижала лоб к холодному стеклу. — Ууу!

Вздрогнула. Она произнесла это вслух? Испуганно оглянулась. Нет, не услышал. Какое там — футбол!

И снова окно, в котором дикая кошка-зима урчит тоскливо, грустно и даже мокро-слезливо-недолюбившим, недосказанным сквозняком. И мысли, которые лезут в голову раскудряшками.

Выбор — всегда предательство. Выбирая одно, предаём другое. Сидение на двух стульях — процесс недолгий. И слава Богу, потому что утомительный. И тупиковый.

Выбор. Правильно выбирать то, что ближе, выгодней, приятней. А если наоборот? Неприятный и ничем не выгодный, и очень-очень болезненный. Совсем не такой, какой хотелось, но правильный.

Теперь её жизнь спокойна, нормальна и понятна, и ей самой, и окружающим, но… пресна.

— Гол!!!

— Спущусь в библиотеку, я видела там фортепиано.

— Что? — спросил, не отрывая глаз от экрана.

— Фортепиано. Лет десять не играла. А тут как увидела, так зуд в руках почувствовала. — Она отошла от окна и присела рядом на кровать. — Как думаешь, мне разрешат поиграть?

— Не знаю. У нас в школе в актовом зале стояло пианино, нам на нём бренчать не разрешали, хотя оно старое было и расстроенное, некоторые клавиши не работали.

— Ты разве играть умеешь?

— А то! «Собачий вальс»! Там-там-там… тара-ра-та-та… — Вадим простукал пальцами по покрывалу, имитируя игру на пианино. Лена улыбнулась и провела холодной рукой по его волосам.

Нежность — вот что она к нему испытывает. Нежность — воздух любви. Ну конечно, она его любит. Конечно. Но… не так, как Макса.

— Ну не разрешат, тогда возьму что-нибудь почитать.

— Да там старьё одно.

Лена встала, накинула на плечи кашемировый палантин.

— Встретимся в столовой.

— Ну-ну-ну же!.. Эх! — Вадим стукнул кулаком по вымышленной клавиатуре. — Кто так бьёт!

— Эй, ты слышишь меня?.. — оглянулась уже в дверях.

— Чего?! А… Да… В столовой.

— Через полчаса, не прозевай.

— Иди, иди, не прозеваю.

Она спустилась на первый этаж, прошла фойе и толкнула стеклянную дверь. Пустой зал библиотеки встретил холодностью. Старое, с облупленной по краям лакировкой, фортепиано занимало почётное место у центральной стены, разделяя зал на две зоны. С одной стороны высились стеллажи с книгами, с другой стоял длинный банкетный стол со стопками газет и журналов. В углу у входа за деревянной стойкой, уткнув нос в книгу, сидела маленькая щуплая женщина. Небрежный кренделёк из волос поблескивал сединой. На дребезжание распахнувшейся двери кренделёк вздрогнул и опрокинулся на сдавливающий шею шарфик цвета старых страниц прочитанных книг. Женщина посмотрела на Лену так, словно в зал пожаловал инопланетянин.

— Здравствуйте, — промямлила Лена. — А можно мне поиграть на инструменте?

— А вы умеете? — библиотекарша подняла строгую бровь.

— Умела, — неуверенно ответила Лена, неожиданно испугавшись собственных намерений. А вдруг она не сможет, вдруг всё забыла… Что тогда? Как поведёт себя эта строгая, похожая на школьного завуча женщина? Прогонит?

Играть расхотелось.

— Ну хорошо, только не громко. — Библиотекарша выпрямила спину и, приподняв книгу до уровня глаз, продолжила чтение. Внимание Лены привлекла обложка книги — растрёпанная девица фривольно размахивала юбкой на фоне лазурного моря. И название соответствующее — «Блудница». О-о! Как неожиданно! Ни Толстой, ни Достоевский… Елена Касаткина. Кто-то из современных авторов, а Вадим уверял, что тут одно старьё.

Лена прошла к фортепьяно и подняла крышку.

— Можете взять стул… Вон там… — кивнула библиотекарша в сторону банкетного стола. — Всё равно никто не придёт.

— Разве люди перестали читать? — Лена прошла к столу и подхватила стул.

— Не совсем… Читают, конечно, но всё больше в телефонах, это удобней — всегда под рукой. Да и выбор… Почему-то все уверены, что если библиотека, то в ней только старьё, классика и советское издание членов союза писателей.

— А на самом деле?

— А на самом деле у нас много чего, классика, конечно, есть, и добротная советская литература, но и новых современных авторов много. Вот… — библиотекарша приподняла «Блудницу». — Из нового поступления.

— И что? Хорошо пишут современники?

— Во всяком случае, не скучно.

Дверь со скрипом распахнулась, и в библиотеку вошёл высокий мужчина в синей парке. Приподнятые плечи и чересчур длинные ноги делали фигуру непропорциональной. Набриолиненные волосы выдавали настойчивое желание выглядеть «блестяще», но, несмотря на старания, внешне мужчина был малопривлекателен из-за сходства с обезьяной.

«Австралопитек» — вспомнила картинку из учебника зоологии Лена, опуская стул. Играть не хотелось, мешал неприятно-сальный взгляд нового посетителя. Она закрыла крышку фортепиано и повернулась. Человек с лицом обезьяны фамильярно подмигнул ей и прилёг грудью на стойку.

Аромат его терпкого одеколона мгновенно затмил сладко-пряный запах библиотечного фонда. Аромат был приятным, но чересчур обильным и настойчивым, отчего вызывал скорее отвращение, чем удовольствие.

— Марь Сан, какие делишки?

— Да какие у меня делишки. Всё по-старому, — зарделась библиотекарша. — Сижу вот, скучаю в одиночестве. Никто не заходит…

— Как это никто? — «Австралопитек» развернулся и снова уставился на Лену бесцеремонно-оценивающим взглядом. — А я… И мадам вот… Или мадемуазель?

— Я пока выберу книжку, — Лена отвернулась и пошла к полкам.

— Новинки у нас справа, — подсказала Марь Сана и улыбнулась посетителю. — Вы тоже почитать решили или…

— Нда… — проговорил мужчина, не отводя взгляда от сползшего с плеч бежевого палантина. — Газетку хотел почитать.

— Газетку? Пожалуйста! Вон там, на столе. Садитесь, читайте, стульчик только возьмите, тот, что возле пианино.

— Не надо стульчик, я так… Полистаю.

Пружинистым шагом он направился к столу, взял лежащую поверх стопки газету, распахнул, полистал, оглянулся.

— А может, тоже книжку? — Шагнул к полке и стал за спиной у Лены. — Что посоветуете, мадемуазель?

— Вот, — Лена быстро выдернула и протянула набриолиненному мужчине книгу в сером переплёте.

— «Идиот»? — прочёл «австралопитек». — Скукота же.

Лена пожала плечами, потянулась к верхней полке, выудила маленький коричневый томик стихов Бродского и перешла к стойке.

— Вот запишите на номер триста семь.

— Хорошо, я запомню, — махнула седым крендельком библиотекарша.

— И я! — Австралопитек подошёл к стойке и стал почти вплотную к Лене. — Сегодня танцы, придёте? — Сизые губы приняли форму раздавленной миноги.

Наглость мужчины начинала злить.

— Чего?!

— Танцы! Отличная музыка. Современная. Приходи… те. — Он положил «Идиота» на стойку и заглянул ей в лицо.

— Пфф… — выдохнула Лена. — И не подумаю.

— Вот и зря, у нас отличный ведущий, — подхватила библиотекарша. — Как сейчас говорят, диджей. Я тоже буду, — выразительно посмотрела на «австралопитека».

— Хм… — Лена покосилась на растрёпанную девушку на обложке книги.

— К нам и из соседних санаториев приходят. И местные, и приезжие, — убедительно трясла головой библиотекарша, отчего седой кренделёк лишился удерживающей его шпильки и рассыпался по плечам вихрастыми прядями. «Как есть блудница!» — мысленно рассмеялась Лена.

— А ещё наш диджей устраивает викторины, и по результатам победителю вручают приз.

— Наверняка что-то очень ценное, — не удержалась от сарказма Лена.

— Экскурсия в горы. Для победителя, естественно, бесплатная.

— Естественно. Было бы странно выиграть экскурсию за свои деньги, — Лена поправила палантин и повернулась, чтобы выйти, но почувствовала удерживающую её руку.

— Приходите, не пожалеете. — Сальный взгляд мужчины вызывал отвращение.

— Уберите руку, — Лена дёрнула плечом и быстро вышла из библиотеки.

Он настиг её у входа в столовую. Налетел вихрем, подхватил, покружил, опустил, чмокнул в щёку.

— Ну что, погнали хавать?

— Вот и лишнее подтверждение того, что голод правит миром. Всё-таки инстинкт «пожрать» сильнее футбола.

— Ха, а вот и нет. Футбол закончился, но пожрать я люблю не меньше, ты знаешь.

— Да уж. По силе твоей любви футбол и голод меня явно обошли. — Лена толкнула дверь столовой, и в нос ударил горьковатый запах гречки. — Опять гречка, третий день подряд. Куда подевались макароны?

— А что гречка? Я люблю… И макароны тоже. Почти как тебя.

— Ах вот как?! — Лена размахнулась и стукнула Вадима книгой по спине. Он почти успел увернуться, книга проехала по лопатке и, выскользнув, полетела на пол. Глухой шлепок о плитку выплюнул из внутренностей листок.

— Ты чо творишь? — Вадим наклонился за книгой и подобрал выпавший лист. — Бродский? Странный выбор.

— Почему? — Лена выхватила томик.

— Ну я думал, ты детектив какой возьмёшь, а ты стихи.

— Детективов мне и на работе хватает. Я на отдыхе.

— Всё равно не понимаю, чего вы с этим Бродским носитесь, — Вадим протянул выпавший листок. — По мне, так лучше Пушкина никого нет. Ну, Маяковский ещё.

— Кто это вы?

Лена повернула листок — огромное голубое озеро в расщелине гор отражало полуденное солнце.

— Да Макс вот… как-то мне про Бродского рассказывал…

Рекламный текст замелькал у неё перед глазами роем несвязанных между собой букв. — Это что? — Вадим заинтересовано посмотрел на буклет. Чтобы скрыть тремор, Лена судорожно затолкала листок обратно в книгу и сунула её в подмышку.

— Чья-то закладка. — Руки продолжали трястись. — Пойдём уже, а то обед остынет.

Глава пятая

В просторном обеденном зале столики стояли не рядами, как обычно это бывает, а располагались на небольшом расстоянии друг от друга, заполняя всю площадь помещения. Их стол находился у окна, именно это местоположение Лена выпросила у заведующей. Изначально столик считался служебным и не обслуживался. Коробка конфет и бутылка коньяка позволили сделать для молодой пары исключение. Все три дня их пребывания в санатории столик накрывался на двоих, но сегодня прибора было четыре.

— Дорогие мои! — грузная, полуженщина-полумужик Лариса Анатольевна спешила к их столику. — Я сейчас вам всё объясню. У нас тут накладочка вышла, — заговорщицки понизив голос, торопилась объяснить заведующая. — Очень хорошие люди… С соседней базы отдыха… Попросились к нам на довольствие, а у нас полный аншлаг, как видите, — развела толстые, обтянутые клетчатым флисом кофты руки. — На Рождество всегда так. Они на недельку всего. Пока будут с вами за одним столиком. Всего семь дней. Уж не обессудьте.

— Да мы не против, — пожала плечами Лена. — Тем более, если хорошие люди.

— Очень… Очень хорошие, приблизительно вашего возраста, так что вам веселее будет, может, подружитесь, — пыхтела Лариса Анатольевна. — Вон они стоят, — кивнула в сторону молодой пары, ожидающей у входа. — Так я приглашу?..

— Конечно, зовите. Чего вы людей на пороге держите? — Вадим отодвинул стул, приглашая Лену сесть рядом, а не напротив, как это было раньше.

— Так я… Хотела сначала с вами согласовать, уладить, вдруг вы против будете.

— Что за глупости, мы что, этот стол выкупили? Зовите скорей, люди с дороги, небось, есть хотят.

Заведующая засеменила толстыми маленькими ножками к выходу.

— Кстати, про Бродского… — Вадим сел и аккуратно расстелил на коленях салфетку. — Совсем забыл сказать… Макс тебе привет передавал.

В ушах зашумело, а угомонившиеся было руки затряслись с утроенной скоростью.

— Когда? — выдавила из себя Лена, перекладывая с места на место столовые приборы.

— Да как только ты ушла. Тут как раз опасный момент… Я напрягся… И телефон, блин. Был бы кто другой — не ответил, потом бы перезвонил, но совесть не позволила, в результате пропустил самое интересное.

— Для тебя есть хоть что-то важнее футбола? — спросила Лена нервно и, чтоб успокоиться, начала перелистывать книгу. — Тебе друг звонит, а у тебя опасный момент.

— Ну так я же ответил… — обижено покосился Вадим.

— И что Макс? Зачем звонил? — она давила в себе тремор, но никак не могла с ним справиться. Вслед за руками стали трястись колени. Дрожал даже голос. Чтобы скрыть волнение, она закашляла.

— Да так просто, узнать, как дела.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что всё отлично.

— И всё?

— Ну да.

Лена прикусила от досады губу. Макс обещал ей больше никогда не звонить и не писать. Но она ждала. Ждала, что он нарушит обещание. Постоянно открывала телефон. Открывала, зная, что сообщений от него нет и быть не может. И закрывала. Но она совсем упустила из виду, что он может позвонить Вадиму, они ведь друзья.

— Здравствуйте, не помешаем?

У неё красивые раскосые глаза, взгляд чёрной материи. Женщина — ночь. Загадочная и манящая.

У него всё наоборот. Всё просто. Круглые голубые глаза и россыпь конопушек. Никакой загадочности, но чертовски располагающая улыбка.

— Гульшат! Можно просто Гуля. — Она села напротив Лены, излучая тёмно-синие фотоны глаз.

— А я Виталий! Можно просто Виталий! — Детская обезоруживающая улыбка сопроводила мужское рукопожатие.

Бывают люди «тяжёлые», к которым, как говорится, на кривой кобыле не подъедешь, которые наведут на себя туману, манерности и всякого разного с претензией на оригинальность. Виталий и Гульшат Котёночкины были не такие: лёгкие, простодушные, приветливые, приятные в общении. С такими начнёшь разговор, и заканчивать не хочется. Лена и не заметила, как стихла внутренняя буря, как расправились скученные брови, а уголки губ потянулись вверх.

— Мы всегда на Рождество едем в горы. Что может быть лучше лыжных прогулок зимой. На этот раз решили на Домбай. Здесь много маршрутов разной сложности и протяжённости. — Виталий опустил в сметанницу ложку, зачерпнул, переложил в тарелку. — Говорят, здесь хорошо кормят и досуг неплохо организован.

— Да какой тут досуг? — Вадим покосился на тарелку Лены. — Ты гречку будешь?

— На. — Лена передвинула к нему свою тарелку.

— Танцы! — От горячего борща лицо Виталия раскраснелось, конопушки попрятались. — Не ходили ещё?

— Дискотека для тех, кому за сто? — хохотнул Вадим.

— Почему за сто? — Узкие щёлочки вспыхнули брожением ультрахолодных атомов. — Сюда много молодежи местной ходит, и со всех турбаз народ стекается, а на турбазах контингент в основном до 35. Мы сегодня собираемся прийти? А вы? Придёте?

Вадим вопросительно посмотрел на Лену.

— Пойдём?

Лена вспомнила сальную улыбку австралопитека и поморщилась.

— Не, мы — не про танцы, мы — про библиотеку, вот. — Вадим поднял томик, потряс. — Будем весь вечер Бродского декламировать.

Цветной глянцевый листок выскочил из книги, перелетел корзинку с хлебом и опустился рядом с тарелкой Гули.

— Это что? — заинтересовалась женщина-ночь.

— Это закладка, — ответил Вадим.

— Это рекламный буклет, — уточнила Лена.

— Интересно. — Гульшат сузила и без того узкие глазки. — Пеший тур на Бадукские озёра. Хм! Ходили?

— Нет. — Покачала головой Лена. — Это реклама летних туров. Зимой туда пешком не ходят, наверное.

— Но на лыжах наверняка можно. Я много слышала про эти озёра, говорят, они волшебные, если в них искупаться…

— Искупаться?

— Ну летом искупаться, а зимой просто умыться или протереть лицо осколком озёрного льда.

— Ооо, эти сказки мы знаем. Не, ну как маркетинговый ход — неплохо, конечно. Только мы собираемся осваивать горные лыжи, да?.. — Вадим обнял Лену за плечи. — Завтра у нас запланирован Домбай.

— Ну тогда можно я оставлю этот буклет себе, он хоть и летний, но тут есть телефон гида, хочу узнать, можно ли туда на лыжах дойти.

— Берите, конечно. — Лена протянула листок.

Глава шестая

Она ослепла. Маленький, резко очерченный диск холодного солнца скользнул над зигзагообразной линией горизонта и пополз вверх, заполняя пространство бестеневым ртутным светом.

— Я боюсь!

— Не бойся, я же рядом.

— Я ничего не вижу!

— Очки надень.

Лена натянула очки. Мир приобрёл очертания, но легче не стало.

— У меня ноги разъезжаются!

— Не выдумывай, ты пока стоишь поперёк склона.

— Да?!

— Да! Разворачивайся и ставь стопы на ширину плеч, так, чтоб полозья оставались параллельно друг другу.

Лена попробовала передвинуть ноги, вытаскивая провалившиеся в снег лыжи.

— Аааа! Они едут!

— Никуда они не едут. Я же тебя держу.

— Ты держишь за руку, а едут ноги.

— Ленка, кончай паниковать! Делай, что говорю. Тебе надо принять правильную стойку. Слегка согни колени.

— Не могу!

— Почему?

— Они одеревенели от страха.

— Расслабься, — он стукнул её ладонью по спине, — вот так, удерживай туловище в прямом положении и не отклоняйся. Теперь широко расставь руки. Да не так широко, палки должны быть впереди, а не по бокам. Стоишь?

— Стою!

— Теперь смотри, как надо отталкиваться. Давишь на палки и слегка приподымаешь пятки. — В соответствии с собственной инструкцией Вадим приподнялся на носки и оттолкнулся, лыжи поехали, и спустя секунду синяя шапочка уже мелькала в гуще других разноцветных шапок. Еще через пару секунд силуэт в сером комбинезоне слился с остальной массой лыжников. Лена вдавила палки в сугроб — ну нет, никуда она не поедет. Ей и здесь хорошо! Солнце, снег, воздух — красота! Белый шум приятен уху. Релакс, расслабуха.

Лена закрыла глаза и прислушалась.

Она её слышит, совершенно отчётливо слышит. Настоящую инфракрасную тишину. Почему инфракрасную? Потому что необычную. Если кто-то когда-нибудь слышал настоящую инфракрасную тишину, тот стопроцентно навсегда ей принадлежит. Она такая… глубоко природная, какая бывает только на вершинах гор, на природе плоскогорий. В полях тоже бывает тишина, но там другая, там немного звенящая. Эта не такая, эта гудит…

— Поберегись! — прямо на неё с вершины нёсся оглушающий вопль. От испуга Лена вжала голову в плечи и, перебирая палками, попыталась сделать шаг в сторону, но ноги сами понесли вниз.

— Самое сложное было выковыривать её из сугроба, — заливался соловьём за ужином Вадим. — А каких я удостоился эпитетов, — сурово посмотрел на Лену. — Спасибо, что не обматерила.

— Надо было! Жаль, что не умею материться, как Волков, а то бы узнал о себе много нового.

— В следующий раз…

— В следующий раз я буду сидеть в кафе и попивать кофе, а ты можешь катить куда хочешь. Мне моя голова дорога… И остальные части тела тоже.

— Вообще-то мне тоже твои части тела нужны…

— Вот и не заставляй меня больше…

— Я, чтоб тебе скучно не было. Ты же сама хотела.

— Теперь не хочу… И мне не скучно… — Лена подпёрла кулаком щёку. — Хотя, если честно, скучно. Ещё и недели не прошло, а я уже считаю дни до отъезда.

— А мы так чудесно сегодня прокатились. — Довольное лицо Гульшат светилось счастьем. — Не хотите завтра с нами?

— Я пас, завтра товарищеский матч. Реал Бетис с Манчестер Юнайтед играют.

— Ух, ты! Во сколько? — Глаза Виталия загорелись.

— В пятнадцать.

— Блин, — Виталий посмотрел на Гульшат умоляющим взглядом.

— Ну мы же решили? — Гуля недовольно поджала губы.

— А может, вы вдвоём покатаетесь? — Вадим накрыл рукой руку Лены. — Пока мы футбол посмотрим.

— Тебе не стыдно? — Лена выдернула руку.

— Нет.

— Если Лена не согласится, значит, ты пойдёшь со мной, — строго произнесла Гульшат.

— Ну, Гулечка…

— Ладно, я пойду, но только сразу говорю — я на лыжах последний раз стояла… никогда.

— Ну вот, а говоришь — не умеешь, — рассмеялся Вадим.

Глава седьмая

До обеда шёл снег, крупный, пушистый, медленный. Застилал, замалёвывал всё вокруг, окончательно погружая мир в белый саван. За воротами турбазы «Светлый путь» людей было немного, Лена вздохнула с облегчением. Она ещё не забыла вчерашний склон, сугроб и собственные ноги в лыжах над головой. В ушах до сих пор вибрациями звучал унизительный для её самолюбия всеобщий смех.

— Никто не верил, что наш брак надолго. Никто не верил, что мы вообще поженимся. Мы ведь разные. Я мусульманка, Виталя — христианин. Но мы только внешне разные, а на самом деле мы одно целое. Вот все удивляются и осуждают, что мы на Рождество в горы уезжаем, а должны, как все нормальные семьи, дома оливье доедать. — Гуля опустила лыжи. — А мы счастливы. — Воткнула палки в сугроб. — Одно только омрачает наш брак, никак забеременеть не удаётся. Что мы только не делали… — Гуля вставила ногу в лыжу, нагнулась, защёлкнула крепление. — А у вас почему детей нет? Не хотите?

Скоблящее лезвие ножа пробежало по внутренностям. Фантомные боли теперь возникали чаще и острее, особенно когда речь заходила о детях. Лена отвернулась, чтобы скрыть застывшую в глазах боль. Бросила лыжи на снег.

— Мы… только поженились… — В её истории не было ничего такого, чего бы она не могла рассказать этой милой женщине, и, наверное, нужно было рассказать, выговориться, говорят, помогает, даже появляется эйфория, приятное опустошение, вроде как излил душу, выпустил пар. Этакий синдром случайного попутчика — самообман, иллюзия душевного облегчения… Пусть на время, пусть… Но она не могла… Не сейчас… Не здесь.

— Так у вас свадебное путешествие? — Глаза Гули заиграли колдовской синевой. — Прекрасный шанс… А нам не везёт. — Она поправила зацепившуюся за шапочку серёжку. — Вот и с озёрами…

— А что с озёрами не так? — Лена щёлкнула креплениями и просунула руки в петли лыжных палок.

— Я позвонила по номеру, что был указан на буклете, мне сказали, что официальные туры к озёрам временно отменили. — Гуля расстроено вздохнула.

— Дались тебе эти озёра? Неужели ты веришь в сказки? Это же обычное дело. Вот я люблю ездить на экскурсии по старым замкам, и ни одной рекламы ещё не видела, где бы ни говорилось, что в этом замке водится привидение. Даже в простом заброшенном доме, полуразвалюхе дореволюционной, обязательно есть своя старуха в белом. Замануха всё это.

— А я верю! А что мне остаётся? Медицина не в силах мне помочь, так, может, духи справятся.

— Ну, если веришь… Вера может помочь. Летом приезжайте, наверняка тропу откроют.

— До лета ждать долго. — Гуля всунула руки в петли и поскользила ногами туда-сюда, пробуя лыжню. — Ну что? Вперёд? — Оттолкнулась и поехала.

Лена попробовала повторить движения и, надавив на палки, задвигала ногами в такт Гульшат, но не продвинулась ни на сантиметр. Лыжи скользили, но на месте. Она не понимала, почему? Что она делает не так? Лена пыхтела, потела, выбрасывала палки то вперед, то назад, дёргала ногами, даже разок подпрыгнула, но результатом была лишь углубившаяся лыжная колея.

Проехав несколько метров, Гульшат остановилась и оглянулась.

— Эй! Не отставай! Толчок — движение!

— Легко сказать, — буркнула под нос Лена, налегая всем телом на палки и выбрасывая одну ногу вперёд. Колея не выпускала. Чтобы сделать шаг, откинулась назад, приподымая лыжу и опираясь под углом на палку, но потеряла равновесие. Под рукой хрустнуло, и она упала, больно ударившись плечом.

— Вот это да! — подлетев, Гуля протянула руку. — Ты как?

— Подожди, — Лена приподнялась, но осталась сидеть на снегу, отряхивая с лица снежную пыль. — Вроде нормально.

— Ого, ты сломала карбоновую палку! Я думала, они не ломаются.

— В хороших руках и не такое ломалось, — Лена стянула с ноги висящую лыжу. — Крепление тоже можно выбросить.

— А в прокате говорили, что надёжнее этой фирмы…

— Блин! — Лена покрутила крепление. — Может, ещё можно починить? — вопросительно посмотрела на Гулю.

— Не знаю.

— Вот и я не уверена, — опираясь на руки, встала. Потёрла ушибленное плечо.

— В прокате скажут…

— Ага, я даже знаю, что именно. Ладно, — Лена открепила вторую лыжу, сгребла палки. — Пойду на оглашение приговора.

— Пошли, — Гуля вынула из петли руку.

— Э, нет, ты езжай. Я виновата, мне и отвечать. Знала же, что никудышный из меня лыжник, вот и нечего было соваться. Хотела реабилитироваться в собственных глазах после вчерашнего фиаско. Не хватало ещё тебе испортить прогулку.

— А ты не обидишься?

— Ещё чего! — Лена посмотрела на исчезающие в гуще деревьев фигуры лыжников. — Догоняй вон тех!

Мужичок в летах, в синей советской мастерке и оранжевым галстуком в разрезе короткой молнии отчеканил безапелляционное:

— Четыре тысячи!

— Ого! — Лена нахмурилась. — Столько стоит новый комплект.

— Вот именно!

— Чёрт! — Лена сжала губы в комок. Отдавать четыре тысячи за лыжи, на которых она даже не каталась, было жалко.

— Плати, Рязанцева! У тебя зарплата большая! — издевательски прозвучало за спиной.

Она не поверила своим ушам, а когда оглянулась — не поверила глазам.

— Волков?! Ну нет! Не может быть! Нет! Откуда ты взялся?

— Что за вопрос, Рязанцева? Оттуда, откуда и ты. И да, я тоже рад тебя видеть. — Волков подошёл к стойке и протянул мужику паспорт. — Один комплект лыж, пожалуйста… Если ещё остались целые, — добавил, выразительно глядя на Рязанцеву и растягивая в кривую ухмылку шлёпанцы губ.

— Только тебя мне здесь не хватало! — Лена повернулась к оранжевому галстуку. — У меня с собой столько нет, мне надо вернуться в санаторий.

— Возвращайтесь, — прогундосил мужичок, хлопая ссохшейся ладошкой по синей обложке документа. — А паспорт пока здесь полежит.

— Чёрт! — Идти в санаторий, всё объяснять Вадиму, выслушивать его насмешки, потом снова сюда, в пункт проката, платить и опять возвращаться в санаторий совсем не хотелось. Ныло ушибленное плечо, к тому же с запозданием разболелось бедро и отчего-то засверлило в ухе. Хотелось в тепло, в уют, в кресло, в плед, хотелось книжку и горячего чая и хрустеть какой-нибудь вкусняшкой, рассыпая вокруг себя хлопья слоёного теста. — Волков, одолжи четыре тысячи!

— Фьюить! — «Шлёпанцы» свернулись в трубочку. — Ну, Рязанцева, ты и наглая тётка!

— Тётки на рынке, а мы с тобой коллеги, как-никак. И зарплата у тебя не меньше. Так что раскошеливайся.

— Откуда ты знаешь, какая у меня зарплата? — Волков напрягся, словно его включили в розетку.

— Я же следователь, Волков, сыщик, я всё про всех знаю, а что не знаю, то обязательно найду. Вот там… во внутреннем кармане, — Лена похлопала Волкова по груди. — Не боись, вечером отдам. В крайнем случае, завтра утром.

— Вечером, — Волков расстегнул комбинезон и запустил костлявую руку внутрь. — А то счётчик включу. — Выудил потёртый бумажник, раскрыл. — У меня только три, остальные на карточке.

— Хватит! — взвизгнул мужичок и расплылся в угодливой улыбке. — Трёх вполне хватит. Вот, пожалуйста, возьмите свой документ. Он в целости и сохранности.

Они вышли вместе, долговязый глист в комбинезоне Волков и похожая на дюймовочку в коконе Рязанцева. Остановились.

Стянутое облачностью небо просело. Снег выдохся и, устав кружиться, стал оседать на землю редкими ленивыми снежинками. Тропинки застыли. Пустынно. Безлюдно. Тихо.

— И как это у тебя получается, Рязанцева? — Волков прислонил лыжи к ограждению веранды. Полез в карман за сигаретами.

— Что именно? — Лена втянула морозный воздух, задержала, выдохнула облачком пара.

— Добротой моей пользоваться. — Волков затянулся, задержал едкий дым, выдохнул сизую струю. — Верёвки из меня вьёшь.

— Ну да, из тебя совьёшь, пожалуй, — Лена поморщилась и дунула в сторону сигаретной взвеси. — Ты чего в горы припёрся? Воздух мне портить?

— А воздух тоже для твоего личного употребления, да?

— Нет, но всё-таки, как ты здесь оказался? Почему именно там, где я?

— А потому что ты, Рязанцева, умная!

Сведя брови к переносице, Лена изобразила на лице насмешливо-недоверчивое выражение.

— Чего?

— Того. Я хоть тебя и не люблю, но признаю твой ум и хитрость.

— Ааа… Ну хоть это признаешь. — Лена удовлетворённо кивнула. — Ну, ум понятно, а хитрость-то в чём?

— А в том, что умеешь ты из всего выгоду для себя извлечь. — Волков снова затянулся. — Даже тут.

— Где это тут? — брови съёжились сильнее.

— В горах. Вот мы, люди простые…

Лена многозначительно кашлянула.

— В смысле обычные, бесхитростные работники Следственного отдела в зимнее время что делаем?

— Что?

— Му-ча-ем-ся!

— Да ты что?!

— А то ты не знаешь. Зима — это тебе не лето!

— Неужели?!

— Оставь свой сарказм, Рязанцева! Я зиму ненавижу!

— Эт за что?

— А за то! Полметра снега… Полметра грёбанного снега за ночь, — Волков в сердцах плюнул сквозь прореху передних зубов. — Я, пля, трактор что ли, мм? Утром перед гаражом чистил-чистил… чистил-чистил, а его уже опять под самое не балуй. Кошки на улицу не ходят… Разочек выбежали и тут же стремглав обратно, и глаза такие офигевшие, мол «папа, там капец». — Волков выпучил глаза, изображая офигевших кошек.

— Ты что, кошек завёл? — Лена еле сдерживала смех.

— Пришлось, мыши достали, суки. У меня ж в подвале урожай, сама понимаешь.

— А то!

— Так ещё и собаки приблудные прижились, фиг выгонишь. Ну большая ещё по сугробам бегает, а маленькая из дома выбежала и в сугробе увязла, одни уши и глаза из снега торчат… Барахтается… Лазил, спасал, а оно мне надо? Матерился! Вот потому и ненавижу её.

— Ну, а я-то тут при чём?

— Орешкин, когда сказал, что ты в отпуск в горы умотала, я и смекнул. Ты ж ничего просто так не делаешь, свалила, чтоб в горах пересидеть, а я что, дурак, что ли? Кошаков своих пристроил и тоже сюда рванул.

— Но почему сюда, что в России гор мало или тебе принципиально ко мне поближе, чтоб отпуск испортить?

— Нужна ты мне, Рязанцева… Выражаясь языком Орешкина… как редьке пятая нога. Ты мне и на службе надоела до чёртиков. У меня тут однокурсник, давно звал, ну вот и пришлось совместить приятное с противной, — хохотнул Волков, стрельнув с крыльца бычок.

— А с чего ты решил, что я зиму не люблю?

— Так а чо, любишь, что ли?

— Да нормально отношусь.

— Чо-чо?! Нормально? Зима — нормально? Я так понимаю, хоть ты лыжи и сломала, но попу себе ещё не отморозила.

— Нет, Волков, зиму я люблю. И мороз люблю, и холодное солнце, и всё вот это, — Лена развела руками.

— Ага, и сопли в носу ледышками…

— Ну и что, в тепло зайдёшь, растают…

— Ага, через нос втянуть их в горло и проглотить… — Волков втянул воздух длинным острым носом, кончик которого уже начал краснеть. — Солёный зимний коктейльчик!

— Фу! Волков, — Лена поморщилась. — Какой же ты гадкий! А ещё поэтом себя мнишь. Пиитом! Лучше бы стихи сочинял.

— А, видишь, захотела стихов моих, а раньше критиковала.

— Да я вроде не критиковала.

— Ну не ты, а твой друг Котов, а ты поддакивала.

— И ты решил перейти на прозу?

— А я по-всякому могу, могу и в стихах. Хочешь про коктейль?

— О нет.

— Ну а чо тебе тогда?

— Что-нибудь лирическое, нежное, то, что тебя волнует на данный момент.

— Да запросто. — Его лицо стало серьёзным. — Вот тебе экспромтик. — Волков сунул руки в карманы, дважды перекатился с пятки на носок и загундосил нараспев не своим голосом.

О ты попа… Твоя попа…

Взглянешь, глаз, как у циклопа,

Шлёпну я ладошечкой,

Замурчит, как кошечка.

Довольный собой, вынул из карманов руки.

— Ну как? Скажи, я нежный.

— М-да, — Лена вздохнула, — похоже, муза твоя замёрзла где-то в сугробе.

— Деньги вернёшь, тогда и муза оттает.

— Да отдам я тебе твои деньги, езжай уже.

— Смотри, чтоб до вечера вернула. — Волков подхватил лыжи и сбежал с крыльца. Лена спрыгнула следом. — Если что, я в кафе буду.

— Перебьёшься!

Глава восьмая

Они орут как ненормальные. Совершенно невозможно не то что погрузиться, но даже вникнуть. Лена захлопнула книгу и пригубила почти остывший чай. Посмотрела на часы. С того момента, как они расстались с Гульшат, прошло два часа.

— А какая скорость движения лыжника по трассе? — почти выкрикнула Лена, перекрывая шум трибун, комментатора и азартных болельщиков, вытянувших шеи в сторону экрана.

Первым обернулся Виталий.

— Смотря какого лыжника, профессионала — километров 20 в час.

— А любителя?

— В среднем от 10 до 16. — Виталий тоже посмотрел на часы.

— У некоторых скорость вообще нулевая, — поддел Лену Вадим, вызвав в свою сторону порцию гневных флюидов.

— Что-то милая моя загуляла. — Виталий глянул на окно и нахмурился. — Темнеет. Обещала позвонить, как вернётся. — Выудил из кармана телефон, набрал номер и приложил к уху, не получив ответа, отодвинул, посмотрел на дисплей.

— Не берёт. — Сжатые брови располосовали лоб озабоченными морщинами. — Вот получит у меня. — Снова набрал, приложил к уху. Морщины разъехались. — Ничего не понимаю. Телефон выключен.

— Наверно, попала в зону, где нет связи? — предположил Вадим. — Горы всё-таки. У меня тоже плохо берёт иногда.

— Но первый раз звонок прошёл. Могла бы перезвонить. — Лицо Виталия побледнело, отчего стали ярче коричневые крапинки конопушек. — Мы проходили все маршруты, отсутствие связи ни разу не заметили.

— Не заметили, потому что не обращали внимания. Маршруты проходят в лесу за территорией базы, стопудово есть места, где сеть недоступна. Подожди немного, сейчас перезвонит, — попытался успокоить Вадим.

Виталий прошел к окну, приблизил нос к стеклу.

— Вообще, сотрудники базы следят за территорией, сбиться с маршрута невозможно, везде указатели, — пробубнил в окно, успокаивая себя. — По какому маршруту она пошла?

— Когда мы расстались, она направилась в сторону таблички с маршрутом «А».

— Тропа здоровья, 3 километра, там ходу полчаса от силы. — Виталий снова набрал номер и приложил телефон к уху.

— Может, она передумала и выбрала другой маршрут? — Вадим выключил телевизор. В образовавшейся тишине отчётливо раздались протяжные гудки.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны сети» — отчеканил механический голос в трубке.

— Какие там ещё есть маршруты?

— «В» — 5 километров — не торопясь, минут сорок, «С» — 7 километров — около часа. Но одна она на сложный маршрут не пойдёт. Мы проходили его вместе лишь однажды, и Гуля тогда очень устала.

— Может, обратиться к сотрудникам базы… — предложил Вадим — Пусть пройдут и на всякий случай проверят.

— Надо идти… — Виталий бросился к выходу. — Я сам пойду её искать.

— Подожди, — Лена стряхнула с пледа крошки и встала. — Вместе пойдём. Я в администрацию, а вы с Вадимом на лыжню. Попробуем сначала своими силами, если что, милицию подключим. — Увидев, как постарело при этих словах лицо Виталия, добавила: — Это я на всякий случай… Думаю, не понадобится.

Накинув куртки, они вышли на улицу. К вечеру погода поменялась. Ветер гонял по хмурому небу рванину туч. Снег сыпал мелкой надоедливой крошкой, забивался в нос, щекотал щёки, лип к ресницам. Вадим с Виталием прошли все три маршрута, но Гули нигде не было, и ничего подозрительного тоже. Тот же результат и у сотрудников базы, которые мгновенно отреагировали на сигнал и вышли на поиски пропавшей.

— Мы потеряли три часа. — Шапочка Вадима покрылась снежной манкой, а лицо капельками пота. — На трассе ничего. Надо идти в милицию. У них есть снегоходы. Пусть прочешут территорию вокруг.

Лена посмотрела на облепленное крупой лицо Виталия. Снежная крошка таяла, превращаясь в крохотные капельки. Казалось, он плачет, а может, он и плакал, наверняка плакал, мужчины тоже плачут, только не наружу, как женщины, а внутри себя.

— Сделаем так. Виталий пойдёт в милицию, напишет заявление, они должны отреагировать. Ты, Вадим, просмотри записи с камер наблюдения, всех, что есть на территории базы и за её пределами. Удостоверение у тебя с собой?

— Нет, в санатории осталось.

— Значит, сейчас мы с тобой возвращаемся в санаторий, ты берёшь удостоверение, без него тебе вряд ли кто-то что-то покажет, а я соберу людей для поиска. Действуем быстро. Максимально быстро.

В полумрачном зале в мелькающих отблесках стеклянного шара и разноцветных лампочек разнокалиберные фигуры танцоров дёргаются, прыгают, извиваются кто во что горазд. Особенно в тренде одна тётка. Отплясывает, суча ножками, делая тазом призывные телодвижения. И всё это без устали, задорно и сексуально-отвратительно. Рядом длинноногий нескладный мужчина протягивает руку. Тётка хватает, сворачивается вдоль неё рулетом, запрокидывает голову, валится назад, одновременно подбрасывая обтянутую чёрным капроном ножку. Из начёсанной «булочки-завитушки» стрелами разлетаются шпильки. Повисев на руке партнёра, тётка резко возвращается в исходное положение, щеря ротик в лучезарной улыбке.

— Вау! — вскрикивает в унисон финальному аккорду диджей — невысокий брюнет в модном спортивном костюме, какие носит в этом сезоне продвинутая молодёжь. «Полмосквы» — отверг Вадим, когда получил такой же в подарок на день рождения от матери. — «Что я — пижон?».

— Поприветствуем нашу зажигалочку, Марь Сану! — покрывает общий шум голос диджея.

Волнистые пряди обтекают раскрасневшееся, и от этого ставшее милым, лицо библиотекарши. В полумраке танцпола её почтенный возраст выдаёт лишь сутулость плеч, если бы не скрюченность — сошла бы за девочку.

— Наш вечер стремительно набирает обороты, а с вами, как и раньше, диджей Тимофей Назаров!

Народ радостно заулюлюкал.

— Шума, шума, дайте больше шума, — парень вскинул одну руку, демонстрируя условную волну, другой рукой покрутил что-то внизу, и зал снова наполнился энергичной музыкой. — Вы мне шума, я вам драйва. Раз, два, три, четыре, отдыхаем в позитиве.

— Вы всё-таки решили осчастливить нас своим присутствием? — «Австралопитек» улыбнулся вовсю ширь выпуклых дёсен. — А мы уж не чаяли. Потанцуем?

В ответ Лена промолчала, что совсем не расстроило «австралопитека». Отодвинув партнёршу, он стал складываться подобно роботу-трансформеру. Ломкие телодвижения совпадали с ритмом музыки и могли означать что угодно, вплоть до имитации работы башенного крана. Кажется, так танцевала молодёжь в конце прошлого века. Это было приглашение, и реакция Марь Саны не заставила себя ждать. Раскинув руки, она заколыхалась, словно утлое судёнышко на гребне волны.

— Можно это как-то остановить? — выкрикнула в толпу Лена, оглушаемая стенобитными децибелами. — У нас человек пропал!

Робот завис, словно у него неожиданно выбило пробки, судёнышко ещё по инерции колыхало, но в остальном ничего не изменилось. Люди продолжали наслаждаться одним из самых древних искусств, извиваясь, сотрясаясь и дёргаясь.

— Мне нужна помощь! — выкрикнула Лена.

— Помощь? — «Робот» завис и мгновенно трансформировался в человека. — Что-то случилось? — спросил немного растерянно и даже, как показалось Лене, стыдливо. Согнувшись почти вдвое, Австралопитек подставил ухо, куда тут же посыпалась пулемётная очередь слов:

— Да! Пропала женщина, нужно организовать поиски, — Лена схватила его руку и затрясла. — Пожалуйста, помогите мне. Как это остановить?

Он погладил её руку нежно, по-отцовски, без малейшей тени похотливости, которая до этого сквозила в каждом его взгляде, движении, интонации. Погладил и отпустил. — Сейчас. — Быстро, почти в три прыжка, достиг сцены, запрыгнул на подиум и подошёл к диджею.

— Я не понимаю… что происходит… — запричитала библиотекарша, вжимая голову в плечи. — Кто пропал? Когда?

Музыка резко прервалась.

— Граждане отдыхающие, минуту внимания! — Повернув к себе микрофон, Австралопитек заговорил твёрдым и уверенным голосом диктора центрального телевидения. — Прослушайте объявление.

Он подошёл к краю сцены и, протянув руку, помог Лене подняться.

— Теперь говорите вы.

Глава девятая

Ветер шмыгает между деревьев, вонзается колючим дыханием в шею, покрывая лицо коркой застывшей изморози.

Всё неизвестное пугает, нанизывая градусы терпения на нить отчаяния. Внутри тебя растревоженный улей, где мысли гудят и чувства гудят, и ты, как майский жук, копошишься в этих ощущениях, пытаясь понять, что происходит. На этой трассе всегда многолюдно, либо ты обгоняешь, либо тебя. В лесу гуляют семьи с детьми и мамочки с колясками. Все они вернулись, и только Гуля, его Гуля пропала.

Кривой фонарь смотрит в сугроб жёлтым немигающим глазом. Хлопает затворка калитки. Это всё, что ты видишь и не видишь, слышишь и не слышишь.

— Виталий! Очнись! — Лена трясла его руку. — Ты слышишь меня? Десять пеших групп выдвинулись по разным тропам, выехали пять экипажей на автомобилях, они объедут территорию вокруг базы и прилегающие окрестности. К поисковикам присоединились волонтёры. Задействовано больше двухсот человек. Мы её найдём! Слышишь? Обязательно найдём.

— Это я виноват. Я! Мы всегда были вместе. Мы всё всегда делали вместе. Зачем я оставил её? Я во всём виноват. — Тусклый свет фонаря размазал круги под глазами, удлинил нос и расплющил губы в серое пятно. Он был пугающе жалок в своём нечаянном уродстве.

— В таком случае я тоже виновата. Я тоже оставила её. — Лена подумала, что в росписи теней она смотрится так же уродливо и жалко. — Послушай, она могла заблудиться, потерять телефон, пораниться, сломать лыжи. Возможно, она где-то сейчас сидит и ждёт, когда её найдут. Или не ждёт, а бродит в поисках базы. — Лена оглянулась. — Пойдём в кафе. Надо согреться, а заодно опросить возможных свидетелей. Нельзя терять время.

Виталий посмотрел на часы. Сколько раз за последние полтора часа он на них смотрел? Каждые пять минут. Зачем?

Внутри небольшого уютного кафе с десяток столов и цинковая стойка. Здесь пахнет цитрусами, свежей выпечкой и полиролью. В полумраке источником света служат лишь разноцветные лампочки китайской иллюминации вдоль окон да экран огромного телевизора под потолком над барной стойкой. На экране под неприхотливую, но задорную мелодию полуголые девицы в коротких юбках потрясают упругими ягодицами.

В углу у огромной кадки с раскидистым растением на одинокой табуретке сидит женщина в скромной одежде, которая что-то выдёргивает из лежащего на коленях платка, сопровождая каждое движение глухим бормотанием.

Когда они вошли, женщина на секунду замерла, облизала сухие губы, но головы не подняла. Кроме неё в зале было ещё два человека. Белая рубашка, чёрный жилет, аккуратная модельная стрижка выдавали в одном из них бармена, примятый затылок и узкие, обтянутые исландским свитером, плечи принадлежали позднему посетителю. Мужчины увлеченно беседовали, не обращая внимания на вошедших.

— Вон. — Лена кивнула на столик у окна. — Садись. Я сейчас.

Виталий послушно поплёлся туда, куда указала Лена. Подойдя к столику, рухнул на стул и отрешенно посмотрел в окно. Нестерпимая жалость застряла в гортани комком щемящей боли, чтоб не заплакать, Лена прикусила губу и отвернулась. Узнав мужчину в свитере, направилась к барной стойке.

— У меня автозапуск стоит на минус 20… Ваще не парюсь. — Бармен с силой потёр стакан и поднял его, высматривая в сумеречном мелькании телевизора наличие на стекле пятен.

— Вот, пля, а мой зюзик при минус 10 никак заводиться не хочет, кричит на меня матом… Зюзик это Ларгус… без сидений, для привозить-отвозить всякие кирпичи… Я же на даче в основном живу, у меня там урожай, не могу бросить, бомжи шастают, выгребут всё… Дверь выломают, ещё и насрут посреди кухни. Уж было раз. Так-то на работу у меня нормальная тачка есть, с пол-оборота заводится, вебасты и всё такое стоят, но их на ходу в такой мороз же малька гонять надо… А вот зюзик тот не хочет нормально заводиться, тепличный, сука, пепелац.

— Ну так это же наш автопром… Тут другой подход нужен. — Удовлетворённый полученным результатом, бармен отставил стакан и принялся натирать следующий. — Паяльную лампу в поддон… И блок кипяточком пролить, по мере прогревания, кривым стартером проворачивать… А то привыкли, вебасты… хренасты.

— Не, с моим «Зюзиком» попроще выходит, с толкача и дыр-дыр-дыр поехали. Но мороз, сука, ненавижу зиму… Колёса на морозе квадратные… С толкача всё колом и не крутится.

Владелец «Зюзика» поболтал в стакане коричневую жидкость и, опрокинув в себя, поёжился. — Вот только коньяк и помогает пережить печаль.

— Волков! — гаркнула Лена в примятый затылок. Щуплые плечи дёрнулись, и грушевидная голова повернулась. На ввалившихся щеках Волкова мелькали серые тени танцующих девиц. — Коньяк пьёшь!

— Блин, Рязанцева, бродишь, как привидение. Что я ещё должен в баре делать? Долг принесла?

— Ты что, не знаешь, что у нас человек пропал?

— А я тут при чём? Гони бабки.

— Тебе не стыдно! Все в поиске, а ты, сотрудник органов, тут коньяк попиваешь.

— Ой, не надо только давить мне на совесть. Я здесь не сотрудник, я на отдыхе, от зимы бежал не для того, чтобы тут теперь по сугробам лазить. — Волков схватил лапищей квадратную бутылку и плеснул в стакан алкоголь. — А тебе, я вижу, никак без криминала не сидится. И что ты за человек, Рязанцева, до всего тебе дело есть.

— Вот про совесть — это ты правильно сказал, какой смысл давить на то, чего нет, да и в помине не было.

— Ой, ой, ой! Ты деньги принесла, совестливая наша?

— Да ну тебя! — Лена махнула рукой и обратилась к бармену. — Скажите, вы что-нибудь знаете о пропавшей женщине, видели её сегодня? — Лена положила на стойку телефон Виталия. С экрана улыбалось счастливое лицо Гули. — Может, она заходила сюда?

— Ннннет, — выдавил бармен в закрученные «а-ля Дали» усы.

— А что-нибудь подозрительное… Или кто-то…

— Не было ничего такого…

— А ты, Волков, ты же в это время на лыжне был. Может, что-нибудь заметил?

— Ничего я не видел.

— Понятно, — Лена оглянулась на Виталия. Тот сидел, склонив голову на сложенные руки.

— Чай есть у вас? Имбирный?

— Мы вообще-то уже закрываемся, — пробормотал смущённо бармен.

— Пожалуйста, сделайте чай, со мной человек… Муж пропавшей женщины. Ему надо согреться, перед тем как продолжить поиски.

Волков оглянулся и, прищурившись, посмотрел на Виталия.

— На фига ему твой чай? Вот… — потянулся за только что протёртым стаканом. — Коньячку ему дай. — Налил коньяк и пододвинул к Рязанцевой. — А, бери всю бутылку! Стакан тут не поможет. — Протянул бутылку.

— Серьёзно? Неужели в тебе проснулись человеческие чувства?

— Ой, — поморщился Волков, — бери, пока даю.

Лена взяла бутылку и стакан и пошла к Виталию.

— У меня ведь тоже жена пропала… Семь лет назад, — всхлипнул Волков. После этих слов рот бармена вытянулся синусоидой, а рука потянулась к новой бутылке.

— Тогда за счёт заведения…

— На третий день после свадьбы… — шмыгнул носом Волков.

— И что, так и не нашлась? — Бармен наклонился поближе.

— Неа, хотя… Как-то встретил её с генералом под ручку. Зараза! — Волков стукнул кулаком по стойке.

Глухой удар заставил сидевшую в углу женщину вздрогнуть и поднять голову.

— Беда, беда, — заунывно пропела женщина и приподнялась, зажимая в одной руке шерстяной платок, ладонь другой сморщив в кулачок. Сделав несколько шагов к двери, остановилась. — Бадук проснулся. Беда.

Лена, не выпуская из виду старуху, пододвинула стакан с коньяком к Виталию.

— Выпей, тебе нужны силы.

Старуха потрясла кулачком и снова двинулась к двери.

— Постойте, — Лена выскочила из-за стола и подошла к женщине. — Не уходите, поговорите со мной. — Она взяла её под локоть и потянула к свободному столику. Женщина подняла мутные глаза, кивнула, но с места не двинулась.

— Хорошо, можно здесь… Пожалуйста… Вы что-то знаете? Почему вы говорите — беда? Что вы знаете? Что?

— Тайна…

— Тайна? Что за тайна? Кто такой Ведук?

— Бадук, отец озёрных духов. — Старуха затрясла головой.

— Но что за тайна, расскажите, вы что-то видели? Вы что-то знаете?

— Тайна нужна. — Лицо старухи неожиданно просветлело, морщинки на лице разгладились, и Лена поняла, что это совсем ещё не старая женщина, скорей всего, ей нет и шестидесяти. Мутный взгляд стал ясным, а речь осмысленной. — Как свет маяка, как неясная цель, как то, что скрывается за горизонтом, к которому ведёт тропинка, выложенная жёлтым кирпичом. — Она вытянула руку и раскрыла кулачок. На расштрихованной линиями судьбы ладошке лежал пушистый комочек из шерстяных катышков. Женщина дунула, и шарик скатился с ладони.

— Шла бы ты домой, Ванда, поздно уже. — Совсем не зло, а даже с участием крикнул бармен, и женщина сразу скукожилась, как персиковая косточка, накинула платок и вышла, а Лена так и осталась стоять на пороге.

— Она что-то знает… — сказала задумчиво, разглядывая метнувшийся от дверей шерстяной шарик — всё, что осталось от странной женщины.

— Не слушайте её, она совсем из ума выжила после трагедии в апреле, а так-то она безобидная…

Дверь резко распахнулась, и в кафе влетел Вадим. Его заиндевевшее лицо было страшным.

— Всё! Нашли!

Часть вторая

Глава первая

Енина Владиленовна Панамкина оторвала от бумаг смешное лицо.

— Так, давайте ещё раз подробно, желательно поминутно. — Маленькие круглые глазки в тёмных полукружиях век, длинный нос с округлённым в блямбу кончиком, узкая полоска губ и полное отсутствие подбородка. — Из пункта проката вы вышли в 16:00, так?

— Да.

— Дальше.

— Я сломала лыжу, то есть палку, то есть крепление.

— Хм, — Панамкина растянула линию рта в отрезок. — Зачем?

Лена на миг застыла, она была уверена, что знает все вопросы, которые ей зададут, но к такому оказалась не готова.

— Случайно сломать карбоновую палку и лыжное крепление сразу на старте, — это надо постараться.

— У меня получилось, — нервно ответила и прикусила губу. — Вы меня в чём-то подозреваете?

Панамкина не ответила, лишь приподняла полуседую бровь.

— Посмотрите камеры.

— Уже! — Панамкина опустила бровь. — Не надо учить меня работать. — Грузное тело откинулось на спинку кресла. — Что было после?

— Я вернулась в пункт проката, а Гуля… Гульшат… отправилась по маршруту «А».

— Вы были подругами?

— Подругами?.. Нет… Подругами не были, просто мы за одним столиком в столовой…

— Поэтому вы так легко отпустили Гульшат Котёночкину одну? — перебила Панамкина. — Как часто вы совершали подобные прогулки?

— Никогда, это было впервые, — промямлила Лена и разозлилась. Сколько раз она проводила допрос, и вот довелось самой прочувствовать, каково это — быть под подозрением. Да уж, мало приятного. — Они обычно с Виталиком… с мужем.

— Чьим?

— Как чьим? Её… Гульшат.

— Почему на этот раз его не было? — Она не давала договорить, рубила вопросами, словно топором по сучкам дерева, лишая возможности защититься.

— Они с Вадимом остались футбол смотреть…

Панамкина придвинула тело к столу и сделала пометку в блокноте.

— Дальше.

— Дальше я сдала лыжи и пошла назад в санаторий.

— Я просила поминутно. — Панамкина попыталась вытянуть утонувшую в воротнике форменного кителя шею.

— Минут десять сдавала лыжи, потом еще минут пятнадцать разговаривала с Волковым.

— Это кто?

— Мой коллега, он тоже приехал сюда отдыхать… Мы случайно встретились…

— Не много ли случайностей?

Под пристальным взглядом маленьких круглых глаз Лена растерялась.

— Значит, прошло около получаса, так?

— Где-то так?

— За это время Котёночкина могла вернуться. Почему вы её не дождались?

— Я тогда не знала, что трасса такая короткая… Я не подумала…

— Не подумала, — Панамкина тяжело вздохнула, смешное лицо стало каменным. — Вы отправили Котёночкину одну и даже не подумали её дождаться. Вы! Сотрудник Следственного комитета Москвы, главный следователь! И у вас ещё хватает наглости предлагать мне помощь или, как вы это называете, сотрудничество?

— Послушайте, — Лена задохнулась возмущением, но постаралась погасить вспыхнувшие эмоции. — Я виновата, да, возможно, но я действительно хочу помочь, разрешите мне участвовать в расследовании…

— Вы, кажется, отдыхать сюда приехали? — Панамкина улыбнулась, в образовавшемся отрезке губ сквозило удовлетворение. — Вот и отдыхайте. Когда надо будет, вас вызовут для показаний. А пока свободны.

Шелудивый ветер гоняет за окном снежинки. Серый бесконечный день. Безрадостный, муторный, бесперспективный. Когда прислушиваешься только к одному критику — самой себе, рано или поздно критиканство начинает зашкаливать и становится невыносимо. Тогда спасает простое:

— Да плюнь ты!

— Как?

— Да так! Хыть… Тьфу! — Вадим в самом деле плюнул на пол, но тут же спохватился и растёр плевок ногой. — А чего ты ожидала? Что Панамкина кинется к тебе с объятиями? Когда такое было? Вот сама подумай, ты бы как отреагировала на её месте? А критикует тот, кто сам мало что умеет.

— Но куда деть самоедство? Оно мне мешает жить.

— Куда деть? — Вадим обвёл глазами комнату. — Надо отвлечься! Может, в горы?

— Издеваешься?

— Я не про лыжи. Просто прогуляться. Свежий воздух — отрезвит. Ну, что толку сидеть и пожирать саму себя?

— Правильно, пойдём. Мы пойдём по той тропе, по которой пошла Гуля…

— Лена! — Вадим недовольно покачал головой. — Там перекрыли…

— Пролезем под ленточкой.

— Ты хочешь нарушить…

— Да! Хочу нарушить. Я хочу понять, как всё было, как она оказалась у водонапорной башни. Почему никто ничего не видел? И я пройду этот путь. Ты со мной?

— Куда я денусь, — вздохнул Вадим и направился к вешалке.

Он был прав. Горный воздух как касание вечности. Вдыхая его полной грудью, чувствуешь себя частью мироздания и ощущаешь связь с бесконечностью. Каждый вздох наполняет энергией. В голове прояснилось, внутренний критик притих и успокоился. Пришло время действовать.

Они пошли в сторону турбазы.

Горам идет зима и Рождество, а построждество особенно. Белое одеяло, украшенное послепраздничными новогодними огнями, усталый свет, пробивающий тусклое полотно снегопада. Грусть и досада. Сознание обречённости.

В наседающем снежном пуху многие здания словно декорация к американскому сериалу о временах золотой лихорадки, люди походят на статистов, лениво слоняющихся по съемочной площадке в ожидании окончания рабочего дня. Сонное зимнее время, время утренних сумерек, плавно перетекающих в вечер, словно солнце не захотело просыпаться. Застывшее время. Такое здесь редкость. Вчера ещё всё двигалось, сновали фигуры размахивающих палками лыжников, мелькали санки и ватрушки, сегодня трассы закрыты до выяснения всех обстоятельств убийства. То, что это убийство, уже знали все. Как и то, что тело Гульшат Котенковой было обнаружено недалеко от водонапорной башни, всего в 150 метрах от базы и в 55 метрах от лыжни. Обстоятельства обрастали слухами, домыслами и предположениями. Говорили об изнасиловании, об особой жестокости, об одиннадцати колоторежущих. Что из этого было правдой, а что обычным нагнетанием, подтверждению или опровержению не поддавалось.

Выждав момент, когда никто, кроме камеры на столбе, их не видел, они нырнули под полосатую ленточку и быстро скрылись в частоколе заснеженных деревьев. Пустынную трассу, расчерченную полосками лыжных следов, успел присыпать снег. Лена всё время озиралась по сторонам, останавливалась, вглядывалась в застывшую поросль, словно надеялась что-то или кого-то там увидеть.

— Сколько мы прошли? — Лена отодвинула манжет рукава и посмотрела на смарт-часы. — По времени меньше пяти минут, а по расстоянию сто пятьдесят метров.

— На лыжах быстрее.

— Но тут некуда свернуть. В чащу она бы не полезла… Надо искать съезд.

— Съезд? В смысле… — Вадим сдвинул шапку со лба на макушку. — Точно! Есть съезд… Он на схеме обозначен… Ну, что на выходе из базы… И значок стоит.

— Какой значок?

— Красный, перечёркнутый, написано «опасный участок», съезд запрещён. Мы, когда на поиски вышли, я схему изучил на всякий случай. — Вадим посмотрел вперёд и почесал лоб, на котором отпечатался розовый аллергический узор от шерстяной резинки. — Пройти его мы не могли, никаких ответвлений нам не попадалось, значит, он впереди.

— Пошли скорей! — крикнула Лена уже на бегу.

Деревянная доска с грозной надписью «Опасный участок» была прибита к фонарному столбу, от него же тянулась оборванная лента ограждения.

— Поисковики на снегоходах сорвали… — Вадим подобрал конец полосатой ленты. — Думаешь, она туда свернула?

— Думаю, да. Это объясняет, почему никто её не видел.

— Но зачем? Одна… на опасный участок… Что могло её заставить? Или кто?..

— Это главный вопрос. И ключ к разгадке. — Лена перешагнула линию заграждения и остановилась. Мрачное нутро леса дыхнуло в лицо холодным мороком. — Если мы найдём ответ… А куда ведёт эта тропа?

— Ну, так подробно я не выяснял.

— Надо выяснить!

— Надеюсь, ты не собираешься пойти по ней?

— Надо бы… — Лена поёжилась. — Но что-то не хочется.

— И правильно, куда она ведёт, мы и по карте можем посмотреть. Только для этого надо вернуться, здесь интернета нет. А лучше по схеме.

— Да, а ещё лучше расспросить местных. Что это за место, в чём опасность и почему закрыто. — Лена смотрела в серую муть леса и чувствовала обволакивающую её силу страха. Страха погибели, парализующей волю.

— Ну что, успокоилась? — Вадим развернул её и прижал к себе. — Знаешь, я как подумаю, что ты могла быть с ней… И что с тобой могло… — Он уткнулся подбородком в её прикрытое капюшоном темечко. — Иногда то, что нам кажется неудачей, на самом деле оборачивается спасением.

— Ты что? — Она отодвинулась. — Ты вот об этом думаешь?

— Да, об этом. — Вадим снял перчатку и потёр глаза. — Меня Панамкина тоже прессовала. Вопросы каверзные задавала, а почему это муж с женой не пошёл… В общем, сделала всё, чтоб я себя последним дерьмом почувствовал. Типа сплавили баб, чтоб футбол посмотреть. Представляю, какие вопросы она Виталику задавала.

— С этой станется. Противная тётка.

— Не то слово.

— Хотя мы тоже, наверное, такими кажемся, когда допрос ведём.

— Работа такая. Но ты нет, ты не можешь быть противной тёткой, противной барышней — это да, а до тётки ты габаритами не доросла и годами тоже. — Он снова обхватил её за плечи, прижал. — Ну, я смотрю, ты окончательно пришла в себя, раз стала её защищать. Пойдём, скоро ужин. На завтрак мы не пошли, обед пропустили, но давай хотя бы поужинаем?

— Я не могу, мне за столиком этим кусок в горло не полезет.

— Можно попросить, чтоб нас пересадили.

— А Виталий? Вдруг он придёт, а мы за другим столом, и как это будет выглядеть?

— Не думаю, что он придёт. Он не то что есть, он видеть никого не может. Даже телефон отключил.

— Надо к нему сходить. — Лена вздохнула, понимая, что ей этого не хочется. Потому что надо утешать, а она не умеет. — Знаешь что, пойдём в кафе поужинаем, а со столиком завтра решим.

— Ленка, я тебе говорил, что ты умница! — Вадим расплылся голодной ликующей улыбкой. — Пойдём скорей, а то у меня кишки похоронный марш играют.

Лена нахмурилась.

— Прости. Согласен. Шутка не умная. И не к месту. Прости, только не лишай ужина.

В кафе есть захотелось ещё сильней. Они скинули куртки и расположились за «своим» столиком у окна. Вадим потёр ладони и схватил картонный лист меню. Пробежал глазами.

— Что-то выбор у них так себе. Ты что будешь?

— Закажи сам, мне всё равно.

— Тогда стейк, цуккини, картофель, салат из морепродуктов и вишнёвое мороженое. — Вадим попытался перехватить её отстранённое внимание, но быстро понял тщетность своих усилий. — Шучу. Пюре с котлетой подойдёт?

Лена кивнула и уставилась в окно. На флагштоке слабый ветер раскачивал потрёпанное полотнище. Помятый пикап привёз кеги с пивом и контейнеры с продуктами. Мимо схемы трасс, которую минутой ранее она внимательно изучила, равнодушно сновали люди. Их медлительность и неспешная основательность, с которой они вели беседы, наблюдая за дракой двух собак у контейнера с мусором, казались нарочито показными, неестественно театральными. Словно все только и ждали, что режиссёр крикнет: «Стоп! Снято!» И тогда они станут обычными людьми, снимут реквизитные костюмы и пойдут в бар пропустить парочку кружек пива. В кадр въехала патрульная машина с непонятно зачем включенным проблесковым маяком, но без сирены, после чего бессмысленная статичность происходящего за окном стала всеобщей.

— Ладно, ты заказывай, а я сейчас. — Лена протиснулась между столом и прикреплённой к нему скамейкой и направилась к барной стойке.

— Привет. — Она облокотилась о стойку, коснувшись округлым предплечьем пластикового прейскуранта. — Мохито, пожалуйста… с арктическим льдом.

Не отпуская рукоять пивного крана, бармен улыбнулся в усы.

— У нас только местный, пищевой.

— Тогда безо льда.

— А вы хитрая… — Бармен снял с подставки стакан для коктейля. — Вообще-то мы вроде как безо льда не делаем, но для вас.

— Поговорим? — Лена откинула с лица рыжую прядь, блеснув змейкой тонкого золотого браслета с плоским экранчиком смарт-часов — свадебный подарок Вадима.

Растянув в очередной раз услужливую улыбку, бармен покрутил пальцами веточку мяты и со словами «Как ваши глаза!» кинул её в ступку. Затем добавил лайм и, надавив металлическим пестиком, принялся растирать содержимое. — О чём желаете побеседовать?

— Об опасном участке на спуске с тропы здоровья. Судя по схеме, эта дорога ведёт в сторону горных вершин, где протекает река Бадук, так?

Бармен снял с полки квадратную бутылку, отвинтил крышку и плеснул в стакан немного рома.

— Так и есть. — Добавил измельчённую смесь.

— А в чём опасность?

— Ну, вроде как не опасность, а сложность. Там крутой спуск, потом резкий подъём, дальше лес, камни. Зато кратчайший выход к Бадукским озёрам. А это… — Бармен вжал губы в усы. — Того стоит. Живописнейшие места. Но с мая закрыли. Хотя некоторые вроде как плюют на заграждение…

— А почему с мая?

— В конце апреля там две туристки пропали. — Бармен украсил коктейль листиком мяты и полукругом лайма, вставил в стакан трубочку и пододвинул к Лене. — Несколько месяцев искали.

— А что случилось с туристками? Расскажите? — Лена убрала трубочку и пригубила стакан. Тёплая волна алкоголя пробежала по внутренностям, наполняя продрогшее тело приятным теплом.

— Честно говоря, мне мало что известно. Вроде как девчонки отправились в пеший тур одни, без инструктора, и погибли.

— Каким образом? — Лена опустила стакан на стойку. Тёплая волна нарастала, передавая лёгкую вибрацию всем конечностям.

— Вроде как заблудились, не смогли выбраться, и их съели.

Лена посмотрела на бармена потемневшими до оттенка малахита глазами.

— Кто?

— Звери. То ли волки, то ли медведи. — Бармен пожал плечами. — Да какая разница. Нашли только обглоданные кости. После этого путь закрыли на время следствия, собирались вроде как к Новому году открыть, да не открыли.

— А дело? Закрыли?

— Вроде как.

Лена вставила трубочку в стакан и медленно потянула горьковато-кислую жидкость.

— Ещё что-нибудь? — Бармен вернул бутылку на место.

— А эта женщина?..

Бармен вопросительно посмотрел.

— Та, что тут сидела у фикуса. — Лена кивнула в сторону огромной кадки.

— Ааа… Ванда.

— Да, Ванда. Она что-то говорила про озёра. Она что-то знает?

— Ну вроде как… Она сумку нашла… туристок тех… Тогда она ещё нормальная была… Ну так, шаманила по-тихому…

— Что значит шаманила?

— Ванда — дочь шаманки. Я не большой знаток во всей этой потусторонней ерунде, но чего-то она делала такое, вроде как…

— Что именно?

Бармен потянулся к полке, снял деревянную фигурку, поставил на стойку.

— Вот.

— Что это? — Лена повертела в руках похожего на вылепленного детьми из снега Деда Мороза.

— Местная достопримечательность. Будук! Ванда их из дерева вырезает и продаёт туристам. Легенду придумала. Туристы слушают, верят и охотно покупают деревянных Будучков, — ухмылка спряталась в усы.

— А этот рядом… страшный… это кто? — Лена указала на оставшуюся стоять в одиночестве на полке фигурку безобразного карлика.

— Это Тупилак. Злой дух. Ванда говорит, что он может подселиться в человека, и тот превращается в зомби. И только Бадук может с ним совладать.

— И что народ, верит?

— Не особо. Но фигурки покупают. Как сувениры. Только после того, как Азуль погибла, Ванда сникла, как-то сразу постарела, да и с головой проблемы начались.

— Кто такая Азуль?

— Собака. Местный хаски.

— А что с ней случилось?

— Зарезали.

— Кто?

— Кабы знать…

Лена прихватила бокал и вернулась за столик.

— Пьёшь уже?! Без меня! Молодец!

— На! — Лена протянула Вадиму бокал и достала телефон.

— «Махито»?!

— Безо льда.

— Я бы чего покрепче выпил.

— Не надо покрепче, мне нужно твоё трезвое сознание.

— Хм, — Вадим тревожно поглядел на бегающий по дисплею смартфона тонкий пальчик с белоснежным маникюром. — Чую, ты что-то замыслила.

Лена прокрутила список контактов вниз, вернулась в начало, дважды шлёпнула подушечкой по экрану и приложила телефон к уху.

— Але-о, — прокряхтел в трубке недовольный голос Волкова. — Уже и не надеялся. Всё-таки надо было с тебя расписку взять и на счётчик поставить.

— В следующий раз умнее будешь. — Белые ноготочки застучали по столешнице.

— Следующего раза не будет, Рязанцева. Нет у меня к тебе доверия больше.

— Хочешь свои деньги получить — бери ноги в руки и лети сюда.

— Куда это сюда?

— В кафе «На склоне». Геолокацию скидывать не буду, место тебе известное.

— Глупо было надеяться, что ты сама должок принесёшь…

— Я понимаю, что тема твоей глупости неисчерпаема, но если ты не появишься здесь через десять минут, считай, что долг я тебе простила.

В трубке протяжно заскрипела деревянная кровать.

— Вот ты зараза, Рязанцева. — Скрип сменился шарканьем тапок по полу. — Ладно, только через полчаса, мне нужно принять ванну, выпить чашечку кофе.

— Двадцать минут, кофе здесь попьёшь, и какао с чаем тоже.

— Я между прочим ещё не умывался…

— Двадцать минут, а потом включаю счётчик, штрафное время — одна минута — сто рублей. — Отключилась.

— Жёстко ты с ним. — Увидев официантку с подносом, Вадим сглотнул набежавшую слюну.

— С ним только так и можно, иначе начнёт антимонии разводить.

Вадим вынул из кармана бумажник.

— А всё-таки он тебя выручил, хотя и жмот. — Отсчитал купюры и протянул Лене. — На, отдай, а то человек небось всю ночь не спал, переживал.

Лысая, с алым свисающим с заострённой макушки чубчиком, официантка поставила на стол огромные белые тарелки с горками пюре и плоскими источающими чесночный аромат котлетами и, виляя бёдрами, удалилась.

— Как же я проголодался. — Вадим потёр ладони, втягивая ноздрями чесночные пары.

Лена посмотрела на часы.

— У тебя двадцать минут.

— Ха, мне хватит и пяти. — Схватив вилку, он воткнул её в котлету и почти целиком запихнул в рот.

Лена с сочувствием посмотрела на набитые щёки Вадима и переложила свою котлету к нему на тарелку.

— Ммм, — покачал головой Вадим.

— Ешь. Я не хочу. А тебе надо… — Лена зачерпнула вилкой пюре. — Голодный ты думать не сможешь.

— Это точно, — прошамкал Вадим. — А надо?

— Надо.

Долговязая фигура Волкова показалась в дверях в тот момент, когда Вадим рассчитывался с официанткой.

— Надеюсь, вы не мои деньги тут проедаете. — Волков плюхнулся на стул и бесцеремонно уставился на официантку.

Креативная девица пересчитала деньги.

— Чаевые можете на столе оставить, — ворчливо бунькнула блестящими губами, сунула бумажки в карман передника и кинула в ответ на Волкова надменный взгляд. — Заказывать чего будете?

— Обязательно, — сладострастно улыбнулся Волков, обнажив боковую щербину в зубах.

— Ему кофе принесите пока. — Лена достала из кармана деньги, вынула из пачки сторублёвку и протянула официантке. — Вот вам чаевые.

— Кофемашина у бармена. — Официантка крутанулась на пятках кроссовок и, виляя крутыми бёдрами, удалилась.

— Всё-таки жадная ты, Рязанцева, могла бы и побольше из пачки своей такой красотуле отслюнявить. — Волков стянул с головы вальтовку.

— Так это твоя пачка, — Лена всунула деньги обратно в карман. — Должок.

Глаза цвета сухого асфальта посерели, а руки сжали вальтовку с такой злостью, что розовые цыпки на руках покраснели.

— Ты… Ты… Чужими деньгами как своими распоряжаешься, да?

— Неужели ты такой красотуле сотку пожалел? А ещё глазки ей строил… Эх ты, ухажёр!

— Не твоё дело. — Волков покосился на дверь, за которой скрылась официантка. — Деньги давай.

— Деньги? — Лена хитро сузила искрящиеся зеленью глаза.

— Получишь ты свои деньги, но не сейчас.

— Э! Что значит не сейчас?! А когда?

— Когда выполнишь моё поручение.

— Какое ещё поручение?!

— Сейчас расскажу… — Лена оглянулась на бармена. — Да ты не торопись, Игорь, сними куртку, причешись, закажи кофе, а пока будешь пить, я введу тебя в курс дела.

Глава вторая

В старой покосившейся лачужке, издали похожей на чум индейца, на удивление чисто и даже по-домашнему уютно. В крохотном оконце видна часть горного склона, на котором волнами лежит девственно белый, похожий на подтаявший пломбир, снег. Эта картина бескрайнего пространства умиротворяет и успокаивает. В комнате пахнет можжевельником и земляникой. Ванда заглядывает в окно. Выражение глаз мечтательное, по-детски наивное.

— Завтра будет хорошая погода.

Наблюдать за тем, как быстро Ванда перемещается в небольшом сферическом пространстве своего дома, интересно. Смуглая даже зимой кожа отсвечивает золотистым оттенком, длинные чёрные с обильной проседью волосы заплетены в три косы. Странная, загадочная женщина. Но совершенно нормальная, ничего схожего с тем, какой её видела Лена в ночь поисков, и совсем не такая, как её расписал бармен.

Ванда опустилась на табурет, покрытый кухонным полотенцем, и её лицо стало угрюмым.

— Всё конечно в этом мире. И меня это радует. Не может не радовать. Вы, проживающие свою жизнь на бегу, живёте будущим, иногда прошлым и никогда настоящим.

— А вы?

— Я вне времени. У меня позади целая жизнь.

— Это правда, что ваша мать была шаманкой?

— Правда.

— А вы?

— Я Ванда Эн — маленькая девочка из прошлого, которая помнит всё, что может сохранить память. И даже немного больше. Я помню свои мысли и то, к чему стремилась тогда. Бесконечная череда дней, и каждый день как целая жизнь. — Зигзаги морщинок под просветлевшими глазами разъехались дугами. — Потом юность. Суматошная и невнятная, с непонятной сменой эмоций, с постижением многих истин и разочарованием в них. С тягой к таинственному и вневременному, к тому, что пугало на каком-то глубинном, подсознательном уровне. Я смотрела на мать, я пыталась понять, но обряд посвящения, который она провела, напугал меня, поначалу я не приняла его, хотя интуитивно познанный страх привлекал и завораживал своей новизной и доступностью. Страх был со мной, внутри меня. Глядя в пустоту, которая была до моего появления на свет, и представляя мир после своего ухода, я не могла думать об этом без внутреннего содрогания и лёгкого внутреннего спазма. Мать открыла мне истину, с тех пор представление своей собственной смерти уже не так сильно волновало меня. А порой мысли о смерти были даже приятны. Появилось ощущение спокойной одухотворённости и сопричастности. — Ванда перевела взгляд на старую фотографию на стене. Из самодельной рамки, сооружённой из обструганных палочек, перевязанных по углам пенькой, на них смотрела красивая пожилая женщина, чем-то отдалённо похожая на саму Ванду. Смотрела вдумчивым пугающим взглядом. — Мама ушла рано. Но успела кое-что мне передать, немного, в основном на уровне ощущений, а не знаний.

— Вы видите будущее?

— Иногда.

— А прошлое?

— Скорее, чувствую!

— Как это происходит? Возникает видение? Или как? Вы что-нибудь делаете?..

— Вас интересует, шаманю ли я? — Ванда улыбнулась, изогнув морщинистые губы в грустную, снисходительную полоску. — Могу. Но этого не требуется. Ощущение возникает само. Неожиданно, как предвестник бродячей волны-убийцы, ломающей корабли, будто спички.

— Тогда в кафе… это тоже было?

Ванда промолчала. Она внимательно смотрела в глаза своей гостье, словно пыталась разглядеть в них её намерения. Взгляд женщины с фотоснимка.

— Вы сказали «беда» и что нужна тайна, а ещё, что проснулся Бадук. Что это всё значит?

— Бадук — хранитель тайны, в тайне сила. Бадук просыпается, когда в его пределах творится зло. — Её карие глаза потемнели, стали почти чёрными.

— А раскрыть эту тайну вы можете?

Ванда вздохнула, поднялась с табуретки, прошла к деревянному шкафчику, дёрнула ящик, немного покопалась внутри него и вынула синий бархатный, похожий на кисет, мешочек. Снова вернулась к столу, стянула с шеи косынку, аккуратно расстелила её на столе и вытряхнула содержимое мешочка. По белому полотну покатились округлые камешки.

— Это камни Бадукских озёр. Их приносят с горных вершин воды реки Бадук. Наши озёра уникальны, это место силы, они проточные. Воды реки последовательно протекают через все три озера. Первое — чаша любви, второе — чаша здоровья, третье — чаша надежды. Я собираю камни третьего озера, в них вся накопленная сила. Камни помогают мне открыть истину. Что вы хотите узнать?

— Я хочу узнать, что же произошло тем вечером.

— Но вы это уже знаете.

— Я знаю, что произошло убийство. Но кто убил, за что?

— Камни не назовут вам фамилию… А за что?.. Разве это имеет значение.

— Имеет! Если я буду знать мотив убийцы, то смогу его вычислить… Наверное…

Ванда снова долго смотрела ей в лицо, потом опустила взгляд, накрыла ладонями камни и принялась ворошить их, всматриваясь в хаотичную россыпь.

— Люблю к камням притрагиваться. Сразу проносится сгусток времени, что-то проявляется, подпитывается деталями, и информация начинает считываться.

Ванда глубоко вдохнула и так же глубоко выдохнула. После чего её глаза закатились, а дыхание стало ровным и звучным.

Ночь рассыпалась золой по белоснежному покрывалу леса. Развалилась, словно тучная больная старуха. Глухая, немая косматая ведьма. Нога болела. Тупая боль усиливалась с каждым шагом. Но идти надо быстро.

Он приподнял штанину. Так и есть: сквозь бинт проступила кровь. Надо торопиться.

Следы почти запорошило, но он нашёл её сразу. Звериное чутьё. Ворошить сугроб было жаль. За несколько часов тот обрёл естественные очертания запорошенной кочки, но делать нечего, зря, что ли, тащился сюда.

Он опустился на корточки и сунул руки в сугроб, пальцы упёрлись в тело. Разгребал быстро, не глядя. Также быстро и не глядя стянул с ещё не до конца остывшего тела комбинезон и остальную одежду. На миг, когда пальцы коснулись ажурного полотна нижнего белья, в нём взыграла кровь, но он пресёк желание глухим надрывным мычанием. Нащупал в кармане пакет, выдернул, встряхнул. Пакет развернулся лишь наполовину, затряс его сильнее. Он нервничал, это мешало. К тому же торопился, а одеревеневшие пальцы не слушались, раздвинуть слипшиеся края пакета не получалось, он вгрызся в них зубами, замотал головой точно так же, как Азуль… Картинка предстала перед глазами… Яркий луч солнца в отражении клинка на миг ослепил, пёс, выпустив из пасти пакет, вцепился в руку. Острая боль пронзила, но не помешала, подстегнула, и он резко всадил нож в загривок. Удар был точным, пасть расщелилась, пёс обмяк. А собачья сила и воля перешли к нему. Спасибо озёрным духам Ванды. Хотя какие, к чёрту, духи?

Воспоминания успокоили. Он выплюнул концы пакета и потёр их пальцами, края разошлись. Надо торопиться. Сложил одежду в пакет и вынул из кармана куртки бутылку. Попробовал выдернуть пробку руками… Где там… Сидит как влитая. Чем он думал, когда затыкал бутылку? А когда ему думать было? Сейчас главное уничтожить следы крови.

В ход снова пошли зубы, на этот раз помогла собачья хватка. Он выдернул пробку, но получилось чересчур резко, часть бензина выплеснулась на пуховик. Он сгрёб рукой снег, потёр пятно.

— Ааа… Чёрт с ним! — Расплескал остатки бензина на тело, поболтал бутылку, убедился, что кое-что ещё в ней осталось, заткнул пробкой и закидал тело снегом.

Огляделся. Мрак и тишина. Никакого движения жизни. Какое наслаждение. Какой покой. Кажется, так будет всегда, и утро никогда не наступит. Вздох холодного, пропитанного бензиновой горечью воздуха и пикообразная линия горизонта, поглощённая густой тенью лесов. Глаза, привыкшие к темноте, алчущие её, разглядели чёрный конус водонапорной башни. Надо торопиться.

Лена почувствовала озноб и в нетерпении заёрзала.

Ванда заговорила быстро и не очень связно.

— Она транслировала энергию любви и мира, наполняя собой всё вокруг себя. Она в радостном возбуждении. Я вижу улыбку и печальную задумчивость в тёмных глазах.

Лена придвинула стул ближе к столу и наклонилась, чтобы лучше разобрать слова.

— Огромный белый мир раскинулся перед ней, она мчалась к нему навстречу, летела к своей надежде… Вот он уже перед ней, осталось совсем немного. Баммм! Глухая стена оттолкнула её.

Ванда дёрнулась, очнувшись от гипнотического сна.

— Всё! — она сгребла камни.

— Это всё? Всё, что вам сказали камни?

— Камни лишь проводники. Они передают то, что ведает Бадук.

— Но… Это ни о чём… Мне нужна конкретика.

— Бадук дает столько информации, сколько нужно.

— Этого мало, пожалуйста, попросите его ещё раз, он должен знать.

— Я не могу его беспокоить, он беседует с духами нижнего мира.

Лена разочарованно откинулась на спинку стула.

— Хорошо, попробую это проанализировать. Вы сказали, она летела к своей надежде. К надежде… Гульшат свернула с трассы на опасный участок… Зачем?.. Перед тем как мы расстались, она говорила, что мечтает когда-нибудь дойти до Бадукских озёр, но путь туда закрыт. Съезд должен был вывести её на тропу, ведущую к озёрам. Значит, она всё-таки рискнула. У неё была надежда, и она пошла навстречу к ней, к чаше надежды. Так?

Ванда кивнула.

— Глухая стена оттолкнула её. Это об убийце. Она встретила его по дороге. Кто мог бродить по заброшенной тропе?

— Кто угодно. Я тоже там хожу.

— Но ведь запрещено?

— Запрет наложили, снять забыли. А мне нужно. Это место силы, из озера я беру воду. Колю лёд и таскаю в ведре, по утрам умываюсь.

— Там действительно опасно ходить?

— Мне нет. Я эту тропу с закрытыми глазами прямо отсюда, из дома, могу пройти даже зимой, у меня вон… — Ванда кивнула в сторону двери, — снегоступы. А летом — так одно удовольствие. Моя тропа простенькая, я стараюсь поддерживать её в хорошем состоянии, даже в гору идти легко и совсем не опасно.

— А дикие животные?

— А с животными я в мире и согласии живу, подкармливаю…

— И волков с медведями?

Ванда улыбнулась, от карих глаз лучиками разбежались тонкие морщинки.

— Я бы и с ними общий язык нашла, только нет их в наших краях, были когда-то, но давно разбежались, уж больно шумно стало.

— А как же история с пропавшими студентками? Их же звери съели.

— Чушь! — Ванда нахмурилась. — Это наша доблестная милиция придумала, больше ничего толкового им в голову не пришло.

— А кости? Разве их не было?

— Кости были, но не звери виновны в гибели туристок.

— А кто? — Лена замерла, прижатая к стулу твёрдым проникающим в душу взглядом Ванды.

— Тёмная сила зла.

— М-да… Это вам тоже Бадук сказал? — Лена поджала губы. — Исчерпывающий ответ. Только хорошо бы узнать, как зовут эту тёмную силу. Вернее, имя того, в ком она воплощена. Кто он?

Ванда провела ладонью по камням. Карие глаза потемнели.

— Мне незачем называть имя, оно вам известно.

— Если бы! Если бы я знала! Но я не знаю, а ваш Бадук не хочет говорить.

— Бадук всё сказал. Его имя — Зло! — выдохнула дочь шаманки. — И он находится среди нас.

— Хотите сказать, что убийца в обоих случаях был один и тот же?

— Да. Их убил переродившийся в человека Тупилак. Так говорят камни… Айзуль его видела. Айзуль привела меня к озеру.

— Ванда, расскажите мне про это. Всё, что вам известно. Зло надо остановить, пока он не продолжил убивать. Помогите мне.

Ванда снова смотрела на неё этим тёмным завораживающим, проникающим в самую глубь взглядом. Кивнула, сжала в руке кисет, встала и прошла к шкафчику, отодвинула ящик, положила в него кисет и что-то смяла в кулак. Вернулась к столу.

— Вот. — Ванда протянула руку и разжала ладонь. Маленькая вязаная игрушка в форме птички, соединённая короткой цепочкой с металлическим кольцом. — Это было прицеплено к рюкзаку одной из них.

— А у вас откуда?

— Рюкзак я нашла у чаши здоровья, куда меня привела Айзуль, это в 30 км от того места, где потом нашли кости. На следующий день пропала и сама Айзуль, а в том же месте на большом камне у самой кромки воды я нашла шорты.

— Шорты?

— Да. Сухие, чистые женские шортики, они были аккуратно сложены. Днём раньше их там не было, могу поклясться. Об этом я рассказала, но мне не поверили. Решили, что я утаила. А зачем мне?

— А это? — Лена кивнула в сторону вязаной птички.

— Это да. Это я утаила.

— Зачем?

— Это оберег. Я оставила его себе. Им он всё равно не поможет. Они ведь и искать не стали. Раз кости, значит, звери съели. Но это глупость.

— М-да… Если их и убил зверь, то это зверь в человеческом обличье. Он попробовал кровь и теперь не остановится. — Лена нахмурилась.

Ванда вложила птичку в карман фартука, а вместо неё вынула деревянную фигурку.

— Возьми. — Протянула Лене. — Ты должна его остановить. Четыре жизни были прерваны в самом начале пути, нельзя, чтоб это случилось снова. И пусть Бадук тебе поможет.

Глава третья

— Ты ещё ты? Ну, в смысле… тело твоё, ноги, уши, глаза, а сознание, душа — кого-то там… — Лисицын махнул ножом в воображаемую даль. — Ведь часто так бывает: ты сам бутерброд скушал, песенку послушал, а такое чувство, что это всё не с тобой. Словно ты на себя со стороны смотришь. Ущипнул себя — вроде ты сам. — Рука с ножом дёрнулась, и лезвие, проехав по оболочке, стукнулось о стол. Жёлтая клеёнка улыбнулась свежей прорезью. — Но… — Лисицын подложил под колбасу вафельное полотенце и рубанул ножом. Розовый кругляшек шлёпнулся на клеёнку. — Ты ведь бутерброд с сырокопчёной колбасой обычно любишь, а этот, который вродь бы и ты, варёную колбасу себе нарезает. С жирком. Свежую такую. Ты тоже, конечно, так бы мог. Вернее, ты тоже так можешь! Можешь! — Лисицын отложил нож и взял стопку с водкой. Стукнул о стопку Волкова, кивнул и одним глотком выпил содержимое. Снова взялся за нож. — Но зачем, я себя спрашиваю?! Ведь есть сырокопчёная? Как вот этому тому, который вродь бы ты, это объяснить, мм? — Следующий кружок колбасы Лисицын шлёпнул на ломоть батона и погладил бородку. — И самое обидное-то что? А то, что ты завтра попробовал варёную колбасу и тебе понравилось! И это от того, тебя другого, надо же как-то скрыть, чтобы он не догадался! Зачем ему лишний раз давать преимущество, которым он впоследствии может воспользоваться как веским аргументом или упрёком? — брызгая слюной, Лисицын торопился высказаться, будто мысли и слова боролись в нём за первенство. — Человек… человек это такой, я тебе скажу, неизученный гаджет, что просто караул. Как Альфон ихний. Всё, — Лисицын икнул, — всё в нём понятно, а вот на фига в нём такое замороченное действо, чтобы включить и выключить геолокацию, непонятно… Мды.

Выпив свою стопку, Волков вгрызся зубами в бутерброд с колбасой и зачавкал. Философская беседа шла уже полчаса, и не до конца замутнённое водкой сознание подсказывало, что пора бы переходить к делу. Но как соскочить с темы колбасы, сознание не подсказывало. «Само выведет», — решил Волков и продолжил задушевную беседу.

— Я вот тоже думаю: зачем вот всё это? Вот всё, всёооо, а?! У вселенной, значит, нет границ, а у всего остального есть. С фига, мм? Стереть нафиг и чтоб душа без границ… всем! И мне… Ведь я же, мать его, сутенёр души! Границ не будет — бери! На, говорю, — Волков разлил по стопкам оставшуюся в бутылке водку. — Сказал, бери, пля. Не хочешь? Ну может, и правильно! Зачем тебе это всё… там такое… такое… — Ткнул длинным пальцем в окно. — Там ветер… подставил ему морду — душа согрелась… ну или нет… или попу отморозила… что, собственно, одинаково. — Потёр нос, всхлипнул. — А ещё там что-то такое детское… надежды… наверное. Такое неуловимое, что даже слов этому не подыскать… и ты почему-то (и зачем-то!) это всё помнишь, и до сих пор ощущаешь… хоть ты, мать его, сутенёр души…

Он поднял стопку.

— Давай! — Стукнул о стопку Лисицына, выпил и захныкал. — Столько всего прочитано, столько узнано, потрогано, прожито, написано… А всё равно этого мало… Вот как? Как прочесть то, чего ты видишь, они видят, знают, трогали, — а этого ни фига-то и нету, мм? Не существует этого! Как, пля, не существует-то?! Потрогать можно, значит, но не существует?

— Пиндец, канеш… И это бесит! — Лисицын потёр щербатый нос. — Ну то, что вот тебе этого чего-то там всякого в тебе не надо, а в тебе это, сука, есть! А я просил?! Заберите нафиг! А тебе говорят: мол, хули орёшь-то? Носи, пля, как брюки кримпленовые синего отлива… у отца такие были… и радуйся, ведь ты кто?

— Ты, мать его, сутенёр души! — Длинный палец взметнулся вверх.

Лисицын пожал руку Волкову.

— Вот время… Почему имеет границы? Их вроде бы, как бы и нет… Тебе двадцать, и сорок так ещё далеко! И тут ты просыпаешься — а уже, пля, сорок… И ты такой: мол, ну и фиг с ним, шестьдесят не видно ещё! Кофейку попил — а уже пятьдесят четыре… И боишься, сука, на крыльцо выйти, потому что там эти шестьдесят тебя уже ждут, клещами тебя хвать! — и будешь стоять потеть, пока ещё десяточка плюсанётся.

— А как ты хотел? Ты же, мать его, сутенёр души! И вот что интересно… Ты… или я… можешь веселиться, можешь не веселиться… Можешь лирически быть всем таким собой… Стихи писать, можешь даже трусы наизнанку надеть и побежать куда глаза глядят… А тебя… или меня… всё равно увидят и скажут, мол, вон он бежит, мать его, сутенёр души… наш.

Замолчали. Выговорились. Пустая бутылка, недоеденная колбаса со вкусом солёной туалетной бумаги, заляпанные жирными отпечатками стаканы, висящие в воздухе вперемешку с сигаретным дымом полные тайных смыслов умозаключения. А «само» так и не вывело.

— Может, ещё за бутылкой сходить? — предложил Волков и поёжился, желания выходить из тёплой кухни на мороз не было, но «должок» занозой ковырял затуманенный хмелем мозг.

— Не, Ильдарыч, извини, мне утром на работу. И так нести будет за километр. — Лисицын смёл ладонью со стола крошки и закинул их в рот.

— Да кто тебя там нюхает в твоей лаборатории?

— А совещание? С самого утра прессовать начнут. Панамкина учует, с говном сожрёт. Злющая баба. Вот как на духу, Ильдарыч, надоело… У всех праздники, а я как проклятый! Вот здесь уже, — Лисицын провёл рукой по горлу, — брошу, нафиг, эту работу, уйду в простые патолого… — громко икнул, — …анатомы при больнице, и заживу как все нормальные люди.

— А эта Панамкина… Чо ей надо-то, может глаз на тебя положила?

— Да ну!.. — Лисицын махнул рукой.

— А что? — Волков откинулся на спинку стула. — Моя следачка тоже мне прохода не давала, пока замуж не вышла. Но я кремень, я креативных люблю, гордых и независимых. И чтоб грудь размера не меньше четвёртого. Ну и остальное всё такое… — обрисовал руками в воздухе фигуристый силуэт. — Смачно-волнующее. Не то что эта! Тоже вечно нос совала в мою работу, типа мало я ей информации выдаю.

— Так и моя такая… Скажи ей, почему да как, но я же больше, чем могу из трупа не выжму. Нет, дай ей группу крови убийцы и всё тут.

— Эт которого? — Волков скорчил безразличную гримасу, схватил недоеденный кусок колбасы и зашамкал челюстями.

— Да бабу убили, труп возле водонапорки нашли, слышал, наверное.

— Да так… краем уха… И чо там с кровью?

— Так он её «розочкой»… того… Но баба похоже, сопротивлялась и тоже нанесла ему ранения… Но там всё бензином залито… А Панамкина нос воротит… От тебя, Лисицын, бензином воняет… Воняет, понимаешь? А чем от меня должно вонять, ёптить? Шахматами? Всё ей не так, бороду вот отрастил для солидности, форма «бальбо» называется, думал, помягчеет… Так нет, даже не заметила, злыдня. А… — отмахнулся Лисицын. — Может, партейку в шиш-беш? Как в студенческие годы.

— Давай! — обрадовался Волков, вытирая руки о висящую на спинке стула тряпку. — Ставка — пятихатка за партию!

— Эээ… Ты же, Ильдарыч, чемпион, когда на кону бабки. Без штанов оставишь, я тебя знаю.

— А на интерес — какой интерес? — Волков поискал глазами что-то похожее на зубочистку и, не найдя подходящее, попытался вынуть застрявший в зубах обрывок колбасной оболочки длинным ногтем на мизинце. — Ну ладно, понизим ставки до стольника, идёт?

— Это дело! — довольно хрякнул Лисицын.

— Но учти, тебе придётся компенсировать недостачу моего интереса.

— Это чем ещё? — насторожился Лисицын.

— Будешь развлекать меня интересными историями.

— Да какие у нас тут в горах истории, Ильдарыч? Это у вас в столицах истории, а у нас всё больше так… нарушение техники безопасности. Хотя… Вот в апреле у нас интересное дело было. Двух девок звери съели…

— Ага, а говоришь, ничего интересного. — Волков убрал под стол пустую бутылку, отодвинул тарелку с колбасой и стаканы. — Давай тащи шиш-беш, сразимся по-взрослому.

Глава четвёртая

Над скучающим фонарём кокетливо кружат снежинки. Их спиральное вращение в блюзовом ритме заканчивается мягким приземлением на тропинку, ведущую в кафе «На склоне». Зябко. Но это снаружи, а внутри кафе тепло, по-утреннему уютно.

Столик у окна — место сбора «следственной группы». Время сбора назначено на 9:30, но после вчерашних возлияний подъём дался с трудом, он опоздал ненамного, всего на пятнадцать минут. Скинул куртку, плюхнулся на стул.

Дородная официантка с алым чубом поставила на стол огромное блюдо с пиццей и надменно посмотрела на Волкова.

— С чем пицца, красотуля? — осклабился судмедэксперт, продемонстрировав широкую прореху в зубах.

— С колбасой, — презрительно выплюнула официантка.

— О нет! — проныл Волков. — Только не с колбасой!

— А чем тебе колбаса не угодила? — удивился Сергеев.

— У меня от неё отрыжка, — скривился Волков и в подтверждение громко отрыгнул, вызвав резкий горловой смешок у «красотули».

— Нам больше достанется, — Лена пододвинула блюдо и подхватила лопаткой треугольник пиццы.

— Ты специально с колбасой заказала? — губы Волкова сжались в морщинистый узелок.

— Естественно, — Лена надкусила край пиццы и зажмурилась от удовольствия. — Не надо опаздывать.

— Ещё что-нибудь будете? — всё также презрительно поинтересовалась официантка, расправляя дугу плеч. Лежащая на животе грудь приподнялась, выпрашивая внимание.

— Что-нибудь на твой вкус, красотуля, — пропел голосом Робертино Лоретти Волков, хмелея от вида мясистых бугорков над своей головой.

Официантка фыркнула и, вильнув тазом, продефилировала на кухню.

— Ну раз ты, Игорь, пиццу не будешь, то с тебя и начнём. Рассказывай, что тебе удалось выяснить.

Волков отодвинул воротник исландского свитера, поскрёб подбородок.

— Готовь должок, Рязанцева, так как мне удалось выудить из Лисицина столько, что тебе вовек со мной не рассчитаться.

— Да ну? — Лена недоверчиво приподняла бровь, но пиццу отложила.

— А то! — Расчёсанный подбородок краснел бурым пятном. Оттянув сильней воротник, Волков нырнул в горловину и быстро стянул с себя свитер, сопровождая это треском статического электричества. — Записывать будешь или так запомнишь?

— Запомню, — хохотнула Лена. Вид наэлектризованно-колосящихся над плешивой макушкой волос судмедэксперта мешал настроиться на серьёзный лад. — Рассказывай уже.

— Значит, по нашей жертве… — Волков прокашлялся и продолжил: — По заверению Лисицина колото-резанных на теле восемь, а не одиннадцать, как утверждалось ранее, и наносились они «розочкой».

— Битой бутылкой? — Сергеев тоже отложил свой кусок.

— Ну да… Все раны в области шеи и головы. Перед этим отколошматил он её — будь здоров, живого места нет. По предварительным данным, убийца напал с целью изнасилования. Одежды на жертве не было, нижнее бельё разорвано, но что-то пошло не так. Жертва сопротивлялась, и, судя по следам крови, не соответствующей группе крови жертвы, ей таки удалось нанести ему ранения. Причём достаточно сильные, судя по количеству этой самой крови в башне. И вот что ещё странно — убийца залил тело и пол кирпичной будки бензином, но ничего не указывает на попытку поджога. Видимо, цель была другая.

— Хм, а зачем тогда?

— Чтобы сбить со следа поисковых собак, — предположил Вадим.

— Так собак не было.

— Убийца об этом мог и не знать.

— Ну да, — Лена задумалась, — или всё-таки хотел поджечь, но не успел, понял что «засветится», или услышал шум поисковых групп.

— На самом деле нашли её не в будке, убийца оттащил тело подальше в лес и присыпал снегом, картину преступления восстановили по следам волочения, которые и привели к водонапорной башне.

— Так… — Зеленые глаза стали ярче, а межбровная морщинка глубже. — Картина преступления более-менее вырисовывается. Гуля сошла с тропы здоровья и пошла через опасный участок в сторону Бадукских озёр… Буклет, который был в книге, заинтересовал её не просто так. Она очень хотела ребёнка, но у неё никак не получалось забеременеть, она думала, что бесплодна, а в буклете как раз говорится про мечты и желания, которые якобы исполняются, если искупаться в чаше Желаний, а чаша Здоровья избавляет от болезней, которые не подвластны врачам. Я это точно помню. Только я скептически отнеслась к такой рекламе, а Гуля «клюнула». Это было видно по её вспыхнувшему интересом взгляду. Я пыталась её отговорить, но она поступила по-своему.

— Ваша кесадилья! — Официантка поставила перед Волковым круглый деревянный поднос с треугольниками румяной лепёшки, сочащимися плавленой сырно-куриной начинкой. Горка зелени и две плошки с белым и красным соусами дополняли креативный натюрморт.

— Ооо! — пропел Волков и посмотрел на официантку глазами благодарной собаки. — Моя ты прелесть!

Поджав губы, официантка фыркнула и завихляла бёдрами в сторону кухни.

— А?! — Волков дернул подбородком, указывая Рязанцевой на живописное блюдо. — Как подала, а?

— По Гуле всё?

— Мало, что ли? — Волков подхватил треугольник и поднёс ко рту. Отодвинул. — А насчёт бесплодия… Так она это… Того…

— Чего того? — Сергеев с завистью смотрел на застывшую в руках Волкова лепёшку, из которой по ребру ладони тонкой струйкой стекала томатная начинка.

— У неё три недели беременности.

— Ох! — Лена вскинула руки и прижала ладони к щекам. В наступившей паузе даже Волков перестал жевать. Так и сидел с набитым ртом и глядел на Лену, словно ждал команду. — Так вот почему Ванда сказала, что он убил четверых… Господи, и зачем я только дала ей этот чёртов буклет.

Решив, что уже можно, Волков быстро захрустел сочной лепёшкой.

— Четверых? Ты про студенток? Думаешь, эти преступления как-то связаны? — голодный взгляд Сергеева переместился с дымящейся ароматом кесадильи на остывшую пиццу. Мучившее желание что-нибудь съесть было явно не в пользу последней.

— Не знаю… Ванда сказала, что убийца один и находится он среди нас.

— Она вроде не в себе. — Вадим разочарованно вздохнул и оторвал кусок от остывшей пиццы.

— Она дочь шаманки. Наверное, они все немного не в себе. Но я думаю, доверять её словам можно. — Лена сердито посмотрела на Вадима. — Как ты можешь есть после услышанного?

— А что такого? — прошамкал Сергеев набитым ртом. — Желудок просит… Я живой человек.

— Оставь эту пиццу. Говори, что узнал?

Сергеев прожевал комок и вытер губы салфеткой.

— Ну что… В целом немного. Поговорил с дедком из пункта проката. В тот день было выдано 75 пар лыж. Но многие приехали со своими. Все комплекты к девяти вечера были сданы в целости, кроме твоего. Но сама понимаешь, если убийца из местных, значит, он был на своих лыжах.

— Это всё?

— Ну тут ещё…

— Чего? Говори…

— Серафим Платонович…

— Это ещё кто?

— Так дедок из проката…

— Ааа… Он ещё и Серафим?

— Он ещё и Загоруйко. У него, кстати, бейджик на мастерке прикреплён, могла бы и заметить.

— Я ничего кроме оранжевого галстука не заметила.

— А вот и зря, разговорчивый старичок оказался. Он-то мне и рассказал про подозрительного мужика, который в ту ночь вышел из леса без фонарика навстречу поисковикам.

— Он его видел?

— Нет. Ему про это рассказал местный гид, который тоже участвовал в поисках. Вот гид его точно видел и даже описал. Возможно, полиция уже составила фоторобот.

— Фоторобот — это уже кое-что. Если убийца из местных, то кто-нибудь его узнает, а группа крови — косвенно подтвердит.

— Маловероятно! — Волков закинул в рот щепоть зелени. — Группа крови самая распространённая, первая положительная, да и на фоторобот надежды немного, сама понимаешь, ночью и без фонарика… Что мог увидеть гид? Чёрную куртку и чёрную шапку, остальное приблизительно. Да и не факт, что это убийца. Может, такой же волонтёр, устал, вернулся на базу.

— М-да… — Лена разочарованно смотрела, с каким вожделением Волков макает очередную лепёшку в соус и с хрустом и чавканьем пережёвывает её. — И всё-таки меня не оставляет ощущение, что оба происшествия — с Гулей и студентками — связаны между собой.

— Ничего общего, — Волков дожевал второй кусок и принялся за третий.

— Откуда ты знаешь?

— Так сама просила узнать?

— Узнал?

— А что мне оставалось, я ж у тебя в заложниках.

— Так, говори быстрей, хватит жевать. — Лена переложила деревянный поднос к окну. — Остальное доешь, когда всё расскажешь.

— Что за произвол, Рязанцева, это можно квалифицировать как пытка голодом с твоей стороны.

— Ты лучше говори, а то остынет и станет невкусной, — посоветовал Сергеев, которому вид кесадильи не давал покоя.

— Ну что… Две самонадеянные дурочки отправились в горы без сопровождения. С собой у них маленький рюкзачок, две пол-литровые бутылочки воды, фотоаппарат, шоколадка и телефоны. На место к началу тропы они приехали на такси. В такси, кроме водилы, сидел ещё один мужик. Как потом выяснилось, это брат водителя. Тёмная личность. Что-то связанное с чёрной трансплантологией. Он был главным подозреваемым. Его долго не могли найти, пропал, как сквозь землю… Потом оказалось, утонул в одном из озёр.

— Ещё один труп? Озёрные духи наказали? — Вадим подмигнул Лене.

— Лисицын говорит, это дело у них наверх забрали. С гибелью девочек связи нет. По его данным, с мужиком разобрались свои же и брательника напугали, он по-быстрому свалил за границу.

— Что было дальше?

— Девочки позавтракали в этом кафе, пошли в горы и не вернулись. Через два дня их хватились. Девушки остановились в хостеле, поэтому подумали, что они затусили с местными парнями. Искали их два месяца. Сначала нашли рюкзак на берегу реки, что примечательно, сухой и абсолютно чистый. В рюкзаке телефоны. По ним, вернее, по снимкам, которые нашли в телефонах, восстановили картину произошедшего. Провели подетальный биллинг.

— Подожди. — Лена схватила стакан с соком и крупными глотками выпила его весь до дна. — Отпечатки с рюкзака и телефонов снимали?

— Естестна. Но их там оказалось до фига. Помимо их отпечатков ещё около тридцати чужих.

— Если они ночевали в хостеле, то их рюкзак мог трогать, кто угодно, — согласился Сергеев.

— Вот именно. В общем, следователь решила что это неинформативная улика.

— Панамкина?

— Угу, — Волков покосился на остывающую кесадилью.

— Что ещё нашли?

— В рюкзаке только лифчики лежали, и шорты нашла одна из местных. Ещё ботинок… Один…

— А девочек?..

— Нашли уже только кости, и то не все, в основном фрагменты, осколки всякие, тазобедренную с остатками плоти одной девушки и ещё какую-то от другой. И вот что интересно, как говорит Лисицын, остатки плоти первой такие, будто они находились в естественной среде, а кости другой — будто их кто специально очищал от плоти, причём не механически, а химически. На них нет ни следов ножа, ни оружия, ни зубов хищника.

— Так, а что было на снимках?

— Не знаю, я их не видел.

— Чёрт! А этот твой друг не сказал?

— Слушай, Рязанцева, не наглей, он мне не совсем друг, к тому же есть такое понятие, как тайна следствия. Он и так мне выложил гораздо больше, чем имеет право. Так что верни поднос и гони мои бабки.

— Какие бабки?

— Как это какие?! Долг мой тебе… Тьфу, твой мне…

— Ах, долг!

— А ты типа забыла, да?

— Да не кипятись ты, Игорь, ну забыла я, так ты ведь напомнишь.

— Вот и напоминаю, гони бабки!

Лена с нежностью посмотрела на Волкова и слегка наклонилась к нему.

— Получишь свои бабки, — мило улыбнулась, — если достанешь мне фотографии.

Глава пятая

Она в возбуждении, тревожном, пугающем, но приятном. Такое с ней происходит всегда, когда начинается следствие. К возбуждению примешивается сомнение, в первую очередь в успехе, но это нормально. Человек думающий всегда сомневается. Должен сомневаться, если он не глупец с самомнением.

— Что Виталий?

— Не идёт на контакт. Закрылся. Похоже, опознание добило его.

— Не удивительно. Панамкина постаралась. Надо бы всё-таки его расспросить — может, у Гули были враги.

— Трудно представить, — Вадим включил телефон. — Подождём, может, отойдёт.

— У нас мало времени, отпуск скоро закончится.

— Вот именно. А мы так и не освоили с тобой параллельный вираж. — Вадим заглянул в телефон. — Погодка, кстати, что надо! Может, махнём в горы, покатаемся?

— Хватит с меня виражей. С этим бы разобраться.

— Лен, это бессмысленно. У тебя нет данных, нет результатов экспертизы, ничего нет. Ни подозреваемых, ни улик, ни мотива преступления.

— Если нет, значит, надо их найти.

— Как?! — Вадим отбросил телефон на кровать.

— Рассуждая, анализируя, сопоставляя.

— Ну-ну. Попробуй. — Вадим подтянул подушку и закинул руку за голову. На послеобеденный сон, так же как и на горнолыжные удовольствия, рассчитывать не приходилось.

— Во-первых, что касается данных… Кое-что у нас есть, а когда Волков принесёт снимки…

— Ты серьёзно веришь в это?

— Почему нет? Он за свои деньги на любой подвиг пойдёт.

— Он-то может и пойдёт, а вот его товарищ вряд ли.

— Но выложил же он ему про девочек… Из рассказа Волкова я поняла, что товарищ его — человек пьющий, а на таких легко подобрать рычаги воздействия.

— Лена!

— Ну да, это противозаконно, но что делать, другой возможности у меня нет. Я честно предлагала сотрудничество. Не захотели — так извините… — нарастающее возбуждение окрасило щёки бледным пурпуром.

— Ну хорошо… Всё равно я бы не стал особо надеяться на эти снимки. А что по другим пунктам?

— По другим! Подозреваемые… — Лена поджала губы пальцами и задумалась.

— Ну и?.. Нет мотива, нет подозреваемого.

— Мотив есть. Он хотел её изнасиловать.

— Мы не можем это утверждать. Если хотел, то почему не изнасиловал? Одежду снял, бельё сорвал и ушёл.

— Ты же слышал, она его ранила, это и помешало ему осуществить задуманное.

— Допустим, но раз уж ты увидела параллель в этих двух трагедиях, то как это соотносится с гибелью девочек?

— Возможно, в истории со студентками цель была та же — изнасилование. Мы не можем это утверждать, но и исключить тоже.

— Если оба преступления совершены одним и тем же лицом, в чём я лично очень сильно сомневаюсь, то это должен быть кто-то из местных.

— Ванда сказала, вернее, камни ей сказали, что он среди нас. Нас — значит, он среди отдыхающих.

— Лен, ты себя слышишь? Какие камни? Нельзя на этом строить подозрения, я уж не говорю об обвинении.

— Не веришь — и не надо. Но я не брошу это дело. Я, как и Виталий, чувствую себя виноватой в гибели Гули. Я отпустила её одну и я всучила ей этот чёртов буклет, будь он проклят! И зачем я вообще пошла в эту библиотеку?

— Надеюсь, ты не собираешься обвинить ещё и Бродского? — хмыкнул Вадим и зевнул.

— Очень смешно. — Лена выдвинула ящик тумбочки и достала книгу. — Пойду сдам.

— Во, правильно, а я посплю малость.

Лена осуждающе посмотрела на Вадима.

— Что?! В горы нельзя, поспать хоть можно?

— Ладно, дрыхни. — Она накинула на плечи палантин и вышла.

Спустившись на первый этаж, Лена остановилась у колонны фойе. Сквозь стеклянную дверь библиотеки легко просматривалась идиллическая картинка. Марь Сана в строгом деловом кардигане и длинной юбке «годе» стояла у стеллажа и укладывала книги на полку. Одной рукой она придерживала стройный ряд фолиантов, другой брала книги из стопки, которую ей подавал Австралопитек. Подхватывая очередной томик, библиотекарша поворачивала к своему помощнику одухотворённое лицо и прицельно стреляла в него влюблёнными глазками. Сцена показалась Лене несколько интимной, и она даже подумала было уйти, но неожиданно Австралопитек громко чихнул, разрушив деликатность ситуации. Улучив момент, Лена дёрнула дверь библиотеки.

— Здравствуйте, Мария Александровна!

Лицо обернувшейся библиотекарши вытянулось в гримасу разочарования.

— Здрасти, — процедила сквозь зубы Марь Сана.

Лена сделала вид, что не замечает недовольства, вызванного её нежданным появлением, и одарила «австралопитека» приветственным кивком и нежной улыбкой.

— Здравствуйте, Леночка! — обрадовано закивал в ответ Австралопитек.

— Я вот тут… — Лена протянула томик Бродского. — Сдать хочу.

— Вообще-то у меня технический перерыв. — Библиотекарша скривила тонкие губы. — На двери же написано.

— Ой, простите, а я и не заметила, — Лена продолжала смотреть на Австралопитека, всё больше раздражая влюблённую женщину, и делала это намеренно, хотя сама не понимала зачем.

Лицо Марь Саны покрылось бурыми пятнами ревности.

— Положите на стойку, я потом с вас спишу. А сейчас мы заняты. — На слове «мы» Марь Сана сделала многозначительный акцент.

Лена сжала в руке томик Бродского. Ей стало стыдно. Зачем она злит несчастную женщину? Из зависти? Почувствовала витающие в воздухе флюиды влюблённости и вспомнила про свои преданные чувства и разрушенные отношения?

Захотелось загладить вину.

— Может вам нужна помощь? Давайте я расставлю книги…

— Не надо! — нервно отреагировала Марь Сана. — Мы как-нибудь сами.

— Ну а почему нет, Мариша? — одарил библиотекаршу порцией нежности Австралопитек. — Ещё одни руки не будут лишними, — протянул стопку в сторону Лены. — Поможете раненому бойцу?

Из-под груды книг виднелась белая марлевая повязка.

— Нет уж, — библиотекарша выхватила книги из рук помощника и грохнула их на полку. — У меня особый порядок, я не могу доверить это дело постороннему лицу. А если вы, Леонард Леонидович, устали — то передохните вон там — в кресле под монстерой.

Обстановка накалялась и грозила вылиться в конфликт. Не ожидавший столь бурной реакции «австралопитек» казался растерянным. В этом случае сгладить неловкость можно было лишь переключив внимание.

— А что с рукой? Вы поранились?

— Шёл, упал, очнулся — гипс… — Пошутил «австралопитек» и виновато посмотрел на Марь Сану, но наткнулся на ледяной взгляд. — Всё, всё, ухожу под монстеру.

— Вы книгу будете сдавать? — Библиотекарша прошла к столу и стала перебирать сухими пальцами карточки в ящике. — Как вас?

— Рязанцева, номер триста семь. — Она хотела положить книгу на стол библиотекарши, но заметила рядом с картотечным ящиком листок. Даже в перевёрнутом виде листок не оставлял сомнений — это и есть портрет предполагаемого убийцы Гульшат Котёночкиной. Под надписью «Внимание, розыск!» бесформенным пятном расплывалось серое лицо с невнятными очертаниями глаз, носа и растянутой дугой губ. Особо выделялись густые чёрные брови из-под натянутой на лоб шапочки.

— Откуда это? — хмуро спросила Рязанцева.

— Администратор принёс.

— Почему вам?

— Потому что скотч и ножницы у меня, и все объявления я вывешиваю.

— Так почему не вывесили до сих пор? — Лена строго посмотрела на Марь Сану.

— Ну я собиралась… — библиотекарши бросила испуганный взгляд на Австралопитека. — Хотела книги разложить и потом…

«Объявление о техническом перерыве повесить успела…» — зло подумала Лена. — Я вижу, у вас ксерокс… — Она обогнула стойку и подошла к железному столику, на котором стоял копировальный аппарат. — Мне нужна копия, а лучше несколько. Можно?

— Пожалуйста, — миролюбиво ответила библиотекарша и снова посмотрела на австралопитека. — Только в розетку включите.

Старый аппарат натужно гудел, недовольно шипел, возмущённо заглатывал чистые листы и с отвращением выплёвывал грязно-серые оттиски чужой физиономии.

Лена выключила ксерокс и вернула оригинал библиотекарше.

— Вам это лицо никого не напоминает? — спросила, складывая копии стопкой.

Марь Сана натянула на нос очки и вперила близорукий взгляд в листок.

— Не знаю, вроде нет.

— Вы здесь давно работаете, отдыхающих каждый день видите. Посмотрите внимательно. Может, раньше?..

— Но у меня плохая память на лица…

Лена оглянулась. Австралопитек, опустив голову, натягивал рукав свитера на забинтованную кисть. Вид его казался обиженным и сердитым одновременно.

— А вы?

— Нет.

Глава шестая

Лена захлопнула дверь и, сбросив тапочки, вошла в комнату. Вадим полусидел на кровати, обложившись подушками, и перебирал в телефоне фотографии.

— Я думала, ты спишь. — Лена плюхнулась рядом.

— С вами поспишь! — недовольно буркнул Вадим.

— С кем это — с нами?

— С тобой, хлопающей дверью, в первую очередь…

— А во вторую?

— Только засыпать начал, Макс позвонил.

Мир предательски дрогнул и поплыл перед глазами цветными разводами копии картины Айвазовского. Нереальность происходящего усиливалась мощью разбушевавшейся стихии, которая обрушилась на неё девятым валом.

— Макс? — выдавила из себя хриплым голосом. Сердце колотилось бешеным ритмом. — Опять?

— Ага, звонит чуть ли не каждый день.

— Зачем? — Голос сорвался.

— Узнать, как дела? Я ему рассказал, что тут случилось, надеюсь, ты не против?

Она смотрела на картину, на тени от полуприкрытых жалюзи, расчертивших стену узкими полосками светлого и тёмного, и вязла в затуманенности собственного сознания. «О, Макс! Произошедшее почти вытеснило мысли о тебе».

— Ты что-то спросил?

— Говорю, ты не против, что я Максу всё рассказал.

— Что всё? — Она почти не слышала его, вернее слышала, но тут же забывала начало фразы, и это сбивало с толку.

— Ну, про убийство. — Он приподнялся и заглянул ей в лицо. — Эй, ты чего? Тебе плохо? Ты чего так дышишь?

— Как? — В горле пересохло.

— Тяжело.

— Я бежала по лестнице.

— Зачем?

Она сделала над собой усилие, оторвала взгляд от стены и протянула ему стопку копий.

— Вот. Это фоторобот.

Вадим перелистал страницы.

— Куда столько?

— Пригодится. — Она встала, прошла к тумбочке, налила из графина в стакан воды и выпила взахлёб. Это помогло унять дрожь и восстановить дыхание. — У меня есть первый подозреваемый.

— Ого! Ты кого-то узнала в этом фотороботе?

— Фоторобот ни при чём. — Вернулась к кровати, села. — Там в библиотеке… Я тебе не рассказывала… Ещё в первый раз… Я познакомилась с австралопитеком.

— Чего?! — Вадим оторвал взгляд от листков и удивлённо посмотрел на Лену.

— Ну с этим… Леонардом?

— Да Винчи?

— Ну каким Да Винчи, Вадим! Оставь свои шуточки! — Она нервничала.

— Мои шуточки?! Я думал, это ты шутишь.

— Я серьёзна, как никогда. Его зовут Лихомот Леонард Леонидович. Он похож на обезьяну, потому я зову его австралопитеком.

— Ну ты, конечно, мастер по кличкам.

— Так вот. Я сейчас его опять встретила в библиотеке. И у него забинтована рука.

— И что?

— Как что? Это улика. Ты же слышал, что сказал Волков, Гуля нанесла убийце ранения.

— Это ещё не повод обвинять всех, у кого есть повязка. Мы же не знаем, в какие места были нанесены ранения.

— Обвинять не повод, а подозревать — вполне. К тому же раньше у него повязки не было, она появилась только сейчас. Хотя…

— Что хотя?

— Он помогал мне организовывать поиски, и тогда повязки не было.

— Ну вот видишь, ещё и в поисках помогал. А ты не спросила его, что случилось с рукой? Может, он всё бы объяснил.

— Спросила, но он ушёл от ответа, что подозрительно.

— Но раз повязки не было, то…

— Подожди, а если… Если Гуля была убита во время поиска? Такое ведь возможно? Например, Лихомот ранее мог приглядеть её на танцах. Она ведь очень привлекательная. Но на танцах она с мужем, не подкатишь. А тут такой случай. Он для отвода глаз участвует в поисках, а сам… Может быть, она заблудилась и на тот момент была ещё жива… Он её нашёл и решил изнасиловать, затащил в будку, она сопротивлялась, нанесла ему ранения, он её убил, перетащил подальше, присыпал снегом и вернулся, руку перевязал и ходит себе по санаторию как ни в чём не бывало.

— Ты забыла про бензин. Откуда он взялся?

— Блин, бензин. Ну не знаю… Может, там, в будке бутылка уже была… Если такое допустить, то можно предположить, что он решил сжечь тело, но не успел, может, услышал шум или понял, что дым привлечёт внимание, и он не успел убежать.

— Как-то очень надумано… Притянуто за уши! Пошёл на поиски, чтобы изнасиловать? Он чё, дурак полный?

— Да кто его знает, особым умом не блещет, это раз, а два — он явный такой ловелас, слаб до женского пола, всё время вьётся вокруг библиотекарши, и со мной заигрывал.

— Что?! Почему мне не рассказала, я б его!..

— Ты разве ревнивый?

— Ещё какой! Ты просто повода не давала.

Лена снова встала, налила воды и так же взахлёб выпила.

— Ну а к погибшим девчонками ты как своего Лихомота прицепишь?

— А вот тебе и третий аргумент. Он сам говорил, что ездит в этот санаторий два раза в год.

— Я вижу, ты настроена серьёзно. Будем брать? — Вадим откинулся на подушки.

— Нет, надо сначала установить, был ли он здесь в апреле. А ещё отработать фоторобот. Как ты говоришь, зовут дедка из проката?

На разговор с Загоруйко Лена отправилась одна. Ей нужно было время. Время и уединение. Требовалось успокоиться и привести мысли в порядок, а для этого лучше всего пройтись.

В фойе она задержалась. Спрятавшись за колонну, немного понаблюдала за тем, что происходило в библиотеке, но ничего нового не увидела, картинка была прежней, австралопитек держал книги, библиотекарша укладывала их на полку. Наведя камеру, Лена сфотографировала сладкую парочку на телефон и вышла на улицу.

Температура в окрестностях уже два дня колебалась вокруг нуля, отчего тропинка, ведущая к базе отдыха, покрылась скользким слоем утоптанного снега. Она шла осторожно, не торопясь, словно проверяя на прочность ледовое покрытие, и думала. Мысль о том, что всё, что происходило между ней, Максом и Вадимом, и происходит до сих пор, неправильно, непоправимо и несправедливо, не отпускала. Всё не так. А как должно быть — непонятно. Она надеялась, что, быстро расписавшись с Сергеевым, положит конец двусмысленности своих отношений. Но, увы! Легче не стало.

Она шла на автомате, пытаясь переключить мысли на предстоящий разговор, но не получалось. Перед глазами маячило расстроенное лицо Макса, а в голове звучали его последние слова: «Я постараюсь» на её: — «Не звони мне».

В конторке проката её охватила лёгкая паника, она не успела сформулировать вопросы и теперь не знала, с чего начать разговор. Загоруйко стоял за стойкой всё в том же оранжевом галстуке, только на этот раз аксессуар выглядывал из разъехавшейся на куртке молнии. Галстук притягивал внимание, смешил своей нелепостью, отвлекал от горестных мыслей, мешал сосредоточиться.

— Вам лыжи? — с ходу задал вопрос Загоруйко, растягивая сухие губы в подобие улыбки.

— Нет, я по другому вопросу, — Лена полезла в карман куртки и достала листок с фотороботом. — Серафим Платонович, посмотрите, пожалуйста… В тот день, когда… я сломала лыжу… В тот день пропала… Погибла моя подруга, вот, — положила перед Загоруйко листок. — Не было ли среди тех, кто брал у вас лыжи в тот день, кого-нибудь похожего на этого человека?

Старик подобрал трясущимися руками висевшие на груди очки и нацепил их на кончик носа. Минуту разглядывал изображение, потом снял очки и прихлопнул сморщенной ладошкой листок.

— Нет, такого здесь не было. — Из-за отсутствия передних зубов слова он произносил с присвистом.

— Серафим Платонович, я понимаю, качество снимка…

— Де-ву-шка, — перебил Загоруйко. — У меня, может, зрение не очень, но память что надо. Я помню в лицо каждого, кто брал у меня лыжи в тот день и в остальные дни тоже. Я не первый год здесь работаю, так что можете быть уверены, у меня профессиональная память, никто даже отдалённо похожий на этого… — ткнул пальцем в листок, — лыжи у меня никогда не брал.

— Понятно, — Лена разочарованно поджала губы, но опомнилась и вынула из кармана куртки телефон. Открыла галерею снимков. — А вот этот человек брал у вас в тот день лыжи?

Старик снова напялил очки. Уткнулся в телефон.

— Триэль, что ли? Нет. Этот со своими лыжами приезжает, он у нас гость частый, можно сказать, уже как свой.

— А почему Триэль?

— Мы его так зовём, по инициалам. Три эль.

— Хм, — Лена убрала телефон. — Серафим Платонович, а как вы опытным глазом оцениваете, он на фоторобот похож?

— Кто? Триэль? — Загоруйко потёр блямбу носа. — Да ну! Он, конечно, красой не блещет, но этот, что на фотороботе, моложе и поприличней будет.

— А из местных? Похож кто-нибудь на портрет? Присмотритесь внимательней.

Загоруйко подтянул очки на переносицу и опустил голову в листок.

— Нет, такого я точно нигде не видел. Ни среди местных, ни среди приезжих. А я тут всю жизнь проработал. — Старик горделиво выпрямился. Из расправившихся складок замшевой куртки выглянули лоснящиеся потёртости. — Можно сказать, жизнь положил. Так что можете мне доверять, такого человека в наших краях никогда не было.

— Всю жизнь? — Ей не удалось скрыть жалость.

— Думаете, я здесь, в этой каморке просидел, да? — обиделся Загоруйко. — Эх!.. — махнул рукой. — Зря вы так на меня смотрите. Тут я только последние три года, на пенсии, будь она неладна, а до этого всю жизнь людей в горы водил. Сорок лет, как сейчас говорят, туристическим гидом отработал. С советских времён и до… Это какого, получается?

— Ну если три, то до две тысячи восьмого, — подсказала Лена.

— Вот, да! — кивнул старик. — Специлизировывался…

— Специализировался…

— Я и говорю: специлизивыровался по пешим походам.

— И на Бадукские озёра?

— А как же! Места там!.. — Старик закатил глаза. — Клёвые места, в общем. Подвесные мосты над горными реками, тайные водопады, горячие источники.

— Как вкусно вы рассказываете, сразу захотелось туда отправиться.

— Теперь всё, нельзя, закрыли проход.

— Да, я слышала, из-за пропавших туристок. Вы их видели?

— Конечно. Дело в апреле было. Я как раз в тот день крышу у этой холобуды чинил. Вот прямо сверху и видел, как они на такси подкатили. Их Барсег привёз, вместе с братом.

— А почему они одни пошли?

— Да чёрт их поймёт. Вы же сейчас все гордые такие, самостоятельные, сами с усами, — присвистнул Загоруйко. — Тимка им предлагал сопровождение, а они отказались. Ну и вот.

— Тимка — это кто?

— Так новый гид, молодой, меня на пенсию, значит, его на моё место, — поджал сухие губы старик. — Но я обиды не держу. Если честно, мне последнее время тяжело ходить стало, колени скрипят, доктор говорит, какой-то смазки им не хватает. А Тимофей молодой, сильный и шустрый. Девок ентих два месяца милиция искала и не нашла, а Тимка нашёл. Правда, от них к тому времени только косточки остались, и то не все.

— А что же с ними произошло? Вы как думаете?

— А что тут думать? Тут думай не думай, людей уже не вернёшь. Милиция постановила: — упали и умерли. Вот так. Ну а потом их звери съели.

Старик вздохнул и снова сгорбился.

— Серафим Платонович, я вас попрошу, вы этот фоторобот повесьте здесь на стене, пожалуйста.

— Ну а что, можно и повесить, если надо, — согласился Загоруйко и разгладил рукой лист.

— И запишите мой телефон, на случай, если вдруг кто-нибудь его узнает.

— Да как тут узнать? Размазня какая-то. Вот я по телику видел, передача есть такая «Чудеса техники», — ударился в разглагольствования Загоруйко. — Нравится мне очень! Так там чего показывали: берут, значит, лицо на фото или видео и меняют на твоё же, только молодое. Вроде как ты снова молодой. Япошки придумали. Вот это технологии, вот это я понимаю! А мы, как всегда, отстаём. Хоть и милиция.

— Эти технологии и у нас применяются.

— Что, и меня можно так? Ну, молодым сделать?

— Легко, если скачать нужное приложение. Только в вашем случае оно поможет, а вот в нашем… — Лена застыла. — Серафим Платонович, какой же вы молодец. — Лена перегнулась через стойку и чмокнула старика в щёку.

Скучать по тому, с кем рассталась, — опасно. Если он узнает, будет считать, что ты его ещё любишь. А ты будешь надеяться, что он вернётся. Вы похожи на двух неудачников.

Её трясло. Сердце билось с каким-то тяжёлым хлюпающим звуком. В голове шумело, будто где-то рядом работал строительный миксер. Она стояла уже минут десять на одном месте, телефон ледышкой вмёрз в руку. Экран гас, от касания пальцем снова просыпался, но нажать на зелёный кружок она не решалась.

«Я должна позвонить. Это по делу», — мысленно уговаривала себя Лена, пока угасал экран. — «Это не имеет отношения к моим чувствам». — Она снова коснулась дисплея, экран загорелся. «Господи, кого я обманываю?! Ведь я хочу его слышать. А дело — лишь повод, который я всё это время подсознательно искала».

Экран затухал в мучительной нерешительности, и вдруг телефон завибрировал серебристым колокольчиком. Она чуть не выронила его из рук. Четыре буквы, такие значимые, такие дорогие, ослепили её сознание. Макс! Она растерялась, она не могла случайно нажать зеленый кружок, значит, это он…

Руки затряслись, как у хронического алкоголика, она чуть не выронила телефон, но быстро провела пальцем по экрану и приложила аппарат к уху.

— Здравствуй! — его голос был глухой и неуверенный. — Извини, я нарушил обещание, но я только хотел услышать твой голос.

Она не знала, что сказать. Не знала, как. И молчала, сжав губы, прикусив их зубами, чтобы не расплакаться.

— Ты молчишь. Ты сильнее меня. Прости. Во мне бурлило забродившее семя пустых надежд. Я не должен был, только не сердись на меня, сейчас отключусь и продолжу жить дальше.

Это было невыносимо. Стрелка хронометра нетерпеливо отбивала в ушах последние мгновения связи. Сейчас всё оборвётся, и она не успеет выдохнуть:

— Макс! — она прижала пальцем пульсирующую на виске жилку. — Я рада слышать твой голос.

— Ух, кажется, я перестал дышать… От счастья.

— Дыши, пожалуйста. — Лена растёрла ползущую по щеке слезу. — Макс, я всё понимаю, всё чувствую, но давай не будем сейчас говорить об этом.

— Хорошо. Но о чём-нибудь другом ведь можно?

— Да. Именно о другом. — Она заговорила быстро, стараясь перебить навалившиеся чувства и мысли. — Ты уже знаешь, что тут у нас случилось.

— Да, Вадим мне рассказал в общих чертах. — Имя Вадима больно резануло ухо.

— В связи с этим у меня к тебе просьба. Если тебе не трудно…

— Лена, мне не трудно, мне приятно что-то для тебя сделать, ты же знаешь.

— Хорошо, тогда вот что… Помнишь, как-то по делу о сумасшедшей мамаше ты обрабатывал для меня фоторобот? По каким-то новым технологиям, помнишь?

— Ну конечно. Я помню всё, что так или иначе с тобой связано.

— У меня есть фоторобот предполагаемого убийцы, если я перефотографирую и вышлю тебе, сможешь сделать всё, как в тот раз? Тогда ведь получилось.

— Могу, конечно.

— И ещё одно. У меня есть фотография человека, который мне кажется подозрительным, можно ли что-то такое сделать в твоей программе, чтобы подтвердить или опровергнуть идентичность этого субъекта с фотороботом.

— Запросто.

— Отлично, только у меня не очень хорошая фотография, я снимала на телефон издалека, через стеклянную дверь, и ракурс не очень удачный, в пол-оборота.

— Ничего, ты перешли, а я разберусь.

— Спасибо тебе. Это всё.

— Тебе спасибо. За то, что ответила. Знаешь, когда я тебя слышу, я тебя вижу. Твой нежный, обведённый по контуру струящейся каймой сияющей ауры профиль.

— Не надо, Макс, мне тяжело. — Она облизала пересохшие губы. — Но время вылечит и всё исправит.

— Время бесконечно. Косная инертная система, которая вяжет, удерживает, лишает сил. Жить в ритме времени — большое искусство. Жить вне времени — счастье.

— Придётся входить в ритм, Макс. Мы выбились из него, и время бросило нам вызов.

— Да. Я понимаю. Ужасно такое говорить, но я даже где-то рад, что случилось нечто, что позволило снова быть на связи с тобой.

— Не говори так.

— Не буду.

— Пока.

Глава седьмая

Начинать утро с кофе, поглощать его аромат и теплоту выработалось до рефлекса. С ним уходят тревоги, и думаешь: жизнь всегда удаётся, и всё, что нужно, — это только спокойствие и чтоб никто не склонял к смирению. Вот такая простая истина в стаканчике, подаренном кофемашиной.

— Тоже люблю кофе натощак. — Заведующая столовой Лариса Анатольевна нажала на кнопку, и аппарат завибрировал. — Хотя давление и всё такое, но вот не могу себе отказать в этом маленьком удовольствии.

— Вроде учёные выяснили, что чашка кофе в день гипертоникам вреда не приносит. — Лена сделала глоток и зажмурилась, наслаждаясь сползающим на уровень души вкусом.

— Ой, эти учёные сегодня одно говорят, завтра другое. — Заведующая осторожно вытянула стаканчик, держа его за ободок двумя пальцами. Сделав глоток, тоже на секунду зажмурилась.

— Лариса Анатольевна, а вам этот портрет никого не напоминает? — Лена кивнула на фоторобот, прикреплённый скотчем на дверь библиотеки.

Заведующая оглянулась, но не задержала внимания.

— Нет, я вчера уже разглядывала, перебирала в голове, присматривалась ко всем в столовой, но нет. Несуразное какое-то лицо. Невозможно определить молодое или старое.

— В описании сказано лет пятидесяти.

— По фото так не скажешь. Впрочем, я понимаю, вам, молодым, мы, пятидесятилетние, кажемся стариками. Хотя и выглядим моложе, чем наши родители в этом возрасте. Каждое новое поколение пенсионеров выглядит моложе предыдущего. Не замечали?

— Не знаю, — Лена отпила ещё глоток. — Не обращала внимания.

— А я обратила. Есть возможность. К нам ведь пенсионеры в основном приезжают. Таких, как вы, немного, это просто каникулы рождественские, и то все молодые в основном на базе собираются.

Заведующей очень хотелось поговорить, но тема пенсионеров мало интересовала Лену.

— А мне вот кажется, что человек на фотороботе чем-то напоминает Леонарда Леонидовича, нет? — Это был запрещённый приём, но хотелось снова вернуть разговор в плоскость расследования.

— Лихомота? — Заведующая снова обернулась и, сощурив глаза, впилась взглядом в фоторобот. — Да ну. Ничего общего. И вообще, я Триэля уже много лет знаю. Этот человек на убийство не способен.

— Мы сами не знаем, на что порой способны, — Лена допила кофе и выбросила стаканчик в урну. — Однако он очень приставуч к женщинам.

— О, это да. Женщин он действительно любит, но поверьте мне, все его ухаживания ограничиваются вечерними танцульками. За глаза мы зовём его наш танцор диско. Конечно, сейчас он раздосадован.

— Почему?

— Так танцев нет уж сколько дней. И когда теперь будут, неизвестно. То гибель этой женщины, вроде как траур трёхдневный, а теперь ещё и наш диджей заболел.

Телефон в кармане Лены завибрировал, и это был хороший повод закончить разговор.

— Извините, — Лена достала телефон и отошла к окну фойе.

— Рязанцева! — гаркнул в ухо скрипучий голос Волкова. — Дрыхнешь ещё?

— И тебе доброе утро, Игорь. Если ты надеялся меня разбудить, то тебе не повезло.

— Да, надеялся, хотел сделать тебе приятное, — загоготал в трубку Волков.

— Чего звонишь? Неужто фотографии раздобыл или за деньги свои волнуешься, спать не можешь?

— Ну и зараза ты, Рязанцева! Любишь людей мучить, садистка. А я ведь к тебе с хорошими новостями.

— Хорошие — это если ты скажешь, что фотки уже у тебя.

— Лучше!

— Что лучше?

— Готовь поляну, Рязанцева. Сегодня мы придём к тебе в гости.

— Кто это мы?

— Я и Лисицын! Собственной персоной тебе фотки принесёт, можно сказать, на блюдечке с золотой каёмочкой.

— Игорь! — Лена захлебнулась от переизбытка чувств.

— Только деньги мне сразу на входе отдашь, поняла?

— Да я тебя расцелую, Волков! Ты ж моя радость!

— Это лишнее, — серьёзно прогнусавил судмедэксперт. — Не надо фамильярностей, только деньги.

— Но как? Как тебе удалось его уговорить?

— Ёптить, Рязанцева, ты ещё не поняла, что имеешь дело с профессионалом.

— Надеюсь, ты не применял незаконных методов.

— Незаконные — это у тебя, Рязанцева. Забрать деньги и не отдавать, а потом ещё шантажировать и принуждать к противоправным действиям — это всё на тебе, следачка. А у меня всё по-честному. Продул в шиш-беш — значит, отрабатывай.

— Ты что, на кон поставил?..

— А это уже тебя не касается. Тебе фотки нужны? Получишь. А что касается служебного… Так он всё равно увольняется. И не я тому причина, он сам так решил, до меня ещё. В него следачка влюбилась и терроризирует, ну, типа, как ты меня. А он кремень.

— Волков, а Волков?

— Чего ещё?

— Я тоже тебя люблю.

По его лицу словно проехал гусеничный трактор. Лоб, щёки, подбородок и даже нос выщерблены разнокалиберными «оспинками». Внимательный серый взгляд виновато выглядывал из-под густых тёмно-русых бровей, что никак не вязалось с низким грохочущим голосом.

— Мы посмотрели историю вызовов. Есть несколько странных моментов, — Лисицын расправил квадратной пятернёй распечатку звонков. — Первый звонок сделан 21-го апреля в 16.:39. В это время ещё светло. По одной попытке с каждого телефона. Следующая попытка в семь утра 22-го апреля. Сначала с одного телефона, чуть позже с другого. Но связи там нет, поэтому звонки остались без ответа. Потом 23-го апреля пытались позвонить несколько раз в течение дня с обоих гаджетов, а вот 24-го уже только с одного. 25-го, как видите, картина такая же, — тарахтел Лисицын, словно трактор проехался не только по его лицу, но и добрался до горла. — А вот 26-го кто-то пытался ввести пин-код на телефоне Лейсан Габитовой.

— Это что значит? — Лена оторвала взгляд от биллинга. — Что сама Лейсан на тот момент уже была мертва? А безуспешные попытки разблокировать телефон мог делать убийца.

— Или вторая девочка, если ещё была жива, — предположил Вадим.

— Ещё несколько попыток разблокировки зафиксированы уже 30 апреля. В полдень телефон отключили, и больше никакой активности не было.

— Ну, тут вывод напрашивается сам собой, — подал из кресла голос Волков. — Телефон явно прожил дольше своей хозяйки. Но наличие убийцы это не доказывает. И вполне укладывается в картину официального заключения.

— Ладно, — Лена отодвинула распечатку и взяла конверт. — Возможно, мы обнаружим эти доказательства здесь. Не хочешь поучаствовать?

— А мне зачем? Я своё дело сделал, деньги вот только пока не получил.

— Они в верхнем ящике тумбочки. Бери и можешь быть свободен.

Волков подскочил так, будто в кресле лопнула пружина. Вынув из ящика купюры, дважды пересчитал и, сложив пополам, запихнул в задний карман джинсов. Довольная улыбка растянулась под острым носом.

— Ладно, так и быть, помогу вам на общественных началах. — Вальяжной походкой Волков подошёл к столу, который окружили Лисицын, Рязанцева и Сергеев. — Вываливай. Поглядим на фото с того света.

Лена вытряхнула на стол толстую пачку снимков.

— Вы можете разложить их в том порядке, как они были сделаны, чтобы мы восстановили картину развития событий? — обратилась к Лисицыну.

— Так они пронумерованы. Там, на обратной стороне.

— Итак, что мы видим? — начала Лена, когда фотографии были разложены в хронологической последовательности. — На первых снимках прекрасная солнечная погода, девочки фотографируют друг друга, улыбаются.

— Да, отличные виды, — залюбовался Вадим.

— Слишком, — почесал нос Волков.

— Что ты хочешь сказать?

— Похоже на работу фильтров и фотошопа. — Волков втянул носом воздух, хрюкнул и громко чихнул, разбрызгивая вокруг себя облако слюны.

— Рот прикрывай, — Вадим поморщился, стирая тыльной стороной ладони попавшие на щёку брызги.

— Правда, — резюмировал Волков, не обращая внимания на замечание Сергеева. — Ни одна баба сейчас без фотошопа не обходится. Наверняка они эти снимки собирались в сеть выложить.

— Неважно. Даже пусть и фотошоп, видно же, что они на снимках улыбчивы и безмятежны. Позируют, лица искренне радостные, волосы распущены. А вот дальше, смотри, — Лена выдвинула следующие снимки. — Здесь они в густом лесу, и настроение на фото другое, в глазах, я бы сказала, настороженность.

— Такое впечатление создают полумрак и сомкнувшиеся над головой кроны деревьев. Не пойму, что за растение, — Волков приблизил фотографию к глазам. — Плющ, что ли, обвил. А выражение лица могли специально состроить, чтоб страху нагнать и выглядеть в глазах своих подписчиков рисковыми. У них сейчас это в тренде. Фото на грани фола, то на какую-нибудь высотку заберутся, то на краю обрыва засэлфятся.

— Вадим, поищи их аккаунты в соцсетях, надо посмотреть, что они там постили, и сравнить.

— Ага, — Сергеев кивнул и пошёл к тумбочке за планшетом.

— Если хотели порисоваться, то зачем сделали вот эти фото? — Лена протянула Волкову несколько снимков. — Они сделаны со спины. Здесь Лейсан входит в какую-то пещеру. Обрати внимание, она нагибается и при этом держит руки за спиной, будто они у неё связаны.

— Это не пещера, это заросшая лианами тропа, такие встречаются в наших местах, — уточнил Лисицын.

— Всё равно странный снимок. А вот тут она обернулась. Лицо! Странное выражение.

— Так всё то же. Постановочные фото для создания образа, — скривился Волков.

— Могу добавить, что 25 апреля в период с часу ночи и до четырёх утра было сделано порядка 90 снимков, некоторые с интервалом в одну секунду, другие с интервалом в 15 минут. Я все печатать не стал, — Лисицын вытянул три снимка. — Вот несколько, на остальных, в общем-то, тоже самое. Установить, где именно сделаны фотографии, не представляется возможным, все они смазаны, как видите.

— Да, местность какая-то невнятная, — Лена подошла к окну и повернула фото на свет. Из темноты чёрных зарослей на неё смотрели кричащие лица, в центре возле камня размытый силуэт скорчившегося трупа.

— Игорь, глянь, — подождала пока подошёл Волков. — Мне кажется, или это очертания каких-то ужасных тварей, вот здесь, в тени?

— Ага, чупакабра, — Волков разразился надорванным смехом.

— Мне удалось разобрать кое-что, — Лисицын виновато посмотрел на Лену. — В середине — это камень, над ним сломанная ветка и куски красного полиэтиленового пакета, то ли застрявшие, то ли привязанные к ветке дерева. Похожий пакет одной известной косметической фирмы нашли в комнате, где девушки останавливались. — Лисицын тоже подошёл к окну. — Вот на этом снимке можно разглядеть разбросанную по земле туалетную бумагу и маленькое зеркальце. Видите? — Лисицын провёл пальцем по фотографии.

— Да, точно, теперь вижу! — обрадовалась Лена.

— Ага, это они от чупакабры отбивались, швыряли в неё туалетной бумагой, — закряхтел смехом Волков.

— Я знаю, — подал голос Сергеев, который всё это время занимался поисками аккаунтов погибших девочек. — Так они пытались сообщить о своём местонахождении.

— В смысле? — Все развернулись к Сергееву.

— Скорей всего, они подсмотрели это в передаче «Стать героем». Я там видел такое. Допустим, они заблудились, а связи нет, дозвониться не получилось, что в этом случае делать?

— Надо как-то дать о себе знать, — подхватил Лисицын. — Прошло несколько дней, а они сказали, что к вечеру вернутся. Об этом есть свидетельские показания и гида, который предлагал им сопровождение, и ребят, с которыми они общались в хостеле, Ванда тоже это подтвердила. Они понимают, что их уже должны кинуться искать. Во всяком случае, надеются на это. К тому времени действительно уже начались поиски, вертолёт облетал окрестности.

— Вот, возможно, они даже видели его и с помощью зеркала пытались себя обозначить. Густые заросли или отсутствие солнца помешали им это сделать, и тогда с помощью туалетной бумаги они выложили слово «SOS», растянув ленты так, чтоб их можно было сверху разглядеть.

— Логично. — Лена приподняла третье фото. — А вот здесь что? Похоже на разметавшиеся по камню волосы и кровь. Либо труп, либо спящий человек.

— Это кажется из-за смазанности изображения, — покачал головой Лисицын.

— Или не кажется, — покачала в ответ головой Лена.

— Кажется, Рязанцева. Ну подумай сама, зачем фотографировать в темноте спящего человека.

— В том-то и дело, Волков, что, в отличие от тебя, я думаю и строю версии, пусть самые невероятные, но невероятные они только до тех пор, пока мы не нашли объяснение. А ты, если опровергаешь мои предположения, то хотя бы обоснуй, почему, или предложи своё видение ситуации. А то пока от тебя толку столько, что я начинаю жалеть, что преждевременно отдала тебе долг.

— Преждевременно?! — подавился возмущением судмедэксперт. — Да я тебе навскидку несколько версий накидаю, если хочешь.

— Хочу.

— Версия первая реалистическая: телефон ночью они могли использовать вместо фонарика, а 90 снимков получились, скорей всего, случайно — задели опцию режима серийной съёмки, что немудрено, с сенсорными такое случается иногда.

— А вторая версия?

— Вторая фантастическая. Началась борьба, и случайно задели кнопку, а дальше, как в первой версии.

Лена посмотрела на Лисицына.

— Есть ещё какие-нибудь странности, которые легко может объяснить наш коллега одной и той же версией событий?

— Странностей хоть отбавляй. Если вернуться к первым снимкам, то можно заметить, что в начале пути девочки в лифчиках, а потом их почему-то сняли и носили в рюкзаке.

— Ха, — вскрикнул Волков. — Тоже мне странность. Отправлялись они, понятное дело, в лифчиках, так как вокруг были люди, а в горах сняли, чтоб не мучиться, всё равно никто не видит.

— Но почему, если что-то случилось, они не повернули обратно, пока было светло, и не пошли по прямой, простой тропе, а углубились в чащу? Одна из них была опытной туристкой. Если засечь по часам, сколько прошло времени… они не могли уйти далеко ни в какое опасное место. И даже если одна из них пострадала, то вторая вполне могла вернуться назад за помощью.

— Значит, была какая-то проблема… какой-то человек или событие, которое помешало им это сделать. Может, они поняли, что кто-то их преследует, и этот кто-то остался их ждать на тропе, вот они и свернули в чащу.

— Но почему они не оставили никакого сообщения в телефоне или видеозапись для семьи, если им угрожала опасность?

— Экономили заряд. Или надеялись, что выберутся.

— Рюкзак нашла Ванда. Несмотря на то, что прошли проливные дожди, рюкзак и лифчики в нём оказались совершенно сухими. Как и шорты, которые через несколько дней тоже нашла Ванда на камне у озера. Кто-то же их туда подложил. Если бы шорты были на девочке в момент смерти и после, они бы были испачканы жировоском. Но никаких следов на них не было, словно их выстирали. Была версия, что это сделал убийца. Но мы так и не смогли объяснить, зачем.

— Так эта чокнутая и есть убийца, — Волков хотел чихнуть, открыл рот, но, заметив гневный взгляд Рязанцевой, передумал.

— Или кто-то хотел её таким образом подставить.

Он хорошо замаскирован. Запас воды и протеиновых батончиков подошёл к концу. Он всё рассчитал. Он ждёт. Он умеет ждать. Поверх спортивного костюма на нём «кикимора». Пройди в двух шагах — не заметишь. Интересно, чувствуют ли они его взгляд? Похоже, нет. Иначе бы не стали снимать, «чтоб не давило», лифчики. У Ляси белый кружевной, когда она снимала его, у него закружилась голова. Ему есть за что мстить. У той, другой, чёрный спортивный. Он завалит эту падлу первой. А вторую…

Эта ночь была гораздо холодней, чем две предыдущие. А может, так казалось из-за голода. Темнота давила со всех сторон на узкий столбик света от телефонного фонарика, который упирался в огромные, выпирающие из тела земли, словно вены, корневища. Они шли двенадцать часов.

— Я больше не могу. — Ляся кинула рюкзак рядом с огромным камнем и рухнула на него сверху. — У меня нет сил. Какой смысл идти неизвестно куда?

— Смысл в том, чтобы спастись.

— Но мы сбились с пути.

— Зато нам удалось скрыться. — Жанна включила телефон. — Чёрт, есть тут где-нибудь хоть какая-то связь?

— Пить хочется. — Ляся прильнула спиной к камню. — Какой холодный.

— Ночевать останемся здесь. Завтра утром попробуем снова выйти к озеру, там попьём, а потом вернёмся к месту стоянки. Туда я дорогу найду по меткам. Что там с пакетом?

— Половина осталась.

— Надо помельче куски отрывать и ветки чаще ломать, чтобы не бродить по кругу.

— Жанна, я боюсь туда возвращаться.

— Придётся рискнуть. Если начнутся поиски, то найти нас смогут только там. Сделай пару снимков местности и выключай телефон. Сколько заряда осталось?

— Десять процентов.

— У меня пять. Надо экономить заряд.

— Я не понимаю, зачем? Зачем мы фотографируем всё это?

— Для истории, — невесело ухмыльнулась Жанна и прикусила губу, увидев искажённое страхом лицо подруги. — Не пугайся, всё будет хорошо, мы ещё посмеёмся с тобой, разглядывая эти снимки. — Жанна разорвала остаток пакета на несколько частей и схватилась рукой за удлинённый побег куста. — Подсвети сюда и сразу выключай.

Свет погас почти одновременно с хрустом переломленной ветки. В навалившейся темноте раздался еле слышный шорох. Он надвигался, усиливался и обрастал очертаниями. Что-то тёмное, темнее, чем ночь, неумолимо приближалось к ним. Охваченная ужасом Ляся нажала на кнопку и направила луч фонарика на чёрную тень. Бледное, совершенно безумное, перекошенное, охваченное оторопью и какой-то запредельной степенью унижения лицо. Красные, воспалённые, будто порезы, глаза. Пустой провал вместо рта. Кожа на лбу натянулась выпирающими неровностями черепа.

Ляся закричала. Закричала так, что, казалось, лёгкие вот-вот разорвутся.

С первой всё получилось быстро и точно. Она даже не успела оказать сопротивление. Только ахнула и повалилась на бок. В мелькнувшем свете фонарика он успел увидеть брызнувший фонтан алой пузырящейся крови.

Со второй всё будет иначе. Бережней. С ней легче.

Ляся кричала. Долго, протяжно, как не кричала никогда в жизни.

Он скрутил ей руки и повалил на землю. Телефон отлетел в сторону, а голова ударилась о камень, и она замолчала. Её лицо исказилось, стало плоским и белым, будто сырой блин с дырой посередине. Глаза бессмысленно скосились в сторону. Её била крупная дрожь. Она всё поняла, догадалась, почуяла женским инстинктом, всем, чем только можно чувствовать. Внутри что-то оборвалось, надломилось. Восприятие раздвоилось, казалось, что она видит всё со стороны.

Он отпустил её руки, расстегнул ветровку и одним рывком порвал на ней футболку. Мраморная кожа покрылась шершавыми мурашками, а соски сжались в пикообразные бугорки. Она была без лифчика, ему это не понравилось, и он зарычал. Сначала тихо, кривя губы и запрокидывая голову. Потом дико, с хрипом и нутряным воем, сдирая с неё шорты. Она не сопротивлялась, лежала, раскинув руки. Безучастная, безразличная. Стянув шорты, он вцепился зубами в ажурный треугольник трусиков и рвал их, пока не осталась лишь тонкая полоска резинки чуть ниже пупка.

С чувством лёгкого изумления он заметил блестящую дорожку на её щеке. Эта слеза только для него. Она готова его любить, без любви жизнь прекращается. С первого момента их встречи он почувствовал в ней ту же, что и в себе, скрытую потенцию, называемую готовностью любить. Эта сила подобна гравитации. Ею освещены самые тёмные закоулки его мира. Даже те, где материя, скованная абсолютом физического Нуля, замирает и обращается в некое подобие смерти. Там её власть явственна и непреклонна. Отрицать это всё равно, что отрицать саму жизнь. Тот, кто не любит, отрицает. И тогда только смерть может стать очевидным проявлением его любви к миру. Его мерой ценности. Только любовь сможет утешить его.

Он придавил руками её руки и навалился всей тяжестью содрогающегося в конвульсиях тела. Его судорожные движения вызывали в ней жгучую, непереносимую боль. Её тело истязали, кромсали, разрывали на части. И она снова закричала. Этот крик был похож на вой. Она кричала, словно пыталась исторгнуть из своего тела эту невыносимую боль и весь ужас, что заполнил её до краёв. Ей хотелось забыться, исчезнуть, умереть. Она вырвала руки и вцепилась в нависшие подрагивающие над ней щёки и стала раздирать акриловыми ногтями ненавистное лицо.

Последнее, что она увидела, — мелькнувшее остриё клинка, оно вонзилось ей в глаз, проникло в мозг и остановило сознание.

Глава восьмая

Крохотная снежная луна утонула в омуте ночи. На кровати похрапывает Вадим, а она пишет, рисует, чертит. Ищет точку пересечения, только найти пока не удаётся. Она, как эта луна за окном, утонула в тёмной гуще информации. А ещё очень мешают мысли о Максе.

— Увы, результат отрицательный, — голос у него сухой, усталый.

— В смысле? — хотелось заплакать. Разрыдаться прямо в трубку.

— Человек на фото совершенно не идентичен тому, кто изображён на фотороботе. А что касается самого фоторобота — то программа выдаёт ошибку.

— И что это может значить?

— Такого человека не существует.

— Как так?

— Видимо, свидетель плохо разглядел. Как у него с фантазией?

— Я не знаю. Я с ним не говорила.

— Понимаешь, программа, конечно, новая, но уже обкатанная, и такое впервые. Я несколько раз загонял, но стабильно выдаёт ошибку. Объяснить это можно следующим: у некоторых людей неразвитая зрительная память, они не умеют распознавать черты лица.

— Это как-то связано с плохим зрением?

— Не обязательно. Кем работает твой свидетель?

— Вообще-то, он турагент. А что?

— Не знаю, можно ли отнести это к творческой профессии.

— А что с творческими не так?

— Люди творческие часто погружены в себя, отсюда плохая память на лица. Да и видят они всё по-другому, в рамках своей собственной фантазии. Вспомни хотя бы чёрный квадрат Малевича. Уж сколько копий сломано в спорах о том, что он за ним видел. Так и твой свидетель.

— Думаю, всё гораздо проще, он не разглядел его в темноте, а помочь очень хотелось, вот и… — Лена задумалась. В повисшей паузе слышалось беззвучное дыхание Макса.

— Мне жаль, что я не смог помочь тебе. — Она не ответила, только сильней прижала к уху телефон. Его дыхание ровное, мерное, спокойное. Чересчур спокойное. Это напрягало, сбивало с мысли. — Попробуй составить психологический портрет убийцы. Возможно, это поможет определить мотив. Должна же быть у него точка фиксации, что-то, что толкнуло его на преступление.

— Триггер?

— Да. Надо определить, что им движет. Только не пытайся психолизировать его с точки зрения нормального человека, помни, что у убийцы своя собственная понятная только ему логика.

— Спасибо, Макс.

— Всегда рад.

Неправда, в голосе не было ни радости, ни нежности. Таким официально строгим с ней он никогда не был. Даже шутка с Малевичем казалась натянутой — слабая попытка придать разговору лёгкость. Она разозлилась.

— Тогда пока, — швырнула телефон на стол.

Всё по нулям. Ноль чувств, ноль информации.

Ноль информации принёс и Вадим, который первую половину дня просидел в соцсетях, изучая аккаунты погибших девочек, а вторую провёл в бегах по местным поликлиникам. Никто по поводу подозрительных травм никуда не обращался. Было несколько переломов, ушибов и одно сотрясение мозга, но к делу об убийстве Гули это отношения не имело. Всё.

Она ничего не сказала Вадиму про звонки Максу. Зачем? «Он устал, хочет спать», — оправдывалась перед собой за враньё и с облегчением вздохнула, когда он завалился спать. Приглушив свет, она прошла в душ.

Тёплая вода расслабляла, примиряла с действительностью, успокаивала обиду, рассеивала досаду. Она добавила немного холодной и замерла, кожа покрылась гусиными пупырышками. Выкрутила холодный кран до упора и чуть не вскрикнула от «ледяного ожога». Холодный душ придал бодрости и уверенности. Она выключила кран и, быстро завернувшись в махровый халат, вышла из ванной комнаты.

Спать не хотелось. Лена села к столу и включила лампу. Всё, что ей сейчас нужно, — это свежая голова, блокнот с ручкой и время. Времени хоть отбавляй. До утра она найдёт его, вычислит. Она уверена, иначе к чему бы этот сыщицкий зуд, который вибрировал в ней последние полчаса. Время пошло.

Усталый свет настольной лампы освещал исчирканный лист блокнота. Вадим заворочался в постели, закинул руку на вторую половину кровати, пощупал пустое место, поднял голову.

— Эй, ты чего не спишь? — буркнул, протирая глаза. Потянулся за телефоном, включил. — Два часа ночи! Ты что, так и не ложилась?

— Нет.

Вадим приподнялся.

— Что ты там делаешь?

— Ты будешь смеяться, но я пишу отчёт. — Лена улыбнулась. — То, что я так ненавижу в своей работе. Но оказывается, это помогает систематизировать информацию.

— Ты ненормальная! — Вадим поднялся и подошёл к столу. — Зачем я на тебе женился?

— А я тебя предупреждала…

— Зря я тебя не послушал. — Он присел рядом. — Ну и что, есть результат?

— Мне кажется, да.

Вадим вытянул шею, разглядывая таблицу в блокноте.

— Не удивлюсь, если ты скажешь, что вычислила убийцу.

— Да.

— Что «да»?

— Я его вычислила.

Вадим придвинул стул и сел рядом.

— Как ты это делаешь? Научи.

— Смотри. — Лена пододвинула блокнот к Вадиму. — Я составила таблицу. В вертикальной колонке — подозреваемые, а напротив каждого — всё, что косвенно указывает на причастность к преступлению.

— Так, понятно. Ну и как ты из них выбрала убийцу?

— Методом исключения. Возьмём первого. — Лена подчеркнула ручкой фамилию Лихомот. — Я перечислила все подозрительные моменты. Любвеобилен, подходит под описание свидетеля, и у него перевязана рука. Тропы здешние наверняка хорошо знает, раз часто ездит.

— Эх ты, неблагодарная, он помог тебе организовать поиски. Стал бы он это делать, если бы был убийцей?

— Почему нет? Для отвода глаз — очень даже.

Он же на танцах был, когда Гулю убили?

— Танцы начались в девятнадцать часов, а Гулю убили между шестнадцатью и восемнадцатью. За это время он вполне мог вернуться, переодеться, принять душ и прийти в зал. Вот тебе и готовое алиби.

— Ладно, но рука? Ты говорила, что она не была забинтована на тот момент.

— Он был в толстовке, длинный рукав мог и скрыть… Хотя, танцуя, он махал руками у меня перед носом, не боясь разоблачения. И библиотекарша припадала ему на руку.

— Вот видишь!

— Это уже неважно, видишь, я вычеркнула эту улику, потому что оказалось, что руку он повредил в библиотеке, когда передвигал стеллаж. Гвоздём расцарапал, я проверила.

— Хм, а любвеобилие почему вычеркнула? Тоже сама проверила? — Вадим скорчил недовольную гримасу.

— Знаешь, я подумала, что насильник и ловелас — это разные категории людей, насилие и любовь несовместимы. Да и транслировать свою слабость к женщинам убийца вряд ли станет. К тому же я узнала, в апреле его здесь не было, он приезжал в июле. Он всегда приезжает в январе и июле.

— Ясно, Лихомот обился. Кто следующий? — Вадим развернул блокнот к себе. — Загоруйко?! Господи! Этот-то чем провинился?

— Всё то же. Подходит под описание? Подходит. Ему за пятьдесят. Тропы знает отлично, раньше водил по ним туристов. Видел и знал, что Гуля отправилась на лыжню одна. Вполне мог закрыть свою конторку и отправиться за ней.

— Но зачем? Чтоб изнасиловать? Думаю, он давно уже покинул «большой спорт».

— Возраст не показатель, ты и сам прекрасно знаешь, что очень часто насильниками становятся импотенты, так что сбрасывать со счетов старика нельзя. Может, поэтому Гуля и не была изнасилована. И есть ещё одна весомая улика — на подоконнике у него стоит банка с бензином. Я сама видела.

— Ну ладно. Кто там ещё?

— Теперь Ванда.

— Ну, эта точно под описание не подходит, да и с изнасилованием совсем не вяжется. Странно, ты же вроде защищала её.

— Ну да, насиловать она точно не могла, но мотив может быть и другой.

— Например.

— Ревность.

— Чего?!

— Того! Есть у стареющих женщин такая особенность, скрытая агрессия, когда они видят более молодых и красивых… А! — Махнула рукой. — Ты не поймёшь. Для тебя есть другой вариант. Она могла ревновать их к Бадуку. К горам, к озёрам и озёрным духам.

— Ну, если ты согласна, что она с приветом, то да, я тоже согласен. Но тогда твоя теория «один убийца на два преступления» сыпется.

— Так ведь на эту мысль она меня навела, понимаешь. Есть у меня ещё вариант на её счёт.

— Ну-ка…

— А что, если она кого-то выгораживает?

— Кого? Она же вроде одинокая. Ни родных, ни друзей.

— Да, но любить-то она может. А ещё… — Лена замолчала и пару секунд сидела, уставившись в угол комнаты. — Она сказала странную фразу, которая врезалась в моё сознание.

— Что за фраза?

— Она сказала, что не боится смерти, что мысли о ней ей приятны. И что-то про ощущение сопричастности.

— Ничего себе.

— Она же не всегда нормальная, у неё приступы бывают, она в транс впадает и верит в озёрных духов.

— Ещё вчера тебе это казалось нормальным.

— Не совсем нормальным, и вообще, в нашем деле слово «казалось» — неприменимо. Она лучше всех знает горы, ежедневно по тропам этим ходит, у неё снегоходы, я сама видела. И ещё, убить студенток она тоже могла.

— Старая бабка расправилась с двумя молодыми девчонками, одна из которых спортсменка — трудно поверить. И на фига ей это?

— Всё по той же причине. Ревность и съехавшая крыша. И рюкзак она нашла, и вещи, чистые сухие, только что не выглаженные. Мужчина вряд ли стал бы их стирать, согласись. А ещё она показала мне брелок одной из девочек. Птичку-оберег. Это вещдок, а она его скрыла. К тому же она совсем не старая, а очень даже крепкая женщина.

— Бабушка-маньячка? Вот это поворот. Я такого даже в книжках не читал. — Вадим откинулся на спинку стула. — Так это она?

— Нет. Но вариант соучастия и прикрытия вполне могут быть.

— Ясно. Ну что, кто там на очереди? — Вадим приподнял блокнот, всматриваясь в запись. — Гад?

— Гид.

— А этот откуда вдруг всплыл? Эт который гид? Тот, что фоторобот нарисовал? Почему он?

— Я когда прорабатывала Лихомота, поняла, что что-то с этим фотороботом не так. В описании сказано, что подозрительному человеку за пятьдесят, а на фото ему вряд ли дашь больше тридцати. И в остальном сплошные несостыковки, черты лица будто взяты наобум. Нос большой, глаза маленькие, рот обычный. Значит, свидетель либо не разглядел, либо толком не запомнил, но зачем-то врёт. Либо интересничает, чтобы раздуть важность своего участия в поиске, либо чтобы запутать следствие.

— Лен, ну если честно, это так себе доводы. Это даже не доводы, а домыслы. Ну ошибся человек или привлекает таким образом к себе внимание, это ещё не преступление.

— Согласна. Поэтому я позвонила Лисицыну.

— Когда? Ночью? Лен, ты совесть имеешь?

— Было всего лишь десять минут первого, я посмотрела на часы перед тем, как звонить.

Вадим развёл руками:

— Ненаказуемо!

— Детское время, к тому же он не спал, они с Волковым в нарды играли… И пили.

— Это тебя оправдывает, конечно. Ладно, рассказывай, зачем он тебе понадобился?

— Хотела узнать фамилию гида, который нашёл кости пропавших в апреле девочек и нашего свидетеля.

— И?

— Это один и тот же человек! — Лена торжествующе посмотрела на Вадима. — Его зовут Тимофей Назаров.

— Хм, интересно, но что это доказывает.

— Как что? Это точка пересечения.

— Чего?

— Обоих преступлений.

— И это всё? Ни тебе забинтованной руки, ни ревности, ни бутылки с бензином. — Вадим откинулся на спинку стула. — По-моему, ты стараешься натянуть сову на глобус. Всё-таки ночью надо спать, моя дорогая, а не высасывать улики из пальца.

— Но послушай…

— Нет уж, ложись спать. — Вадим встал.

— Я не хочу. Я составила план.

— Ничего не хочу слышать! — щёлкнул выключателем.

Лампа погасла, и в комнате стало темно.

— Если ты сейчас же не ляжешь в кровать, я тебя силком затащу.

— Это насилие.

— Это любовь, моя дорогая.

— Любовь и насилие несовместимы.

— Совместимы, и сейчас я тебе это докажу. — Он сгрёб её сильными руками и понёс на кровать.

Глава девятая

Утро яркое, солнечное, морозное розовой ледышкой застряло в щёлке форточки.

— Вспомнила!

— Что? Опять?

Лена подскочила в кровати и пошарила рукой по тумбочке.

— Где планшет?

— В ящике? Что у тебя опять случилось, неугомонная моя!

— Я его вспомнила?

— Кого?

— Гида! — Лена выдвинула ящик и достала планшет.

Вадим протёр глаза и сел.

— Ты хоть немного спала?

— Спала. Немного. Но меня всё время это мучило!

— Что именно?

— Имя. Где-то я его слышала. — Лена включила планшет, и пальчик замелькал по виртуальной клавиатуре.

— Так, давай по порядку, а то я что-то спросонья плохо соображаю. Что за имя и где ты его слышала?

— Имя гида — Тимофей Назаров, я тебе говорила.

— Ну и что?

— А то, что так зовут местного диджея. Он сам назвался, когда я пришла на дискотеку, чтобы организовать поиски.

— Ну и что? Днём он работает гидом, а вечером подрабатывает диджеем. Это не преступление.

Лена отложила планшет.

— Не слишком ли его много? Его фигура маячит в деле о пропавших девочках, он предлагает им сопровождение, он же находит их кости, причём, обрати внимание, не вызывает сотрудников на место, а сам собирает кости в мешок и приносит. Зачем?

— Да кто его знает…

— В случае с Гулей он тоже засветился, якобы он видел подозрительное лицо и составляет фоторобот несуществующего человека, а попросту врёт. Зачем?

— Во-первых, не факт, что врёт. Во-вторых, может, просто он добровольный помощник милиции. Есть же такие диванные Шерлоки Холмсы.

— А если за этим стоит, как раз наоборот, попытка запутать следы и не помочь, а помешать следствию.

— Это всё? Жидковато.

— Жидковато говоришь. Тогда вишенка на торте! После гибели Гульшат дискотеки больше не проводились, знаешь, почему?

— Ну понятно, какие могут быть танцы на костях.

— Это само собой, но есть ещё одна причина.

— Ладно, говори, не томи.

— Диджей заболел.

— Пфф. — Вадим плюхнулся в подушки. — Я думал, что-то действительно серьёзное.

— А ну тебя! — Лена снова положила перед собой планшет. — Нет у тебя сыщицкой чуйки.

— Зато у меня есть здравый смысл и ноги, которые я вчера стёр, оббегая поликлиники.

— Оббегая? Не смеши меня, тут клиник-то раз-два и обчёлся. В остальном ты сидел, уставившись в планшет, и рассматривал фото молодых девочек.

— Так по твоему же приказанию.

— И какой ты сделал вывод?

— Обычные девчонки, весёлые, счастливые, хотя и разные. И внешне, и по содержанию.

— Стоп!

— Что ещё!

— Внешность. Ты сказал, они разные. Точно!

— Ну да, разные. Одна башкирка, другая русская. А что тебя смущает?

— А вот что! Гуля! Она, как и Ляйсан, принадлежит восточным народностям. Характерные черты: немного плоское лицо, необычный вытянутый к вискам, разрез глаз, высокое расположение бровей, широкие выступающие скулы — это же типичность, и это могло стать триггером.

— Хочешь сказать, что он зациклен на девушках с восточной внешностью? А вторая просто мешала и пошла под нож за компанию?

— Точно. Давай предположим, что это всё-таки гид. Тогда как всё могло быть? Девочки собираются в горы, предварительно интересуются пешим туром в агентстве, гид предлагает сопровождение, но они почему-то отказываются. Он знает, куда они пойдут и преследует их. Девочки пытаются уйти от преследования и в итоге сбиваются с пути, блуждают, пытаются выйти на связь, обозначить себя. Силы на исходе, запасы еды и воды, взятые на один день, кончились.

— Возможно, они пили воду из реки или озера, и у них могла развиться дизентерия, отсюда и такое количество туалетной бумаги на месте привала.

— М-да, вполне может быть. Итак, обессиленные и обезвоженные, они попадают в лапы убийцы. Молодой здоровый парень легко справится с двумя, а гид именно такой, я его видела: невысокий, коренастый, спортивного телосложения, может, бывший спортсмен, во всяком случае, на танцах он был в спортивном костюме. Кстати, именно на танцах он мог увидеть Гулю, они ведь с Виталием собирались пойти в первый день ещё, помнишь? А потом он просто мог её выслеживать.

— Либо встреча на лыжне была случайной. Но если он убил Гулю, то у него должны были остаться ранения.

Лена задумалась, потом, разочарованно поджав губы, покачала головой.

— Нет, не было. Я видела его руки. Одной он крутил что-то на пульте, другой размахивал…

— Ты видела только руки, но ранения могут быть в другом месте.

— Точно, это меня Австралопитек сбил своим гвоздём. — Лена уткнулась в планшет.

— А в планшете ты что ищешь?

— Турагентство, хочу узнать всё про этого гида и позвонить ему.

— Зачем?

— Пригласить на танцы.

Он едва успел доползти до туалета. Его вырвало. Утерев рот, он опёрся о край раковины и посмотрел на себя в зеркало. Он похож на зомби. В подёрнутых седым пеплом полукружиях век угасала жизнь. Застывший взгляд, затаившаяся в тёмных дырах глаз смерть.

Он снял со стеклянной полки фигурку Тупилака. Его любовь, так внезапно родившаяся и так скоротечно умершая, в чём-то похожа на этого нелепого, несчастного монстра. Она так же проста, незамысловата и состоит из обыденных, хоть и отвратительных вещей. И так же наполнена тленом и похотью. И цель её появления удручающе примитивна.

Он сжимал фигурку Тупилака и думал, что с ним так будет всегда. Тупилак — символ его мести. Оживший ночной кошмар. Сущность, обитающая на сумеречной границе сознания. Убийца, таящийся в каждом. Он помогает уничтожить в себе человека. Он отрицание жизни и её законов. Тот, кто находится в его власти, умирает для этого мира, не обретая покоя даже после смерти. И он, как изголодавшийся Тупилак должен извести и умертвить обидчика. Он это сделал. Он убил свою любовь.

Он знал, что так будет. А если не знал наверняка, то в душе всегда предполагал, что всё закончится именно так. Стоит ему увидеть её, и он снова превратится в злобное одинокое существо, готовое раз и навсегда насытить рвущийся изнутри голод. Обида, которая всё ещё сильна в нём, на какое-то время утихнет, и он придёт в норму. Но лишь на время. А потом всё повторится сначала. Всё, как и в прошлый раз, и как пятнадцать лет назад.

Теперь, глядя в мутное зеркало, он с какой-то трогательной нежностью вспоминал её вздёрнутый носик и резкоочерченные скулы. Сейчас он понимал, почему увидел в ней тогда, в мелькающих бликах светомузыки, эталон нежности и красоты. И не только потому, что она была похожа на неё, а потому, что своим звериным чутьём знал — именно эта женщина сможет примирить его с жизнью и смертью. Только любовь сможет утешить его. Чёрт бы её побрал…

В комнате на подушке зазвонил телефон. Не выпуская из руки Тупилака и с трудом переставляя ноги, он добрался до кровати. Телефон не переставал звонить, настойчиво требуя ответа. Он нажал соединение и поднёс телефон к уху.

В телефоне кто-то кашлянул, и это его напугало. Безотчётный страх искал выхода, он шёл изнутри, прорываясь наружу ледяным дыханием. Звериное чутьё сигнализировало: «опасность».

— Здравствуйте, Тимофей Константинович? — голос был женский, приятный, но страх не отпускал.

— Слушаю. Что вы хотели? — прохрипел ссохшимся горлом.

— Я хотела узнать, как вы себя чувствуете?

— А вам что за тревога? Вы кто?

— Я Лена… Танцы отменили, сказали: вы больны. Вот я и подумала.

— Откуда у вас мой номер?

— В турагентстве сказали.

Он промолчал. Действие обезболивающего заканчивалось, боль стремительно нарастала.

— Мы переживаем, может, вам нужна помощь?

— Не нужна, — вымученно процедил сквозь зубы.

— Ну как же? Может, вам нужны лекарства? Вы скажите, какие, я принесу, мы очень, очень переживаем. И очень ждём дискотеки, — тараторила в трубку Лена. — У вас врач был?

Странным образом голос, несмотря на пугающее предчувствие, успокаивал, отвлекал от боли, и он продолжал слушать.

— Мне не нужен врач. — Едкая солоноватая слюна наполнила рот.

— Ну как же? Врач очень даже нужен. Вот Леонард Леонидович, когда руку поранил, тоже говорил, что ему врач не нужен. Что само заживёт, и вот дотянул, что попал в больницу с температурой, началось заражение. А обратился бы вовремя…

Его начало знобить. Словно издеваясь, голос в трубке продолжал вываливать на него «последствия халатного отношения к своему здоровью, которое может привести к плачевным результатам: запустить в организме необратимые осложнения, что грозит серьёзными последствиями вплоть до летального исхода, всё это только потому, что кто-то вовремя не обратился к врачу».

Он размахнулся из последних сил и запустил телефон в стену.

— Дура!

Осколки стекла и пластика посыпались на пол. Лоб покрылся испариной. Захотелось пить. Он попытался встать, но нечеловеческая боль пронзила его от пятки до груди. Он взвыл и упал на кровать. Что она там говорила? Что-то про абсцесс и гангрену. Дура! Мысли о заражении теперь не выходили у него из головы. Его бросило в жар, голова закружилась, и сознание выпало.

Ветер усилился настолько, что ленты обвязки, те, что ещё не сорвали, гудели, как басовые струны. В сумерках, усиленных тенью неуклюжих, прибитых снежными шапками деревьев, ставшие на дыбы горы походили на трубы ледяного органа. Всё непоправимо фатальное случается неожиданно. Любовь для него темна и разрушительна. Она сродни болезни, которой надо просто переболеть. Тягостное влечение, а после — запоздалое раскаяние.

Быстро закопав лыжи в сугроб, оставшийся путь он бежал за ней, проваливаясь кое-где по колено в снег. Он чувствовал, как пот по шее стекает ему за пазуху, но не останавливался, движимый желанием. Оно, желание, возникает из волны тёмного томительного ожидания, звона в ушах, учащённого дыхания и упругого вибрирующего эха, отражённого гулкими пустотами восхищённой души, и требует выхода, чтобы снова испытать и восторг, и страх, и радость. И ужас, потрясающий до основания. И этот пьяный жар в крови, наполненной весёлыми праздничными пузырьками. Любовь обладает поистине всесокрушающей силой. Она приходит внезапно и сразу. Как удар клинка.

Всё непоправимо фатальное случается быстро. Она сопротивлялась. Она могла бы любить его. Но она сопротивлялась. Она не любила его. Как и все они. И ему ничего другого не оставалось.

Он очнулся, совершенно не понимая, сколько прошло времени. По стене яростно метались тени, придушенно скрипели пружины матраса. Длинный, перекинутый через спинку кровати пояс питоном сползал на пол. Этим поясом в тот вечер он перетянул ногу, чтоб остановить кровь. Это позволило ему не только провести дискотеку, но и продержаться до окончания поисков, а главное — остаться вне подозрений при даче показаний. После перетяжки нога стала синей. А на следующий день почернела в районе ступни.

Боль была невыносимой. У него кончились обезболивающие и сигареты, которые хоть как-то притупляли её. Он перевернулся на живот, надеясь облегчить состояние.

Зачем она позвонила? Из-за неё под звуки сдавленного дыхания абстрактное предположение с неумолимой безжалостно-достоверной узнаваемостью превращалось в реальность. Мысль странная, будто чужая, на грани равнодушия и отчаяния — неужели это всё, что осталось ему испытать? Он коротко и хрипло вскрикнул, проваливаясь в бездну отчаяния. Он не сможет дойти до аптеки, ведь он даже не может встать. А если не встанет, так и умрёт здесь и превратится в мумию, в смрадный мешок, набитый потрохами и костями. Человеческий выкидыш, спутанный сухожилиями, сочащийся сукровицей и гнилью. Он станет таким же, какой стала красавица Лейсан. Череп и кости, обёрнутые мхом и птичьими перьями, с пустыми, забитыми мусором глазницами, которые он принёс ментам.

Сквозь помутнённое сознание он услышал, как скрипнули рядом с ним половицы. Он повернул голову.

— Ты?!

— Ну что?

— Бросил трубку.

— Психанул?

— Думаю, я его напугала.

— Ещё бы! Ты ему такое напророчила, что даже мне стало страшно. А если узнает Лихомот, какую перспективу ты нарисовала его царапине…

— Мне надо вытащить его из скорлупы. Надо, чтоб он пошёл к врачу или хотя бы в аптеку. Вадим, сходи к Загоруйко.

— Это ещё зачем?

— Узнай, где живёт Тимофей Назаров. Мы установим за ним слежку.

— О нет! У нас осталось три дня, я не хочу потратить их, сидя в засаде. И тебе не дам. Отпуск заканчивается, а у нас ни одной фотографии нет. Единственное пятиминутное видео в первый день успел снять. Всё! — Он вышел в прихожую, снял с вешалки её куртку и бросил на кровать. — Одевайся.

— Зачем?

— Пойдём тебя фотографировать!

— Я не хочу. Я не люблю фотографироваться. И вообще, я нефотогенична.

— Ничего, я тебя отфотошоплю.

— Не надо меня фотошлёпать!

— Придётся. — Вадим снял с полки шапочку и бросил поверх куртки. — С твоей стороны это нечестно. Ты брала отпуск, чтобы отдохнуть… Чтобы мы отдохнули. А в результате чем занимаемся? Ты эгоистка. Тебе плевать на меня и мои желания, я должен бегать выполнять твои указания, потому что тебе этого хочется, а чего хочу я, тебя не волнует. А у меня тоже отпуск, и я планировал его провести по-другому. Не хочешь — не ходи. Я пойду один.

Он снял с крючка свою куртку, но не надел, а стоял, уставившись в стену.

— Ты прав! Я эгоистка! Прости меня. Я сейчас оденусь и пойду с тобой фотографироваться.

— Ты хоть немножко любишь меня?

Она накинула на плечи куртку, но никак не могла попасть в рукава. Путалась, нервничала, наконец попала, схватила шапочку, натянула на голову, виновато пролепетала:

— Я готова.

Он посмотрел на неё грустным взглядом и усмехнулся.

— Джинсы наденешь? Или так в халате и пойдёшь?

Размытый бледный, уходящий за край восприятия фон, и она — хрупкая фигурка с яркими языками пламени в торчащих из-под шапочки волосах.

— Смотри, как здорово получилась, — Вадим протянул телефон.

Бросив быстрый взгляд, она отвернулась.

— Кошмар!

— Вредина! — Он стал дальше перебирать кадры. — А здесь?

— Чучело в горах! — буркнула, отодвигая его руку с телефоном. — Прошу тебя, только не выставляй это в сеть. И никому не показывай.

— Ну в сеть так и быть, а вот Максу надо будет показать.

Она напряглась.

— Это ещё зачем?

— А пусть обзавидуется.

— Вадим, прошу тебя, никому это не показывай, тем более Максу.

— Да ладно, Максу-то почему нельзя?

— Потому что я тут страшная. Не накрашена. Посмотри на меня, баба Яга из сказки Роу. Нос крючком, волосы торчком.

— Ну не такая уж и страшная.

— Вадим!

— Ладно-ладно. Могу я хотя бы немного поиздеваться над тобой.

— Тебе только дай волю. — Лена посмотрела на часы. — До ужина полчаса, успею душ принять.

— Давай, давай, иди, а то будешь мне мешать.

Когда она вышла из душа, он уже ждал её с торжествующим видом.

— У тебя такое лицо, как будто твой любимый ЦСКА выиграл кубок УЕФА.

— Смотри, тебе это тоже понравится. — Он повернул к ней телефон. — С экрана на неё смотрела стильная красотка. Чёрная водолазка, короткие кожаные шортики поверх чёрных колготок, ботильоны на каблуке и маленькая шляпка с узкими полями. Чёрные стрелки пиками расходились в стороны, создавая образ роковой обольстительницы.

— Это ещё кто? — Лена тряхнула мокрой головой, рассыпая сотни микроскопических брызг.

— Ты! — Вадим усмехнулся. — Накрашенная.

Лена присмотрелась.

— Что ты со мной сделал?

— Поместил твоё фото в приложение «Создай свой образ». И вот что получилось. Как тебе твой новый облик?

— Не знаю. Это же не я.

— Я художник, я так вижу.

— Как сказала в кино учительница рисования электронику: «Ты приукрасил жизнь, а художник должен быть правдив».

— Да ладно, вот все носятся с Моной Лизой, с ума по ней сходят, а я слышал, что да Винчи её с себя нарисовал.

— Какая чушь! — Растирая волосы полотенцем, Лена подошла к зеркалу. — Да, до сих пор доподлинно неизвестно, с кого Леонардо рисовал Джоконду, одна из версий, что с матери своей, отсюда, возможно, и схожесть черт и то, что… — Лена замолчала.

— То, что?

— Что, то?.. — Лена отложила полотенце на стул и повернулась к Вадиму. — Скинь мне ссылку на это приложение.

— Ага, интересно стало? — Вадим склонился над телефоном. — Лови.

Ей хватило минуты. Обработав фотографию в приложении, она плюхнулась на кровать.

— Всё!

— Что всё? Хватит говорить загадками. — Вадим отобрал у неё телефон и уставился на полученную картинку. — Кто это?

— Он. — Лена встала и подошла к столу, стала перебирать бумаги.

— Это что за чел ещё? Я его знаю?

— Знаешь. Заочно. — Лена вынула из блокнота сложенный лист, развернула и показала Вадиму. — Узнаёшь?

— Ты хочешь сказать…

— Да, я поместила в приложение снимок с фоторобота.

— И что? Кто это? Это же не австралопитек?

— Нет. Лучше. Это тот самый гид-диджей. Тот самый свидетель, который описал якобы замеченного им подозрительного мужчину. Так вот, он рисовал фоторобот с себя непроизвольно, он выбирал черты, которые чаще всего видел в жизни. А кого мы чаще всего видим в жизни? Себя… В зеркале. Ежедневно. Свои черты мы знаем лучше всего, и, если человеку предложить нарисовать лицо… Любое… Он начнёт воссоздавать свои черты. Поэтому и описание под фотороботом не соответствует портрету.

— И что? Ты пойдёшь с этим к Панамкиной?

— Нет. Я позвоню Ревину.

Глава десятая

Город ледяной, пустой, утренний, рабочий. Отшумели праздники, и всё вернулось в прежнее русло, а у них с Котовым работы прибавилось. Но, несмотря на всплеск преступности и полный разнос разъярённого начальника, Олег Ревин сразу после совещания отправился выполнять поручение Лены. Конечно, Орешкину они ничего про просьбу Рязанцевой не сказали.

Два часа Олег потратил на обход соседей, собирая информацию.

Как он понял, Тимофей Назаров в квартире своей жил с ноября по март. Остальное время проводил, по показаниям деда Егора, «на заработках».

— Хороший парень! — кивал головой дед Егор, затягиваясь чадящей сигареткой. — Я его с мальцов знаю. Вежливый, заботливый, по хозяйству мне помогал, мусор выносил, за матерью до последнего ухаживал, да вон хоть у Нинки спроси.

— У Нинки? Это кто?

— Да старшая по второму подъезду, он её Наташку чуть ли не с пелёнок вынянчил. Ему многие детишек своих для присмотра оставляли. Потому как доверяли. Он хоть и мал росточком, но надёжный. Всегда соглашался за детями приглядеть, пока мамаши по магазинам бегают.

— Странно.

— А чего странного?

— Зачем мальчишке сидеть с детьми? У него что, друзей не было? Погулять, футбол погонять, в кино сходить.

— Я же тебе говорю, хороший парень, не шалтай-болтай какой, насчёт друзей не знаю, врать не буду, не видел я ни разу чтоб он шатался с компанией какой, да и не ходил никто к ним. А сидел, потому что ему за это приплачивали. Не шибко так, копейки, но до окончания школы дотянуть позволило. Мать, правда, к тому времени померла, ну а Мотька в горы подался. Там работу нашёл. Этим, как его, сопровождающим, вот.

— А когда вы его последний раз видели?

— Так в ноябре. Я на площадке курил, и он вышел, поговорили, сказал, что скоро уезжает, так как он теперь зимой на скачках подрабатывает.

— На скачках? — Олег приподнял одну бровь. — На каких таких скачках?

— Ну, я не понял толком, — дед Егор почесал затылок. — Он сказал, что он теперь ещё и диск-жокей.

Вспоминая этот разговор, Олег улыбнулся. Скорее всего, речь шла о работе диджеем, но для старого человека новые словечки в диковинку. Не было в их время дискотек, в лучшем случае танцы под духовой оркестр. Это был единственный «косяк» деда Егора, в остальном ни соврал ни на йоту. Все соседи в один голос нахваливали Мотечку.

Олег свернул в школьный двор и через минуту оказался у массивной, тяжёлой двери. Пугающая мощью дверь легко поддалась. На входе дорогу ему перегородила невысокая пожилая женщина в чёрной форме охранника. Не дожидаясь вопросов, Олег достал и развернул удостоверение.

— Мне к директору. По предварительному звонку.

В школе пахло сдобой и куриным супом, время приближалось к полудню, а значит, с минуты на минуту раздастся звонок на большую перемену.

Не успел Олег подняться на второй этаж, как сигнальный трезвон раздался прямо над головой.

В учительской его уже поджидала директриса — красивая, ухоженная женщина лет сорока, завуч — женщина с рябым лицом и строгими глазами и…

— Зюзина Ольга Викторовна, учительница химии, классный руководитель Тимофея, — представила директриса. — Сейчас подойдут остальные, хотя лучше, чем Ольга Викторовна, вам характеристику никто не даст.

В кабинет стали заходить учителя, через пять минут педагогический состав был в сборе.

— У Назарова было трудное детство. Мать его одна растила. Материальное положение было тяжёлым. Она работала уборщицей сразу в нескольких местах, но всё равно денег не хватало. Мы даже когда деньги собирали на классные нужды с Назаровых, ничего не брали, — отчиталась классная.

— Постоянное недоедание сказывалось на развитии, — вступила с докладом полная седая дама в белом халате поверх трикотажного костюма. Из чего Олег сделал вывод, что это школьная медсестра. — Отсюда щуплость и маленький рост, бывали и головокружения. Приходилось нашатырь в нос совать.

— Я его даже к лазанью по канату не привлекал, — вставил худой учитель физкультуры. — Упадёт ещё, а мне за него отвечать.

— Но учился он неплохо, — перебила физрука завуч. — Звёзд с неба не хватал, но на четвёрочку натягивал.

— Химию очень любил, особенно опыты. Лабораторные всегда на пятёрки делал, — добавила классная.

— И к поведению никаких претензий к нему не было, — подхватила директриса. Дальше последовал хор голосов, подтверждающих всё, что было сказано про бывшего ученика Тимофея Назарова. Все кивали головами, разводили руками и косились на директрису. Только одна, сидевшая в углу молодая черноволосая учительница что-то штриховала в тетрадке и молчала. Во время беседы она лишь однажды вскинула голову, резанув директрису взглядом узких чёрных глаз, и тут же снова уставилась в тетрадь.

— А вы что скажете? — обратился к ней Ревин. Учительница подняла голову.

— Анита у нас недавно работает, — мгновенно вступила завуч. — В те годы она ещё сама ученицей была.

Вспыхнувшие искрами глаза девушки тут же погасли, голова опустилась.

— Я всё понял. — Олег встал. — У меня больше нет вопросов.

— А в связи с чем к Назарову такой интерес у сотрудников Следственного отдела? — вытянула рябое лицо завуч. — Он что-то натворил?

— Пока не ясно, но, судя по вашим характеристикам, скорей всего, нет. Я вам всем благодарен за столь исчерпывающую информацию, позвольте откланяться.

Он вышел на улицу и побрёл вдоль небольших частных строений, любуясь мигающими в окнах постновогодними фонариками. Люди не спешат расставаться с праздниками, да и сам он всегда любил эту поддельную сказочную красоту: гирлянды, мишуру, хлопушки и конфеты, и тоже не торопился расставаться с ёлкой и всей остальной праздничной атрибутикой. Эта любовь к Новому году осталась с детства. Его детство было счастливым. А каким был Новый год у несчастного вечно голодного мальчика Моти? И могло ли это недоедание перерасти в озлобленность и тягу к совершению тяжких преступлений?

Сзади послышался скрип семенящих по снегу шагов. Он обернулся.

— Извините, мне надо с вами поговорить, — узкие глаза выглядывали из-под натянутой до бровей шапочки.

— Хорошо? — Олег посмотрел по сторонам. — Может, пройдем куда-нибудь? Здесь есть поблизости кафе?

— Не надо кафе. Я только хотела сказать, вы спрашивали про Мотю… — её лицо было бледным, а дыхание сбивчивым.

— Да. Вы знали его?

— Немного. Я училась вместе с ним. Вернее, я старше… — она замялась.

— Может, всё-таки в кафе?

— Нет. Я только хотела сказать… — она схватила его за руку. — Это страшный человек. Страшный.

Далеко слева видны острые пики снеговых гор, а чуть ближе — яркая полоска открытой воды между ослепительно белыми глыбами сползающего льда и синими вершинами гор. Дремлющий Бадук проснулся.

— Он привязал её к батарее и держал так несколько часов, пока она не сказала, что у её матери больное сердце и если она не вернётся, мать может умереть от сердечного приступа.

— И это сработало?

— У него самого мать в тот момент была при смерти, и, видимо, это вызвало у него сочувствие.

— История, конечно, поганая, но даже если эта… как её?

— Анита.

— Если Анита и согласится дать показания, а, как я понял из твоего рассказа, она и Ревину неохотно всё рассказала, то сама понимаешь, удержание и мучения, которые он к ней применял, совсем не доказывают, что он убийца. И вообще ничего не доказывают. Он был подростком, первая любовь оказалась неразделённой, обида взыграла, решил отомстить за это. Это типичное поведение недорослей, тем более, если он был изгоем в школе, то это его как бы ещё и оправдывает.

— Оправдывает?

— Лен, ну ты сама всё понимаешь. Любой адвокат тут же за это уцепится и начнёт давить на жалость. Бедный мальчик, общество извергов, мать на смертном одре. Девочка в милицию в своё время не заявила, побои не снимала, жива- здорова, даже после института в родную школу вернулась, учительницей работает. Мало похоже на то, что она получила психологическую травму? Так что показания эти, скорей, мешают обвинению.

— Много ты понимаешь в психологических травмах женщин. Она, между прочим, не замужем, вполне возможно, что с тех пор она не доверяет мужчинам, боится сблизиться.

— Это недоказуемо.

— Ну да. Но показания Аниты помогли мне разобраться в мотивах убийцы и подтвердили мои выводы.

— Это какие?

— По описанию Ревина, у Аниты восточный тип внешности, узкие глаза, скуластое лицо. Всё, как у Лейсан и Гули. Им движет месть, он не смог выместить свою обиду на той, которая его презрела, поэтому он и выбирал в качестве жертвы девушек, похожих на неё. Так он пытался закрыть свой гештальт. — Лена остановилась. Кажется, пришли. Вот оно, озеро надежды.

— Желаний.

Лена вздрогнула и посмотрела туда, откуда раздался голос.

На огромном сером валуне сидела Ванда. За ней неподвижная гладь озера, отражающая мир в своих мерцающих глубинах. Освещённая яркими лучами зимнего солнца, она почти полностью сливалась с пейзажем.

— Это озеро желаний. Хотя, по сути, это одно и то же. Оно расположено так, что редко замерзает полностью. Всегда открыто для солнца.

Озёрная гладь, отражая лучи, играла всевозможными оттенками и узорами: то меняла цвет от ярко-жёлтого до оранжевого, то покрывалась сетью сияющих капель киновари и нежной лазури. И всё это мгновенно, как картинки в калейдоскопе.

— Вы ведь пришли в надежде, что ваше желание сбудется. — Ванда стянула с головы платок, подставляя три полуседые косички солнцу.

— Мы пришли сюда, потому что хотели пройти тот путь, который хотела, но так и не смогла пройти Гуля.

Ванда поднялась и, переваливаясь, подошла к кромке озёрного льда.

— Ну раз пришли, то завершите задуманное. Загадайте своё желание.

— Своё? — Лена нахмурилась. — Однажды я уже загадала…

— И что? Не сбылось?

— Наоборот… С тех пор я побаиваюсь что-либо загадывать.

Облака тонкими нитями наползали, покрывая синеву неба жемчужной сетью, озёрная гладь посерела, утратив свой волшебный перелив.

— Но ведь вам чего-то хочется?

— Больше всего мне сейчас хочется, чтоб этот ублюдок — убийца Гули, был наказан.

— Он уже наказан самым страшным наказанием.

Лена внимательно всмотрелась в лицо Ванды, но оно оставалось бесстрастным.

— Вы что-то знаете? — Лена схватила Ванду за руку. — Скажите мне.

Она победоносно улыбалась. В её взгляде отражались тёмное небо, голубой круг пылающей луны, и бешенная пляска бирюзового сияния звёзд. У неё такие же глаза — тёмные, почти чёрные. Эта бездна, в которую он проваливался медленно и неотвратимо словно маленькая и незначительная жертва, сгусток грязи, смешанным с волосами и обрезками ногтей.

Серое пятно поднималось и опускалось над ним, переходя по крутой спирали из тёмного нижнего мира в сияющую сферу мира верхнего, где боги и души предков под звук шаманского бубна уже праздновали торжество гармонии над противоборством добра и зла.

— Его забрали духи нижнего мира. — Она улыбалась легко и отстранённо.

— Чёрт! Так просто? Просто умер?

— Непросто. Он умер в мучениях. Сгнил заживо.

— Сгнил?

— У него началось заражение от ран, нанесённых вашей подругой. Крепкое молодое сердце боролось за жизнь, и, приди к нему кто-нибудь на помощь, то, возможно, всё могло бы закончиться для него по-другому. Но… — Ванда полезла в карман и вынула оттуда фигурку Тупилака. Размахнулась и бросила деревянного монстра на зыбкий, растопленный солнцем лёд озера. Тонкая корка треснула, и злой озёрный дух, несколько секунд поболтавшись на поверхности, пошёл ко дну.

— Это как так? — удивился Вадим. — Он же деревянный.

Ванда улыбнулась.

— Ушёл к своим.

— Вы были там? Вы видели его? — не унималась Лена. — Видели его мёртвым?

Ванда наклонилась, провела ладонью по водной глади, обтёрла лицо.

— Всё в этом мире предопределено. И это так очевидно. Люди, приходящие в него, кажутся неразумными детьми, падкими на глупые сказки о том, чего им никогда не понять, — пробормотала Ванда и развернула снегоступы в сторону чащи.

Сгорбленная фигурка в старой кацавейке, протаптывая рыхлый снег, тащила ведро с осколками льда в свою ветхую лачугу, не ощущая времени, не строя планов на будущее и не делая ничего, что могло бы их осуществить. Время было частью её мира. Она не замечала его, как не замечаешь воздух, который есть, или любовь близких, присутствие которых воспринимается как данность. Как свет солнца, пока ты можешь видеть этот мир вокруг себя, прикасаться к нему, чувствовать его надежную теплоту и прочность.

Даже если этот мир состарится и обратится в золу, и некому будет накормить его, чтобы вернуть силу, в беспроглядной темноте Вечности несокрушимо пребудет что-то, что позволит миру воспрять и возродиться с новой силой и новой надеждой. Ей ли, дочери шаманки, этого не знать.

Эпилог

Маленький ангел сидел на краю облака, свесив маленькие босые ножки, которыми ему не довелось ходить по земле. Он смотрел вниз, на далёкую, подёрнутую синеватой дымкой землю, и думал о счастье. Там, на земле, он был бы ребёнком. У него была бы мама. Были бы её тёплые руки, её нежный голос и добрые чёрные глаза. А ещё у него был бы огромный светлый мир и целая жизнь, чтобы узнать, насколько этот мир велик и прекрасен. Но его маму убила чужая рука, и его маленькая трёхнедельная жизнь закончилась, не начавшись. Так он стал ангелом.

Ветер треплет его русые волосы, он смотрит вниз на худого высокого мужчину в исландском свитере и вальтовке, который прижимает к себе пухлую девицу в оранжевой куртке с красным хвостиком волос в отверстии разноцветной боливийской шапочки. На пожилую даму в старомодной шляпке и развивающемся на ветру жёлто-сером капроновом шарфике, прогуливающуюся под ручку с длинноногим, похожим на обезьяну, мужчиной в синей парке. На невысокую женщину в милицейской форме, которая отчитывает ухмыляющегося в бородку «бальбо» тощего мужчину в коричневой дублёнке. На склонившуюся над озером красивую рыжую девушку в белой куртке и такой же белой шапочке и нежно смотрящего на неё мужчину в чёрной куртке. И улыбается. Потому что знает — Мир добр и прекрасен, но только до тех пор, пока люди там, внизу, верят и помнят, что Миром правит Любовь.

Content

Параллельный вираж
Следствие ведёт Рязанцева
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог