Елена Грозовская

Мертвецы тоже люди

© Е. Грозовская, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моему самому верному читателю Г.Г.

Часть первая

– …Не уйти ли нам подальше с открытого воздуха, милорд?

– Куда? В могилу?

У. Шекспир. «Гамлет»

Глава 1

Если вы человек курящий и курящий крепко, то можете представить себе, каково это без единой затяжки промучиться сорок восемь часов. Если же вы никогда не курили, то вам меня не понять.

Только вот что я вам скажу. Перелёт от острова Исла дель Коко до Коста-Рики, оттуда транзитом из Сан-Хосе до Кубы, из Гаваны до Мадрида, из Мадрида в Москву занял у меня почти пятьдесят два часа.

Ещё восемь часов без сигарет и без сна я бы не перенесла, поэтому из аэропорта взяла такси и направилась на Площадь трёх вокзалов. Там купила два билета в купе СВ на ночной поезд до Тбилиси.

Я стояла на открытой платформе, почерневшей под холодным дождём, и ждала скорый. Злая, голодная, с сигаретой в зубах, отворачиваясь от неодобрительных взглядов почтенных старушек и любопытных носильщиков. Один, прыщавый, двинулся было ко мне, растягивая на ходу рот в уродливой ухмылке, но, угадав его вопрос, я отступила и хмуро бросила:

– Последняя сигарета, больше нет…

Время тянулось, табачный дым курился и таял в промозглом весеннем воздухе.

«Интересно, сколько человек может выдержать без сна? Двое суток? Трое?»

Мелкий, как бисер, колючий ситничек слизывал в канавах последние апрельские сугробы, стучал по обглоданной жухлой травке за оградой. Холодный вечерний морок захватил безлунную Москву и теперь наползал на здание вокзала снизу, от мазутной, скользкой, гранитной крошки между рельсами. Он уже подобрался к ногам, забрался под юбку, в вырез шёлковой блузы, в манжеты лёгонького плаща и норовил заползти на спину.

Морок надвигался неотвратимо быстро. Подобно сказочному чудищу, он жаждал проглотить вечерний город и не оставить в нём ничего человеческого. Тьма съедала очертания зданий, деревьев, мостов. Лишь вокзальные огни, за которыми не было видно ни зги, горели монотонно и ярко, выхватывая из темноты скользкие рельсы, косматые лапы низких туч, предвещавших дождливый день.

Выдыхая сигаретный дым, я всё надеялась согреться, но пальцы на ногах застыли, будто в туфлях не было подошвы, и босые ступни стоят на ледяном асфальте. Руки без перчаток закоченели и, стуча зубами, сделав последнюю судорожную затяжку, я поспешила в тепло зала ожидания.

В дверях людская толпа подхватила меня, и живое течение из курток, пальто и шапок вынесло к рядам кресел. Неудобные, жёсткие, сросшиеся, как сиамские близнецы общими подлокотниками, – все они, тем не менее, были заняты.

В микрофон кто-то простуженный объявил очередной поезд. Короткое, резкое эхо гулко откололось от высоких потолков и перепутало слова. Я разобрала последние: «…платформа номер три», и успокоилась – не мой. Парочка рядом поспешно поднялась, освобождая место.

Я с облегчением упала на жёсткое холодное сиденье и принялась сквозь сон наблюдать за потоком пальто и курток.

Они проплывали мимо – пухлые и сдобные, тёплые, почти бестелесные и двигались всё медленнее… Я представляла, как плывут они дальше, выходят из здания вокзала, идут себе куда-то за город в сухие, бесснежные поля, на грунтовую дорогу и до следующей станции, где бесконечная лунная лестница ведёт к безымянной реке, над которой качаются тонкие, хрупкие ветки с прозрачными капельками на невесомых кончиках с набухшими почками. А вокруг раскинулась безбрежная приятнейшая темнота. Очертания спящих кустов проступают неясно и спокойно, как в спальне угадываются очертания мебели ночью.

Эхо бесцеремонно вторглось в сознание: «…платформа номер три», – и чудесная картина исчезла. В ярком свете фонарей я щурилась и закрывала глаза.

«Нет, так не пойдёт. Надо собраться, вспомнить о работе… о биологии… о зоологии… Отделы зоологии… сколько их там… двадцать пять или двадцать шесть? Или вовсе двадцать четыре? Та-ак, посчитаем… Акарология, раз… арахнология, два… апология, три… гельминтология, конхиология, мирмекология… это уже сколько? Кажется, десять… О, вот интересный раздел – оология… оофагия… оотека… оомантия… нет, это уже не то…»

Сонные воспоминания о зоологии колдовским образом сливались в одну навязчивую и не связанную с ними мысль, что скоро в уютной темноте я положу голову на подушку в крахмальной, хрустящей наволочке, до глаз укроюсь верблюжьим одеялом в пододеяльнике с ромбовидной прорезью посередине и усну под треньканье чайной ложки. Почему-то подстаканник представлялся мне непременно с изображением Спасской башни, одеяло атласным и синим, а ромб в пододеяльнике – с кружевами.

«С кружевами? Не может быть!» – дёрнулась я на жёсткой скамье и открыла глаза.

Подавив зевок, посмотрела на часы и охнула – всё-таки уснула! Спросонья дико взглянула на опустевшие рядом сиденья и поспешила на перрон.

Состав уже подогнали. Двухцветно-зелёный трудяга электровоз ЧС2 с серебряными ободками на окнах упирался тупым красным носом в платформу.

Проводница бодро топталась у входа в вагон. В полумраке черты её лица смазались, и я не разглядела толком ни цвета глаз, ни оттенка губной помады. Только волосы, иссиня-чёрные, собранные в пучок, выглядели естественно и определённо.

– Вы одна едете в СВ? – спросила проводница строго.

– Одна, – шлёпнула я посиневшими губами и проглотила сладкий зевок.

Проводница приторно-фальшиво улыбнулась и кротко спросила:

– Гражданочка… тут пассажир, ему необходимо срочно уехать, а билеты СВ в кассе закончились. Не возражаете, если он оплатит одно из ваших мест и поедет с вами?

– Возражаю, – отрезала я, и сон как рукой сняло.

Рядом с проводницей стоял сутулый верзила ростом с колокольню, в чёрном кожаном пальто до пят, в огромной кепке, надвинутой на глаза. Из-под обвисшего козырька на заросшей рыжей щетиной морде блеснули хищно, по-волчьи, узкие, прищуренные глаза. Верзила ежесекундно шмыгал носом, переминался с ноги на ногу, сжимая в руках ручки гигантских чемоданов.

– Возражаю! Я хочу ехать одна! – взвизгнула я так, что у самой зазвенело в ушах.

Проводница опешила и растерянно вернула билет. Долговязый же схватил меня за руку и хрипло произнёс с мегрельским акцентом:

– Одна и поедешь, девочка. Я уйду в другое купе, мне бы только чемоданы пристроить.

– С вами не поеду, – пискнула я.

– Послушай, девочка, сколько денег хочешь за билет? Вдвое заплачу, слышишь!

– Пристраивайте ваши чемоданы в… в другом месте!

– Втрое!

– Пустите меня!

Верзила выпустил руку и скривился в презрительной ухмылке:

– Ишь ты какая… маленькая, а жадная. Посмотрите на эту королеву! Ты совершеннолетняя, одна разъезжать? Товарищ проводник, проверьте у неё паспорт! – Он повысил голос и посмотрел по сторонам, ища поддержки у толпы.

Откуда-то сбоку двинулась ко мне вторая чёрная тень в полупальто, в такой же огромной кепке, надвинутой на глаза. Мне стало не по себе. Дрожь волной прошла по телу.

Внезапно я поняла, что проводница и эти двое заодно, и если я буду стоять как истукан, то, возможно, мне сегодня вообще не придётся никуда ехать.

Второй потянул клешню в чёрной перчатке к моему чемодану:

– Позвольте помочь вам, сударыня…

«Прощай, атласное голубое одеяло с кружевным пододеяльником! Прощай, чай в подстаканнике с кремлёвской башней!»

Я отчаянно искала путь к спасению. На счастье, к вагону подошла семья с детьми, и шустрый мальчишка шмыгнул между мной и подозрительным незнакомцем. Мне хватило секунды, чтобы вихрем взлететь по ступеням и из тамбура, давя ноги пассажиров чемоданом на колёсиках, устремиться в купе.

Глава 2

За мной никто не гнался. И всё же я заперла дверь, задвинула щеколду. Вынула из сумочки газовый баллончик и, пока поезд не тронулся с места, из-за задвинутой шторки в тонкую щель опущенного окна наблюдала за подозрительными незнакомцами на перроне.

Под окном разговаривали на грузинском:

– Если сегодня не уедем, рассада погибнет.

– Нам бы только чемоданы открыть, проветрить…

«Наркоторговцы! Траву перевозят, рассаду конопли! В чемоданах! А проводница с ними в доле!»

Я отпрянула от занавески, уверенная, что наркоторговцы обязательно найдут способ проникнуть в вагон.

«Надо было лететь самолётом. И покурить бы успела в аэропорту, и выспаться… и перелёт три часа. Ночью была бы уже на месте».

За минуту до отправления драгдилеры вошли в поезд.

«Только не в соседнее купе! Только не в соседнее!»

В проходе послышались шаги, с размаху шарахнуло в дверь, и в соседнее купе ввалились двое. Через тонкую перегородку была слышна возня и топот. За стенкой бухало, грохотало, падало, двигалось, стучало, как будто бы слон устраивался на ночлег в детской кроватке. Но вскоре всё стихло, послышался приглушённый довольный смех и отзвук неторопливого, спокойного разговора.

Я тревожно прислушивалась к доверительному рокоту голосов за стеной и наконец успокоилась, убедила себя, что наркоторговцам не до меня.

Один из них насвистывал нехитрый мотивчик «Сулико». Дрогнула дверь, и драгдилеры вышли из купе. Хриплый мегрельский голос отчётливо прозвучал в проходе:

– Рассада не пострадала, это главное. Теперь довезём без проблем. Повезло, что мужик с семьёй не такой жадный оказался, как та сумасшедшая девчонка…

Второй прервал свист:

– А она ничего, аппетитная… я бы не прочь познакомиться поближе. Ох, какие глаза у неё! Зелёные, рысьи…

Мегрел хрипло гоготнул:

– У тебя невеста есть, везунчик, а ты о другой думаешь.

– Наречённая… я её никогда в глаза не видел. Только на фотографии… чёрно-белой, и той лет десять.

– Как же так, не видел?

– А вот так. Она за границей живёт постоянно. В Тбилиси сегодня вечером прилетает из Мадрида. Вот завтра мы и познакомимся, – наркоторговец опять засвистел «Сулико».

– Так ты ради неё так спешил? И всё же непонятно, как можно жениться не глядя? На фотографии только лицо видно. А как же всё остальное? А ножки, а ручки? А вдруг у неё ноги кривые или волосатые, или она хромая, или горбатая? – спросил мегрел товарища после паузы.

– Родственники нас сосватали в прошлом году. Невеста приходится мне дальней роднёй, сестра то ли семи, то ли восьмиюродная… Я о ней и знать не знал. Но родня невесты так настаивала, чтобы мы познакомились. Золотые горы сулили, лишь бы пришёл посмотреть на девицу.

У говорившего был спокойный баритон. Сразу видно, кто главный.

– Эва как… – присвистнул мегрел, – ну, вот почему со мной такого не случается?

– Языком чесать любишь.

– Богатая невеста? – не обиделся мегрел.

– Говорят, владеет островом.

Мегрел снова присвистнул:

– Тогда можно прикрыть глаза и на кривые ноги, и на бородавки, и даже на горб…

– Я и сам не бедняк, мгелико [1]. А теперь, когда дело выгорит, будем золото лопатой грести. Но понимаешь, друг, тут дело не в деньгах. Видишь ли, заинтриговало меня её семейство. Говорят, невеста сказочной красоты. Не девица, а царевна-лебедь.

– Врут поди?

– Откуда мне знать.

– Так завтра смотрины, значит?

– Да, завтра.

– А мне можно прийти?

– Перебьёшься, – усмехнулся «баритон».

За окном мелькали поля с почерневшей стернёй.

– Пройтись бы, – тихо добавил баритон, – ноги затекли в грузовике.

– Успеешь ещё по топям да трясинам набегаться, друже, – ответил «мгелико». Говор его изменился, исчез мегрельский акцент, слова лились чисто и по-русски, даже уж слишком по-русски:

– Къняже, ты са на меня не гневаи. Симо же ти люди сулити много тебе, мой баръдъ.

– То мне ведомо, Афанасий.

Снова раздался тихий, мелодичный свист. Я невольно подхватила мотив и чуть слышно пропела старую грузинскую песенку:

Розу на пути встретил я,

В поисках уйдя далеко.

Роза, пожалей, услышь меня.

Где же ты, моя Сулико?

Афанасий хрипло рассмеялся за дверью. На этот раз он заговорил на русском, без акцента:

– А тебе не показалось, Острый, что девчонка на царевну твою похожа чем-то?

– Так, может быть, это она и есть, Афоня.

Мегрел промолчал. Тот, кого он назвал Острым, засвистел «Сулико».

– И что же теперь будет?

– Что было предсказано, то и будет. Она за этим и приехала.

Афанасий снова заговорил с мегрельским акцентом:

– Сбылось всё-таки предсказание… Вай мэ! Вот Жива! Вот бесовка! Всё верно тебе предсказала! Она всё-таки вернулась! Зная о предсказании! Смелая!

– Значит, любовь сильнее страха, – ответил Острый.

– Но ты такой спокойный, княже. Я бы с ума сошёл от волнения, мой бард. Ладно, дружище, пойду в плацкартный вагон.

– Иди, мгелико, сменишь меня через пять часов.

Свист удалился в соседнее купе, и в проходе стихли шаги мегрела.

«Так он – Афанасий или Мгелико? Русский или мегрел? Кто они? И кто те люди, что посулят им много? И что за обращение такое странное к Острому… княже… мой бард? А Жива – это кто? Неужто они знают мою московскую тётку Живу?»

* * *

Вопреки опасениям, никто меня не беспокоил. Через десять минут проверили билеты. Зашла проводница, взглянула на пустующий соседний диван. Цепко всматриваясь в содержимое раскрытого чемодана, оценила дорогие шёлковые блузы и платья, задержалась взглядом на туфельках Сальваторе Феррагамо, плаще от Барберри, золотых швейцарских часах. Угрюмо пробубнила:

– Постельное бельё брать будете?

– Хо. Дзалиан минда дависвено. Шеидзлеба мовцио? [2]

Не знаю, почему проводницу так потрясло, что я говорю на грузинском. Услышав чистый тбилисский выговор, она остолбенела и уставилась на меня с таким ужасом, будто чёрта увидела.

– Ра могивидат? [3]

Проводница вышла из столбняка и вяло проговорила:

– Все в порядке, калбатоно… извините. Просто вы так посмотрели…

«Как я посмотрела?»

– Можно вас спросить?

– Ар шеидзлеба! [4]

– Я бы хотела объяснить… про тех двоих…

– Ес ме ар мехеба [5], – перебила я женщину.

Проводница поджала губы и положила на диван постельное бельё.

– Помочь вам застелить постель? – спросила она.

Я молча кивнула в ответ, и проводница за пару минут заправила простыни.

«Аиром пахнет…»

В это же время из соседних купе как по команде в проход вышли пассажиры. Замелькали, зашмыгали в дверном просвете, уселись на откидные сиденья, встали у дверей, завели, знакомясь с попутчиками, оживлённую беседу. С полотенцем на плече прошествовала в конец вагона дородная женщина, пробежал уже знакомый мальчишка.

Совсем рядом послышался свист, и наркоторговец встал в проходе у окна напротив. Он по-прежнему был в полупальто и в кепке, низко надвинутой на глаза, закрывавшей верхнюю часть лица.

Проводница обернулась, спросила его про бельё и вышла из купе, не закрыв за собой дверь.

Я испугалась, но наркоторговец отвернулся и смотрел в черноту за окнами. Грустную мелодию «Сулико» он свистел удивительно чисто, так что я невольно заслушалась и подняла глаза, когда свист стих.

Незнакомец наблюдал за мной. Я не могла разглядеть лица, мешал козырёк кепки. Заметила печать твёрдого рта, белый шрам на скошенном, породистом подбородке и кончик прямого носа.

В облике незнакомца я не чувствовала угрозы, скорее наоборот. Наркоторговец, глядя на меня, покачал головой и прикрыл рукой рот, чуть сдвинув кепку на лоб. Теперь мне были видны только его глаза.

«Синеглазый», – невольно отметила я.

Наглец, не смущаясь, пялился на меня, медленно переводя взгляд с лица на блузу, на обтянутые юбкой бёдра. Незнакомец смотрел и всё качал головой, словно не мог поверить, что я – это я. Признаюсь, никогда и никто не смотрел на меня так. Наркоторговец с нескрываемым восхищением оценивал каждый сантиметр моего тела, буквально пожирая глазами.

Если бы я знала, что его взгляд так подействует на меня, то никогда не села бы в этот поезд, не приехала в Москву, не покинула свой остров! Лицо вспыхнуло, щёки залило краской, стало трудно дышать. Тело рдело под одеждой не хуже растопленной печки.

На ватных ногах я поднялась и подошла к двери, чтобы закрыть её. На мгновение мы оказались друг от друга очень близко. Я почувствовала ответную волну жара и сильные руки.

А дальше произошло то, о чём приличной девушке стыдно говорить. Я обвила рукой его крутую шею и закрыла глаза, охваченная негой и томлением. Он выдохнул еле слышно нежное признание.

«Ладо, о, ладо ма!»

Жаркий поцелуй накрыл губы – я ответила. Мы, будто в танце, отступили в купе. Щелчок – погасла лампа, и наступила кромешная тьма. Ещё щелчок – заперта на замок дверь.

Незнакомец будто с ума сошёл. Он кусал мои губы и страстно рычал. Пылкие признания в любви, поцелуи, шорох срываемой одежды, и вот мы обнажённые, плоть к плоти, припали друг к другу.

– Я девственница, – прошептала в последний момент.

Незнакомец, преодолев хрупкую преграду, застонал. От этого стона я восторжествовала и запустила пальцы в его густые кудри.

Я впала в состояние оцепенения, когда не отличаешь реальность от сна, и пришла в себя от резкого толчка. Поезд остановился, и споткнувшийся вагон резко качнуло. Сквозь щель в занавесках пробился белый луч фонаря на незнакомой ночной станции. Незнакомец стоял обнажённый, прекрасный, будто мраморная статуя греческого божества, в белом узком луче и смотрел на меня. Лицо оставалось в тени. Он тихо спросил что-то и, нагнувшись, заботливо провёл носовым платком между ног. На платке я увидела яркие пятна крови.

– Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ… – с чувством прошептал любовник непонятные слова. – Азъ есмь моужъ тобе… И ты еси… люби мя велми…

Незнакомец лёг на меня, и я целовала жарко его крутую шею и гладкие плечи. Он пылко принимал ласки, шептал в ответ нежно, отчего я таяла, податливо устремляясь вверх, и брала в объятия стонущего в экстазе любовника.

Сон закончился, когда рассвет только вступил в битву с ночным мороком. Я открыла глаза. В гранёном стакане дребезжала чайная ложка. Плотно задёрнутые синие шторки ещё сливались с квадратом чёрного окна, восточный угол которого чуть окрасился в сине-бирюзовые тона.

Пахло аиром.

Рядом спал незнакомец, прижимаясь горячими чреслами к моей пояснице. Рука любовника обнимала нежно и крепко. Как только я шевельнулась, рука пришла в движение и шею накрыл жаркий поцелуй.

Я рванулась и вскочила с кровати.

– Что-то не так, краса ненаглядная? – Незнакомец приподнялся на локте. Голос звучал нежно и страстно.

– Всё не так! Вставай и убирайся! Мне нужно в туалетную комнату. Когда вернусь, чтобы духу твоего здесь не было!

Незнакомец опустил ноги на пол. В темноте я тщетно пыталась разглядеть его лицо.

– Что я не так сделал? – спросил он глухо.

– Тебе пора. Нам с тобой не по пути.

– Последние три часа ты думала иначе, – наркоторговец надел брюки.

«Три часа? Господи!»

Незнакомец потянулся к выключателю.

– Не смей включать свет! Не хочу видеть твоего лица.

Он опешил и остановился:

– Даже так… И имени узнать не хочешь?

– Не хочу. Мы больше никогда не встретимся.

– Понятно… Секс не повод для знакомства?

– Понимай как хочешь и убирайся!

Любовник искал в темноте ботинки. Наконец нашёл, сгрёб в охапку одежду и шагнул к двери:

– Думаю, мы увидимся… и раньше, чем ты думаешь… Василиса.

– Никогда! – Я с силой захлопнула и заперла дверь.

Включила свет. В зеркале увидела перекошенное от злобы лицо.

«На кого я злюсь? На парня? На него-то за что! Это какая же я дура! С первым встречным! В поезде!!! Какой ужас!»

И всё же я заметила, что лицо, отражённое в зеркале, неуловимо изменилось. Я знала, что мои рысьи глаза могут прибавлять или убавлять мне несколько лет в зависимости от освещения и настроения.

Но теперь они искрились тем внутренним светом, который однажды зажечь в глазах женщины может только мужчина. Ночной любовник прибавил мне красоты. И как прибавил! Даже со сверкающими от злости, бездонными очами я была прекрасна! В движениях появилось и впрямь что-то кошачье, мягко-грациозное и опасное одновременно.

Я как в клетке металась по купе. Скомкала и бросила в угол простыню, раздвинула шторки на окне. Некоторое время с ненавистью смотрела на узенькую полоску света у горизонта, преследовавшую ночной поезд, на тонкий серп луны.

Когда глаза устали в темноте, я устало поплелась к раковине и намочила полотенце. Но как ни старалась смыть следы любви, запах незнакомца преследовал меня. Даже вылив на себя удушливую смесь духов и тоника, я чувствовала на коже его прикосновения и аромат аира. Запах дикий и пьянящий, как утренний морской бриз, как муссонный дождь, как пассат, как резкий смог таёжного леса. В нём было нечто особенное, демоническое, наркотическое, сводящее с ума.

«О, ладо! Ладо моя!»

Голос в сознании неустанно звал меня!

«Надо успокоиться! Так и с ума сойти недолго!»

Я прикрыла глаза… и вновь представила нас вместе. Представила, что врываюсь в его купе, и всё повторяется снова и снова!

«Это уже слишком! Наваждение! Надо бежать!»

Задыхаясь, резко опустила фрамугу окна, и в купе ворвался ветер. Он хозяйничал, гудел, свистел и рвал синие шторки.

«Да, да! Так хорошо… пусть дует ветер!»

Я раскинула руки, будто колдовала в странном языческом ритуале. Отчётливо я видела тёмные кусты, стремительно исчезающие в ночи. Мелькнул и скрылся полустанок с фонарями на пустом перроне, узкие, одинаковые улочки маленького городка…

«Пусть дует ветер! Хочу дождя, ливня!!! Дождь! Иди ко мне!»

Чёрная туча, контуры которой угадывались в росчерках зарниц, извергая молнии и громы, стремительно надвигалась на поезд.

В купе громко постучали. За дверью раздался испуганный голос проводницы.

– Калбатоно! Ураган надвигается! Проснитесь!

Я будто очнулась, опустила створ окна. Купе наполнилось незнакомым запахом терпких ночных трав, принесённым из степи. Воздух остудил меня, подчинил другим чувствам.

Я набросила халат и открыла дверь:

– В чём дело? Какой ураган?

– Буря надвигается!

– Какая буря? Вам кошмар, что ли, приснился, уважаемая? Посмотрите в окно! Всё тихо, месяц светит!

– Но я своими глазами видела… ураган… тучи… молнии… совсем рядом!

– Спросонья что только не привидится.

– Д-да… – вяло отозвалась проводница, – вот… опять вы так посмотрели…

– Что мне на вас смотреть? Вы же не эскимо на палочке и не торт «Наполеон», – ответила я с усмешкой. – Идите отдыхать, уважаемая, и не беспокойте меня до прибытия!

Проводница ушла, а я вышла в коридор и прислушалась. В соседнем купе стояла тишина. Ни звука, ни шороха из тамбура. Только мерный перестук колёс и молчаливая луна-преследовательница в окне.

Я села на диван и покачала головой.

«Незнакомец… Это хорошо… что незнакомец. Он меня не знает, я не знаю его. Мы больше не увидимся… Шанс встретиться в городе – один на миллион… Никто не узнает о нашем маленьком железнодорожном романе!»

Окно заполняла темнота. У линии горизонта тлела, как глаза сказочного коня Аргиза, тоненькая полоска света.

«Наркоторговец каким-то образом узнал моё имя. Мне не послышалось… Но откуда? Вероятно, подсмотрел в паспорте, когда проводница проверяла билеты… Этого ещё не хватало! Мог и фамилию запомнить! Тогда ему ничего не стоит найти меня через адресный стол! Нет… не может быть… Когда проводница смотрела паспорт, никого рядом не было!»

«Ну а если парень растреплет о своём приключении дружку-волчонку! Пусть… Это ничего не изменит… Через месяц я уеду и навсегда забуду этот случай…»

«Как же стыдно! Что на меня нашло! И с кем! С наркоторговцем! Почему я это сделала?! Да ещё эта песенка дурацкая «Сулико»! Сто лет её не слышала! Неужели он околдовал меня? Одурманил? Ненавижу!»

«Почему же так пахнет аиром?»

Я тщательно привела себя в порядок, оделась, скрутила матрац с простынями, собрала и застегнула чемодан.

«До прибытия поезда незаметно выйду из купе и перейду в другой вагон!»

«Уходя, уходи…»

«Скоро рассвет…»

Тонкая полоска на горизонте раздвинулась. Обожжённые облака алыми волдырями сгрудились в ожидании светила. Ночь медленно переваливалась к восходу, обняв серые поля, скрытые туманом. Поезд притормозил. Стал виден полустанок с одиноким фонарём. В неярком жёлтом свете показался огромный полусгнивший пень у края платформы, а полустанок исчез.

«Какой, наверное, был могучий дуб, – подумалось мне, – остался только пень».

Давно-давно мой наставник Оробас говорил мне, что в Духов день, если расщепить дубовый пень да поймать лешего и носом в пень сунуть, то всё, что ни пожелаешь, сбудется. Хочешь денег мешок, хочешь масла горшок.

А я хочу вспомнить, что было со мной до приезда на остров. Помню, после стажировки приезжала в Москву, а дальше всё как в тумане. Но Духов день ещё далеко, в июне. Да и лешего теперь днём с огнём не найдёшь.

Я задёрнула шторку, выключила свет, облокотилась на подушку и бездумно уставилась в тёмный потолок. Вспомнила первую ночь на острове. Как лежала одна в огромном пустующем доме, в спальне с прозрачным москитным пологом, ограждавшим меня от страхов тропического морока. После долгого перелёта через Атлантический океан, через Саргассово и Карибское моря я не могла уснуть. В тёмных углах дома чудились мне шорохи и крадущаяся поступь морских разбойников. Через открытое окно ветер доносил запах придонной тины с мелководья, где по ночам оживали призраки утопших моряков и плескались коварные русалки.

Я улыбнулась, отгоняя ночные тени, и взглянула на скрученный матрас на соседнем диване. Тонкий запах аира на подушке был куда сильнее вони придонной тины в воспалённом воображении.

«Это нервы и усталость сказываются… Успокойся… утро вечера мудренее…»

Я закрыла глаза и увидела во сне дальнюю родственницу Живу. Она кружилась в танце, и длинная юбка-колокол распускалась чёрным цветком, как юбки-теннуре у турецких дервишей Мевлеви в ритуале сама.

Жива шептала мне:

– Вспомни! Тот, кто первым предложит тебе помощь на родине, и есть твой суженый… Он споёт «Сулико» при встрече! И ты отдашься ему в первую же ночь!

Я очнулась и огляделась.

«Приснится же такое! Тётю Живу я не видела лет десять…»

За синей занавеской пищал одинокий пленённый комарик. Стакан с чаем исправно тренькал ложкой. За стеной насвистывали «Сулико».

Свист действовал на меня странным, успокаивающим образом, как камышовая флейта индийского заклинателя змей на кобру.

Я, впадая в сонное оцепенение, опустила голову на подушку с запахом аира, и сон одурманил меня в считаные секунды.

Глава 3

Я вернулась в Тбилиси после девятилетнего отсутствия и долгих уговоров тётки. Когда из мутноватого окошка проходившего по окраинам поезда я увидела, как изменился город, в котором прошли ранние годы детства, настроение испортилось.

В детстве он представлялся мне зелёным островом, плывшим под синим, безоблачным небом. Снились заросли лозняка у крутых берегов прозрачной и прохладной Куры, домики-причалы, нависшие резными балкончиками над кривыми улочками, гнёзда юрких ласточек-береговушек, шивших облака крупными стежками небесных ниток, акварельные волны гор, окружавших город со всех сторон.

Любимые горы, как и много лет назад, плыли в бессмертной голубой дымке и ретушировали жемчужным небесным отблеском облупившиеся стены уставшего жить города. За квадратом купейного окна проплывали бедные окраины, улочки Абанотуба́ни, верёвки с застиранным турецким тряпьём, разнокалиберные стаканчики крепости Нарикала и аскетичный шлем Армянской церкви, напоминавший мне теперь жестяную воронку для переливания кваса в бидон.

Кура по-прежнему несла маслянистые воды вдоль высоких, обрывистых берегов. Только теперь река, жёлтая, как горчичный порошок, тяжёлая, как глина и песок, не казалась мне прозрачной и тёплой. Померещилось вдруг, что в глубине – могильная, непроглядная тьма, и слезинки лягушачьей икры стекают вниз по гладким листьям ракит, поминая кого-то, уснувшего там, в омуте, и давно обглоданного серыми рыбами да зелёными раками. Из мутной глубины метнулась к поверхности тупая змеиная голова, чёрные крылья со свистом разрезали воздух, и дракон, взмывший из воды, исчез в полумраке пещеры на берегу. Там, в жерле горы, сверкая отполированными гранями, висел между столбами на четырёх цепях странный предмет, очертаниями напоминавший…

Я вздрогнула и очнулась – проводница резко постучала и, ставя ударение на согласных, прокричала через дверь по-русски:

– Ми прибываем, калбатоно.

– Диди мадлоба, – поблагодарила я, открывая купе, подхватила чемодан и покатила его по узкому проходу в тамбур соседнего вагона.

– Погода хорошая, солнечная, – заметила проводница.

– Да, – кивнула я, – зело лепота… Аеръ ныне вельми асенъ, акы баусъ… [6]

– Что вы сказали?

– Я говорю, воздух сегодня прозрачный, как водяной сапфир.

– Баус… Это на каком языке?

– Откуда мне знать? Я же на русском с вами говорю…

– На русском? Скорее, на древнерусском, как те двое… Они сошли полчаса назад, когда поезд делал остановку на Сортировочной, – отозвалась проводница, но я уже не слушала её.

На мгновение зависнув на ребристой ступени поезда, я огляделась и увидела на перроне пёструю, как цыганский табор, гортанно приветствующую меня родню. Вся семья: дядя, тётя, двоюродные сёстры и братья, их жёны и дети – встречала меня, блудную дочь, неприкаянную сироту. Толпа колыхнулась, ладошки черёмых, вечно загорелых под южным солнцем племянников облепили коленки, и я, как ни старалась держаться, заморгала, прогоняя подступившие слёзы. Щёк коснулись губы ятровок [7]. От чагравых, блестящих волос еле слышно пахло мёдом и лёгким печным дымком.

«Гамарджоба!» – раздавалось со всех сторон.

Скрывая за улыбкой замешательство, я расцеловалась с роднёй, и мы поспешили к выходу. Тётя завоевала мою правую руку, крепко вцепилась в локоть и потащила по перрону. Невольно я оглянулась на поезд. Попутчиков из соседнего купе не видно.

Сердце почему-то забилось, я с трудом преодолела желание ещё раз посмотреть на вагон.

«Что это со мной! Надо ли думать о каком-то жалком наркоторговце!»

Стоило мне ступить на потрескавшийся асфальт привокзальной площади, как чувство неотвратимости овладело мной. Я завертела головой, пытаясь определить, с какой улицы, выходившей на площадь, дует на меня этой неотвратимостью.

Я засмотрелась в тёмную щель между домами. С каждым шагом улица близилась, щель становилась светлее, пока не превратилась в обычный переулок, каких десятки в городе.

Мы прошли мимо покосившегося здания с облетевшей у фундамента штукатуркой. Ничем не примечательный дом, но именно здесь чувство неотвратимости усилилось и сердце забилось чаще.

Я почувствовала силу дома. Окна цокольного этажа едва видны над землёй и забиты фанерой, едва различим цвет выцветшей от времени штукатурки – дом явно болел, и уже давно.

И всё же кто-то в этих стенах ждёт моего прихода… Сила, присущая старым зданиям, исходила от стен и оконных проёмов. Я слышу, как скрипят половицы и вздыхает мебель с пушистым слоем пыли, призывая к себе на помощь.

«Не хочу туда!»

Над дверью с облупившейся зелёной краской висела новенькая вывеска, сделанная в старорусском стиле:

Ателье «Царевна»

Напротив, дверь в дверь, под самой крышей, на бесцветной штукатурке были видны еле различимые слова:

ВЕСЕННIЙ ЦВЕТОКЪ.

Торговый домъ «Рюриковъ-Острый и Сынъ».

Живыя цветы.

Написано с «етями» и «ерами». Завитушки в стиле арт-деко выдавали возраст цветочного магазина: конец девятнадцатого, начало двадцатого века.

Из открытых окон наверху и правда доносился упоительный запах живых роз.

– Какое счастье, что рассада не пострадала, – услышала я довольный молодой голос, – какой аромат, а! Нужно поскорее всё пересадить в парник! Пойдём-ка, Иван!

В узком переулке слова откалывались от стен и звучали чётко, громко. Было неудобно, что невольно мы стали свидетелями чужой беседы, в которую нас не собирались посвящать.

– Иди, я сейчас… Сердце ноет… Запах её чувствую, словно она рядом, в двух шагах от меня, – ответили наверху.

– Ты окончательно спятил, мой друг, – наверху кто-то рассмеялся, удаляясь в глубину комнаты.

«И правда спятил. Так переживать из-за цветов! А аромат действительно волшебный!»

Я с блаженством вдохнула сладкий воздух и поймала лепесток алой розы, упавший сверху. Взглянула наверх. В окне на мгновение появилось и тут же скрылось мужское лицо – не успела рассмотреть, но почему-то во рту пересохло. Благоухающий лепесток жаль было выбрасывать, и я положила его в карман плаща.

Напротив окна на балконе ателье «Царевна» висел флаг. По чёрному двуязычному стягу прыгали золотые лягушки в коронах. Древко, червлёное и блестевшее свежей краской, украшенное золотым навершием, ярко сверкало на солнышке. На перилах сидел ворон и таращил на меня блестящие глаза.

«Вот уставился! Интересно, что здесь шьют…»

Я пыталась вспомнить, где могла видеть подобное, и даже в какой-то момент что-то верное мелькнуло в памяти искрой, но тут же погасло.

«Я вспомню!»

Окна первого этажа располагались на уровне глаз. Только я подумала, что жильцы дома, вероятно, никогда не открывают окон из-за назойливых взглядов прохожих, как распахнулась ставня и я увидела женщину.

Она сидела у подоконника и красила губы, не отводя ни на секунду взгляда от маленького зеркальца. От усидчивости женщина приоткрыла рот, касаясь кисточкой нижней губы.

Роскошные русые волосы, уложенные в высокую причёску, короной венчали лицо с довольно крупными чертами. Плечи и полные белые руки прикрывала шёлковая ткань, расшитая стеклярусом.

«Наверное, артистка…»

Обыденная сцена меня успокоила, я мысленно посмеялась над собой:

«Что же я так всполошилась…»

Дом как дом, люди как люди… И женщина красит губы так, будто в этом заключён весь смысл её жизни.

Ничего более мирного и обыденного трудно представить… Где-то льётся кровь, умирают люди, дети голодают в Африке, семейство Кеннеди в самолёте погребено в пучинах океана, в Антарктиде тают льды, Венеция погружается под воду, и возможно, именно в этот момент марсиане навсегда покидают свою Красную планету… а она красит губы!

Из глубины полутёмной комнаты к женщине подошёл мужчина лет сорока пяти. Он стоял в профиль. Тем не менее я его хорошо разглядела: гладко зачёсанные назад тёмные волосы, густая борода с проседью, серый костюм в тонкую полоску; из нагрудного кармана виден кончик белого шёлкового платка.

Мужчина молча смотрел, как женщина красит губы. Было видно, что ему не безразлично, как она выглядит. Его лицо выражало спокойствие и отрешённость. Мужчина коснулся гладкой шеи женщины, чтобы она не забывала, что именно он её спутник, и отошёл в глубь комнаты. Я заметила золотой перстень на мизинце мужчины и отчётливо разглядела на печатке цифры «33». На колонне в полумраке богатых покоев угадывались тени чучел птиц, распростёрших широкие крылья в мёртвом полёте, блеснула бронзовая рама зеркала.

Всё это я увидела, проходя мимо окна. В воображении представились мягкие ковры, мерцание хрустальной люстры в полусвете комнаты, широкие листья пальм в латунных кадках и распахнутая дверь, ведущая в спальню, аромат аира, смешанный с запахом роз из сада за домом…

И люстра, и кадки, и старая бронза, и чучела птиц, и перстень на руке мужчины с цифрами «33» – показались мне очень знакомыми. Я уже видела эти предметы, но вот только не могла вспомнить, где же.

Я тряхнула головой, отгоняя видение, и посмотрела на флаг с лягушками: два хвоста плеснули над головой и проплыли мимо.

* * *

Все расспрашивали меня наперебой, лишь двоюродная сестра Марья молчала, таинственно улыбаясь. Она проследила за моим взглядом и понимающе покачала головой:

– Лягушки! Прелесть, правда? Любишь их? Они очень нежны во фритюре!

– Никогда не пробовала, – поджала я губы.

– Какие твои годы… Ещё попробуешь! Не пожалеешь! Это моё любимое блюдо.

– Вот как? – не нашлась я с ответом.

Глаза Марьи хищно блеснули, словно она уже предвкушала момент, когда блюдо с лягушачьими лапками поставят перед ней за обедом.

Сестра плотоядно уставилась на меня, будто и я была лягушкой, и выбирала, какую бы часть ей отведать – лапку или ножку.

Я почувствовала холодок, пробежавший по спине, и натянуто улыбнулась.

– И всё же это очень необычно, что ты не пробовала лягушек, – задумчиво произнесла Марья и обиженно отвернулась.

– Ну-у, как-то они не попадались мне в меню, – оправдывалась я.

– Их подают по субботам, в «Арагви». Это рыбный ресторан. Пойдём туда? По субботам… суббота… собота… помнишь? Собота!!!

– Я поняла – суббота.

«Она сказала – Собота?»

– Я не ем рыбу, Марья. Только щуку фаршированную.

– Небось ещё и при полной луне пойманную? От сглаза да нечистой силы?

– Просто не люблю рыбу.

Такое странное поведение заставило внимательно приглядеться к Марье.

За годы, что мы не виделись, сестра ничуть не изменилась. В тридцать три Марья выглядела не старше меня. Лицо её поражало библейской красотой. На полотнах вдохновлённые художники рисуют такие фернамбуковые, спадающие кольцами на спину рыжие волосы, синие, в пол-лица глаза, бархатные брови, убегающие к вискам, атласную кожу без единого изъяна.

Сестра гибкой змейкой плыла между двумя братьями, нежно касаясь рыцарских локтей шёлковыми цепкими лапками с острыми ноготками, и не было ни одного встречного, который не смотрел бы им вслед, заворожённый сказочной красотой этой троицы.

И всё же было в красоте сестры нечто застывшее, ледяное.

Она была как маяк, ярко светлевший на утёсе в бушующем море. Спасительный, белый… как снег. Лишь с близкого расстояния, когда гибель уже неизбежна, можно было разглядеть, что белый свет излучает ледяная глыба, а не огонь.

Не каждый мужчина отважился бы не то чтобы полюбить, но и заговорить с подобной женщиной. Именно такие роковые дамы вдохновляют мужчин во времена смут и революций, и те добровольно кладут себя на жертвенный камень и готовы по взмаху руки прекрасных дульсиней вырвать сердце каждому, на кого они укажут.

Наверное, такие пассионарии могли бы стать родоначальницами нового этноса и даже новой веры, если бы не их врождённая способность к самоуничтожению. Не удивлюсь, если Жанна д’Арк выглядела так же.

Я невольно улыбнулась. Марья сверкнула глазами, будто бы прочла мои мысли.

Кожа Марьи была так бледна, что заморские «вайтсноу» позеленели бы от зависти. Впрочем, тогда мне показалось, что именно безупречное личико Марьи имеет лёгкий салатовый оттенок.

Я остановилась:

– Ра могивидат? Тквен пермкртали харт [8].

– Тавс цудад вгрдзноб… Албат сицхе маквс… [9] – вздохнула сестра жалобно.

– Вай ме! С ней всё в порядке… Опять ты за своё, Мари! – Тётя, крепко прижав к себе мою руку, потянула из неухоженного переулка на улицу, громко шепча на ухо семейные новости.

Не то чтобы я не знала о событиях в семье, но мне было интересно услышать о них от тёти. Тётушка никогда не упрекала меня за долгое отсутствие. Да и чем тут попрекать? Когда на твоих глазах погибают мать и отец, разве захочешь пережить это ещё раз в своих воспоминаниях там, где произошло несчастье?

Но спустя годы боль от потери притупилась, и я отпустила её бродить по широкому кругу моей ойкумены.

Все девять лет тётя по старинке писала мне длинные письма в университетскую общагу в Москву, затем в Цюрих, в маленький домик на живописной и чистенькой Флорхофгассе рядом с ETH Zürich [10]. Потом в Болгарию, где проходила моя стажировка в серпентарии в городке Стара-Загора, в зоопарк стокгольмского музея Скансен и, наконец, в национальный парк на затерянном в океане острове Isla del Coco, где я работала последние три года в исследовательском центре.

На остров письма шли долго, через Коста-Рику. Почтовый катер прибывал по вторникам, и я с горящими глазами и бьющимся сердцем отыскивала среди газет недельной давности прямоугольные усечённые конверты с русскими «Куда… Кому…» и марками с портретами улыбчивого Юрия Гагарина.

* * *

Однажды, утром в субботу, тётя неожиданно приехала ко мне в Цюрих. Мы не виделись два года и, открыв дверь, я не сразу её узнала.

Передо мной стояла высокая, худая, как жердь, бедно одетая женщина. Бедняга так отощала, что поношенное, хотя чистое и отглаженное, некогда лучшее её голубое платье висело на исхудавших плечах. Волосы в аккуратном пучке пестрели широкими полосками седины. Цветущая, средних лет женщина превратилась в старуху.

Лишь волевой, породистый подбородок и упрямый взгляд выдавали в ней прежнюю тётю Макошу. Даже в таком плачевном положении она «тянула» на мэршу какого-нибудь городка с тысячей-другой жителей и была похожа на изгнанную мать Кориолана.

Сердце рухнуло и перестало биться.

– Что случилось? Кто умер?! – прошептала я, холодея лицом.

– Все живы-здоровы! – поспешила успокоить меня тётя.

– Господи, как же ты меня напугала! Свалилась как снег на голову! Почему ты не предупредила о приезде?

Мы расцеловались и вскоре выяснилось, что деньги на билет тётя одолжила у соседки – директора мясокомбината, и по возвращении обещала отдать долг с процентами.

– Как ты получила визу, тётя?

– Мир не без добрых людей… У меня есть знакомая в визовом центре, я однажды помогла ей…

– Почему же ты не попросила меня? Я бы выслала приглашение и деньги на билет!

Тётя виновато посмотрела на меня и тихо прошептала, комкая в руках носовой платочек:

– Ах, Васочка, всё так плохо… Я не решалась… Не хотела тебя расстраивать… Знаешь, крыша в доме течёт, а починить не на что. Электричество в городе включают раз в день на пару часов… Центральное отопление давно не работает, так что дом мы топим дровами в буржуйке… сами рубим в лесу, сами возим… Сварог хорошие ботинки Велесу отдал, он у нас единственный работающий в семье. На его зарплату все мы кормимся.

Я смотрела на тётю, холодея, и почему-то почувствовала злобу. А разозлилась я на квартирную хозяйку, госпожу Майер, сдававшую мне дом. Уж у неё-то не течёт крыша и хороших ботинок не меньше десятка.

На вопрос, сколько зарабатывает Велес, тётя скорбно опустила голову и ответила еле слышно:

– Если с лари перевести, то в месяц семь долларов… примерно. Я не говорила тебе, не хотела расстраивать… прости… но, если ты не поможешь, дочка, нам не прожить. Нам впору камни грызть. Ты же всё можешь, Васа… помоги нам.

С тех пор каждый месяц я высылала тёте деньги. Их хватило и на починку крыши, и на ремонт дома, и на солярку для генератора, и на еду. И даже на покупку старого катера, на котором военврач запаса – дядя Хорсови теперь возил на рыбалку по Куре туристов. Иногда он ставил лодку на прицеп к старому «уазику» и уезжал на несколько дней: вниз по течению за Тбилиси, почти до Мингечаурских порогов, до плотины.

* * *

Вот и теперь тётя с воодушевлением рассказывала последние новости. Марья развелась с престарелым мужем, с которым жила в браке, по её собственным словам, тридцать лет и три года (на самом деле пять лет, что тоже не мало), и год назад вернулась на родину. Нового мужа при такой-то красоте ждать долго не пришлось. К Марье посватался молодой и перспективный генеральный директор Тбилисской электростанции, и вскоре она вышла за него замуж.

Тётя долго рылась в сумочке и наконец откопала в лакированных недрах помятый снимок и протянула мне. Фотография показалась мне старой, чёрно-белой, но приглядевшись внимательно, я поняла, что она вполне современная, просто все предметы на фото не имеют цвета.

Я вглядывалась в лицо мужчины. Сухощавый, лет сорока пяти, в белой сорочке и чёрных брюках – он стоял на фоне чёрной, вулканической скалы. Лица и волос почти не было видно за полями чёрной широкополой шляпы. Борода тёмная, но с проседью. Мужчина довольно улыбался и ловил сачком в чёрной, как лужа нефти, воде… рыбу. За скалой виднелся силуэт особняка с куполом чёрной башни, занявшей на снимке половину пасмурного, серого неба.

Пейзаж производил зловещее впечатление. В облике мужчины было что-то смутно знакомое.

– Вай ме, тётя! Кто это?

– Её бывший муж.

– Откуда это у тебя? – Холодок пробежал по спине.

Тётя оглянулась и жарко зашептала в ухо:

– Стянула у Марьи… Ты не выдавай меня. Она фотографию полгода в кармане таскала, никому не показывала. Я случайно карточку нашла, на полу в её комнате лежала. Видно, обронила она… потом искала, но разве могла я такое вернуть? Сама посуди, я-то думала-гадала, на кого она всё время тайком любуется? Я уж такого красавца себе напридумывала, а как увидела, чуть чувств не лишилась!

– Разве Марья не сама бросила первого мужа?

– Да в том-то и дело, что не она его бросила, а он её выгнал. Марья мне призналась.

– А за что выгнал?

– Так она не говорит! Вай ме, вай ме! Может, тебе скажет? Старый хрыч ни копейки нашей девочке не дал при разводе. Это при его-то богатстве!

– Откуда ты знаешь?

– Марья рассказала.

– Давно они развелись?

– Десять лет назад… а бедняжка всё забыть не может старого хрыча…

– Я на свадьбе Марьи пятнадцать лет назад не была и «старого хрыча» никогда не видела, но на этом фото он не кажется дряхлым стариком.

Тётя горестно вздохнула:

– Это ракурс такой. Видела бы ты его в жизни – настоящее страшилище.

– Десять лет назад развелись? А вернулась сестра только год назад. Чем она всё это время занималась?

Я оглянулась на Марью. Сестра вымученно улыбнулась. Цвет лица из нежно-салатового превратился в зелёный, так что теперь и водяной без лишних разговоров принял бы кузину за близкую родственницу. Она резко остановилась, открыла рот, будто подавилась, и неожиданно… громко рыгнула.

Родственники не удивились странной выходке, а я – так просто остолбенела, но заметила, что цвет лица сестры в ту же секунду вернулся к обычному, безупречно-белоснежному.

– И давно это с ней? – шепнула я тёте.

– Как вернулась от своего старика.

– Может, она… э-э-э… в положении?

– К сожалению, нет, – тётя поджала губы и тяжело вздохнула.

– А какие у Марьи отношения с новым мужем?

– Прекрасные. Живут душа в душу… у нас в мансарде уже полгода. Не хочет Марья от нас уезжать. У мужа – хоромы, а ей не нравятся. Зять сейчас в отъезде, в Италии на биологическом конгрессе.

– Муж Марьи биолог? Я не знала.

– Нет… вовсе нет. Он ищет какой-то редкий лекарственный препарат. Я писала тебе об этом, дорогая… ещё полгода назад.

Я вертела головой, рассматривая знакомые улицы. Город, как больной, переживший тяжёлую болезнь, но уже поверивший в выздоровление, слабо шевелился в зелёной долине. На улицах горный воздух смешивался с печным дымом – везде в домах топили дровами.

Солнце зашло за большую сланцевую тучу, и лица встречных прохожих, спешивших к вокзалу, сразу погасли, растеряли солнечный свет; загар из нежного бронзового превратился в угрюмый, аспидный.

Река, сверкавшая белым серебром в разрывах набережной, тоже погасла, и город наполнился контрастами синего и чёрного. Даже свежая молоденькая листва деревьев в глубине у стволов приняла насыщенный аспидный цвет.

«Будто в прошлый век попала! Ни электричества! Ни горячей воды! А люди! Люди!!!»

Людей было мало – воскресенье, – все спят в ранний час.

На торце здания напротив висел большой плакат с изображением Буша-младшего. Американец смотрел отрешённо, скалясь прекрасной вставной челюстью. Именно она вызывала чувство брезгливости. Вставные великолепные зубы не спасали ни от «гусиных лапок» у глаз, ни от глубоких поперечных морщин, ни от обвисшей шеи, ни от надвигающейся старости…

– Что это? – отвлеклась я от семейных новостей.

Тётя повернулась ко мне. На шею легла фиолетовая тень, яркая помада-индиго выделялась чётким росчерком между позеленевшими щеками.

Но вот вышло солнце: зажгло жёлтым деревья на набережной; горы открыли небу секрет синевы, а лица людей вновь потеплели, посветлели, ожили; река заблестела, переливаясь из оранжевого в жёлтый и салатовый, будто духу великого Гогена захотелось написать «День божества» не на холсте, а на воде.

Тётя зыркнула на плакат из-под тёмных бровей:

– Власти переименовали Мелаанскую в улицу имени… сама видишь кого.

– А Буш разве умер? – удивилась я.

– Умер? Да что ему сделается? Наш главный грызун получил от него триста миллионов на борьбу с бедностью, вот и выслуживается.

– Тише! – зашипел за спиной дядя Хорсови. – Что ты так громко кричишь, Макоша? Прохожие оборачиваются, говори по-грузински!

– Я тридцать лет здесь живу, а всё «тише, тише»! Что хочу, то и говорю – никому до меня дела нет, хочу на русском говорю, хочу на грузинском! – Тётя крепко прижала к себе мою руку, будто боялась, что сбегу.

Некоторое время шли молча, но вскоре тётя Макоша вновь улыбнулась:

– Вот и пришли! Идёмте скорее к причалу!

Глава 4

У крошечного, нагретого солнцем причала пахло тиной и подгнившими досками. Лодка дяди Хорса, пришвартованная у самого края, плавно покачивалась на спокойной реке. Звенели как колокольчики снасти на соседних яхтах.

Причальчик дрогнул под уверенной поступью двух дюжин ног, и тут же вода булькнула и запуталась в зелёных водорослях у опор, качнулись, будто поздоровались, яхты, громче звеня снастями.

Я споткнулась от неожиданности: на бело-синем корпусе крупными буквами в старорусском стиле было выведено: «Василиса». На спасательном круге с чёрным якорем – та же надпись.

В честь меня, значит.

– Нравится, дочка? – Дядя ловко навёл и перекинул мостки. – Добро пожаловать, благодетельница наша, берегинюшка! Я бы в твою честь звезду назвал!

Я бормотала слова благодарности и отшучивалась, а дети толпились рядом и рассматривали меня, как оживший памятник.

Дядя нежно погладил свежеокрашенный борт катера:

– Прежний хозяин дёшево продал мне лодку. Назвал её «Зефир» и жаловался, что всегда с ней были проблемы. А я ему говорю: «Кто же, мил человек, катерок мужским именем называет? Это же не крейсер или линкор. Испокон веков принято у морских людей называть малые суда женскими именами! Вот она у тебя и не плывёт дальше берега!»

И правда, как засмолили, зашпаклевали и покрасили мы нашу лодочку, да имя новое на борту вывели, помолодела она, как будто вторую жизнь проживает. А строили её между тем из леса, что рос здесь по берегам ещё тридцать лет назад. Так что Кура её, родимую, как пёрышко несёт.

«Нынешний корабль – стоял он некогда косматым лесом…» – вспомнились древние стихи.

Все забрались в лодку, и мы поплыли по течению, пересекая Куру по диагонали. Плыть было – совсем ничего.

Наш дом, каменный, старинный, времён Николая I, сбережённый временем, главным образом благодаря высокому своду подвала, защищавшему первый этаж от сырости и плесени, стоял на всхолмлении в Старом городе у подножия Нарикалу близко к набережной, скрытый от любопытных глаз раскидистым платаном. Тётя называла платан «наш кондиционер». Его густая тень действительно спасала в жару южные комнаты от перегрева.

Как только я сошла с лодки, окинула взглядом зелёные в нежной апрельской свежести холмы, стало так легко и спокойно на сердце, словно и не было долгих девяти лет отсутствия. Больше всего на свете я люблю вид на зелёное предгорье и шум берёзовой рощи. Лишь они вызывают в моём сердце отраду, зажигают свет, который я вспоминаю и питаюсь им многие годы, даже если не вижу гор и рощ вовсе. Ключница Индра рассказывала, что если бы не было на земле берёз, то и жизни бы не было. Сколько берёз срубят, столько и народу умрёт в году. В апреле, когда бурно зеленится лес, текут в земле берёзовые соки – созревает дёготь и пробуждает жизнь, наполняя весенние ручьи. Так рассказывала Индра. Я ей верю.

Удивительно, как мало изменилась наша улица. После ливня, омывшего её кривую и изогнутую старую спину, улица очистилась, умылась потоками, унесшими вниз к реке мелкий мусор, окурки, нечистоты собак, кошек и людей, заблестела нарядно в золотых, солнечных лучах мокрой брусчаткой с несеянной, наивной травкой у бордюров, заулыбалась кривой расщелиной беззубого каменного рта и, о чудо, прозрела!

Ничего не изменилось. Всё так же торговал фруктами на углу сосед дядя Леван, и щекотало ноздри от запаха горячего лаваша из лавки напротив. В соседнем доме так и не сделали ремонт: опоры нависшего над улицей балкона по-прежнему стоят криво, и розовое детское одеяльце висит на перилах, как и много лет назад.

В парикмахерской на углу, в мутной витрине, как и прежде, висела знакомая с детства фотография мужчины со странной причёской.

На первом этаже местной конторки за распахнутым настежь окном стояла та же колченогая, рассохшаяся мебель, и постаревшая секретарша с упорством тутового шелкопряда, быстро перебирая лакированными ноготками, вязала детский свитерок, а седой бухгалтер в сатиновых нарукавниках склонился над тетрадью прихода-расхода, будто писал труд всей жизни.

Всё так же юркие стрижи селились в норках на холме, и вагончики фуникулёра путешествовали к крепости вверх и обратно. Над ними влюблённая пара орлов кружила в небе, высматривая полёвок среди корней девясила и пырея, и чудесный свет струился в дымке над горами. Одна из гор напоминает легендарную Каф, такую же хризолитово-зелёную и покатую, гладкую, будто отшлифованную гигантскими руками, с жерлами тёмных пещер у самого подножия.

Каминную трубу дома по-прежнему сторожил ворон и грел на оголовке холодные от дождя крылья. Он небрежно посмотрел на меня, протяжно и хрипло каркнул и принялся чистить смоляное крыло. В гортанном птичьем звуке звучала неразгаданность, не подвластная человеческому уху, а стайка воробьёв на дороге мгновенно снялась с места и скрылась в листве.

На развалинах крепости, давно ушедшей в мир забвения и чёрных крестов, старые, мёртвые камни выплеснули ковры ярких цветов, утверждая бессмертие жизни, и шелестел сухими соломинками прошлогодней травы продувной косогор.

Я глубоко вдохнула запах гор и посмотрела наверх, в полукруглое мутное оконце на чердаке, похожее на икону староверцев.

«А я-то, глупенькая, боялась сюда ехать…»

Оглянулась на Куру… и вновь почудился мне тихий зов из глубин. Сквозняк коснулся щеки, и гнилой, придонный запах тины прервал дыхание.

С треском, наотмашь, распахнулось оконце наверху, заплескались готовые улететь кружевные занавески. Совсем близко, из-за угла раздался тихий свист, и ветер донёс грустную мелодию «Сулико».

В узком переулке было безлюдно, а между тем я отчётливо слышала слова:

Милой я могилку искал, Но её найти нелегко. Долго я мучился и страдал. Где же ты, моя Сулико?

Холодный ужас заполнил грудь. Я представила, как погружаюсь в чёрную мглу: водяные призраки тянут за ноги на дно, к стылой яри, и русалки с острыми скулами, отплевываясь от длинных волос и взвывая ведьминские, порочные песни, кружат рядом, срывая с меня одежду. Я увидела лёгкую ткань платья, которая, переливаясь и широко распластавшись в слоях реки, опускается на дно. Следом, рассекая воду, падает кинжал, и следы крови на нём растворяются и тают в воде…

В животе похолодело, но разумный голос с поверхности произнёс просто и уверенно:

«Мир праху твоему в водяном водовороте! Девять лет ты провела без семьи в полном одиночестве. Девять долгих лет пронеслись как сон… Не это ли страшнее?»

Голос привёл меня в чувство. Я справилась со страхом и вымученно улыбнулась. Тётя Макоша потянула за руку через палисадник, к двери под козырьком:

– Идём в дом, Васа. Что-то ты бледна с дороги…

– Почему так пахнет аиром, тётя?

– Чудесно, правда? Мы испекли яблочную шарлотку для тебя и добавили к яблокам немного корицы и аира. Очень редкая пряность, на вес золота! Знакомый из Турции привёз…

* * *

Жизнь шла своим чередом. Весна завладела городом, апрель подходил к середине, солнечные дни бежали один за другим. Старый дом жил полно, не замечая преклонных лет.

Большая гостиная в пять полукруглых высоких окон, закрытых кисейными занавесками и тяжёлыми плюшевыми шторами светло-горчичного оттенка, была для меня самым уютным местом в доме.

Над мраморной каминной полкой висела копия Сезанна в золочёной раме. Знаменитый красно-жёлтый натюрморт с яблоками, несколько больше музейного оригинала, притягивал взгляд. Я любила рассматривать наивные, словно детские, нечёткие линии, будто бы не прорисованные до конца контуры и тени. Мне в детстве казалось, что картину нарисовал не великий мастер, а ребёнок, и что сама я смогу с лёгкостью нарисовать так же.

Картина была самым ярким пятном в комнате. Рассеянный дневной свет добавлял недостающих оттенков приглушённому, бежевому убранству гостиной.

За бархатными шторами между двух мраморных колонн, подпиравших высокие лепные потолки, журчал фонтанчик. Если сесть на диван в алькове, то из гостиной за занавесом никто тебя не увидит, даже из-за распахнутых настежь дверей в столовую.

Надо признать, стараниями тёти Макоши дом выглядел превосходно. Каждый день в парадной столовой натирали воском большой палисандровый стол, стелили ослепительно-белые, тугие крахмальные скатерти, готовились к встрече друзей. Было видно, что главная в доме – женщина. Тётя не принимала важных решений без дяди Хорса, но он, как настоящий мужчина, доверил управление хозяйством супруге и не вмешивался в её дела. Она руководила буквально всем: от найма прислуги и ремонта крыши до выбора картин и сбора букетов. Поэтому дом хоть и выглядел немного старомодным, но являл характер хозяев в каждом предмете.

Старинные расписные потолки, светлые мягкие обои, плюшевые диваны, натёртые до блеска паркетные полы и радушная хозяйка тётя Макоша притягивали к себе как магнит всякого вошедшего в дом. Невольно хотелось соответствовать этой слегка потрепанной, пыльной, но торжественной красоте и нарядиться, и улыбнуться, и сказать что-нибудь приятное.

Родня принимала меня, как царицу. Ятровки – Желя и Живана, ничего не давали делать, даже кофейную чашку за собой убрать, носились как с писаной торбой. Они развлекали меня, играли и пели любимые песни, заплетали косы, укладывали волосы в высокие вечерние причёски, как куклу одевали в нарядные платья, сурьмили глаза и чернили брови.

– Расскажи то… расскажи сё… – просили они.

Но я предпочитала молчать. Не то чтобы рассказать было не о чем, я просто разучилась. Когда живёшь одна, без друзей, рассказы теряют смысл.

Сёстры ждали от меня правдивых, но чудесных историй о великолепных балах, которые я непременно должна была давать своим землякам-островитянам, о жизни, полной веселья и торжества. Если бы я рассказала им правду, что остров почти необитаем, что, кроме двух десятков учёных и специалистов, существенно старше меня, никого на острове нет – сёстры бы мне не поверили. Врать мне не хотелось, и я отмалчивалась.

Я осознавала, что для своего юного возраста слишком серьёзна, но одиночество – учитель, не знающий пощады. Среди веселья и ликования – я всегда одна. Одиночество мне не в тягость, потому что… Потому что… Впрочем, об этом позже.

В первый же вечер ятровки чуть не поссорились из-за меня. В честь приезда племянницы тётя с дядей готовились к празднику и ждали гостей к ужину. В особых случаях у женщин в семье было заведено наряжаться в русские национальные костюмы. Обычаю бог весть знает сколько лет, поэтому моё вялое возражение встретило мощный отпор.

Желя заявила, что специально к моему приезду сшила распрекрасный летник, украшенный речным жемчугом, что на одни только наручи и нарукавники из органзы и бархата, шитые бисером, ушло месяц работы.

– Мы тебе покажем! Это чудо, а не наряд! Ты не сможешь отказаться! Пойдём скорее на второй этаж, в мастерскую!

Я посмеивалась про себя над наивными родственницами. Уж кого-кого, а меня дорогими шмотками не удивишь.

Но я была не права.

Живана торжествующе улыбнулась и распахнула занавес гардеробной. На высоком манекене переливался всеми оттенками изумрудного сарафан из шёлковой объяри [11].

Ткань мерцала в дневном свете как перламутр.

Я подошла к манекену, не веря своим глазам.

– Откуда у вас эта ткань? Это же объярь! Такую лет двести уже не ткут! – спросила я, изумлённо разглядывая расшитые золотом переливы из муравчатого [12] в драконью зелень [13]. – Всего несколько костюмов в музеях сохранилось!

– Нравится? – заулыбались довольные ятровки. – Ткань Марья достала по случаю. И кроить научила. Сарафанчик-то не простой – косоклинный, старинного кроя: и грудь держит, и талию подчёркивает, и всё, что нужно, прикрывает и открывает.

К сарафану шла тонкая, почти прозрачная, горничная рубаха из белого шёлка, собранная в жемчужные запястья в узких рукавах, богато украшенная по подолу багряной вышивкой.

Таусиный [14] летник из кутни [15], расшитый золотыми нитями в причудливые цветочные узоры, завершал наряд.

Рукава летника, длиной почти до земли, с прорезями на сгибах локтей, были расшиты мелким речным жемчугом, так же, как и высокий бархатный кокошник с ряснами [16] на висках и обнизью [17] на очелье, закрывавшей лоб до бровей. Вуаль спускалась с кокошника до пят. Круглый, пристяжной соболий воротник, застёгнутый на пуговицу с синим яхонтом, лежал на летнике, прикрывая шею и плечи.

Рядом на столике блестели атласные ленты и жемчужные нити для украшения косы, в бархатной коробочке искрились крупные серьги в виде русских золотых маковок.

Я с волнением погладила мех, поднесла к лицу вышитый жемчугом рукав, приложила прохладный шёлк к щеке. Далёкое, как сон, воспоминание мелькнуло и погасло.

Качели… взмывают вверх… весёлые, смеющиеся лица девушек рядом… и облитые серебром плечи витязя совсем близко…

– Волчья неделя! – вдруг брякнула я невпопад.

– Волчья неделя в ноябре, дорогая, а сейчас Пасха.

Живана с интересом смотрела на меня. А со мной творилось что-то странное, необъяснимое.

Отчётливо услышала я странную взволнованную речь, будто кто-то невидимый шептал мне на ухо:

«Не гапи, не гапи… ладо моя… Азъ есмь моужъ тобе… Азмъ есьмь язвенъ тобою… безноштенъ да безневестенъ, але бо не язвестивъ. Только мыслями о тебе жив. Из бельчуга стреляли мя, але бадака убереглаши мя от безгоды… Азмъ есьмь зело язвен тобою, прости мя за то, лепота, ладушка, алость ненаглядная… Аще ли ни то говориши, то прости мя, княгиня моя, царевна…» [18]

Будто со стороны увидела я тесное купе несущегося вдаль поезда, два тела, переплетённых на белых простынях, страстный шёпот незнакомца…

Я на мгновение закрыла глаза и прислушалась. Далёким отзвуком еле слышно прошелестело:

«Аще ли ни то говориши, то прости мя, княгиня моя, царевна… царевна… царевна…»

Не знаю почему, но слёзы навернулись на глазах. Девушки с удивлением смотрели на меня, а я, стряхнув слезинку, рассмеялась сквозь слёзы:

– Вот ведь чудеса! Не поверите, но мне кажется, что я уже надевала этот наряд раньше!

Желя покачала головой:

– Не может быть, Василисушка. Я только вчера закончила жемчужную обнизь на кокошнике. Тебе нравится кокошник?

– Очень!

– Ты наденешь? – Глаза ятровки искрились восхищением, она дрожала от волнения – так ей не терпелось надеть на меня это.

Я поняла, что спорить бесполезно, и позволила делать с собой всё, что они задумали.

«Не гапи, не гапи… ладо моя…» – звучал в голове ласковый голос.

Он прав… не гапи – не бойся! Плакать можно – это от боли, а бояться нельзя!

С полудня ятровки ссорились из-за моей длинной пшеничной косы. Желя хотела уложить волосы в причёску, а Живана предлагала заплести настоящую русскую косу.

– На смотрины делают причёску! – горячилась младшая ятровка.

– Василиса – девица! А девица должна быть с косой! – не сдавалась Живана.

На том и порешили, и следующие полтора часа мне заплетали косу в четыре руки. Волосы разделили на девяносто прядей и плели, как корзинку, от самого затылка до поясницы в широкую и плотную сетку.

Диво дивное получилось. А когда надели кокошник с жемчужными наклонами и таусиный летник, я и сама остолбенела от сияющей в зеркале красоты. Широкие присборенные рукава и глубокий вырез сарафана из тонкой объяри и кисеи выглядели очень красиво.

Смущало, что в наряде было что-то от варьете. Плечи и прочие прелести, откровенно обнажённые под кисеёй, ни для кого не остались загадкой.

И, кроме того, мною неудержимо хвастались и показывали, как цирковую лошадь. За две недели я побывала в гостях не меньше пятидесяти раз. Тётя не успокоилась, пока не протащила меня по всем родственникам, даже самым дальним, знакомым и их знакомым. Стоит ли говорить, что потом родня пришла с ответным визитом.

– Эт-то наша Ва-асочка! – представляла племянницу тётя, растягивая в улыбке губы и не вполне внятно произнося моё имя, так что слышалось «ва-азочка», и присутствующие с умильными улыбками разглядывали меня как редкий музейный экспонат.

Тётя не подозревала, что сама придумала мне прозвище. Теперь все знакомые звали меня Вазочкой или… Вазой. Господи, какой ужас! Моя фигура и впрямь напоминала сосуд – узкий посередине, расширяющийся снизу и сверху. В университете, в Цюрихе, за усидчивость и отличную успеваемость кто-то прозвал меня Вайзе – Премудрая. Это прозвище и после учёбы преследовало меня несколько лет, и я думала, что хотя бы здесь, в Тбилиси, избавилась от него, но вышло, что вновь получила с лёгкой тётиной руки его чудовищно искажённую интерпретацию.

Это было ещё не всё. Тётя дала волю воображению и плела обо мне немыслимые небылицы, главным образом о благосостоянии. Я сразу поняла – сопротивление бесполезно, терпела и позволяла тётке врать, что только её душе угодно. Лишь однажды, когда за столом перед дюжиной гостей тётя заявила, что в моём доме все люстры из чистого золота, я поперхнулась кофе и посмотрела на неё с лёгкой укоризной.

* * *

Не жизнь, а праздник! Теперь я знала, чем занимались ятровки днём, пока мужья работали.

Сёстры мололи кофе в ручных цилиндрических кофемолках!

Клянусь, этот кофе затмил все эспрессо и ристретто, что я когда-либо пила. Кофейную банку с зелёными зёрнами каждое утро снимали с антресолей на кухне. Банка представляла собой жестяную цилиндрическую ёмкость вместимостью пять литров. В ней, закупоренной каждый раз так плотно, что крышку поддевали консервным ножом, в холщовом мешочке хранили зёрна.

Когда крышка поддавалась и открывалась небольшая щёлочка, комнату наполнял умопомрачительный аромат.

Желя с увлажнёнными от умиления глазами шептала:

– Настоящий… колумбийский! – и все кивали головами, словно она только что прочла молитву.

Секрет приготовления самого вкусного кофе на свете очень прост.

Зелёные зёрна кофе обжаривают в чугунной сковороде, остужают до комнатной температуры и потом часами мелят в ручной кофемолке до невесомой звёздной пыли. Когда помол достигает молекулярного состояния, кофе варят в медных пузатых турках на чугунной сковороде с мелким речным песком. Разливают по кофейным чашкам, обязательно с блюдцами! И не спеша пьют терпкий, ароматный напиток с подругами и родными.

И гадают на кофейной гуще! Собственно, для гадания кофе и варили.

Между этапами в приготовлении кофе ятровки успевали сходить на базар, приготовить завтрак, обед и ужин, накормить детей, встретить гостей, погулять с собакой Чарли, обсудить события в городе и посмотреть, как там дела в лавке.

Сёстры держали текстильную лавку, маленький магазинчик за домом, на набережной. Продавали туристам расписные шёлковые ткани ручной работы с языческими сюжетами и костюмы, сшитые по старинным выкройкам. Дети дежурили у лавки и, если появлялся покупатель, кубарем бежали рассказывать о пришедшем госте.

С кузиной Марьей девушки, кажется, не очень ладили. Во всяком случае, когда она входила в комнату, ятровки замолкали и молча склонялись над чашечками кофе.

– Хотите, я вам погадаю на кофейной гуще? – спросила как-то кузина, войдя в комнату.

– Нет! – хором вскрикнули ятровки. – Не надо, Фрогги! Нам уже Васа гадала.

– Правда, Василиса? Ты умеешь гадать на кофейной гуще? – Сестра проплыла в длинном до пят платье, будто не касаясь ступнями пола, и встала передо мной.

– Разве это сложно? – ухмыльнулась я.

– Сложно, очень сложно! – воскликнула Марья. – Я погадаю тебе!

– Фрогги! – топнула ногой старшая из ятровок Живана. – Я уже гадала Васе!

Надо сказать, что прозвище в доме носила не я одна. Фрогги – странное прозвище для красивой девушки. Лягушка, лягушечка, лягушонок, как ни крути, имя малопривлекательное. Но Марью в доме звали только так. Ятровки рассказали, что прозвище придумал её новый муж. Он первым прозвал кузину «лягушонком» – Фрогги. Удивительно, не правда ли?

Ну да ладно, Марья против не была, а муж обеспечивал ей радостное существование – подарки сыпались как из рога изобилия на зависть подругам.

Мужчины все таковы. Думают, если завалят жену платьями, шмотками, драгоценностями, позволят ходить по магазинам, спа-салонам, ночным клубам, знакомиться с кем угодно, то она должна по гроб жизни быть обязана ему за такую радость.

Но сестра не была глупа и не любила прожигать жизнь. Свободное время она посвящала не спа-салонам, не парикмахерским, не магазинам, не вечеринкам, а… рыбалке.

Поначалу такое увлечение показалось мне странным. Я знала сестру с детства, хотя росли мы в разных семьях. Но страсти к рыбалке до замужества я в ней не замечала. Марья всегда отличалась скрытностью, даже замкнутостью, и, несмотря на близкое родство, в детстве мы общались нечасто.

Марья вставала рано и отправлялась на Куру с удочками. Уж не знаю, водится ли в Куре рыба, но лягушки точно!

Каждый вечер берега и отмели превращались в оркестровые ямы с лягушиной икрой, и из каждой до утра доносился оглушительный грохот. Сестра любила сидеть на лавочке у дома и слушать неугомонное, лягушиное оранье.

– Как хорошо! – Глаза её мерцали, как очи сказочной птицы Рарог, вылупившейся из яйца на девятый день.

Впрочем, Марья не только рыбачила. Она владела модным свадебным салоном (как оказалось, тем самым ателье «Царевна», что у вокзала) и проводила в нём вторую половину рабочего дня, часто задерживаясь до вечера.

Но в тот вечер Марья была свободна. Фрогги быстро перевернула чашечку вверх дном и поставила перед собой:

– Ну вот, через пару минут узнаем, что у тебя впереди.

– Отпуск закончится, и я уеду. Тут и гадать не нужно, Марья.

Я стояла у окна и любовалась блестящими листочками белой берёзки под окном. За берёзкой сверкало зеркало Куры. Дядя сегодня ездил на рыбалку к плотине и выловил двух огромных щук. Тётя попросила меня приготовить рыбу:

– Васа, ты знаешь необыкновенный старинный рецепт! Только у тебя щука получается так вкусно!

И теперь я думала лишь о фаршированной щуке, которая дожидалась нас к ужину.

Фрогги недовольно наморщила носик, зелёные глазки блестели, как звёздочки:

– Когда ты уезжаешь, Василиса?

– Через две недели.

– Не жалко… нас покидать?

Я пожала плечами:

– Но теперь-то всё налаживается как будто. Самые сложные времена позади… Живёте, как в сказке, – я взглянула в окно на холмы, парящие над землёй в весенней, буйной зелени.

– Это не сказка, это присказка… сказка будет впереди, – сестра перевернула чашку с кофейной гущей.

Ятровки вытянули шеи и с любопытством поглядывали на нас. Минуты две все смотрели на чашку как зачарованные.

Фрогги серьёзно на меня посмотрела и торжественно произнесла:

– У тебя будет новое платье, Василиса. А мужей и детей столько, что и не сосчитаешь! Я даже завидую тебе… – Марья поставила чашку на блюдце и замолчала.

– Это всё? – удивилась я.

– Всё, а что ещё? – Фрогги поднялась с места.

Старшая ятровка Живана подошла и взяла у Марьи чашку:

– Что за глупые шутки, Фрогги? Думаешь, это смешно… Не слушай её, Васа. Она так шутит.

– Я и не шучу вовсе… – упрямо блеснула глазами Марья.

– Не ссорьтесь, девушки! Это же и правда смешно! Мужей без счёта, – примирительно улыбнулась я, – и детей без счёта.

– Мужей, может быть, пятьдесят… нет! Сто! А детей – тысячи тысяч! – уточнила Марья.

У кузины действительно странное чувство юмора.

Я натянуто улыбнулась:

– И одно новое платье… ты забыла о платье!

Платья я не носила уже года три. Сарафаны, юбки, блузки, шорты, брюки – всё, что угодно, но только не платья. Ни одного не было в гардеробе.

– Но зато какое!!! Никто не сможет сравниться с тобой!

«Задави её, гадюку! Засыпь известью!» – заверещал комариным писком на задворках сознания внутренний голос.

«Молчи!» – отозвалась я.

– Я согласен с Фрогги, – раздался хрипловатый голос у дверей гостиной, – никто не сможет сравниться с тобой! – На пороге стоял Вано и ухмылялся. – А я стану одним из ста её мужей, Фрогги?

– Ты будешь последним, Иван, если жив останешься! – заявила Фрогги.

– Ну всё, хватит! Фрогги, каждой шутке место! – обозлилась старшая ятровка. – Вот ведь жаба! – воскликнула она.

– Верлиока пучеглазая-а-а! – завыла младшая Желя.

– Змея! – не унималась старшая.

– Моревна ненасытная! – зашипели Желя и Жевана вдвоём.

Марья отступила и взглянула на них с презрением:

– С вами уж точно ничего и никогда не произойдёт, разве только конь Аргиз разметает ваши косточки по горным долинам! – И обернулась на меня, сверкая сумасшедшими очами. – К полной луне готовься! Будет тебе и новое платье, и мужья, и дети! И щука тебе не поможет!

В комнате будто свет выключили на несколько секунд. Темнота поглотила дом. В форточку с реки пахнуло тиной; могильный холод ударил в лицо; тихий голос позвал меня и растворился над водой.

В тишине Марья вышла из комнаты, и в гостиной стало светло.

Ятровки фыркнули ей вслед:

– Смотри, Марья, как бы твои косточки не разметал по горным долинам конь Аргиз.

Вано подошёл ко мне, будто ничего не произошло и день не сменился ночью, и взял похолодевшую руку.

– Не обращай внимания на Фрогги. В последнее время она странно себя ведёт. А что до гадания, то мне она нагадала, что я найду себе жену на болоте, представляешь? – Вано весело рассмеялся.

Глава 5

Стоит объяснить, кто такой Вано.

Не успела я приехать, родня принялась меня сватать. Жених нашёлся мгновенно, и это показалось мне крайне подозрительным. Не из-за него ли тётка меня вызвала? Она сообщила о женихе в день приезда, и я категорически отказалась с ним встречаться.

Тётя Макоша обиженно дёрнула подбородком и до обеда ходила за мной с батистовым платочком, украдкой промокая уголки глаз, и ворчала:

– Негоже девушке с твоим-то положением в двадцать четыре года незамужней жить. О детях подумай, не то время упустишь. Должен быть наследник и непременно мальчик!

«Мальчик! Наследник! Что за Средневековье!»

– Тётя, мы же не в Англии. Какой наследник! – вяло отбрыкивалась я.

– Глупости какие, Васа! Ты взрослая девушка, но я всё-таки несу за тебя моральную ответственность. Удачно выйти замуж – для девушки это главное!

«Господи! Прошлый век какой-то!»

– Но я не хочу замуж! А если бы и вышла, то только по любви.

– Любовь – это так обременительно, дорогая.

– Ну вот, ты сама так считаешь. Я никого не хочу обременять и впредь!

– Не обременяй! Для брака достаточно человека, с которым тебя свяжет дружба… или привычка, или то и другое. Любовь можно найти и на стороне, если так уж приспичит!

– Зачем тогда замуж выходить? Я хочу быть верна мужу.

– Как трогательно… Я очень тебя прошу, ну… посмотри на жениха. Такой красавчик и богат к тому же.

– Даже если так, я не люблю жить в городе. Меня вполне устраивает сельский быт и природа. А всем богатеньким подавай ночные клубы, пьянки и злачные места. Ты же знаешь, я не терплю такого времяпровождения.

– Что ты! Он совсем не таков! Очень скромный молодой человек и живёт за городом. Ну, не капризничай. Это даже неудобно, что я тебя уговариваю.

– Ох!

– В конце концов, долг каждой женщины – выйти замуж и родить детей.

– Перед кем долг, тётя?

– Если хочешь, перед памятью родителей. Перед обществом, в конце концов. Подожди… или ты, может, принадлежишь к этим новомодным ужасным сообществам, отрицающим брак и детей? Неужели ты чайлдфри?

– Да что ты, тётя! Нет, конечно! – Мне не хотелось расстраивать её в первый же день встречи. – Ну хорошо, хорошо! Пусть приходит. Но ты должна знать – это пустая затея!

– Посмотрим, дорогая, – загадочно улыбнулась тётя. – Не забудь вечером о нашем семейном обычае.

– Каком?

– Всё-таки забыла? Русский костюм! Ты наденешь его, как и принято у нас на торжествах и… смотринах.

– Ты же это не серьёзно?

В ответ Макоша улыбнулась, спрятала платочек в рукав блузы и грациозно удалилась.

У тётушки был пунктик: непременно выдать меня замуж за отпрыска царского рода.

Смешно. Все эти мёртвые, отжившие призраки аристократии не приносят ни радости, ни пользы. Но тётя принадлежала к категории людей, которым титулы и привилегии кажутся не только не смешными, но желанными и необходимыми.

Тётя не жаловала простых людей. И день за днём копала яму, навсегда отделившую её от небогатой и незнатной части родни. Яма многолетними стараниями незаметно разрослась в пропасть, и мосты через неё уже невозможно было навести.

Родня, подобно шекспировским Монтекки и Капулетти, общалась редко, ненавидя друг друга искренне, и, кажется, ко времени моего приезда готова была забыть о существовании друг друга решительно и бесповоротно.

Макоша, конечно, причисляла себя к древнему роду «Монтекки», а бедную родню и дальних московских родственников – к не очень древнему «Капулетти».

Далеко тёте искать не пришлось. Как известно, в Грузии дворян, князей и царевичей больше всего в мире на душу населения.

Тётя Макоша переехала в Тбилиси из пригорода девять лет назад после смерти моих родителей, в дом матери, и с тех пор, оказывается, подыскивала мне подходящую партию. Иван Рюриков-Острый (сам он называл себя Вано) подходил определённо, кем-то там приходясь Багратионам и Романовым, то ли племянником, то ли внуком.

Нельзя не признать – тётка постаралась. Вано был молод, красив, умён и обходителен.

В первый же вечер он пришёл к нам в дом, и знакомство наше не задалось.

* * *

Вано заявился с другом – высоким мегрелом с чёрными, гудронными глазами. Мегрел окинул взглядом просторную комнату, оценил гостей и на секунду зацепился взглядом на мне. Что-то знакомое почудилось мне в тяжёлом, волчьем блеске прищуренных глаз. Тёмные волосы с ярким каштановым отливом были, пожалуй, по-старомодному длинноваты. На большом пальце правой руки сверкнуло гладкое железное кольцо с шипом. На следующих двух: указательном и среднем – такие же широкие, железные кольца, но без шипов.

Мегрел отвернулся, что-то тихо сказал другу. Я скользнула взглядом по длинному кожаному пальто. «Волк» отлично вписывался в образ героя киберпанка и был точной копией Нео из фильма «Матрица».

Вано взглянул в мою сторону. Я тут же отвела взгляд. С чего бы мне пялиться на незнакомца. А вот он глаз с меня не сводил – я чувствовала его взгляд на щеке.

Тётя подвела гостей к восьминогому бальному дивану.

«Запах аира!»

Ятровки расшивали натянутый на раму шёлк и болтали без умолку. Я сидела рядом в старорусском летнике и жемчужном кокошнике, забравшись на диван с ногами, и изучала том Брема.

Чувствовала я себя преглупо. Лиф сарафана постоянно сползал вниз, грозя оголить меня прилюдно. Я уже заметила, как гости мужского пола одобрительно оглядывают меня и довольно качают головами. Я незаметно подтягивала непослушный вырез и сердилась, что пошла на поводу у тёти и ятровок.

Друзья переглянулись, и Нео присвистнул:

– Это она.

– Спокойно, мгелико.

Вано улыбнулся, пряча за спиной розу:

– Ещё одна русская оккупантка приехала на грузинскую землю.

Я оглядела наглеца с ног до головы и тихо ответила:

– Здесь во всех присутствующих течёт русская кровь.

– Я вовсе не хотел никого обидеть… – самодовольно улыбнулся царевич, – в грузинских учебниках пишут, что в царские и советские времена грузинский народ находился в оккупации у России. Я неудачно пошутил… извините.

– В таком случае вам надо поостеречься.

– Полноте, Василиса, – вмешалась тётя, улыбнулась, сглаживая неловкость, – не шути так! Не то гости подумают, что ты говоришь серьёзно! Васа, это Иван Андреевич, очень дальний, но всеми любимый родственник…

Вано чуть склонил голову и вручил мне розу.

Я поблагодарила:

– Люди недаром говорят: кровь – не водица. Родне мы рады…

Слова прозвучали натянуто, но тётя умела находить общий язык даже с непримиримыми врагами:

– …и его товарищ Афанасий Дхоль…

«Афанасий? Мгелико? Я недавно слышала это имя…»

– …Помнишь тётю Ольгу? Так вот, Иван её двоюродный племянник…

– Третья степень родства? – спросила я удивлённо.

– Четвёртая, дорогая. Вы – очень дальние родственники. Я так рада, что вы, дети, наконец познакомились… Иван приехал к нам только ради тебя. Он достойный молодой человек и прекрасный собеседник… Не обижай гостя, Васа.

«Такого обидишь!»

– Иван Андреевич, будьте как дома, мой милый, – проворковала тётя, взяла хакера из «Матрицы» под руку и потянула прочь.

Мгелико обернулся и хрипло рассмеялся.

«Зрите на бестудную сию лисицю, како ти са ломит! [19]» – сказал он непонятно.

И добавил на русском без мегрельского акцента:

– Удачи, Иван!

Я хмуро разглядывала Вано.

Спокойный, подобранный от кончиков пальцев до плоского живота и крепких ягодиц. Смотрит внимательно, замечая мелочи. Обычно такие люди наедине с собой очень задумчивы. Одет дорого и со вкусом. Не так, как одевается большинство современных мужчин – в безразмерные, вытянутые футболки и мятые, короткие штанишки, будто бы так и не выросли из пятилетнего возраста. Очень высок, пожалуй, даже выше своего дружка-волчонка.

Светлые брюки, клубный пиджак, белая сорочка без галстука – всё сидит идеально и естественно, как от портного.

Я обратила внимание на руки. Ухоженные, но не изнеженные. На правой руке на большом пальце такое же железное кольцо с шипом, как у друга Афанасия, на безымянном – скромный, железный перстенёк с небольшим рубином на плоской печатке. На левой руке на большом пальце золотое кольцо с оправленной в железо белой костью и изображением коня, вставшего на дыбы.

Когда такой мужчина носит перстни, они, безусловно, что-то значат для него.

«Жених! А я невеста. Как же глупо!»

Бессовестный лиф пополз вниз. Помнится, мама рассказывала, когда отец, будучи женихом, пришёл на смотрины, родственники тоже обрядили её в русский наряд, из маркизета… почти прозрачный. Жених не устоял.

«И мой не устоит!»

Вано оглядел летник и кокошник, заметил подкисейный глубокий вырез на груди. Задержался там взглядом.

«Ну, ещё бы!»

– Вам понравилась роза?

– Красивый цветок… Запах необычный… странный, будто из детства…

– Я много слышал о вас, Василиса Михайловна, – Вано улыбнулся, и улыбка мне не понравилась.

– Вот как? Но вы не волнуйтесь, Иван Андреевич, всё не может быть правдой.

Меня бесила его торжествующая уверенность во взгляде.

– Вам к лицу древнерусский наряд, Василиса Михайловна. Цвет драконьей зелени… редкий цвет и ткань старинная. Это объярь или аксамит?

– Объярь.

«Разбирается в старинных тканях!»

– Рад знакомству… Я ждал нашей встречи, а вы? – Глаза Вано восхищённо и бойко сверкнули, словно мы давно знакомы.

Я озадаченно взглянула на него:

– Разве я могла ждать встречи, если сегодня вижу вас первый раз в жизни, Иван Андреевич?

Во взгляде Вано появилась растерянность. Он присел рядом на диван, и я заметила тонкую нитку длинного белого шрама на правой щеке.

– Как добрались… из Москвы? Я слышал, вы летели самолётом. Успели… отдохнуть? – спросил жених тихо, хотя понижать голос не требовалось: ятровки и тётя, шурша парчой по натёртому паркету, вышли из гостиной в столовую. Я видела в распахнутый дверной проём, как за столом рассаживаются гости.

В вопросе мне послышалась издёвка. Я вскинула глаза на Вано, но во взгляде не было и тени насмешки. Смотрит внимательно, прямо в глаза, стараясь скрыть волнение за улыбочкой.

«Не гапи, не гапи… ладо моя…»

Женским нутром я почувствовала зов его плоти. Странно, но сердце отозвалось на зов учащённо и голос неожиданно сел до хрипоты.

«Ужас! Как же глупо подчиняться интимной биологической реакции!»

– Я добиралась поездом. Надоело смотреть на землю с высоты птичьего полёта.

– Понимаю… Решили снизойти до нас, смертных, с облаков на землю.

«Нет, он точно издевается! Смельчак, однако!»

Я пристально посмотрела в лицо смельчаку. За нарочитой сдержанностью он что-то скрывал. Не боль ли? Но почему! Глубина его взгляда, синего, как океан, с еле заметной трещинкой, какая бывает в хрустале, поразила меня. Я почувствовала неожиданную и острую жалость… и опустила глаза.

– Ничего у вас не болит? – тихо спросил Вано, и в голосе звучала странная нежность и не менее странная забота.

– Что-то должно болеть? Вовсе нет, я прекрасно себя чувствую.

«А ведь болит!»

Внизу живота тянуло, а между ног горело из-за ноющей боли – вчерашняя знойная ночь в СВ давала о себе знать.

– Как прошло путешествие в поезде? – продолжил Вано осторожно и ещё тише. В глазах появились опасные огоньки, и из синих они превратились в фиолетовые сапфиры.

– Чудесно. Спала всю дорогу, – с напускной небрежностью бросила я.

– Одна? – прошептал Вано и, обхватив меня за талию, нежно и требовательно притянул к себе.

Фиолетовые сапфиры, тонкая белая полоска длинного старого шрама на щеке, горячее дыхание на шее.

«Ладо ма…»

Я вспыхнула, как кумач, и вскочила с дивана:

– Да что вы себе позволяете!

В проёме появилась тётя Макоша, взглянула вопрошающе и улыбнулась:

– Прошу, пожалуйста, отведать, чем бог послал. Васочка, приглашай гостя к столу.

Весь вечер Вано смеялся в компании мужчин, изредка поглядывая в мою сторону. Смотрел вроде бы отстранённо, сдержанно и временами равнодушно. Во мне помимо воли росло досадное недовольство.

Каждый раз в таком настроении жизнь виделась мне пустой, мёртвой, как сонмы опавших листьев. И сама себе я казалась старой, мудрой и скучной черепахой, древнее гор вокруг.

Не знаю, заметил ли Вано это. Кажется, заметил. Когда прощался, прикоснулся к руке губами, задержал её в ладони, и в синем взгляде мелькнули те самые неясные нежность и забота.

«Он, оказывается, вовсе не самовлюблённый сухарь!»

На следующий день Вано пришёл снова. Уже не смеялся и смотрел на меня с удивлением и восторгом, причин которого я не поняла.

И на третий день Вано заявился к ужину, самоуверенный, щеголеватый, с алой розой в петлице.

Я стояла в алькове между двумя колоннами и наблюдала за крошечным лягушонком, плавающим в фонтанчике между нежными цветками водокраса и азолой.

Вано сразу подошёл ко мне. Вежливо поздоровался и замолчал. Бывает молчание, исполненное таинственного смысла. Вано молчал именно так.

Он покачал головой. Что-то очень знакомое показалось мне в этом жесте, восхищённом, полном жизни и сдержанности одновременно. И тонкая полоска шрама… где я могла видеть его…

– Вы частый гость у тёти, Иван, – начала я, – а где же ваш друг Мгелико? Не страшно одному, без поддержки?

Я дразнила Вано, но он оказался крепким орешком и не поддавался.

Вано прекрасно умел держать паузу и сделал шаг вперёд. Я отступила, ногой упёрлась в диван и чуть не плюхнулась на сиденье.

Вано опустился на колено и склонил голову. Тут я испугалась:

– Иван Ан… дреевич! – Я представила выражение лица тёти Макоши. Часа не проходило, чтобы она не расхваливала жениха. И такой Вано, и разэтакий… – встаньте, ради бога!

– Я бы хотел извиниться за глупую выходку, Василиса, – неожиданно робко произнёс Вано.

– Но я вовсе не обиделась, Иван. За что мне на вас обижаться? – Его жизненная сила сбивала меня с толку.

– Правда, вы не сердитесь? – Вано радостно улыбнулся и от сдержанности и следа не осталось. – Если так… примите подарок в знак примирения!

Не успела я и глазом моргнуть, как Вано вынул из кармана пиджака золотой браслет с крупными огненными опалами и ловко нацепил его на моё запястье.

Замок щёлкнул, и я затрясла рукой:

– Снимите сейчас же! Как это открыть?

Вано, улыбаясь, покачал перед лицом маленьким ключиком на золотой цепочке:

– Я отдам ключ, когда вы привыкнете к подарку и не попытаетесь от него избавиться, – надел цепочку через голову и опустил ключ в вырез сорочки.

– Да вы… вы… агрессор! – выпалила я.

Кажется, мой гнев его только позабавил.

– Браслет носила моя прапрабабушка, и по семейным преданиям драгоценность принадлежала самой богине Ладе, а потом царевич Гюргий подарил его царице Тамаре, моей дальней пращурке. В нашем роду старший сын дарит браслет невесте… Предлагаю перейти на ты, раз уж мы стали так близки. Мы теперь обручены, – Вано легко поднялся с колена и сел рядом.

Я заморгала и сглотнула. От такой наглости любой бы растерялся.

Хрипло, не узнавая своего голоса, сказала:

– Ну что же, если мне не изменяет память, то царица Тамара была замужем за внуком Юрия Долгорукого.

– Да, это верно. За сыном Андрея Боголюбского.

– Значит, по отцовской линии ты – русский, Иван.

Вано уставился на меня не мигая:

– И по материнской тоже. И что же?

Я удивилась, ожидая другой реакции.

Похоже, Вано не такой уж и дурачок, каким показался.

Повисла неловкая пауза.

– Чем ты занимаешься, Иван? – Я исподлобья взглянула на него и перевела тему: – Тётя Макоша говорила, у тебя свой бизнес.

– Оранжерея недалеко от Глдани и цветочный магазин в городе рядом со свадебным ателье, – ответил Вано и вдруг рассмеялся.

– Что смешного?

Вано покачал головой:

– Смешно, что ты не узнаёшь меня… или делаешь вид. Мы уже встречались раньше и довольно близко знакомы.

– Если так, то я бы запомнила и…

Меня прервал тихий, мелодичный свист. Вано, глядя в глаза, насвистывал грустную мелодию «Сулико». Я узнала голос! И этот жест – восхищённое покачивание головой!

Ноги подкосились, и я схватилась за колонну:

– Как! Ты?! Так это ты был в поезде?

Вано выглянул из алькова, заметил, что в гостиной мы одни, и пододвинулся совсем близко:

– Я же говорил, что мы обязательно встретимся…

«Какой кошмар! Неистовый любовник в ночном поезде – Иван!»

– …не бойся, я никому не расскажу о нашем знакомстве. – Вано страстно шептал мне на ухо, касаясь губами волос. – Как же ты хороша сейчас… и кофточка в горошек тебе к лицу… и румянец на щёчках, как розовое варенье… я так соскучился, а ты? – и его рука коснулась колена у подола.

Меня бросило в жар, потом – в холод. Вот он – один случай на миллион.

«Свершилось!»

Но самое ужасное, что Вано и его дружок – наркоторговцы, и никто не подозревает об этом, считают Вано честным человеком!

Наша связь в поезде – вечный позор! Как можно даже взглядом удостаивать человека, для которого существование – пустота, прожигание жизни и нажива на судьбах людей! И он ещё пытается показать себя достойным членом общества!

«Так вот в чём истинный смысл подарка – задобрить меня, чтобы молчала!»

Я опустила глаза, проглотила комок в горле и отодвинулась. Сегодня Вано наш гость, значит, надо вести себя вежливо. Да и я – не Господь Бог, чтобы судить.

– Хватит об этом. Пойдём к столу… неудобно, нас ждут.

Он послушно протянул горячую и сухую руку:

– Пойдём, – в глазах Вано мелькнула досада.

Жар его руки передался мне. Тело вспыхнуло, щёки загорелись так горячо, что я испугалась.

За столом Вано сел рядом, и через расстояние, разделяющее нас, я чувствовала тепло его тела. А когда он касался меня локтем, поток мурашек бежал по спине и дыхание останавливалось.

«Что же это? Странное, необъяснимое чувство!»

«Я же ненавижу его, презираю!»

Глава 6

С того дня Вано всюду ходил за мной по пятам, пресекая любые попытки особей мужского пола в возрасте от десяти до восьмидесяти лет завести со мной разговор о погоде. Он стремился остаться наедине, я же любыми способами этого избегала, и когда Вано входил в комнату, пускалась наутёк, как паучок от швабры.

Вано постоянно находился в нашем доме, он практически поселился у нас. Почти каждый день оставался ночевать – тётя отвела для дорогого гостя комнату на первом этаже рядом с гостиной и объяснила, словно оправдываясь:

– Мальчику далеко ехать в Глдани, да и небезопасно на ночь глядя в горах на тёмных дорогах.

– Мне-то что, – пожала я плечами.

– Но формально дом твой. Должна же я спросить хозяйку. – Тётя смотрела на меня прозрачно-искренними глазами, какие бывают у профессиональных врунов, старых политиков или бывалых актёров с тридцатилетним стажем.

«Сводница!»

Вано всё-таки подстерёг меня одну. Он вышел из-за угла дома, и я вздрогнула от неожиданности. Шёл он быстро, но бесшумно, держа в руке собачий поводок. Одет в светло-голубые джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Из-под распахнутого вязаного зелёного жилета белеет безупречная сорочка. Густые русые волосы золотятся в утренних лучах.

Я увидела, как Вано входит в палисадник и, оглядываясь, свистит собаке. Уже издалека было видно, что Вано похож на раскалённый уголь – от него так и веяло жаром.

Сбежать в этот раз не удастся – руки в перчатках заняты рассадой.

Вано заметил меня и остановился. Он поднял руку в приветствии и медленно пошёл навстречу, касаясь ладонью высоких цветов в бордюре. Рядом прыгала собака. Вано подошёл и встал сбоку. От него пахло утренней прохладой, свежестью и… аиром. Смотрел, как всегда, оценивающе, как любой мужчина, разглядывая женщину. Внимательный взгляд, глубокий, примечающий каждую мелочь.

А я, в грязном садовом фартуке и в перчатках, испачканных землёй, выглядела просто потрясающе. Отвернулась к горшкам, чтобы не смотреть Вано в глаза, и почувствовала на шее его горячее дыхание.

– Как поживаешь? – спросил он, как всегда, сдержанно.

– Прекрасно! Чудесное утро, не правда ли?

– Чудесное… особенно сейчас…

– Я думала, ты ещё спишь.

Вано покачал головой:

– С тех пор как ты приехала, сон бежит от меня… Я встретил дядю Хорсови по дороге на пристань и всех ваших. Они на рыбалку отправились, щук ловить. Сказал, что ты очень любишь фаршированную щуку. – Вано встал так, чтобы видеть моё лицо. – А ты почему осталась?

– Я не люблю рыбалку.

– В последнее время ты очень задумчива. Что-нибудь случилось?

– Да так, воспоминания… нахлынули. Пройдёт, не обращай внимания. Ты с собакой гулял? – спешно перевела я тему.

– Да… Чарли сегодня далеко меня завёл, на вершину холма. Мы ходили к крепости и кажется, обнаружили новую пещеру. – Вано показал рукой на низкий подлесок. – Вон там. Если бы не маленький ручей, внезапно канувший в подземелье, я бы и не заметил вход. Похоже, пещера карстового происхождения.

Я обернулась:

– Но это же очень опасно – гулять там! Не дай бог, земля из-под ног уйдёт! Обещай мне больше не ходить туда!

Вано взглянул пламенно и тягуче нежно, и дух у меня захватило.

– Ты добра ко мне сегодня… спасибо за заботу.

Я поспешно отвернулась, снова почувствовав зов его мужской плоти. Чрево пронзила горячая молния.

«Этого ещё не хватало!»

– Ты мой родственник. Конечно, я забочусь о тебе, – голос начал дрожать. Только бы он не заметил.

– Вот как… поэтому, значит, – Вано глухо рассмеялся.

– Как хорошо, что весна пришла, – выдохнула я.

– И я люблю, когда всё зеленится кругом, и берёзовый сок льётся из-под бересты, – Вано показал на берёзу, к сучку которой была привязана банка, уже наполовину заполненная древесным соком.

– Это ты сок собираешь?

Вано кивнул:

– Для тебя. Ты же любишь…

«Откуда он знает?»

– Может, поможешь? – предложила я, и он с готовностью кивнул и принялся закатывать рукава сорочки.

Руки у Вано сухие и сильные. На запястьях и выше к локтям – тонкие белые полоски старых шрамов.

– Что это за шрамы у тебя?

– Велесовы метки… отметины инициации.

– Велесовы? Велес – это старинный бог?

– Да, языческий бог.

– Наверное, больно такие метки получать?

– К такой боли я привык… Гораздо больнее, когда ты…

– Возьми куст! – перебила я.

Вано ловко подхватил куст герани и присыпал землёй корни.

– Хочешь, я поставлю этот горшок в твою комнату на подоконник? – бросила я небрежно и снова посмотрела на него.

Вано встал сзади.

– Ты очень добра ко мне сегодня, – повторил он, – я подумал, что ты возненавидела меня… после ночи в поезде.

– Вовсе нет! С чего мне тебя ненавидеть? – я старалась говорить как можно равнодушнее.

– Спасибо за это, – только и сказал он.

И синие глаза пристально глядят в мои. Я отвернулась, не выдержав взгляда.

– Наоборот, ты мне нравишься, Иван… как родственник, – еле слышно пролепетала в ответ.

И тут он взорвался.

– Люблю тебя, – прошептал он неистово и положил руки мне на плечи, – тебя одну… навсегда! Почему не зовёшь на свидание? Я так не могу, мне плохо без тебя… Сжалься, Василиса… иди за меня. Ты не пожалеешь… Я твой душой и телом… Только ты в моём сердце… только ты… Ибо крепка акы смерть любовь…

Иван с жаром продолжал, речь его звучала ветхозаветной молитвой:

– Положи мя, акы печать на серъдце своё, акы перстень, на руку твою: ибо зело крепка, акы смерть любовь… люта, акы преисподняя, ревность… стрелы ея – стелы огненные… [20]

Признание жаром опалило тело. Куст герани задрожал в руках и упал на стол. Вано сжимал мои плечи и крепче притягивал к себе. Тело ныло от желания прикоснуться к нему в ответной ласке, но тут я вспомнила…

«Вано – наркоторговец!»

«Нет у него ни души, ни сердца!»

«А если и есть, то чернее мрака!»

«Значит, все его слова – враньё!»

«Между нами не может быть ничего общего!»

Для таких, как он, любовь – сказка для дураков, радость – пьянки и гульба, секс – связь на час с кем попало, значение главных слов – обесценено, сведено на нет! Единственный бог – мошна! Деньги любой ценой! Для меня такая цена – непомерно высока!

Я оттолкнула Вано, сняла и бросила на стол резиновые перчатки:

– Я не пойду за тебя. Никогда!

Сказала, как отрезала, и быстро вышла из парника. В дверях оглянулась. Вано стоял бледный, понурый, глядя мне вслед синими, как сапфиры, глазами. И вновь мне стало жаль его.

«Моё глупое женское сердце!»

* * *

Ежедневно Вано приносил подарки. Поначалу я не хотела их принимать, но подарки были такими милыми, да и тётя всякий раз стояла рядом, как страж, и чуть ли не падала в обморок, когда я открывала рот и произносила:

– Спасибо, нет…

Чутьём угадав, что мне нравится, Вано не скупился и дарил милые безделушки: то шёлковый шейный платочек, то ожерелье из мерцающего зелёного лабрадора или серебряное зеркальце и гребешок, то чулки с гипюром или обожаемые мною старые духи «Клема», которыми пользовалась моя мама, то конфеты с ликёром или книгу в красивом переплёте.

Самым любимым подарком был старый плюшевый мишка. Вано купил игрушку на блошином рынке:

– Посмотри, какой милый медвежонок…

– Какая прелесть! – восхитилась я и прижала медвежонка к груди.

– …чем-то на меня похож… такие же грустные глаза…

– И верно, похож на тебя, Иван!

– …может быть, его ты полюбишь…

– Кто же продал тебе такое чудо? Я бы не смогла…

– …если уж меня не хочешь.

– …избавиться от такого милахи… Что ты сказал, я не расслышала?

Вано вздохнул и так посмотрел на меня, что волна мурашек пробежала по спине и плечам, а внизу в животе разлилось волнующее озеро тепла. Оно застыло в одной точке у пупка и стремительно, волна за волной, двинулось ещё ниже. Я, кажется, и дышать перестала.

– Василиса… – хрипло прошептал Вано и подошёл близко, – пошто обижаешь мя… Азъ есмь кънязь твае, Иванъ… Пошто до сего дьне очи свои от свого залёточки отверзла? Али не соколъ залётный яз есмь тебе? Али не моуж? Што же ма не зоваешь мя нъ не сего дьне, не в нощи же… прилука маво сердца, зазноба ненаглядныя. Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…

Я ни слова не поняла из того, что сказал Вано. Речь его была странной, а облик менялся на глазах. Он привиделся мне в кольчужном юшмане, с наручами на правой руке, в шлеме с прикреплённой к нему бармицей. Как будто только явился царевич с Чудского озера, где громил псов-рыцарей. Он молчал и ждал, оперевшись рукой на меч. А ветер рвал шёлк знамён, шелестел плащами дружины в закрытых шлемах и гривами сытых и злых лошадей за спиной.

Я зажмурила глаза, а когда открыла, Вано стоял передо мной… в джинсах и сорочке:

– Старушка продавала на рынке старые игрушки, – Вано нежно гладил плюшевого мишку по голове… – сказала, что он мне счастье принесёт.

– Ты… ты сейчас что-нибудь спрашивал меня? Кто такой «залёточка»?

– Кажется, «любимый» или «милый». Песню однажды слышал про залёточку… красивая песня. А что?

– Да так… ничего… показалось. Кажется, перегрелась на солнце, – я с облегчением вздохнула, но в глазах ещё светилось тревожное удивление. – Знаешь, Иван, привиделось, что ты – русский витязь. Я и шлем разглядела, и зерцало на груди. И ты спрашивал меня о чём-то на старорусском, только я не всё поняла. Что-то такое… пошто… яз есмь… зело-де…

– Пошто мы не живёмъ ако моуж и жена? Али яз не имаши злата, серебра, москотья моего? А что есмь придобылъ золота, что ми далъ Богъ, а то есмь далъ княгини своеи! Али яз блоудникъ есмь, ли клеветникъ, ли пьяница, ли хищникъ? Яз хочу жити с тобой от младости и до старости. А тобе веде яко есть не любо.

Я с ужасом взглянула на Вано и бросилась вон из гостиной.

«Наверное, я очень больна!»

Оставшийся день я провела в комнате, ожидая повторения припадка. Но видения меня больше не посещали, и чувствовала я себя хорошо. К вечеру мне стало скучно в одиночестве, и я вышла к ужину.

Вано поднялся навстречу и смотрел так нежно и ласково, что я невольно поймала себя на мысли:

«Какое открытое лицо! Как же жаль, что ты преступник и наркоторговец!»

* * *

Тётка сияла:

– Посмотри, как влюблён мальчик! А из какой хорошей семьи! А какой красавец! А какой щедрый и добрый!

Я обречённо вздыхала. Бедная тётя… если бы она знала настоящий смысл подарков. Вано задаривает меня, чтобы не болтала, держала язык за зубами.

Иногда мне хотелось втоптать в грязь милые безделушки. Обидно, что он морочит голову не только мне, но и родным. Ночами я целовала плюшевого мишку и представляла, что подарки дарит мне возлюбленный. Я представляла Вано и ничего не могла с этим поделать. Ночь за ночью он являлся мне в грёзах, а утром, пробудившись, я плакала, не найдя любимого рядом.

«Преступник! Убийца людей!»

«Совратитель невинных душ!»

«Безбожник! Ненавижу тебя!»

Чем чаще мы встречались, тем больше я опасалась за свой рассудок.

Однажды, то ли во сне, то ли наяву, мне привиделся терем – светлый, рубленный из круглой, гладкой сосны, вросший башнями с остроконечными шлемами в землю русичей среди жёлтых лоскутов хлебных полей и осенних факелов леса.

На крыльцо вышел молодой рослый князь в кольчуге, следом выбежала светловолосая женщина на сносях и повисла на могучем плече.

Мужчина, звякнув мечом, опустился перед нею на колено и прижался щекой к круглому чреву. Он шептал слова любви, а княгиня так припала к нему, будто, уходя, он уносил её душу.

Князь обернулся, и я узнала в нём Ивана, а в беременной женщине – себя!

«Не может быть! Ненавижу тебя!»

В панике я проснулась, вскочила с кровати и спустилась вниз на кухню. Открыла кран, сполоснула лицо и жадно выпила один за другим два стакана воды и только потом заметила, что в гостиной у дивана горит неяркий островок света – кто-то читает у лампы.

Сердце заныло и забилось так медленно, будто захотело остановиться. Наверное, так чувствовал себя странник, идущий на свет от костра, или Крысолов среди тростника, услышавший звук той единственной спасительной флейты, или Грей в мокрых рукавицах, поднимающий алый парус…

«Предчувствие…»

Мне послышался скрип уключин, хлопки парусов и смех пьянчужек на южной пристани, дорвавшихся до бочонка с яблочным сидром.

«Предчувствие любви?»

«Он рядом! Тот единственный, чьё имя я когда-нибудь унесу с собой, отвергнув все земные богатства!»

Я тихонько вышла из кухни, прошла через столовую и вошла в гостиную.

Старинный, бальный диван на восьми ножках, казавшийся мне в детстве трамваем (до того он был длинен), стоял не вдоль стены, а поперёк комнаты спинкой к двери.

Вано я заметила, обойдя диван сбоку, и замерла, чуть дыша. Мужчина спал, положив руку на грудь. На ковре рядом лежала раскрытая посередине старинная книга: название вроде на французском.

«Стихи… Франсуа Вийона. Кажется, он писал на пуатевинском наречии… И его повесили…»

Я прочла первые строки стихотворения на развороте:

Frères humains, qui après nous vivez,

N›ayez les cœurs contre nous endurcis…

Et nous, les os, devenons cendre et poudre.

И перевела, чуть шевеля губами:

Братья человеческие, живущие после нас,

Не ожесточайте свои сердца против нас…

А мы кости, превращающиеся в пепел и прах…

– Вернее не скажешь… – прошептала я.

Взгляд остановился на руке Вано.

«Красивые руки… и сильные… и нежные…»

«Что у него в руке? Похоже на кольцо. Странно… не знала, что кольцо с секретом. Крышечка с рубином открыта… а под ней – фотография! Нет, не фотография! Это эмаль, на ней нарисован портрет… финифть. Интересно, кто на портрете?»

Я подошла ближе, нагнулась, чтобы посмотреть, но крышечка неожиданно захлопнулась.

Я разглядывала спящего.

«Он похудел за месяц. И тёмные полукружья под глазами – раньше я не замечала!»

Никто не мешал мне смотреть на спящего и неспешно примечать то, что не разрешалось разглядывать днём. Тонкая трикотажная пижама выгодно подчёркивает рельеф худых бёдер, сухого пресса, а открытые босые ступни и белоснежные щиколотки кажутся беззащитными и нежными.

Сильное тело свободно раскинулось на диванных подушках. Мне захотелось дотронуться до гладкой кожи, поцеловать, лечь рядом и при свете лампы смотреть, как любовник раздевается передо мной.

Взгляд от щиколоток поднялся до колен, к бёдрам, упёрся в спящую под тонкой тканью плоть, заскользил по груди, сильной шее и остановился на губах.

Не знаю, сколько я рассматривала милые черты: вот тут, от угла глаза до подбородка белая полоска тонкого шрама, на шее родинка, а щёки гладкие и белые, а губы… губы шевельнулись.

И тут я заметила, что Вано смотрит на меня. Взгляд ясный, синий, взволнованный и полный ожидания.

Вероятно, он уже давно не спал… если вообще спал.

– Вийона не повесили, ему удалось сбежать… Ты изучила французский? Раньше ты его не знала. – Иван приподнялся на локте и протянул ко мне руку, – Василиса, постой!

Я попятилась. Волна панического страха накатила, и сердце остановилось. Не чувствуя под собой ног, я выбежала из комнаты, вихрем взлетела в спальню и бросилась на кровать.

«Преступник! Убийца! Ненавижу тебя!»

«Как же я люблю тебя!»

«Только бы он не узнал!»

«Люблю до смерти!»

«Мне нет прощения!»

* * *

Кажется, родня, ничего не подозревавшая о преступной деятельности Вано, была на его стороне. Во всяком случае, ему сочувствовали, а ятровки однажды устроили мне настоящий разнос.

Из милых девушек они вмиг превратились в злобных фурий.

– Принимаешь подарки у парня месяц, а сама хоть бы ласковое слово ему сказала! Это неправильно. Мы думаем, ты используешь Вано, – старшая ятровка Живана смотрела на меня с разочарованием.

– Вы ничего не знаете… Иван дарит мне подарки не потому, что я нравлюсь ему.

У старшей сестры округлились глаза:

– А почему же?

– Я не могу сказать.

– Да он здесь и днём, и ночью! Все знают, что из-за тебя! Ходит за тобой, как кот вокруг сметаны! И в лицо глядит, как на икону, глаз не сводит. То так встанет, то этак – только бы ты на него мельком посмотрела. Зачем унижаешь Вано? Парень извёлся совсем… одни глаза остались.

– Неужели не интересно попробовать завязать отношения с молодым мужчиной? Он тебя хотя бы целоваться научит! – младшая Желя удивлённо пожала плечами.

– Ты же не девственница, а строишь недотрогу. Как там говорят… И хочется, и колется, и мама не велит. Или девственница? – не унималась Живана.

В это время в гостиную вошёл улыбающийся Вано и, встав у двери, сделал мне знак выйти, но сёстры сидели к двери спиной и не видели вошедшего.

Я стояла хмурая, не понимая, чем могла вызвать столь странную реакцию ятровок.

– Кажется, поняла – это тактика! Поиметь с мужика как можно больше! – подхватила Желя.

– Сколько можно беречь девичью честь? – вторила ей Живана. – Так всю жизнь в старых девах просидишь. У тебя и парня-то не было.

– Это неправда! У меня был парень! То есть… у меня есть парень! – Я покраснела, как вишня, встретившись взглядом с Вано.

– И кто же он, интересно? Твой семидесятилетний старик? Или его братец Корней? Кажется, я поняла! Ты считаешь, что Вано не пара тебе, слишком беден! Куда уж нашим бедным родственникам до старичка, который завещал тебе все свои богатства! – гневно топнула ногой Желя.

– Не просто так, наверное, завещал. Тётя Макоша говорила, что ты и мыла его, и одевала, и спать укладывала. Уж его ты ублажала! – язвительно прищурила глаза Живана.

– Тётя Макоша рассказывала, что труп старика до сих пор лежит в опочивальне! В доме устроили склеп! По твоему приказу в спальне мертвеца каждый день в вазах ставят букеты свежих цветов! Ландыши! – Желя отвернулась и порывисто встала, брезгливо скривив губы.

– Заниматься сексом с трупом, как это называется, не помню… некрофилия, кажется. Ты некрофиличка, – подытожила Живана. – Скрываешься на острове вдали от нас, чтобы никто не знал, чем ты там занимаешься!

– Для подобных тебе существуют специальные заведения. Там место таким больным и испорченным штучкам… Ты опасна для нормальных людей и… – ятровка Желя осеклась на полуслове, заметив наконец Вано.

От обиды язык отнялся. Казалось, что лицо и волосы покрывает корка льда, а под ней плавится яркое пламя. Перед глазами свет мерк и вспыхивал вновь.

Вано замер в дверях, улыбка сошла с лица, и глаза сверкали непривычно жёстко чёрными агатами.

Молчание длилось долго.

– Не знала, что вы такие… – Я встала и вышла из гостиной.

Губы прыгали от обиды. Я быстро поднялась к себе в комнату, положила в сумочку ключи от машины.

«Какое им дело до моих мужей и стариков!»

Кубарем скатилась вниз. Злость клокотала во мне. Пролетая, как ведьма на метле, мимо гостиной, я услышала за стеной женский плач и гневный голос Вано.

Он догнал меня в прихожей и придержал дверь рукой:

– Ты куда? Пойдём прогуляемся по набережной.

– Я спешу, еду в аэропорт за билетом. Пусти, мне некогда!

– Уезжать собралась? Они же специально наговорили тебе гадостей! Чтобы уехала!

– Вот я и уеду! К сожалению, не получится уехать сегодня же. Остались незавершённые дела здесь… Соберу вещи и переберусь в гостиницу. – Жгучая обида переполняла меня, но я изо всех сил старалась держать себя в руках и говорить спокойно:

– Выпусти меня… пожалуйста.

Вано убрал руку. Я выскочила за порог, но он выбежал следом и удержал меня за локоть:

– На меня-то за что злишься?

Барабанил дождь. Его прикосновение: острое, влажное, чуждое – остановило меня. Я не могла справиться с дрожью в теле. Она била до судороги в пояснице, до скрипа на зубах. Внезапно злость прошла, остался лишь звон в ушах. И стало так холодно, что захотелось разбежаться и упасть в жёлтую воду, в глубину, где покоились тела мамы и отца.

«Мамочка! Где ты? Папа, ответь!»

Я будто наяву услышала шум речного водоворота, увлекающего меня во тьму, и повернула в сторону реки.

«Я – мертвец! Кости, превращающиеся в пепел и прах!»

Но что-то останавливало, тянуло назад. Отголоском в раскате грома прозвучала печальная и торжественная мелодия, и шум в ушах постепенно стих. Гроза уходила, унося с собой вой водоверти, и манила прочь от реки – в жизнь, светлую и радостную.

Вано смотрел на меня.

«Если я брошусь в воду – он бросится за мной!»

– Не надо… не расстраивайся так. – Вано подошёл, взял за руку и, перевернув ладонью вверх, поцеловал холодную как лёд кожу. – Ты вся дрожишь… дай согрею. – Он прижал меня к себе. – А я-то думал, у тебя с родными прекрасные отношения.

– И я думала… наивная дурочка, – всхлипнула, пряча лицо на груди Вано. – Таким дурочкам всегда в жизни достаётся… от родни в первую очередь.

– Да, с такой роднёй и врагов не надо. – Вано улыбнулся. – Но тебе с ними не жить, погостишь и уедешь… Как ты близко сегодня. Даже не верится… Обычно ты избегаешь меня.

– Не убегаю… это ливень, – ответила я с дрожью в голосе.

– Ты же понимаешь, не о дожде речь! Неужели я настолько противен тебе?

– Вовсе нет, ты мне не противен, – я неловко улыбнулась.

– Вовсе нет… – повторил Вано. – Тогда что не так? Что тебе не нравится? За месяц ты мне и пары фраз не сказала… После ночи в поезде ведёшь себя словно я виноват перед тобой.

– Ты ни в чём не виноват… Та ночь была ошибкой. Пойми, мы очень непохожи… по-разному смотрим на мир, – пролепетала я.

Вано насмешливо прищурил глаза:

– Ах, вот оно что… Как же я, по-твоему, смотрю на мир?

Я промолчала, а Вано прижал меня к себе крепче:

– Согреваешься? Может, сядем в машину? Где ты её оставила?

– Там, – я махнула рукой в сторону моста.

Спокойный голос Вано будто убаюкивал. Я бессильно повисла на сильной руке и прижалась щекой к плечу. Вано обнял меня. Я чувствовала гулкие удары его сердца, подняла лицо, и губы тут же накрыл тёплый поцелуй со вкусом кофе и шоколада. Вано взглянул нежно, робко поправил прядку на лбу, словно боялся, что я снова оттолкну его.

– Ты добра ко мне сегодня, моя Василиса, – прошептал он. – Моя! Никому тебя не отдам! Умру за тебя!

На губах таяло тепло его губ, и я поцеловала жениха сама, чтобы сохранить память о поцелуе.

Вано удивлённо и радостно смотрел на меня:

– Моя Василиса!

Одним коротким поцелуем я сделала его счастливым. Мы будто передали друг другу частицу самих себя, что-то неосязаемое, тёплое, пьянящее, рождающееся и умирающее одновременно, соединившее нас навсегда.

Но нам не быть вместе.

«Наркоторговец! Убийца!»

– Зачем мучаешь меня и себя? – прошептал Вано. – Неужели не видишь – мы созданы друг для друга. Я чувствую… я знаю – ты любишь меня… но не хочешь признаться…

«Он знает! Какой ужас! Он не должен был догадаться! Никогда!»

Иван опустился на колени на залитой водой мостовой и потянул меня к себе:

– Иди ко мне, ладо!

Струи ливня заливали его лицо, с волос потоком стекала вода.

«Никогда он не будет более желанным, чем в эту минуту».

За его спиной, в туманных очертаниях гор, за цепью древних Каф, где зимуют мудрые драконы, гигантские змеи и сказочные великаны, привиделась мне крепость. Близкий холодный океан дышал на сосновый бор, за которым скрывались городские и сторожевые башни, деревня под крепостными стенами, лоскуты аккуратно убранных полей. Большак, петляя вдоль леса, заболоченных низин и бесконечных бар [21], убегал южнее, к Господину Великому Новгороду. На перепутье большак делал крюк и уходил в лес, к болоту. Заросли аира шелестели мечевидными листьями у воды, испуская сладко-горький аромат. На развилке стоял старинный агалматъ [22] Велеса. Прикрытые веки истукана поросли мхом, и тишина вокруг стояла такая, будто на сто вёрст вокруг нет ни зверья, ни человека.

«Иди ко мне, ладо!»

Витязь в кольчужном юшмане, верхом на вороном жеребце, склонив копьё к земле, стоял перед истуканом, всматриваясь в даль, раскинувшуюся за божеством на многие версты. Почти у самого горизонта сверкал на солнце кипейными полотнищами высокий шатёр… А за белым шатром, за ледяной чертой – долгий изгиб берега, называемый Лукоморьем. По низинам курчавится белый лечебный мох, растёт клюква и морошка, а у самой воды близ старых высоких сосен, где лежит первозданная грань суши и моря, точит Зуб-камень ночная волна и бежит к озерку, окружённому белыми берёзами, невиданное, неслыханное лесное зверьё.

Внезапно дождь прекратился, будто резко повернули ручку в душе. Солнце ярко ударило в глаза. Я заслонилась рукой от слепящих лучей и огляделась. Вокруг ни души – ливень всех разогнал. Редкие крупные капли падали с листьев промокших насквозь деревьев.

Но вот из парикмахерской вышла на порог женщина с сигаретой и с любопытством уставилась в нашу сторону. На мосту кто-то оживлённо размахивал руками, прохожие один за другим будто вырастали из пустоты. Воздух наполнился звуками, которых минуту назад не было. Стены домов выросли и придвинулись к набережной.

Над головой на ветке громко каркнул ворон. Я вздрогнула и всё испортила – как можно равнодушнее возразила:

– Ты ошибаешься… Я вовсе не люблю тебя! Удачный секс ещё не повод для долгосрочных отношений.

Вано побледнел и опустил голову.

– И что же может послужить поводом? Скажи, может, пойму, – кривая усмешка исказила красивое лицо.

– Любовь. Взаимная.

Вано ещё больше побледнел, но продолжал смотреть на меня, сверкая очами. Солнце заслонило маленькое облачко. В полумрак погрузился правый берег Куры, и люди на набережной превратились в тени. Мне показалось, что и сам Иван изменился, преобразился из светлого в тёмное. Чёрные, смоляные волосы неровными прядями обрамили худое лицо, гневно блестели бездонно чёрные глаза.

Вано поднялся с колен – на джинсах расползались тёмные пятна воды, влажная сорочка прилипла к телу. Он раскинул руки, будто собирался взлететь. Вано подставил небу влажное лицо. На крепкой шее поднялся и опустился кадык.

Я почувствовала его боль. Ему больно, ему нечем дышать. На лице появилось выражение муки. В какой-то момент я испугалась, что на раскинутых ладонях проступят стигматы. Иван стоял близко к парапету, спиной к реке. Я решила, что сейчас он опрокинется навзничь и крестом рухнет в мутную воду.

Но он опустил руки и посмотрел на меня пристально.

– Подойди ко мне, – попросил он тихо.

«Если я подойду к нему сейчас, то уже никогда не уйду!»

Я сделала шаг назад. Зябко поёжилась, положив руки в карманы, и покачала головой:

– Нет!

В кармане плаща я нащупала лепесток розы, который положила туда в день приезда. К моему удивлению, лепесток не завял, оставался таким же свежим. Крошечный, он один благоухал, как большой розовый букет. Аромат роз окутал меня.

«Сердце ноет… Запах её чувствую, словно она рядом, в двух шагах от меня», – вспомнились слова молодого человека, что я невольно услышала, проходя в тот день мимо цветочного магазина в переулке у вокзала.

Теперь я была уверена, что говорил Иван… и вовсе не о цветах, как тогда я подумала. Стоило ему произнести это, в следующее мгновение лепесток слетел мне в руки…

«Кто ты?»

Я испуганно взглянула на Ивана.

Меня не оставляло чувство, что когда-то раньше мы уже встречались и знает он обо мне гораздо больше, чем я о нём!

«Не помню! Я так хочу всё вспомнить! Хочу вспомнить!!!»

Лепесток сорвался с ладони и, подхваченный порывом ветра, унёсся ввысь.

Вано проводил лепесток взглядом, и мне показалось, вздохнул с облегчением. Он приблизился и, взяв меня за подбородок, взглянул в глаза:

– Чего ты боишься? Выходи за меня. Обещаю, любовь приложится… и удачный секс тоже. Я защищу тебя от любых невзгод. Я помогу тебе всё вспомнить! Или… у тебя кто-то есть? Кто? Горын? Корней? Ты его выбрала? – спросил он глухо.

В полумраке его глаза казались почти чёрными с ярким синим ободком вокруг зениц. Странно… Редкий цвет глаз. Единственный в своём роде, но мне показалось, что человека с такими глазами я уже когда-то встречала. Чёрные волосы, тонкая ниточка серебристого шрама на правой щеке…

«Инкуб?»

«Инкуб? Что за имя странное? Где я могла его слышать?»

Но вот солнце прошло мимо облака, и волосы Ивана заблестели золотистым русым блеском, а глаза из чёрных превратились в ярко-синие.

«Я больна…»

Вано молчал и смотрел на меня с ожиданием. Я примирительно улыбнулась:

– Мне пора… Успеть бы вернуться к ужину – и тётя не любит, когда опаздывают к столу. Не хочу расстраивать её напоследок.

– Я поеду с тобой. Хочешь, сяду за руль? – Вано всё ещё был бледен, но решительно протянул ладонь.

Я покорно отдала ключи.

– Загадала желание? – спросил он с непонятным волнением.

– Какое желание?

– Лепесток розы выпустила на ветер. Есть поверье, что желание нужно загадать и оно обязательно сбудется.

– Да, загадала.

– Какое? – Вано пристально посмотрел на меня.

– Не скажу. Зачем тебе?

Он тяжело вздохнул и провёл рукой по груди, будто унимая сердце.

– Мы не могли с тобой раньше встречаться? – спросила я невпопад. – Я хочу сказать… ещё до поезда. У меня навязчивое чувство, что мы виделись раньше, были знакомы.

Вано закрыл лицо руками и коротко хохотнул:

– Господи, дай мне сил!

Я надулась:

– Не вижу ничего смешного. Я загадала… чтобы вспомнить то, что забыла. Понимаешь… у меня была травма и некоторые события… из тех, что произошли до приезда на остров, я совершенно не помню. Поэтому я спросила, не встречались ли мы раньше. Ретроградная амнезия…

– Ретроградная амнезия? – Вано повернул ключ и завел машину. – Жаль, что дождь закончился не вовремя… ты бы не пожалела, – Вано взглянул так, что сердце моё замерло.

«Ничего ещё не закончилось!»

И Вано, будто подтверждая мои слова, кивнул:

– Это присказка, сказка впереди будет.

А я ответила словами, сказанными им накануне, удивляясь про себя, что без запинки говорю на древнерусском:

– Положи мя, акы печать на серъдце своё, акы перстень, на руку твою: ибо зело крепка, акы смерть любовь… люта, акы преисподняя, ревность… стрелы ея – стелы огненные…

Вано сжал мне руку:

– Я так долго ждал… Ты всё вспомнишь, царевна. Ты расскажешь мне?

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

«Ибо крепка, акы смерть любовь…»

Автомобиль покатил по набережной. За опущенным стеклом проплывала мутная, жёлтая вода, поросшие лесом холмы. Апрель прошёл, а солнце уже который день не жаловало промокшие, чёрные от влаги улицы.

Машина, трясясь на кочках, медленно ползла на раскисший холм мимо угрюмых, серых жилищ с ржавыми крышами. Старые дома, десятилетиями жившие без ремонта, обнажали под облупившейся штукатуркой столетнюю кладку и смотрели из-под косых штакетников переплётами рассохшихся оконных рам. Ободранная штукатурка напоминала язвы прокажённых, а гнилой запах из подвалов, выползавший на улицу через маленькие грязные оконца, стоял в палисадниках даже в ветреную погоду.

Повсюду пахло печным дымом, и мной овладело странное чувство, что неподалёку работает угольная шахта, дым от которой покрыл тонким слоем всё вокруг: убогие домики под ржавыми крышами, бесконечные и скучные новостройки с лязгающими страшными кранами, неряшливые экскаваторы, безлюдные церкви в окружении атеистов, дешёвые магазинчики… и людей.

На людей было страшно смотреть: неприветливых, покорно ждущих своей участи. Старики – прошлое города, хранители резных тбилисских балкончиков, устоев и традиций – шли понуро, будто тени, как живые мертвецы. Новое поколение, его настоящее – суетилось в поисках денег, но на людей походило ещё меньше, отчуждённое от всего, даже самого прекрасного. Глаза их, по-рабски пустые, рыбьи, лихорадочно блестели, как у неофитов, обращённых в новую веру – веру в богатство.

Будущего я не видела. И всё же оно наступит. На этой самой улице с промокшими резными балкончиками оно затаилось где-то и ждёт своего часа.

Мы остановились, пропуская пешеходов. Один из них, сутулый высокий старик, вышел из булочной, на ходу натягивая кепку. В руке он держал цветок – алую розу. Старик с интересом посмотрел на меня и улыбнулся. У него кривые и жёлтые зубы, а борода напоминает мочалку, которой чистят сковородки.

– Как я выгляжу? Что-то не так? – спросила я Вано и дотронулась до волос. Густые локоны уже высохли и окружили лицо пышным облаком.

Вано тоже заметил взгляд старика и оглядел меня без стеснения. Взгляд остановился на груди и там задержался:

– Всё в порядке.

Я заметила, что верхние пуговицы на блузке расстегнулись, открыв нижнее бельё. Застегнула все до ворота.

Я предвижу будущее, а иначе откуда бы мне знать, что старик, пересекающий улицу, войдёт в переулок. Переулок грязный, забитый мусором и нечистотами. Может, и хорошо, что грязный? Какой прок от чистоты? Чистота бесплодна, а значит, не имеет будущего. И хотя переулок всего один, старик войдёт в него, не осознавая, что вошёл в будущее, оставив на противоположной стороне улицы своё недавнее прошлое. А если ему вздумается вернуться? Он вернётся в прошлое, оказавшись в будущем. Или у старика нет будущего? А у меня? Я приехала сюда, чтобы изменить своё будущее, зная, что предначертано, предчувствуя его, ожидая свершения чуда. Вот оно, это чудо, смотрит на меня кобальтовыми преданными глазами, ждёт приказаний! Но как трудно решиться! Стоит сделать шаг, и пути назад уже не будет! Но шаг уже сделан! Я здесь, значит, надо идти до конца, даже если и будущего не будет! А у меня совсем нет времени сейчас, в настоящем, не то что в будущем! Мы так озабочены организацией своей жизни. Знаем, что хотим по минутам, по часам, дням. В домах висят часы, часы везде: на руках, в телефонах, на улицах. Но происходит нечто, не зависящее от тебя, что заставляет перелететь через океан, неведомый голос зовёт то ли из прошлого, то ли из будущего, и время перестаёт иметь значение, и выходит, нет ничего, что мы по-настоящему контролируем в жизни, и осмысленность, и рациональный расчёт отступают перед чувствами. Не потому ли я оказалась в этом городе? Я здесь, и это меняет всю реальность, прошлое, будущее и настоящее.

Я взглянула в зеркало заднего вида и нахмурилась. Не люблю зеркала. Стараюсь в них не смотреть без необходимости. Вано взял меня за руку и сжал ладонь:

– Всё будет хорошо, детка. Всё хорошо…

«Детка! Как бы я хотела стать деткой! Вернуться в бездумное беззаботное детство. Мёртвые отпеты! У мертвецов нет будущего! Я – лишь «кости, превращающиеся в пепел и прах!»

«Но даже без будущего – это жизнь, и ничего с этим не поделаешь!»

Я вырвала руку и сжала зубы. Меня стало заметно потряхивать от пробуждающейся силы. Знакомый гул в ушах, цвета изменялись, перетекая один в другой. Лица людей на улице приняли аспидный оттенок с чёрными губами. Старик повернул ко мне потемневшее лицо и улыбнулся, приподняв кепку и обнажив стальные зубы, помахал, словно дразня, алой розой.

Я с трудом удержалась, чтобы не зашипеть.

«Жить по-прежнему я больше не могу, значит, надо решаться!»

Я резко выдохнула. Гул в ушах отступил, вернулось ощущение цвета, дыхание восстановилось, тревога ушла, но не совсем, словно тот, кого я могла увидеть в зеркале, ослабил петлю на шее, но не снял.

«Детка!»

«Захочу, горы сверну!»

Я улыбнулась. Нетерпеливое веселье охватило меня.

«Не женское это дело, не женское!» – противно пропищал комариный голосок.

«Держи себя в руках!»

Дождь закончился, и зелёные холмы сияли в прозрачной дымке.

Как чудесно смотреть на лес, на плавные изгибы гор, на величественные развалины, ставшие братьями природе и её наилучшему воплощению – деревьям. Все они так прекрасны и живы.

Некоторые деревья главенствовали над другими, стояли прямо, гордо, сохраняя благородное достоинство. И лес, и подлесок подчинялись им молча, без суеты, просто росли, рождая каждый год тысячи маленьких, одинаково любимых детишек – почки и листья. И каждый год лес терял детей, отдавал их ветру и земле, и снова рождал, молча осознавая многолетнее и великое предназначение: жить, и давать жизнь, и делать всё для жизни.

Наверное, поэтому так приятно гулять по лесу – вокруг сильные, красивые и молчаливые исполины.

– Ты всё испортишь, – взглянула я на Вано серьёзно.

– Нет, нет, никогда! – ответил он горячо.

– Почему ты хочешь знать обо мне? Я чувствую, как вопросы вертятся у тебя на языке.

– Почему хочу знать… Это же очевидно.

– Ты всё испортишь. Мы… мы не так близки, чтобы ты знал всё… И секс здесь ничего не меняет.

– Не меняет, почему? Для меня многое изменилось. – Голос Вано дрогнул. – У тебя и правда есть парень?

– Сейчас нет. Был… случайный секс с незнакомцем в поезде месяц назад.

Вано улыбнулся глазами и спросил осторожно:

– А что за семидесятилетний старик? И Корней?

Вскоре мы остановились на красный перед пешеходным переходом.

Медленно дорогу переходили две старухи, облачённые в чёрное. Иногда я завидовала старухам: снова девственно-чисты, им не надо защищать принципы морали или поступаться ими. Благородная старость – высшая мораль, которую не надо доказывать. Узловатые старушечьи руки ценнее толстых фолиантов, написанных учёными мужьями. На них начертана жизнь целого поколения. Старухи могут со спокойной душой готовить сациви: медленно томить лук в старой чугунной сковороде и мельчить орехи в ступке.

Так делали их бабки и матери, а старухи всё же способны ещё удивить всех новизной древней стряпни.

Я посмотрела на Вано.

Он ждал.

Я прекрасно понимала, что такие, как он, простых вопросов не задают. За его вопросом таились тысячи других. И сегодня мне предстояло ответить на все. Но как быть? Тайной своего богатства я ни с кем не делилась. И всё же надо что-то ответить:

– Это тайна…

– Но ятровки знают.

– Ничего они не знают… только сплетни.

Но Вано уже понял, что я не в силах хранить в себе то, что оставалось тайной девять долгих лет:

– Я обещаю, что никогда и никому не расскажу! Клянусь самой страшной клятвой, что никто не узнает от меня ни слова!

Вано не расскажет. Он внушает доверие. Как памятник, отлитый из бронзы и стоящий на центральной площади. Оплот морали и чести.

Я уже давно никому не доверяла. Не потому, что не хотела, а потому что доверять было, в общем, некому. Я одинока, как перст.

Есть такие люди, которые долго, с детства или с юности, живут в чужих странах. Они уже не свои для родной почвы, и ещё не свои для чужих, иноземных земель, опаливших их своим солнцем, напоивших инородным воздухом и пылью, накормивших заморским птичьим молоком и редкими травами… Они сами по себе, двукровны, двуязычны.

Такие люди одиноки, редко любимы, но для счастья им и не нужно много любви. Достаточно любви одного человека – такого же, как они, из того же теста, из той же среды. Такого же двуязычного и двукровного, с природным костяком, как у них, такого же, подобного белой вороне.

Вот такого персонажа я ждала. Это был бы даже не сказочный принц, а существо ещё более редкое в природе.

– Ты должен знать обо мне кое-что… Я не совсем та, за кого себя выдаю. Когда-то я была очень скромной, доброй девушкой, а теперь я не очень… хороший человек. Я могу быть жестокой и мстительной, хотя не лишена чувства справедливости.

– Да и я не подарок! – усмехнулся Вано, сверкнув очами. – Будь ты хоть кикиморой болотной или лягушкой, всё равно лучше тебя нет! – И я вдруг увидела глаза того, ради которого приехала в этот город.

«Из-за тебя?»

«Лягушкой!»

– Я догадываюсь.

«Человек, торгующий наркотой, и правда не подарок».

– Останови машину, Иван, хочу показать тебе кое-что.

Вано кивнул и остановил машину на обочине. Он напряжённо смотрел на меня:

– Я готов. Смелее, Василиса.

Я протянула руку в опущенное стекло и посмотрела на деревья. В высоком каштане у дороги чирикала стайка воробьёв. На самой верхушке, взмахивая чёрными крыльями, сидел ворон, крутя головой по сторонам.

«Лудь!» – мысленно произнесла я.

Ворон, шумя крыльями, слетел с дерева и уселся на моей ладони.

– Принеси мне цветок! – приказала я вслух.

Ворон снялся с места и, сорвав клювом жёлтый одуванчик, вернулся ко мне.

– Осторожно! Ладонь поранишь! – вскрикнул Вано и, взмахнув рукой, согнал птицу.

Казалось, он совсем не был удивлён.

«Всё ясно. Наверное, подумал, что я циркачка, а ворона ручная».

Я озадаченно на него посмотрела:

– Тебя ничего не удивило?

– Нет, – ответил он, сверкнув глазами, и стал рассматривать мою ладонь, – без перчаток нельзя птиц приманивать.

Он смотрел на меня прямо, плотно сжав губы, будто знал обо мне всё, даже то, что я сама о себе не знаю.

– Ну хорошо… слушай, Иван, – решилась я, – ты первый и последний мой слушатель. Слушать меня небезопасно для жизни… Поэтому помни, если расскажешь кому, моя тайна уничтожит тебя.

Я поёжилась на сквозняке и подняла стекло. Небо расчистилось, посветлело после дождя и уже было готово укрыться вечерней зеленью и принять в себя первые блёклые звёзды. Я долго молчала, собираясь с мыслями.

– Как же трудно начать… Давняя история…

Часть вторая

…Так приготовься слушать, милый Брут.

У. Шекспир. «Юлий Цезарь»

Глава 7

«Давняя история. Она началась девять лет назад в день смерти родителей. Мама и папа погибли у меня на глазах недалеко от дома… у Лягушачьего омута. Лодка, в которой мы рыбачили, внезапно перевернулась, и все упали в реку. Мама, вероятно, получила удар по голове и сразу пошла ко дну. Отец бросился спасать… Я видела, как он нырнул в мутную воду… и больше не вынырнул.

Течение неистово тащило меня в холодную глубину и утянуло бы вслед за родителями, если бы рука не попала в верёвочную петлю, прикреплённую к корме. Перевёрнутая лодка то погружалась, то выныривала из бешеного вира на поверхность подобно киту. На счастье, якорь крепко держался за дно, и лодка выстояла в битве с течением.

Быстрина возникла внезапно и мощно, как бурун, и так же внезапно исчезла. Кура, непроницаемо мутная, текла мирно, тихо, будто не взъярилась пять минут назад страшным водоворотом. Я запомнила его вкус: железистый, кислый.

Когда вода вытолкнула меня на поверхность, волосы и лицо залепила тина, как у утопленницы. Покалеченная лодка, устав бороться, с шипением погружалась на дно. Руку с петлёй дёрнуло, и я опять опустилась под воду. Рядом раздались глухие удары – это ныряли спасавшие нас люди. Один из них перерезал верёвку и потянул меня наверх. И сразу со всех сторон навалились, тянули за руки, за ноги мужчины с подоспевших катеров.

Мужчины ныряли в воду, выныривали, ныряли снова…

Родителей искали три дня, но так и не нашли.

Потом я слышала, что редко, как в легенде, возникают на Куре таинственные виры-водовороты и тянут в глубину всё, что попадётся им на пути.

Мне было пятнадцать… не так уж и много для самостоятельной жизни, но я безоговорочно решила, что жизнь в Тбилиси для меня кончена.

Приехали Ясуни, дядя с тётей, мои опекуны. Я молча наблюдала, как семейный очаг, любовно обжитый матерью, прибирает к рукам родня. Тётка со свойственным ей жизнелюбием принялась всё переделывать: переставляла мебель, хозяйничала в шкафах, рылась в комодах, распоряжалась сервизами, одеждой – всем! В белой, новенькой «Волге» отца теперь она разъезжала с шофёром.

Смотреть на это было невыносимо. Но ничего нельзя было поделать – владеть самостоятельно имуществом я не могла до совершеннолетия и вела себя тихо. Но и это молчаливое роптание было не по сердцу тёте. Наверное, она очень боялась, что я каким-то образом заставлю её и родню покинуть дом.

Вкрадчивым голосом, обняв за плечи, она ворковала:

– Васа, детка! Несчастная моя девочка! Ну как же мне отвлечь тебя от горя и печальных мыслей? Может быть, займёшься делом, поднимешься к себе и уберёшь комнату? Заодно посмотри, как там у мальчиков. Может, и у них стоит прибраться? Ты должна помнить, что теперь это твой дом, и следить за ним твоя главная обязанность… И с обедом надо бы помочь, почистить картошки на пятьдесят человек – завтра же поминки…

«Как и кого поминать? За сорок дней тела так и не нашли. В могиле лежат пустые гробы…»

– …а ещё замочить фасоль, намолоть кофе на неделю, наколоть дров для мангала, погулять с собакой… – не унималась Макоша.

«…посадить под окном семь розовых кустов и познать самое себя!» – вспомнились строки из известной сказки.

– Ну что вы, тётя… Вы так чудесно здесь всё переделали. Дом не узнать! У вас прекрасно это получилось, и я полностью доверяю вам следить за порядком.

Помыкать мною не смели и, вероятно, потому что у тёти было два сына, а не две дочери, Золушкой я не стала.

Родня мечтала избавиться от строптивого подростка, и тётя решила под предлогом подготовки к поступлению в университет отправить меня в Москву, к дальней родственнице… к той самой презираемой родне… к Родовичам… одной из «Капулетти».

Вскоре приехал сын родственницы – серьёзный, немногословный дядька богатырского телосложения – и в тот же день увёз меня из родного дома.

* * *

Из каморки под лестницей, любимого убежища и места уединения, я в узкую щель хмуро оглядывала родственничка, стоявшего в нашей просторной прихожей. Плечами он загораживал свет, льющийся косыми, весёлыми потоками из круглого оконца над входной дверью, и отбрасывал внушительную тень на натёртый до блеска дубовый паркет.

«Не Илья Муромец, но Микула Селянович… Здоровый, как бык!»

«Ему бы ещё голову побрить наголо и – вылитый головорез из банды Гоги…»

Родственник «Капулетти», как полагалось, был одет в чёрное: в фирменные джинсы, сорочку, обтягивающую тугие бицепсы, ботики хорошей кожи. Увидев, как гигант, вколачивая богатырскими ножищами дубовый паркет, прошёл в гостиную и садится на изящный бальный диван, так полюбившийся тёте, я шире открыла дверь каморки и стала наблюдать. Когда от энергичной поступи родственника в горке перестал звенеть хрусталь, он что-то тихо и глухо промычал.

Это вызвало смятение среди женской половины родни. Кажется, тётя наступила на ногу дяде, а носила тётя неизменно высокие тонкие каблуки – тот отчаянно взвыл и заскакал по комнате.

На тбилисскую родню дядька произвёл должное впечатление. Смотрел он грозно и вполне мог довести до смертной икоты любого. Я заметила, как Макоша внимательно наблюдает за каждым движением родственника, даже к чаю не притронулась, а некоторые родные глядели на «Капулетти» с явным страхом. В то же время богатырь неспешно отпил крепкого грузинского чаю из костяной фарфоровой чашки, поднялся и вопрошающе взглянул на тётю Макошу.

– Василиса, детка, вылезай уже из-под лестницы… Хватит ребячиться. За тобой приехал твой дядя из Москвы. Вещи уже внизу. Скорее! У вас через два часа самолет.

Тётя говорила, не спуская глаз с гостя. Пальцы на левой руке у неё подёргивались, а правой Макоша как будто заслоняла грудь от возможного удара, но гость вёл себя мирно и никаких признаков агрессии не проявлял.

Я распахнула настежь дверь и замерла. Родственник обернулся, смерил взглядом белые гольфы с помпонами, лакированные туфли с перепонкой на подъёме, шерстяное салатовое платье до колен, тяжёлую льняную косу, заплетённую в высокий хвост. В отличие от родственников, облачённых в чёрное, на мне не было даже траурной повязки, как положено на поминках. Дядька оценил, посмотрел одобрительно и шагнул навстречу.

Гость чуть нагнулся, чтобы не удариться головой о двухметровый дверной косяк, подхватил чемоданчик и плащ, огромной ручищей напялил мне на голову берет и повелительно кивнул головой: «Пошли!»

«Капулетти» вышел вон, не прощаясь, и так стремительно, что я успела лишь махнуть всем рукой и побежала следом.

Дверь такси захлопнулась, машина тронулась с места и поехала по улице в сторону моста.

Дом детства был виден ещё несколько мгновений, а потом как-то сразу просел на подъёме, замелькал в солнечных зайчиках за деревьями, на глазах ужался до спичечного коробка и скрылся за поворотом.

Поначалу я решила, что родственник из Москвы глухонемой, но в аэропорту, у стойки паспортного контроля, он открыл рот и произнёс несколько слов приятным баритоном на чистом русском языке.

– Кажется, вы порядком напугали моих родственничков, – завела я разговор.

Богатырь молча взял паспорта со стойки и проигнорировал моё искреннее желание пообщаться.

Я презрительно фыркнула вслед:

– Лиса придёт, и курица раскудахчется.

В самолёте мы сидели рядом. Дядька пил минеральную воду, таращился в тёмный, ночной иллюминатор, к казённому ужину даже не притронулся. Спустя час «Капулетти» повернул ко мне светлую, кудрявую голову, и голубые глаза зыркнули из-под густых и прямых, как стрелы, бровей.

– Тебе сколько лет?

– Пятнадцать.

– Маловато для стажёрки.

– Чего? Какой стажёрки… А вас как зовут?

– Арий.

– Необычное имя.

Арий только хмыкнул. Вот и весь разговор.

Он и в такси сидел, будто в рот воды набрал, довёз меня до грунтовой, мокрой и скользкой от дождя улицы, уходящей в тёмный лес, и попрощался:

– Выходи.

– Мне одной дальше идти?

– Иди до фонаря, рядом калитка. Позвони три раза в звонок на столбе.

– А вы как же? Разве не пойдёте? – пролепетала я, принимая чемодан у таксиста.

– Дела. Встретимся в субботу. Прощай.

Не успела я ответить, как такси сорвалось с места, развернулось на узком асфальтированном пятачке и умчалось по пустой дороге.

– Что ж, прекрасно… Значит, провожать девушку до подъезда здесь не принято, – пробормотала я и огляделась.

Вокруг чернел лес. Толстые тёмные стволы, как часовые с опавшими холстами хоругвьев, неподвижно стояли длинными цепями вдоль дороги, а за ними – непроглядная темень. Всё замерло в темноте: листья не дрожат, ветки не трещат, птиц не слышно. Я огляделась. Казалось, что стена леса надвигается, вырастает в высоту и в ширину. Ещё минута, и чаща проглотит меня.

Я стояла на перекрёстке двух дорог. Одна, асфальтированная, по которой уехало такси, шла из темноты вдоль глухого забора к чёрному Т-образному перекрёстку. Там, в неясном свете фонаря, угадывались очертания диких кустов. Другая, грунтовая, пересекала асфальтированную под прямым углом и со всех сторон была окружена лесом. Где-то за ним слышался неясный шум шоссе.

«Я за городом, что ли?»

По спине пробежали мурашки.

«Куда идти? Где этот чёртов фонарь?»

Поблизости залилась лаем собака, и я в панике отступила на скользкую колею. Пробежав несколько шагов, за дальними деревьями разглядела кривой штакетник, неяркий свет уличного фонаря и поспешила туда.

Дом в гуще зелени я разглядела не сразу. Он стоял в глубине сада, и единственное освещённое окошко выдавало его местоположение.

На столбе я заметила звонок и, как сказал Арий, позвонила три раза.

«Вышел месяц из тумана… вынул ножик из кармана… буду резать, буду бить…» – подбадривала я себя детской считалочкой. Из лесной чащи как бесплотные тени выходили на дорогу люди. Одна – одноногая, увечная, отделилась от других и хрипло произнесла:

– За мной будешь.

«… всё равно – тебе водить!» Истошный крик уже готов был вырваться изо рта, но спокойный голос за калиткой произнёс:

– Ты кто, милая?

– В-василиса… Меня Арий привёз. А вы – тётя Жива? – щёлкнула я зубами.

– Она самая, тётя Жива, – одобрительно кивнула женщина и впустила меня в калитку. – Вещей, смотрю, ты с собой немного взяла, это хорошо. Не во дворце живём, не графья.

Женщина выхватила у меня из рук чемоданчик и скомандовала:

– Иди за мной!

– А кто это? – я кивнула на тени из леса.

– Клиенты, – отмахнулась тётя Жива, – с вечера очередь занимают на приём.

– К-какие к-клиенты? – похолодела я и остановилась.

– Да ты не бойся, девонька. Прорицательницы мы, людей просвещаем, от хворобы душевной избавляем.

Я не сразу поняла, что это она о себе во множественном числе говорит. Родственница оглядела меня с головы до ног:

– А ты ладненькая какая.

Я сглотнула, подавленная потрясением. У меня теперь осталась одна-единственная мечта: поскорее унести ноги из этого странного места.

По дорожке, выложенной красным, шамотным кирпичом, мы прошли в глубину сада к освещённому окну.

Дом, бревенчатый, маленький, аккуратный – стоял на Тюльпанной улице, о существовании которой не догадывались даже москвичи, жившие в окрестных многоэтажках. Грунтовая улочка с прозрачными лужами на глиняном, проросшем редкой травкой полотне скрывалась в Козловском сосновом лесу, между Можайским и Аминьевским шоссе и за густым лиственным подлеском не была заметна ни с одной из дорог. Кто бы мог подумать, что по соседству с Кутузовским проспектом в заброшенных яблоневых садах скрывается настоящая изба с узорчатыми, резными наличниками.

По соседству, на улице Козловке, тоже грунтовой, стояло несколько старых дачных домиков, оставшихся от Нового Кунцева. С Козловки дачи были видны прохожим и редким местным автомобилистам, но дом на Тюльпанной, одинокий и таинственный, прятался в лесу, будто укрытый шапкой-невидимкой.

Дом, как ни странно, мне понравился с первого взгляда. Снаружи гладкие, отполированные, светлые брёвна. Вокруг пахнет деревом, лесом, костром и прелой землёй. Дорожка чисто выметена, в палисаднике наклонили головки аккуратные кустики георгинов. Ни сточных канав вокруг, ни вони.

В избе было так же чисто, как и снаружи. Венички душистой мяты в сенях, полные вёдра воды, прикрытые деревянными крышками, стоят на скамье, рядом – стопка льняных одеял. Полосатые домотканые дорожки заботливо покрыли крашеные коричневые полы. В горнице, как в старину, на комоде лежат кружевные салфеточки, стоит у стены резной буфет с гранёной посудой.

Посреди комнаты – обеденный стол, покрытый белейшей, накрахмаленной скатертью с вышитыми красными мокошами, конями, коловратами. Рядом на столике – самовар, справа – прялка, тусклая лампадка у окна, в торце – ослепительно-белёная печь, в красном углу – Неопалимая иконка с венчальными свечами и вышитый алым узором рушник.

«Столетняя русская изба!»

Я дивилась, глядя на салфеточки, берестяные туески, на ухват, горшок в печи, исходивший сладким ароматом гречневой каши.

Вроде бы всё просто, но пригляделась: деревянные ложки с серебряными чернёнными ручками, прялка украшена пластинками слоновой кости, икона в серебряном окладе с жемчугом, да и самовар не медный, а тоже из серебра, стоит на тяжёлом подносе с ручками из расписной финифти, а на самой хозяйке душегрейка, подбитая куньим мехом.

– А кто это? – не удержалась я и кивнула на стену, оклеенную обоями с блёклыми розами.

– Это матушка и бабушка. – Жива с любовью посмотрела на фотографии в тёмных, деревянных рамах.

– Они тоже прорицательницы?

Родственница кивнула:

– Ты не бойся. Дело это не хитрое, а доход верный. Тысяча рубликов за сеанс с одной людины, а у меня их от двадцати до пятидесяти человек в день… Кто по двое приходит, кто один, кто с семьёй. С семи утра десять часов работы каждый божий день без выходных…

Я быстро подсчитала в уме.

«Это же полтора миллиона рублей в месяц! Вот это прорицательница!»

– …Скажешь, негоже с людей за сказки деньги брать? Может, ты и права, а может, и нет… Я же не виновата, что родилась на белый свет, а на этом свете самое насущное не хлеб, а деньги. Никуда без них. Даже без любви и семьи обойтись можно, а без денег – никак не обойтись. Главное, меру в деньгах знать. Мало – плохо, много – тоже плохо. Потому как не каждый человек испытание деньгами выдержать может. Вот и превращается такой из человека вначале в людь, а потом уже и в нелюдь. Вокруг меня и люди, и нелюди и со всеми делиться приходится…

Я с изумлением глядела на странную родственницу. Одета во всё чёрное с ног до головы, как бабка-кликуша, каких полно возле церквей. Длинная шерстяная юбка до пят вьётся вокруг ног крутым колоколом. Блуза, наглухо застёгнутая до шеи под чёрной, шерстяной кофтой, открывает только пальцы с аккуратно подстриженными, чистыми ногтями. Вдовий платок наглухо завязан под подбородком. Душегрейка тоже чёрная, из ткани переливчатой, невиданной, отделанной тёмным куньим мехом.

А на вид бабкой Жива совсем не казалась. Ну, может, лет сорок пять женщине от силы.

– Садись, поешь и спать ложись. Утро вечера мудренее… – бормотала Жива и спешно метала на стол, что бог послал, – завтра день трудный, в школу поедем утром. Она тут недалеко, можно и пешком дойти.

– Так летние каникулы в школе…

– Ну и что же. Учителя работают. Я уже звонила директрисе, договорилась о приёме. Так лучше: сразу тебя запишем. Ни о чём не беспокойся, формальности с пропиской и проживанием я уже, считай, уладила. Ты Арию паспорт отдала?

Я сонно кивнула:

– Он всегда такой немногословный?

– Что же зря воздух сотрясать? – заступилась за сына мать.

– И то верно.

– Наелась? Идём, комнату покажу… Во-от! Нравится? Всё чистое, постиранное, отглаженное… Ты мне вот что скажи, девонька. Говорят, на золотую медаль идёшь? Премудрая, значит, Василиса. Так и кликать тебя все будут, Премудрая.

Помню, глаза слипались от усталости. Я подавила зевок:

– А где же стеклянный магический шар? Разве не полагается смотреть в него и прорицать увиденное?

Жива зыркнула на меня из-под чёрного платка:

– Есть у меня и шар стеклянный: для пущего эффекта народ стращать. Только с тобой он мне не нужен.

Вещунья уселась в ногах на железной кровати:

– Ты слушай, что я расскажу.

– О суженом-ряженом, что ли?

Зевнув, я приготовилась слушать сказку. Сейчас наврёт мне с три короба, но это даже интересно.

– А хоть бы и о нём, – не смутилась сарказмом Жива, – но не скоро он у тебя появится, девонька… лет через девять. И только ещё через три лета женится он на тебе.

– Через двенадцать лет? Это же уже двадцать первый век наступит! Две тысячи шестой год! Мне исполнится сто лет в обед! – улыбнулась я прорицательнице.

– Двадцать семь лет всего-то… Разве много при твоей красоте?

Слушать вещунью и забавно, и грустно. Бедная тётя Жива! Сама не ведает, что говорит…

– Какой он будет? – поинтересовалась я.

У Живы глаза засверкали. Она мечтательно уставилась в потолок и изрекла:

– Красавец из красавцев… высокий, статный… глаза синие, губы румяные, волосы русые… Всё при нём. Богач из богачей.

Тут мне стало смешно. Я уткнулась в подушку и подавила смешок. А Жива всё расписывала будущего суженого: и горяч, и умён, и верен, и щедр…

– А как я его узнаю? Как пойму, что он суженый?

Тётя Жива оторвала вдохновлённый взгляд от потолка:

– Сердце подскажет. Вот через девять лет, как поедешь в Тбилиси, встретишь его.

– Ни за что туда не вернусь! – возмутилась я.

– Вернёшься… На вокзале… первый, кто предложит тебе помощь на родине, тот и будет твой суженый. А, вот! Совсем забыла… какая у тебя любимая песня?

– Не знаю… любимой нет… «Сулико» мне нравится или «Во поле берёзка стояла».

– Пусть будет «Сулико»! Он будет петь «Сулико» при встрече! И ты отдашься ему в первую же ночь!

– У-ух! – только и выдохнула я. – Теперь понятно, что такого субъекта в природе не существует и не может существовать. Я никогда не стану заниматься этим без любви!

– Так по любви всё будет: и у него, и у тебя. Он-то уже давно по тебе сохнет, ждёт тебя, голубка, пока в возраст войдёшь!

– Как же это возможно!

– Знаю только, что любить будешь больше жизни… И ты уже им очарована и хочешь только его…

Я в смятении посмотрела на Живу. Смутный образ мужчины возник и пропал. Вот он опускается передо мной на колени и зарывается лицом в складки платья. Сквозь тонкий шёлк я чувствую прикосновение горячих щёк к бёдрам и в смятении дотрагиваюсь ладонью до кудрей…

Я видела лишь тёмный затылок, склонившийся над коленями, но чрево чутко отозвалось на далёкий, чуть слышный зов суженого.

С трудом сохраняя спокойствие, я заворожённо вглядывалась в черты, затуманенные временем, но ничего не могла разобрать. След от прикосновения жёг кожу, поцелуи жалили огнём и не было сил противиться желанию.

– …и детей родишь пригожих, на мужа похожих… – голос Живы странным образом изменился. Вроде бы и она говорит, но без эмоций и чувств, голосом чужим, монотонным и вялым, как под гипнозом.

Смеяться уже не хотелось:

– Тётя Жива, спасибо, но…

Жива закрыла глаза и прокричала:

– В год 7514-й! Но только прежде убьёт он твоего отца, сам в полон попадёт, да тебя из полона освободит!

Я вытаращила на кликушу глаза:

– Вы что говорите! Мой отец умер!

Но Жива уже не слышала меня:

– Через три года встретишь ещё «тридцать три»! Встретишь родную кровь! Через девять лет, то, что ты носила двадцать девять дней на руке, будешь носить три лета на голове! В Глдани оба в полоне будете! Полон закончится, когда молодой лев одолеет старого!

Жива поднялась с кровати, вытянув перед собой руки, открывая невидимую дверь. На пороге комнаты Жива обернулась, и глаза её сверкали страшно и отрешённо:

– Берегись платья! Платье тебя погубит!

Жива распахнула воображаемую дверь… и исчезла.

Я испугалась, открыла рот в немом крике, но закричать так и не успела. Навалилась страшная усталость, и, упав в подушки, я уснула».

Глава 8

«Наутро Жива разбудила меня. Я с ужасом уставилась на вещунью:

– В-вы уже вернулись?

– Откуда, милая? – удивилась Жива. – Я никуда не уходила. Спала всю ночь как убитая.

«Неужели приснилось?»

– Так вы ничего не помните, тётя Жива?

– Отчего же, помню… но не всё. Я ведь, милая, когда в транс вхожу, потом мало что помню. Издержки профессии. Неужто плохое тебе что-то предсказала?

– Да так, ничего особенного.

– Ну, если ничего особенного, так и забудь. Собирайся, девонька, завтракай, бери свои грамоты, дипломы. Едем в школу…

В соседней комнате шумел телевизор. Через полуоткрытую дверь я увидела на экране энергичного плешивого карлика с длинным носом и с заострённым черепом. Богатый русский еврей распинался о достижениях ЛогоВАЗа. Карлик энергично подпрыгивал в подтверждение своих слов, стараясь выглядеть героически и, вероятно, выше. Но ничего героического в его облике не было. Не было тем более ничего советского, хотя по возрасту он должен был успеть побывать и октябрёнком, и пионером, и комсомольцем, и даже коммунистом со стажем.

Толпа, на фоне которой карлик распинался, внимала и рукоплескала от восторга.

«Черномор… колдун Черномор!»

На смену «Черномору» к микрофону вышел банкир, тоже лысый, маленький, узкоплечий и с брюшком. Он дёргал бесформенной бородкой.

Ни дать ни взять – гном садовый. За гномом стояли две девицы с плакатом «Объединённый банк» и демонстрировали толпе обнажённые ляжки.

Картинка в телевизоре сменилась, и пол-экрана заняло лукавое лицо полупьяного президента. Говорил он невнятно, развалившись в кресле на фоне малахитовых колонн.

Невольно я представила президента блюющим в золотой унитаз.

«И этот… тоже Черномор!»

Я отвернулась, оглядела скромные стены избы и расстроилась. Суженый на фоне лукавых, старых и лысых мегабогачей выглядел нелепой фантазией.

«А жаль!»

– Скудель, – обронила Жива, заметив мой взгляд. – Скудель… – повторила она. – Помнишь стихи? Всё утвари простые, всё рухлая скудель! Скудель!.. но мне дороже, чем бархатное ложе и вазы богачей!.. – Батюшков написал. Ну что так смотришь… Я, между прочим, философский окончила. А раньше-то, знаешь, как учили? О-го-го, не то что вас… малахольных.

«Я – малахольная…»

Жива говорила, а я слушала спросонья вполуха.

– …к двенадцати Арий приедет, позанимается с тобой.

– Чем позанимается?

– Ораторским мастерством.

Я поперхнулась.

«Арий и – оратор! Среди немых?»

– Он что же, актёр?

Жива посмотрела на меня, покачала головой:

– Не приведи господи! Кто угодно, только не актёр.

– Вам актёры не нравятся?

– Так что ж в них хорошего? Самые сложные пациенты у меня. С юности перевоплощаются в разные личности, играют чужие эмоции и жизни. Это неизбежно способствует потере собственной личности и плохо отражается на интеллекте. С женщинами-актрисами ещё ничего, у них ума побольше, а вот мужчины – сплошь дураки и клоуны. Не видела ни одного умного актёра. Все – как дети малые.

– А как же Высоцкий?

– Он был пьяницей, запивал боль. Так бывает, когда актёр найти себя не может среди множества сыгранных личин. Все актёры – пьяницы. Не забывай, милая, Высоцкий поэт, а поэты – сплошь интеллектуалы.

– Как Шекспир.

– Шекспир – гений.

– А Пушкин?

– И Пушкин – гений.

– А Есенин?

– Есенин? Кто это?

– Ну… как же! Это же он же написал! Ты жива ль ещё, моя старушка? Жив и я! Привет тебе, привет!

– Да, я знаю, знаю… Не люблю сопливых стихов. Мужик, даже поэт, не должен распускать нюни.

Категоричность Живы вбивала каждое слово будто гвоздь. Лучше не спорить. Я осторожно спустила ноги с кровати и ступила на прохладные половицы. Родственница и не подумала уходить. Она мгновенно застелила постель и подала махровое полотенце:

– Пойдём, покажу, как включается колонка в ванной.

– Чему Арий будет меня учить?

– Правильно говорить, контролировать эмоции, уметь их считывать у других. К тому же мой сын прекрасный мастер психотехники. Он в совершенстве владеет искусством русского бесконтактного боя и техникой боевого транса. Слушай его…

«Боевого транса!»

– …чем быстрее пройдёшь учение у Ария, тем быстрее уедешь отсюда… В два часа мы пообедаем, и Арий тебе Москву покажет. Сегодня суббота, может, сходите куда… А мне нужно к людям. Вечером встретимся за ужином.

Я кисло улыбнулась, закрыла за Живой дверь в ванную и полезла в душ.

«Вот повезло! Арий мне Москву покажет! Да проще у фонарного столба дорогу спросить, чем из него два слова вытянуть!»

* * *

После школы я слонялась без дела по двору между домом и пристройкой. В пристройке тётя Жива принимала клиентов. Часть посетителей сидела вдоль стены на длинной скамье, часть внутри, перед приёмной тёти Живы.

Я держалась подальше от пристройки, ближе к дому, поглядывая, чтобы никто из гостей Живы не подошёл ко мне менее чем метров на десять.

Невесёлые мысли крутились в моей голове.

«В какое время мы живём! Трудное и непонятное! Сорок дней назад пришла беда в мой дом, а я на его руинах уже строю новую жизнь. Какая будет эта жизнь – неизвестно, но одно ясно – непросто придётся.

Что у меня есть? Ничего! Всё рухнуло! Пропало, как не бывало! Ни дома, ни семьи! И чудес не бывает! Правильно говорит тётя Жива: о деньгах свысока судит только тот, у кого они в избытке…

Проклятая вещунья права: самое насущное в жизни – деньги. А денег у меня – кот наплакал. Так что придётся терпеть и сумасшедшую вещунью, и странного сынка… Только бы окончить школу в этом году, а там сразу поступлю в университет…

Один год надо потерпеть! Дождаться бы этого 7514 года!»

Арий приехал вовремя. Автомобиль, новенький чёрный «Мерседес Брабус», припарковал у штакетника, своим ключом открыл калитку и поманил меня к себе:

– Идём в дальнюю пристройку, она в лесу.

– З-зачем?

– Вопросы не задавай, делай всё быстро и молча.

– Мы в армии, что ли? Чего раскомандовался? – Я еле успевала за великаном.

«Ишь ты, разговорился! Тоже мне «малиновый пиджак»! На брабусе он ездит!»

Арий резко остановился, и я с размаху налетела на широкие плечи. Ему хоть бы хны, даже на миллиметр не сдвинулся с места, а я больно ударилась лбом. Он повернулся и некоторое время молча сверлил меня взглядом. Потом огладил светлую бородку и изрёк:

– Тебе что же, понравилось тонуть? Умереть хочешь во цвете лет?

– Н-нет.

– Тогда слушай и учись. Повторять дважды не стану, запоминай сразу. Впрочем, такой, как ты, лучше показать, чем рассказать… Как объяснить глухому, что такое игра на флейте! – И тут он сделал простую манипуляцию рукой, словно бы маня к себе.

Я даже не успела понять, что произошло. Тело ринулось к Арию, как гвоздь к магниту, и замерло в нескольких сантиметрах от его груди.

Арий чуть поднял руку, и я, оторвавшись от грешной земли, стала медленно подниматься в воздух. Тело окостенело, и хотя я чувствовала каждую клеточку в теле, но ни сопротивляться, ни двигаться не могла.

Богатырь смотрел в глаза:

– Хочешь, научу делать такое?

Я молча кивнула затёкшей головой и в то же мгновение оказалась на земле.

– К-как ты это сделал, Арий?

– Будешь слушаться: есть, что скажу… спать, где скажу. А иначе… Понятно?

– П-понятно.

– Иди за мной. Сегодня первый урок.

Я послушно засеменила следом.

Тропинка привела к одноэтажному деревянному строению под шиферной крышей в четыре окна на фасаде. Вокруг чистенько, на невысоком крыльце – коврик, под сливом крыши стоит бочка, полная чистой дождевой воды.

Арий остановился у бочки:

– Можешь рассказать о волне, накрывшей вашу лодку?

Я сглотнула, живо представив себе холодное кружение водоворота.

– Метра два в высоту. Волна поднялась и сразу упала… и закружилась в сильном течении.

– Такая?

И тут Арий показал фокус. Чуть повернул ладонь над бочкой, и вода в ней вспенилась, поднялась гребнем и завертелась водоворотом. Арий убрал руку, и вода мгновенно успокоилась.

Я потрясённо смотрела на бочку.

– Господи! Что же это было?

Арий сочувственно покачал головой:

– Шестое мая, да? Луна убывала… При убывающей луне энергия воды наиболее сильна. В этот день нельзя ни плавать, ни рыбачить.

– Но кто же знал!

– Тот, кто погубил твоих родителей, определённо знал об этом, и день выбран не случайно… очень опасный день. Он готовился… Такое под силу только могущественным чародеям Нави, волхвам высшего уровня Живы или волшебникам Яви. Кому-то из них ты перешла дорогу.

– В-волшебникам?! Так ты… волшебник или волхв?

– И ты тоже.

– Я? Нет… не может быть!!! И никому я дороги не переходила!

Арий вдруг заговорил со страстью, которой я в нём не подозревала:

– Я догадываюсь кому. Но ты узнаешь сама… в своё время. За год я научу тебя защищаться, научу мыслить не словами, а образами и ощущениями, научу боевой эмпатии, ятрогении и телепатии мыслеобразов древних руссов! Если освоишь эту технику, то сможешь говорить с птицами и зверьём и призывать их служить тебе!

Дыхание у меня перехватило.

– Да ты что! Правда, что ли? Это за что мне такое счастье!

– Заходи-ка в дом. И перестань «работать под дурочку».

– Это баня, что ли? – Я просунула нос в приоткрытую дверь.

– И баня тоже. Разувайся и проходи.

Я скинула туфли и в белых гольфах прошла в помещение.

Баня действительно помещалась в торцевой части дома. Всё остальное место занимала единственная светлая комната, совершенно пустая, без мебели, без занавесок. Место выглядело бы скучно и нудно, если бы не запах.

В комнате приятно и благородно пахло свежим деревом, берёзовыми вениками, развешанными на гвоздиках между окнами, и чем-то хвойным, терпким, пряным. И ещё один запах будоражил мои чувства.

– Чем это так пахнет?

– Маслом аира. Успокаивает и расслабляет.

«То, что мне сейчас надо!»

– Знаешь что-нибудь о ведической медицине?

– Нет.

– Об учении аюрведы?

– Аюрведы? Нет, а что это?

– В трёх словах – индийское лечение травами. А если подробнее – это воздействие сознания и энергии растений на человеческий организм. В растениях присутствуют все стихии и элементы человека. Все растения, без исключения, обладают способностью воздействовать на чувства, а чувства – это основное свойство человеческого сознания…

– У растений есть сознание?

– Сознание есть у всего. Если верить, что первый человек был создан из глины, то и земля, и камни обладают сознанием, а значит, в каждом из нас есть сущее от первоосновы творения, как в зерне – колосок, а в колоске – поле. Ты можешь воздействовать на сознание людей энергией растений. Вообще, лечить и воздействовать можно всем: запахами, животными, камнями, водой – и мёртвой, и живой… Это знали наши предки, но, к сожалению, с исчезновением язычества и волхвов учение ведами сохранилось только на востоке.

«Мёртвой и живой водой!»

– …Но сегодня мы займёмся не аюрведой.

Посреди комнаты на светлом сосновом полу лежал коврик. У двери в баню стоял одинокий стул. Его могучей рукой взял Арий и поставил на середину перед ковриком.

Я и сейчас, спустя много лет, как наяву слышу его голос:

– Ты должна чувствовать, Василиса, и верить… Сядь… Представь перед собой на уровне глаз точку… Думай только о ней. Отрешись от всего… Оставь свои мысли, забудь слова, очисти сознание… Перед глазами только мыслеобразы. А теперь расслабься… положи руки на колени… опусти голову и закрой глаза…»

Глава 9

«Десятый, выпускной класс я окончила экстерном и поступила в МГУ. От Живы и Ария уехала. Поначалу они не отпускали меня, но я убедила родных, что добираться до университета от Тюльпанной улицы неудобно и долго, и обещала приезжать на выходные.

Навещала родню раз в месяц, потом раз в два, а вскоре и раз в полгода. Думаю, родные поняли, что мне не хотелось ни стеснять их, ни нахлебничать.

Теперь борьба за существование отнимала всё свободное время. Студенческой стипендии не хватало даже на еду, сиротская пенсия тоже… сиротская. Приходилось кое-как перебиваться редкими подработками.

Однажды приехал Арий, зашёл в комнату, оглядел коммунальную нищету и положил на стол пачку денег.

– Не возьму. Убери, – процедила я сквозь зубы.

– Ты же с голоду помрёшь. Посмотри, как исхудала! – Арий поджал губы и покачал головой.

– Не помру. Забери деньги.

– Гордячка… в отца, – пробормотал Арий и неохотно убрал пачку со стола, – ну хотя бы мобильный телефон возьми!

Мобильник стоил бешеных денег. Я отказывалась, но Арий стоял на своём:

– Это матушкин подарок на день рождения! Ты редко приезжаешь, не даёшь о себе знать, так звони хотя бы иногда. А то, что же – заболела, две недели лежала в лёжку, а я об этом от подруги узнаю. Так тоже не годится, мы всё же родня. Только не воспринимай это как ущемление свободы… Если что надо, только номер набери, – уже в дверях Арий обернулся. – Кстати… матушка спрашивала, встретила ли ты «тридцать три»?

Вспомнилось предсказание Живы: «Через три года встретишь ещё тридцать три!» – и зубы застучали от страха.

«Знать бы, что такое «тридцать три» и как оно выглядит!»

– Нет, не встретила.

– Сообщи, когда встретишь.

– Н-непременно.

Поначалу я жила в общаге. Но как-то соседка по комнате предложила на летние каникулы съездить в Польшу за «сникерсами» и подработать официанткой. Заняв денег, мы отправились в Варшаву. Поселились у знакомой, в крошечной двадцатиметровой квартирке.

Все лето я как проклятая таскала литровые кружки с Зубром и Лехом в задрипанной пивнушке в районе Повондзки, но валюту заработала, и мы вернулись в Москву с пятью огромными баулами «сникерсов».

Свою часть мне удалось выгодно продать перекупщику. Спекулянт вручил мне пачку купюр и был таков.

Так у меня появились средства на отдельное жильё. Из общаги я переехала в отдельную комнату в двухкомнатной квартирке в хрущёвке в Филях. Денег хватило даже на старую, десятилетнюю, убитую «Ниву». И теперь, с машиной, вспомнив уроки вождения с отцом, я подрабатывала после учёбы: давала уроки английского и немецкого.

И всё же, несмотря на старания, я по-прежнему жила бедно и еле-еле сводила концы с концами.

* * *

Всё переменилось в одночасье.

У нас на кафедре преподавал профессор, автор известных трудов по биологии, Орэт Дёнуарович Этернель.

На вид профессору было лет сто. Худой, болезненно бледный старик, но отличался безупречными манерами и изысканно-элегантным видом.

Профессор будто прибыл из другого мира. В нём чувствовался достаток, воспитание, независимость, учёность и даже аристократизм, в хорошем смысле слова. Мне кажется, коллеги недолюбливали Этернеля, завидовали, видя огромную пропасть между ними. Профессор Этернель привлёк моё внимание с первого дня в университете.

Во-первых, необычное, вероятно, единственное в мире имя.

Во-вторых, галстуки… он носил очень странные галстуки… С орлами, таинственными символами и цифрами «33», оранжевые, розовые, лиловые, голубые. Кроме того, профессор всегда завязывал галстуки невиданными, необычными узлами. Однажды я насчитала семь узлов, переплетённых в изящный бутон.

Преподаватель был неизменно вежлив со мной, за учёбу хвалил, но в общем, мы общались только на лекциях.

Я жила в Москве уже три года и училась на третьем курсе. И вот однажды Орэт Дёнуарович попросил меня задержаться после лекции.

Мы не виделись месяца два. Профессор Этернель редко появлялся в университете с начала семестра. За это время он ещё сильнее похудел. Ходил медленно, опираясь на трость. Было видно, что старик очень болен. Лишь выразительные, блестящие глаза выдавали в измождённом недугом теле и ум, и жажду жизни.

Профессор Этернель, как всегда элегантный и вежливый, дождался, пока из аудитории выйдут студенты. Когда мы остались одни, он поинтересовался, как у меня дела, похвалил за отличную успеваемость и наконец спросил:

– Василиса Михайловна… (старик обращался к студентам по имени-отчеству и никогда не ошибался) я слышал, что вы подыскиваете работу. Я мог бы помочь…

– Да, мне нужна работа… – вспыхнула я как кумач и спрятала в карманах изработанные руки, – но хочу сразу предупредить, если зарплата меньше десяти тысяч, то это мне не подходит.

Орэт Дёнуарович поднял брови:

– Десять тысяч – слишком много, но пятьсот долларов в неделю я могу вам предложить.

Язык у меня отнялся. Пятьсот долларов в неделю! Для сравнения, мой заработок составлял двадцать тысяч рублей в месяц, и по текущему курсу в валюте это было где-то четыре доллара.

– Вы шутите? – спросила я сипло.

– Нет, не шучу, зачем же шутить… Но вам, я вижу, этого мало.

– Нет! – пискнула я. – А… а что надо делать?

– Работу сиделки… Мне нужна сиделка, Василиса Михайловна. Я, как вы, наверное, заметили, болен. И болезнь прогрессирует. Так что преподавать я больше не смогу, и сегодня мой последний рабочий день в университете… и досрочный выход на пенсию. – Профессор Этернель улыбнулся как-то особенно молодо, и я поняла, что на самом деле ему не сто лет, а около пятидесяти.

«Бедняга».

Я опустила глаза, а Орэт Дёнуарович продолжал:

– Я осмелился обратиться к вам только потому, что знаю вас как трудолюбивую и ответственную студентку. И… и мне было бы приятно иногда поговорить о любимом предмете… биологии. Ведь я живу один. Живу за городом, на даче… в тихом месте, не доезжая Голицына. На машине добираться недолго. Я слышал, вы водите машину?

– Вожу, – ответила я машинально.

– Вот и хорошо. Приезжать будете после учёбы к трём часам дня. Для сиделки подготовлена гостевая комната – светлая, просторная, с отдельной ванной. Кроме меня в доме живут дворецкий, две домработницы, посудомойка и повар…

«Дворецкий!»

– …Смею заметить, прекрасный повар. Питание в общую оплату не входит, но вам не придётся платить за еду. Вы, если пожелаете, составите мне компанию за обедом и ужином. В десять вечера приходит ещё одна сиделка, ночная… Кстати, забыл сказать, в доме богатая библиотека, и вы сможете там заниматься.

Профессор Этернель заметно волновался. На мертвенно-бледных щеках выступили багровые пятна.

У меня же голова шла кругом. И зарплату будет платить, и кормить, и жильё бесплатное предоставит!

– А почему вы меня выбрали, Орэт Дёнуарович? – спросила я прямо. – Навыков сиделки у меня нет. А если не справлюсь?

– Уверен, что справитесь. Не скрою, Василиса Михайловна, я навёл некоторые справки и… узнал, что вы живёте в Москве одна. Значит, никто из родных возражать не будет, если вы поселитесь у меня. Потом… наличие машины сыграло свою роль. Ко мне городским транспортом не добраться, только по поселковой дороге, а это довольно далеко. И кроме того, вы привлекли меня необычностью… и красотой. Я человек старый, но и старики – тоже люди… даже если они – почти мертвецы.

– Да, вы правы. Мертвецы – тоже люди, потому что… – я посмотрела на философа с интересом.

– Потому что смерть – тоже часть жизни, не так ли? – продолжил старик. – Значит, вы согласны? Если нужен контракт, то составим завтра же.

– Я бы хотела подумать, Орэт Дёнуарович…

– Сколько? – спросил профессор Этернель нетерпеливо, но опомнился и продолжил спокойно: – Я пробуду здесь до четырёх. Двух часов хватит обдумать предложение? Я, конечно, не прав, что отложил серьёзный разговор на последний день, но мне хотелось лично с вами побеседовать. Я подумал, что по телефону вы мне откажете… Только не подумайте, Василиса Михайловна, я… не какой-нибудь там негодяй. Понимаю, мы почти не знакомы, и вы вправе отказать. Просто жить мне осталось не так уж много, и я хотел напоследок… Впрочем, не слушайте меня. Решайте сами.

Через два часа я подошла к дверям профессорского кабинета. Они раскрылись как по волшебству. За столом, склонившись над солидным, пожелтевшим от времени томом, сидел профессор Этернель.

– Вы согласны, Василиса Михайловна? – Голос старика прозвучал неожиданно звонко и молодо.

– Согласна, Орэт Дёнуарович. Ваше предложение слишком выгодно, чтобы отказываться. Работы я не боюсь. Вот только… могу ли я задать три вопроса.

– Всего три? – Профессор довольно прищурился. – Задавайте.

– Вы… вы женаты? – Я залилась клюквенным румянцем, заметив выражение лица Этернеля, немного насмешливое и высокомерное.

– Нет, я не женат, но у меня есть дочь. Мы почти не видимся, у девочки своя жизнь. Второй вопрос?

– Сколько вам лет, Орэт Дёнуарович?

– Сорок восемь… а вам восемнадцать?

– Недавно исполнилось, – ответ потряс меня. А мы-то считали профессора дряхлым стариком!

– Какой последний вопрос? – Профессора, кажется, позабавило моё замешательство.

– Вы носите необычные галстуки со странной символикой, значки, перстень с цифрами «33». Что это значит?

Старик блеснул зелёными глазами и улыбнулся.

– Думал, вы знаете, Василиса Михайловна. Я – масон, – он показал на левый лацкан, – циркуль и наугольник – символы масонства, а перстень с цифрами означает, что его владелец – мастер тридцать третьего градуса. Я гроссмейстер ордена. Вас это смущает?

– Нисколько… – соврала я.

«Кто такой гроссмейстер и какого такого ордена? Он же не о шахматах?»

– …я слышала о масонах… гм… немного. Знаю, что это закрытая организация. Кажется, Кутузов, Наполеон, Ататюрк были масонами, но я всегда воспринимала сведения о масонах отвлечённо, никогда не вникала в суть учения и не интересовалась подробностями.

– От вас этого и впредь не потребуется, Василиса Михайловна. Что ж, хорошо. Сможете ли вы приступить к работе завтра? – Старик протянул несколько листков. – Посмотрите и ознакомьтесь. Это стандартная «рыба» трудового договора и согласие о неразглашении сведений о работе и информации о нанимателе. Мой адрес и два телефона на обороте. По второму номеру я отвечаю чаще.

Профессор Этернель опустил голову к книге, и я поняла, что разговор закончен.

Вернувшись домой, я всё ещё находилась под сильным впечатлением от встречи. Прочитала договор. Выяснилось, что первый месяц работы – это испытательный срок, и если я его провалю, то из двух тысяч долларов, причитающихся за месяц, заплатят только пятьсот.

«Так, значит, надо постараться и продержаться год!»

И главное, как кстати! Летом мне исполнилось восемнадцать, и теперь я могу работать полный рабочий день. Пенсия по сиротству скудна, стипендия – мышкины слёзы, а я уже наделала долгов. У проклятой «Нивы» то аккумулятор пришлось менять, то свечи, то карбюратор. В последнее время машина повадилась глохнуть. Знающие люди сказали, что-то с топливным насосом, но денег на ремонт не было.

Если бы я смогла проработать у профессора хотя бы год! Дай бог ему здоровья! За это время я накоплю достаточную сумму денег, чтобы поехать в Швейцарию, в Высшую техническую школу. Денег хватит на два курса! Я смогу учиться у лучших преподавателей биологии!

«Сиделка… Подумаешь, это временно! Да и что особенного в такой работе, не хуже других, а деньги платят! Я же собираюсь ухаживать за животными в зоопарках, а человек ничем не хуже – то же животное, если рассуждать здраво!»

Я так размечталась, что уже наяву видела себя на стажировке в знаменитых зоопарках мира и с нетерпением ждала, когда же закончатся занятия и начнётся работа, за которую мне впервые в жизни заплатят приличные деньги.

Конечно, к вечеру, когда восторг поостыл, я попыталась взглянуть на предложение профессора по-другому и оценить его с нравственной стороны. Ясно, что Этернель предложил мне работу, не сомневаясь, что я не выдержу искушения и соглашусь только из-за денег.

Мысль эта несколько коробила моё чувство собственного достоинства, но я утешила себя, что, когда в кармане долги и дыры, и сношена единственная пара туфель, и есть хочется три раза в день, а не один, о гордости можно на время забыть.

«Не обманывай себя. В твоём финансовом положении даже работа уборщицы – повод для радости!»

Я вспомнила бледное лицо профессора, немую мольбу в глазах несчастного больного и попыталась убедить себя, что деньги – единственное, чем он пока ещё обладает. Молодость, здоровье, сама жизнь – всё в прошлом. Остались только деньги, последний козырь, который бедняга бросил мне в надежде вернуть иллюзии.

Как и сказал Этернель, добираться пришлось за город. Отстояв в пробке на Кутузовском, автомобиль выехал на полупустое Минское шоссе.

Дачный сезон уже закончился, и по дороге катили фуры дальнобойщиков. Осенняя распутица завладела русской природой. Дождик робко стучал по крыше старой «Нивы». Редкие капли разбивались и, увлекаемые «дворниками», сползали с лобового стекла в серую, раскисшую безвестность.

Проехав Лесной городок, я остановилась на обочине и посмотрела на карту. От столицы недалеко, но бывать в этих местах мне не приходилось даже проездом. Наконец разобралась: на следующем повороте после Митькино свернуть в лес и дальше держаться всё время правее.

Как только машина въехала на лесную разбитую дорогу, деревья вокруг сомкнулись бесконечными дикими джунглями. Я ехала уже десять минут, а чаще не было ни конца ни края.

«А говорят, под Москвой лесов нет!»

Дорога становилась хуже и хуже. Асфальт сменился старым бетонным покрытием. На следующей развилке покрытие сменила разбитая грунтовка.

Я очень боялась опоздать, а ещё больше – застрять здесь, в глуши.

«Только не заглохни! – молила я свою развалюшку. – Обещаю, что куплю новый карбюратор и сменю воздушный фильтр!»

Лес вокруг становился всё гуще и темнее. Лес был везде – и весь мир был лесом.

Как только я запаниковала, что никогда не выберусь из лесного лабиринта, дорога в очередной раз повернула направо, и я выехала на опушку, на колею, петлявшую по бывшему колхозному полю, поросшему пыреем и конским щавелем.

Странное это было место. У подножия косогора начинался большак. Он нырял в арку часовни, почерневшей от времени, крытой влажной, поросшей мхом дранкой. Широкие ворота часовни, распахнутые настежь, открывали дорожный простор. В глубине сухой ниши горела толстая жёлтая свеча и освещала тусклый лик Богородицы. Печальные глаза и белая щепоть ладони на иконе благословляли всякого идущего этим путём.

Я вышла из машины и огляделась. Тихо. Прислушалась – не слышно ни шума Минского шоссе, ни гула дальних электричек. Кругом, на сухой подстилке из мха и травы, на поле под парами – безлюдно, ни бумажки, ни щепочки. Только ветер подметает опавшие листья и шумит в верхушках берёз, освещённых оранжевыми струями солнца, вышедшего из-за облаков.

На несколько мгновений солнечные лучи блеснули ослепительно-ярко, и я увидела на противоположном краю поля в низине у кромки дальнего леса дом из бурого кирпича. Дорога у опушки уходила под склон, а уж потом вверх на косогор. Вероятно, только с этого места особняк был и виден.

Я обрадовалась, как заплутавший путник, узревший в ночи светлое оконце. «Нива», время от времени пробуксовывая на чёрной сырой земле, послушно двигалась навстречу моей судьбе…»

Глава 10

– Что же ты замолчала? – спросил Вано, перебирая в руках агатовые чётки.

– Подожди, дай мне собраться с мыслями. Видишь ли, иногда я не помню, что было со мной в детстве, в юности. Врач сказал, что это последствия травмы. Но иногда мне кажется, что тут что-то другое. – Я посмотрела на Вано. – После дождя здесь пахнет, как в том месте, у часовни…

Вано понимающе покачал головой:

– Жаль, что не помнишь… остановилась на самом интересном. Но эту часть событий ты вспомнила?

– Да, во сне приснилось прошлой ночью. Я ещё не всё смогла связать, но надеюсь, вскоре вспомню дальнейшие события. С тех пор как я здесь, очень многое вспомнилось. Мне снятся сны… и приходят воспоминания. Мне кажется, что и сейчас я сплю… А иначе как объяснить, что лицо твоё мне было знакомо раньше.

Иван опустил голову и промолчал.

– Ну что, поедем в аэропорт?

– Ты не передумала?

– Нет. Мне необходимо уехать, – ответила я твёрдо и взглянула в его огорчённое лицо.

Машина тронулась с обочины и покатила по серой дороге. За всё время мой попутчик не проронил ни слова. И когда подъехали к аэропорту, он хранил молчание.

Я открыла дверь, и Вано сухо бросил:

– Ты твёрдо решила уехать? – взгляд хмурый, потемневший, почти чёрный.

На бледном лице ярко выделяется багровая полоска шрама. Наверное, шрам Ивану не подвластен. Иногда, когда внешне Вано абсолютно спокоен, шрам наливается кровью и выдаёт его злость.

«На кого он злится? На меня?»

– Я и правда загостилась. Пора и честь знать… Уеду в субботу…

Смешно сказать, дыхание сбивалось от волнения.

Вано не отговаривал. Он молча опустил голову, только желваки ходили под туго натянутой кожей, сверкали мятежные глаза, и костяшки сжатых в кулаки пальцев белели на обветренных руках.

– Подожду здесь. Иди одна.

Слова эхом отозвались в воспалённом сознании.

«Когда-то он уже произносил эти слова… Где? Когда?»

– Хорошо, – тихо ответила я и, не теряя времени, направилась к билетным кассам.

Странно, но в душе росло разочарование и даже обида, когда Вано отвернулся, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, слушая радио.

На обратном пути повисло тягостное молчание, подобное затишью перед грозой.

Гроза началась отдалённым рокотом грома. Когда мы подъехали к мосту, хлынул ливень. На этот раз дождь не был страстным любовником, обволакивающим тёплыми струями тела и мысли. Ледяной холод опустился на равнину. Казалось, вот-вот пойдёт снег.

Вода с небес падала с яростным шумом, заглушая все звуки вокруг, яростно барабанила по капоту и крыше. «Дворники» работали как бешеные, но дождь заливал стёкла мутным водопадом.

Кура вздулась в одну минуту и покрылась мелкими барашками волн. На противоположном высоком берегу Куры откололся от жёлтой толщи огромный пласт и с грохотом сполз в реку. В месте падения образовался водоворот с чёрной воронкой, засасывающий реку. Он ширился, ширился… Ещё немного, и воронка достигнет обоих берегов.

Я с испугом посмотрела на Ивана. Мой попутчик не глядел на меня и упрямо вёл машину к дому, рассекая потоки бампером, как катер. Я же глаз не могла отвести от него. Внешность его изменилась. Как и пару часов назад, он преобразился из светлого в тёмного. Чёрные, смоляные волосы неровными прядями обрамили худое лицо, гневно блестели бездонно чёрные глаза.

Мелькнула фантастическая догадка.

«Это он вызывает дождь! Друг-волчонок называет Ивана «бардом». Неужто правда, Иван, подобно древним волхвам, может управлять силами природы! Кажется, барды могли и мысли читать?»

Вано повернул голову и посмотрел на меня с кривой усмешкой.

«Чёрт побери!»

Шум воды стал невыносимым. Я закрыла уши руками и вскрикнула:

– Хватит!

В то же мгновение водоворот на Куре исчез, ливень резко, как из шланга, полоснул в последний раз по стёклам и затих, превратившись в мелкий весенний дождь.

– Кто ты? – спросила я срывающимся голосом.

Вано не произнес ни слова, но я явственно услышала его мысли:

«Не гапи, не гапи… ладо моя… Азъ есмь моужъ тобе…»

Дрожь прошла по телу. Память взорвалась тысячей образов воспоминаний. Все кости будто переломали, и теперь они срастались разом. Боль пронзила меня, и я с криком выгнулась дугой.

Последнее, что я слышала: резко завизжали тормоза, и Вано, навалившись на меня всем телом, заталкивал мне в рот мой скрученный в жгут шейный платок.

– Открой шире рот, язык прикусишь! Вспоминай! Вспоминай же!!!

Боль крепчала, не в силах больше выносить муки, я из последних сил выдохнула:

– Ёнда! Ёндаааа!!!

И потеряла сознание.

* * *

Я очнулась внезапно. Вскочила на сиденье, чуть не ударившись головой о потолок машины.

Вано сидел рядом, положив руки на руль, и выжидательно смотрел на меня.

Я огляделась. Машина стоит рядом с домом. Вокруг тихо. Ничего не болит, чувствую себя легко и бодро.

– Безмлевие [23], – прошептала я и посмотрела на Вано.

Он не издал ни звука, наблюдая за мной.

– Ожъ произошедши? [24]

– Никто не знати, аможе сей амболъ приведёши тя, царевна [25].

– Аможе аще… [26] Почему мы говорим на древнерусском?

Вано пожал плечами:

– Вы так захотели, Василиса Михайловна…

– Я могу выйти из машины?

– Ачесь [27], – кивнул Вано.

– А год сейчас какой?

Вано не удивился моему вопросу:

– Семь тысяч пятьсот одиннадцатый от сотворения мира… или две тысячи третий, если вам угодно.

– И мы снова на «вы»?

– Так проще для всех… Вы не вспомнили… – Вано тяжело вздохнул и вышел из машины.

– Да что же я должна вспомнить?! – вскрикнула я, разозлившись. – Было бы гораздо проще, если бы ты… если бы вы напомнили мне об этом!

Вано подошёл к заросшему чертополохом газону и рубанул твёрдой рукой по ни в чём не повинным сочным кустам. Незрелые головки разлетелись в разные стороны. Рубанул словно мечом. Даже на миг привиделся мне витязь: будто мятель, подбитый белым волчьим мехом, раскрутился за поворотом руки вокруг длинной белой рубахи с красными оберегами, и сухие травинки разметались на асфальте. Вано взглянул на меня. Взгляд быстрый, страстный, как у Инкуба.

От неожиданности у меня перехватило дыхание.

«Ты же не Инкуб?»

«Ты же наркоторговец, чёрт тебя побери!»

«Неужели? Разве такое может быть?»

Меня бросило в жар, потом в холод:

– Вспомнить… Что я должна вспомнить?

– Я не могу сказать. Бессмысленно напоминать, если вы ничего не вспомните.

Вано обошёл вокруг, открыл пассажирскую дверцу и протянул руку:

– Прошу вас. Вы же сами сказали, что мы по-разному смотрим на мир.

– Ах, вот как теперь заговорил!

В столовой сервировали стол к обеду, суетились ятровки и горничная, тётя отдавала распоряжения. Увидев меня, Макоша вышла и озабоченно взглянула на влажные волосы:

– Опять гроза! Что за день! Ты попала под дождь, Васинька. Пойди-ка погрейся у камина в гостиной. Ужин только через час… – Макоша вопросительно посмотрела на Вано: – Что случилось?

Я не ответила, скинула мокрый плащ в прихожей.

У дверей в гостиную, подпирая косяк, стоял Мгелико, или, как там его… Афанасий. Он поджидал нас. Увидев друга, он оторвался от косяка и сделал шаг навстречу.

– Ожъ произошедши, мой бардъ? – Он задал тот же вопрос, что и тётя, и, пристально посмотрев на меня, церемонно поклонился. – Она понимаши сие?

Вано кивнул, и Мгелико, смеясь, бросился его обнимать, трепать по плечу, бить ладонями в грудь.

– Азъ говориши сие! Даждь Богъ помогаши! Врачба бо есть сие, а не злодейство! [28] Терпи, брат! Скоро ужо!

Афанасий искренне радовался за друга. Я же ничего не понимала и разозлилась:

– Нам надо поговорить!

Вихрем пролетела в пустую гостиную, таща за руку Вано. Захлопнув дверь перед носом Афони, развернулась и пошла в наступление.

– Ну, только не стоит прикидываться паинькой! – прошипела я. – Мне известно, что вы везли с дружком Мглико в поезде в чемоданах! И я прекрасно знаю, кто вы такие!

Вано озадаченно посмотрел на меня:

– И кто же?

– Ты наркоторговец! Драгдилер! Я знаю, что вы перевозили в чемоданах рассаду конопли! И подарки ты дарил, чтобы я не проболталась родным!

Несколько секунд в комнате стояло гробовое молчание. За дверью раздался приглушённый смешок Мгелико. Вано растерянно смотрел на меня. Никогда не видела, чтобы лицо человека выражало одновременно столько чувств: удивление, гнев, торжество, смех.

– Какая чушь! – воскликнул Вано и посмотрел с такой досадой, что сердце сжалось от неприятного предчувствия.

Он всё смотрел и качал головой. Я сделала пару шагов назад, оглянулась на альков с журчащим фонтанчиком. Вано подошёл совсем близко и, наклонившись к уху, отчётливо прошептал:

– Мы с компаньоном в чемоданах везли рассаду роз.

– Розы везли? – Голова закружилась. Я испуганно уставилась на Вано.

– Помните, Василиса Михайловна, я говорил – у меня оранжерея недалеко от Глдани… я развожу розы.

В памяти пронеслось забытое:

«В Глдани оба в полоне будете!»

Вероятно, кит, выброшенный на берег, чувствовал себя лучше. От стыда я была готова провалиться сквозь землю.

– Господи! Оранжерея… я же сама это знала, и тётя в первый же день говорила про розарий!

Вано наблюдал молча, как я борюсь с позором. А я-то не знала, куда глаза девать.

Наконец, вдоволь насладившись моим раскаянием, Вано спросил:

– Поэтому вы не хотели встречаться со мной, избегали меня? Думали, я наркоторговец?

Я лишь вымученно кивнула головой и выдавила:

– Прости…те.

– Ничего, бывает… – Вано был бледен, как бывает бледен человек, которому нанесли тяжкое оскорбление, – но вы и сами не пай-девочка, дорогая! – Он покачал головой. – Как же вы могли переспать с первым встречным… С наркоторговцем! И без зазрения совести принимать подарки, купленные на грязные деньги? Вам не приходило в голову, что конопля используется для лечения больных раком, например? Почему же вы сразу представили меня хищником и губителем невинных, а не наоборот? – сурово спросил Вано.

– Я же извинилась… Почему же ты раньше не сказал! – И осеклась, увидев рассерженный взгляд, чёрный и страшный. Белая полоска шрама на щеке налилась кровью.

Я попятилась.

«Демон! Нет, ангел!»

Вано подошёл вплотную, посмотрел в глаза:

– Не сказал, что? Разве может нормальному человеку прийти такое в голову? Теперь вы знаете, что я не наркоторговец. Я честный человек, живущий трудом. Это вам нравится? – Вано сжал губы, сдерживаясь. Во взгляде – боль, трещинкой в хрустале и гнев.

Вано навис надо мной широкими плечами. Глаза сверкают. Смотрит на губы. Я не поняла, сердится он или смеётся надо мной.

– Ну… а кроме того, что вы думали… что я наркоторговец и бандит, нет ничего ещё чего-нибудь такого, что могло бы осложнить наши отношения?

– Кажется, нет.

– Это было единственным препятствием?

– Д-да.

Глаза Вано заискрились, он отвернулся.

«Красивый!»

– Раз уж сегодня день откровений и мы говорим начистоту, позвольте и мне высказаться… вы знаете, Василиса Михайловна, год назад ваша тётя Макоша пришла к моей тётке Ольге и предложила сосватать нас. Ольга – моя единственная родственница. Как вам известно, я сирота с детства.

Вано вынул из нагрудного кармана серебряный плоский футляр, наподобие портсигара, открыл крышку и показал чёрно-белый снимок десятилетней давности.

На фотографии очень мрачная девочка в коротком шерстяном платье и шерстяных рейтузах отрешённо смотрела куда-то в себя. Я помнила эти ужасные бесформенные чёрные рейтузы с вытянутыми коленками, нелепые кургузые сапоги и колючее школьное платье. Более неудачного снимка трудно себе представить!

– Я согласился на смотрины… Казалось смешным и диким свататься по фотографии. Увидеть вас я хотел, скорее, из любопытства. Посмеялся, бросил фотографию среди бумаг в офисе. А дальше мне было не до смеха. Проснулся среди ночи от безумного желания видеть вас. Ворочался, не выдержал, среди ночи поехал в офис, и только тогда успокоился, когда отыскал фотографию. Так несколько дней продолжалось. Не вижу вас – нет покоя.

Это открытие потрясло меня. В жизни я всякого насмотрелся и был уверен, что высокие чувства не для меня. Как же – истинная любовь, никакого удовлетворения страсти!

И вот месяц назад ваша тётка сообщила, что вы приезжаете…

Конечно, я сразу узнал вас на перроне в Москве. Поначалу глазам не поверил – вы должны были лететь самолётом, но увидев на чемодане бирку «Мадрид – Москва», уже не сомневался, что моя любовь с фотографии ожила, задышала. Наверное, Пигмалион чувствовал себя так же, когда мраморная Галатея обрела плоть и кровь.

Никакого удовлетворения страсти… до той минуты, пока не увидел. Увидел – и пропал в море ваших глаз! Я обезумел! Наша ночь в поезде… она была предопределена!

Я-то, глупец, думал, что вы узнали меня и влюблены так же страстно. Тётя Макоша уверила, что моя фотография вам очень понравилась и вы едете в Тбилиси только ради помолвки!

– Но я не получала от тёти Макоши фотографии! И ничего не знала ни о тебе, ни о сватовстве!

– Вот как? Как это понимать?

– Нет!!! Не получала! Клянусь! Я первый раз слышу об этом. Я ехала к родным, но никто ни разу не говорил о тебе. Только в день приезда тётя заговорила о смотринах!

Я вздохнула, успокаивая сбившееся дыхание, и торопливо зашептала:

– Ты не поверишь… Я и сама не поняла, как в поезде всё получилось… Мне… мне была предсказана встреча с тобой! Только не думай, я не сошла с ума… хотя всё это кажется бредом… Я не понимаю… но всё совпало! Жива сказала: «Тот, кто первый предложит помощь!» – помнишь? И песня «Сулико»! Ты насвистывал «Сулико»! Всё совпало! Я же рассказывала об этом только что… Это такое мучение, когда человек, которого ты… Я думала, ты наркоторговец, и противилась чувству как могла! Но чем больше сопротивлялась, тем больше я…

«…любила тебя!»

Вано порывисто подошёл к окну и смотрел на розу в стеклянной вазе. Я изредка поглядывала на него, не в силах произнести ни слова в оправдание.

Наконец Вано разомкнул уста:

– Что задумала твоя тётка Макоша? Год назад я приехал навестить тётю Ольгу в Тбилиси… после долгой разлуки. Я не думал задерживаться здесь. Приехал на несколько дней. Тётушка умоляла погостить ещё немного, и я остался, жалея её, ещё на месяц.

Мы жили в панельной девятиэтажке в Глдани и не надеялись на перемены к лучшему. «Высокое» происхождение никогда не служило мне козырем в жизни, как у более практичных людей. Мы жили в заботах, присущих бедному люду. Ольга боялась, что меня снова заберут на войну, что чай будем пить без сахара, что лифт не работает в доме больше месяца.

И я плыл по течению, отдыхал от приключений. Пока не увидел вас на фотографии… вы всё изменили. Я остался здесь и стал ждать.

У меня водились деньги… Я выкупил старый участок земли в Глдани, проданный десять лет назад бывшим мужем Ольги, моим дядей, в счёт карточного долга. Он, гордец, и не подозревал, что отдал в угоду азарту. Слава богу, розарий, созданный ещё моей прапрабабкой, остался цел. Часть теплиц была разрушена, некоторые кусты безжалостно вырубили, какие-то сорта выродились, замёрзли, но в целом розарий мало пострадал, хотя прежние хозяева запустили сад.

Особенно мне нравилась старая маленькая часовня в саду, покрытая дранкой. Часовня имеет два входа, два выхода, один напротив другого. Её стены увили розы столь же древние, как и город вокруг. Это чудесное место. Оно напоминает мне детство… В нише всегда горит восковая свеча, и лик Богородицы печально смотрит на всякого проходящего через арку… Если выйти с противоположной стороны часовни, попадаешь совсем в другой мир. Кругом шумит лес, скошенное поле с колючей стернёй поднимается к стенам старой крепости. Рядом терем… А далеко-далеко за полуночной чертой шумят морские волны…

Помню первую ночь в тереме. Я не мог заснуть и встал очень рано с восходом солнца. Утро выдалось тихое, холмы ещё скрывал густой туман. Вниз по южному склону убегал сад, благоухающий сладким ароматом роз. Лёгкий ветер коснулся щеки, и я представил себе, что это вы посылаете мне с далёкого острова нежный поцелуй. Кровь закипела… так захотелось, чтобы вы переступили порог дома, где мои предки жили полной и счастливой жизнью… Я представил, как наши дети бегают в саду, хмель льётся из бочонка в деревенские глиняные крынки, ветер ласковым щенком трётся о подол вашего платья… Живо представил и уже не сомневался, что именно так и должно быть.

Прадед и прабабка были страстными селекционерами и неплохо зарабатывали на цветочном деле. Я решил последовать их примеру, открыл своё дело. Благодаря упорному труду заброшенный сад возродился. Мне улыбнулась удача, и жизнь переменилась. Я смотрел на вашу фотографию и радовался, как ребёнок.

Удивительно, как мало изменился терем… Даже мебель, знакомая с детства, осталась. Тётушка с усердием принялась за переустройство, и вскоре терем стал таким же уютным, каким я помнил его много лет назад.

Даже дядя был доволен. Уже очень давно после развода он ушёл из семьи, но из жизни нашей уходить не торопился. Да и куда ему было деваться… Дядя уже несколько лет живёт отшельником там же, в селе Глдани, чуть ниже по склону…

Вторая его жена, женщина строптивая и завистливая, детей не имела и отошла в мир иной, оставив вдовца в своём доме. К чести этой женщины, надо сказать, что ей удалось каким-то образом побороть пагубный порок дяди – игру в карты. Но нрав его стал ещё более тяжёлым. Он превратился в домоседа и сноба, с соседями почти не общался, сторонился людей.

Теперь дядя часто заявлялся в родовое гнездо с видом отвергнутого бога Лира. Он подолгу играл на гуслях на склоне горы, ходил по саду, задумчиво обозревая окрестности, мерил тяжёлыми шагами гравийные дорожки, клал мне руку на плечо и говорил:

– Иван, ты единственный сын Андрея.

Я понимал, что дядя говорит о женитьбе и наследнике. Это и смешило, и трогало, и в то же время всякий раз выводило меня из себя.

И всё же в семье считали, что женитьба моя не за горами. Как же, приезжает невеста! Приезжает только ради меня, чтобы познакомиться с родными и назначить дату свадьбы!

Вано вдруг рассмеялся:

– Что там наколдовала ваша тётка, прорицательница Жива?

«В Глдани оба в полоне будете!» Интересно, что она имела в виду?

Я молчала, бруснично краснея, а Вано говорил легко, без напряжения, словно и не произошло ничего:

– Подойдите, Василиса Михайловна. Я хочу показать вам кое-что. – Я понуро побрела к подоконнику. – Посмотрите на эту розу. Очень редкий сорт. Вы приняли её в дар от меня месяц назад. Казалось бы, просто роза… но этот цветок стоит целое состояние. Видите, прошёл месяц, а он не вянет.

Я взглянула: в прозрачной вазе стояла роза – колдовская, пряная и прохладная. Кажется, черенок уже пустил робкие, бесцветные корешки. Цветок необычной формы, подобный аленькому цветочку из детских сказок, волшебно благоухал, наполняя комнату тонким ароматом. Цветок притягивал взгляд, манил.

– Никогда не видела ничего прекраснее, – прошептала я.

– Такое не каждому удаётся увидеть. Это роза исполнения желаний… Сорт называется Алкея, роза цветёт лишь один раз в три года. Очень трудно приживается, не разводится черенками и семенами. – Вано выжидательно посмотрел в глаза, но убедившись, что название ничего мне не говорит, продолжил: – Считалось, что на всём белом свете существует всего один подобный розовый куст.

– И где же растёт эта красавица?

– В Лукоморье остался единственный куст. В древности роза в изобилии росла в Греции в городе Геркуланум. О, это очень интересная история! По преданию, сам Геркулес посадил эту розу на могиле своей единственной дочери Алкеи после охватившего его безумства и убийства восьмерых детей Алкидов и жены. По легенде, девочка явилась ему во сне и обещала, что если он посадит розу на её могиле, то у него появятся ещё дети, а роза исполнит любое его желание. Но во время извержения Везувия город Геркуланум исчез с лица земли. Случайно розу обнаружила моя пращурка Зоя, страстная любительница алхимии и косметологии, в предместьях Фив. Там, по преданию, были похоронены сыновья Геракла. Могила была давно утеряна, но Зоя нашла древнюю розу на развалинах акрополя и привезла в Лукоморье лет сто назад в подарок… э-э-э… своему дальнему родственнику Корнею за то, что он научил её оставаться вечно юной. Корней же подарил её своему брату… и с тех пор она растёт в Лукоморье.

– В Лукоморье? – переспросила я.

«Корнею?»

Вано кивнул и доверительно наклонился к моему уху:

– Но я нашёл ещё один куст, в Новой Зеландии… Правда, ехать за розой пришлось кружным путём, потом возвращаться в Глазго, добираться из Англии домой исключительно поездом и вести бесценную рассаду в чемодане с другими розовыми кустами.

Я изумлённо смотрела на Вано.

Вано покачал головой, и глаза его засверкали, как у религиозного фанатика.

– Очень капризная, прихотливая роза – думал, не довезу. Куст обязательно нужно было открыть на ночь. Но я боялся делать это в общем купе. Могу представить, если бы меня поймали… Мы с Афоней должны были приехать неделей раньше, но задержались в плавании, поэтому заказанная бронь в СВ пропала, и пришлось срочно искать отдельное купе. Я так спешил на встречу с вами! От отчаяния я готов был на всё! Вот мы с Афоней вас и напугали… Но откуда вы узнали, что мы везём рассаду?

Я только и делала сегодня, что краснела.

– Подслушала… Вы стояли под окном купе и говорили о рассаде. Вот я и подумала, что речь о конопле.

– Как глупо!

– Прости меня! Господи, мне так стыдно…

Вано смотрел на меня уже не так жёстко:

– Может, и прощу. Посмотрю, как вести себя будете.

Я легко коснулась пальцами упругих лепестков:

– Ради этой розы ты так далеко уехал…

– Не ради розы, а ради вас.

Я видела, как он волнуется. И сама волновалась не меньше.

– Поездка того стоила?

Вано кивнул:

– Роза бесценна… Она творит чудеса… Всего один лепесток может изменить вашу жизнь… и мою. Этот цветочек в вазе стоит… миллионы.

Я ахнула и уставилась на розу.

– Почему так дорого?

– Она живёт девятьсот лет.

– Девятьсот? Но ты же сказал, что Зоя привезла розу сто лет назад?

Вано помолчал, обдумывая ответ, и сказал не совсем понятное:

– Василиса Михайловна, время не везде движется одинаково. В Старом Капеве сто лет прошло, здесь – девятьсот. Можно сказать, что это цветок бессмертия. А ваш, смотрите, прижился, пустил корешки! Через три года роза разрастётся, и вы сможете загадать на её лепестке заветное желание. Завтра пересадите в горшок… и будете вспоминать обо мне изредка. – Вано произнёс это с таким жаром, что слова отозвались в голове многократным эхом.

Наши глаза встретились, и как в поезде, я почувствовала волнующее тепло между нами. Вано сделал шаг, и я отступила в тень алькова за колонну. Мною вновь, как и всегда в его присутствии, овладела паника, руки дрожали, голос охрип.

Я совсем забыла, что в доме мы не одни, и вздрогнула, когда рядом раздался голос Макоши:

– Попробуйте вина. Это что-то исключительное! Каха привёз в подарок из Прованса! – Тётя подошла неслышно и подала нам по фужеру красного вина.

«Интересно, что она услышала?»

Вано с досадой посмотрел на Макошу и закусил губу. Я залпом выпила бокал. Тётя ещё что-то говорила Вано, но в голове зашумело и сквозь прозрачную дымку я видела только глаза Вано, смотревшие на меня.

Тётя ушла. Вано сделал ещё шаг, я отступила, так что теперь из гостиной в алькове нас не было видно.

Стоять в полумраке и слушать шум воды и близкое дыхание Вано было приятно.

– Так это правда, что ты царского рода, Иван? – вздохнула я, гладя пальчиком опаловый браслет, подаренный им. – Рюрик?

– Рюрик – по-русски, Ророк – по-славянски. Сокол значит.

– Ты Иван-царевич?

Вано не ответил.

– Сколько мне ещё носить твой браслет? Двадцать девять дней ношу, не снимая.

– Он же не мешает вам.

Я покачала головой:

– Нет, не мешает. Просто боюсь поцарапать – дорогая же вещь…

– Царапай, только носи! Не двадцать девять дней, а всю жизнь! – прошептал он горячо.

И тут, как вспышка, пронеслось воспоминание:

«Через девять лет, то, что ты носила двадцать девять дней на руке, будешь носить три лета на голове! В Глдани оба в полоне будете!»

Я испуганно посмотрела на Вано.

– Что случилось? Ты будто привидение увидела. – Он убрал непослушную прядь с моего лба и нежно провёл рукой по щеке.

– Так ничего… пустяки, девичьи страхи… Жива мне предсказала: «То, что ты носила двадцать девять дней на руке, будешь носить три лета на голове!» – Я-то думала, гадала, что это может быть, а теперь поняла! Она же про браслет говорила! Его я ношу на руке двадцать девять дней. А после три года на голове буду носить! Завтра! Как это возможно?

Вано придвинулся ближе, взял меня за подбородок и сказал так спокойно, что страхи улетучились:

– Не бойся. Не стоит верить всему, что слышишь. Ты слишком много значения придаёшь словам Живы. Но со мной тебе нечего бояться. Я рядом и не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Правда?

– Правда.

Он смотрел в глаза, нависая надо мной исполинской шириной плеч. Я невольно подумала, что если бы захотела поцеловать его, то пришлось бы встать на цыпочки и тянуться. Представила, как пальцы смыкаются на сильной шее и грудь прижимается к его сорочке. Захотелось увидеть дрожащие его ресницы, прикрытые в неге веки, ощутить вкус его дёсен.

Розовая краска вновь залила лицо, и я опустила глаза. Вано заметил и, сжав мою руку, притянул к себе.

Я отстранилась, выглянула из алькова и поймала любопытный взгляд ятровок. Мысль о поцелуе по-прежнему донимала моё воображение, и я присела на маленький диванчик у стены в алькове и хрипло спросила:

– Ты так и не ответил, Иван… кем видишь себя в будущем?

Вано сел рядом и усмехнулся:

– Когда в восемьдесят девятом я поступал в университет, то в страшном сне не мог себе представить, что мой «красный диплом» будет нужен только тёте, а я получу статус «челнока» и следующие три года буду мотаться из Китая в Россию с баулами, набитыми кожаными куртками и мартенсами, отбиваясь от рэкетиров, «малиновых пиджаков» и прочих «чотких» пацанов, авторитетов и уродов. Потом был плен…

– Ты воевал?

– Воевал.

– Долго был в плену?

– Вечность, – тихо ответил Вано.

– А шрам на щеке?

– Получил в плену… от кровного врага. – Вано не отрываясь смотрел на мои губы, – между прочим, я по образованию герпетолог, как и ты… изучал ядовитых змей.

– Быть не может! – изумилась я.

– Может быть… Тётя Макоша говорила – ты изучаешь лягушек. Что именно?

Я озадаченно взглянула на Вано:

– Э-э-э… онтогенез озёрной лягушки в естественной среде обитания.

Вано кивнул и одобрительно покачал головой:

– Мне всегда было интересно наблюдать, как у головастиков исчезают наружные жабры, появляются задние ноги, потом передние, жаберное дыхание заменяется на лёгочное… В превращении лягушки есть что-то магическое, волшебное, ты не находишь?

Я удивлённо глазела на Вано. Он как будто прочёл мои мысли. Странное и незнакомое чувство овладело мной – я вновь ощутила невидимую связь между нами. Скажи я слово, и Иван закончит за меня фразу, вздохни я – он выдохнет, угадает, куда посмотрю в следующее мгновение и что задумаю. Я вдруг осознала, что передо мною человек, который поймёт меня, даже если я превращусь в немой, холодный камень… или в лягушку… Мой суженый… тот самый, двукровный, из того же теста, что и я…

Вано обжигал меня взглядом и, казалось, тысячи поцелуев покрывают моё лицо и тело, и жаркая волна накатила на грудь. Мне было противно вожделение, бесконтрольное и дикое, но я не могла заставить себя преодолеть его.

«Красив, как демон! Или как ангел?»

Кое-как взяла себя в руки и ответила, высокомерно взглянув на Вано:

– Да, если тебе интересно… Я почти уверена, что лягушка – это не последний этап онтогенеза.

Вано наклонил голову, и я почувствовала запах аира от его щёк.

– Мне очень интересно. Хочешь сказать, что знаешь переходные формы от лягушки к рептилиям?

– Эти формы есть… от земноводных к рептилиям и от рептилий к млекопитающим… Они заложены в генетической памяти.

– Я совсем недавно читал о новом открытии, кажется, в английском журнале Cell. Учёные нашли окаменелый палеозойский скелет геработрахуса. У него семнадцать позвонков, а у саламандр и лягушек – четырнадцать или пятнадцать. Я видел фото. Это действительно переходная форма батрахий, и что меня поразило больше всего – странное сочетание примитивных и прогрессивных признаков…

– Ты читаешь научные журналы на английском? – перебила я и изумлённо уставилась на Вано. Почему же я решила, что его уровень – это «Ом», «Плейбой», «Лимонка» или «Завтра»?

Вано прищурил синие глаза:

– Вижу, тебя это удивляет, Василиса. Знаешь, порой бывает, что получаешь от людей то, чего никак не ожидаешь.

Он внезапно и решительно взял меня за руку, крепко сжал, не собираясь отпускать. Я удивилась, как горяча его ладонь. Вано слегка ослабил упрямую хватку и поднёс руку к губам. Губы тоже были горячие. Лёгкое прикосновение, почти невесомое, но отозвалось сразу и в глубине живота, и ударило жаром в голову. Грудь и лицо горели. Я попыталась убрать руку, но Вано не выпустил.

«Вот ведь, демон! Не бороться же с ним!»

Момент был неловкий, но я продолжила как ни в чём не бывало:

– Уверена, что некоторые виды лягушек в определённых условиях способны пройти онтогенез до прогрессивных форм млекопитающих.

Вано недоверчиво улыбнулся:

– До человека, ты хочешь сказать? Это звучит по меньшей мере странно.

– Странно, да… именно поэтому я изучаю лягушек.

Вано по-прежнему улыбался. Я подняла бровь – он не знает, что у меня стойкий иммунитет на подобные улыбочки. Так мне улыбались сотни раз подобные ему скептики.

– Где изучаешь? – Вано согнал с лица улыбку.

– В последнее время на острове Ко.

– Где это – остров Ко?

– В Тихом океане… Isla del Co рядом с Галапагосскими островами.

Вано присвистнул:

– Далеко же ты спряталась…

– Я вовсе не спряталась!

Краска бросилась в лицо, а глаза Вано вспыхнули в ответ.

– Вероятно, там очень интересно… неизведанный край земли… – произнёс он хрипло, – есть интересные виды лягушек?

– В том-то и дело, что ни одного вида… На острове нет земноводных, совсем. Но в прошлом году я завезла икру озёрной лягушки и наблюдала за её развитием.

– Ты завезла в заповедную зону вид, который никогда там не жил?

– Ну… да.

– Ты изменила экосистему острова.

– Я знаю. Мне показалось, что так будет лучше для всех. Для меня… Теперь там много лягушек… Это…

– …эксперимент, – договорил за меня Вано. – Мы похожи с тобой – всегда идём до конца.

– Мы разные… ты садовник.

– Очень хороший, поверь… Я умею ухаживать за самыми капризными розами. Иногда их жизнь зависит только от меня. – Вано чуть придвинулся и коснулся своим коленом моего.

И тут моё воображение сорвалось с цепи. Комната завертелась перед глазами каруселью. Я представила, как Вано овладевает мною на маленьком диванчике, при всём честном народе…

– Постой, постой! – Я остановила его руки. – Я вспомнила, что было дальше… когда я приехала к Этернелю!

Со мной творилось что-то странное. Кровь душила меня, бурлила в венах, я не могла восстановить дыхание. Я почувствовала запах придонной тины от фонтанчика и дотронулась до него рукой. Вода в нём по краям тут же покрылась тонкой коркой льда. Я прикрыла глаза и представила себе болото под стенами кремля в «Зелёном Дубе». Ох, и лягушек же там! Есть где спрятаться, где схорониться. И никто не найдёт! Можно искать месяцами, годами!

«Корней! Корней найдёт!»

Змеиная голова вынырнула из болота, рассекая воду длинным хвостом. Я сглотнула и отогнала от себя навязчивое видение.

«Держи себя в руках!» – пискнул комариный голосок в глубине сознания.

Вано с беспокойством смотрел на меня.

«Не гапи, не гапи, ладо моя!»

«Проклятая роза Алкея! После её запаха на меня всякий раз накатывает припадок!»

Иван поднялся с дивана, встал сзади, стал разминать шею.

– Успокойся, ладо… ты слишком волнуешься, – прошептал он срывающимся голосом, тоже плохо владея собой. – Может быть, после ужина мы поедем ко мне в Глдани и продолжим разговор? Дом у меня большой и, конечно, лучше любого отеля… Поедешь ко мне?

– Поеду, – ответила я без раздумий.

От прикосновений Вано мурашки бежали по всему телу. Движения его рук становились всё шире. Теперь они гладили не только шею, но и плечи.

Иван пылал как костёр. Жадные поцелуи обжигали плечи.

– У меня очень широкая и мягкая постель… К твоему приезду подготовил… На ней очень удобно рассказывать… и гораздо больше места, чем в тесном купе…

– Я расскажу всё, и у меня не останется тайн от тебя.

– Останется, Василиса Премудрая. Одна – наверняка. Я не знаю, где ты пропадаешь каждый вечер час-полтора. У тебя кто-то есть? – В глазах Вано загорелись ревнивые огоньки.

– Ревнуешь? – Я отодвинулась, сбросив его руки.

– Ревную, как не ревновать! Клянусь, я узнаю, с кем ты проводишь время, и тогда ему несдобровать! – воскликнул Иван запальчиво.

– Нет у меня никого!

– Поклянись!

– Не буду клясться!

В разгар перепалки в гостиную вошла тётя. Она быстро направилась ко мне:

– Дорогая моя, я только что узнала о вашей ссоре с девочками! Ради бога, прости их! Глупые женщины сами не знали, что говорили! Желя! Живана! Идите сюда!

Ятровки появились в дверях, и тётя покачала головой:

– Как вы посмели проявить подобное неуважение к нашей гостье! Немедленно просите прощение и молите Васу, чтобы она не покидала наш дом! Какой позор! Васа переселяется из родного дома в отель, и всё по вашей вине! – Кажется, тётя была не на шутку рассержена, а ятровки всхлипывали и вытирали покрасневшие носы платочками.

– Мы извиняемся, Васочка! Прости нас! Не уезжай, пожалуйста, останься! – зарыдала Желя.

– Честное слово, мы не будем попадаться тебе на глаза до отъезда! – вторила Живана. – Только не уезжай! Извини нас!

– Васа, детка, не позорь меня и дядю на старости лет! Хотя бы на денёк ещё останься, а потом я устрою как-нибудь, что никто из знакомых и соседей и не узнает о ссоре! Прошу тебя! Умоляю!!!

Тётя и ятровки в три голоса упрашивали меня, и я сдалась.

– Хорошо, тётя. Я останусь до утра, а потом ты что-нибудь придумаешь…

Тётя Макоша схватилась за сердце:

– Слава богу! Уедешь без обиды на меня! Если только завтра не передумаешь с отъездом.

– Я не передумаю, тётя. Не обижайся.

Макоша гневно сверлила взглядом ятровок.

– Вот что вы натворили, глупые. Подите вон и на глаза мне не попадайтесь! – Тётя повернулась к нам и лучезарно улыбнулась: – Иван Андреевич, дорогой… Васочка… пойдёмте к столу, все только вас и ждут!

После ужина Вано задержал меня в безлюдной прихожей:

– Мы остаёмся здесь?

– Придётся остаться. Утром уедем к тебе в Глдани…

Вано было бросился обнимать меня, но я предостерегающе подняла руку:

– Мы не одни.

Вано оглянулся на гостей, идущих гуськом в комнату:

– Где мы можем поговорить наедине?

– Пойдём на застеклённую террасу за домом. Там обычно никого не бывает, терраса не отапливается. Мы разведём огонь в садовой печи, и будет тепло.

– Тебе не нужна печь, когда я рядом, – зарокотал глухо, вполголоса Вано и прижал меня к вешалке с муфтами и плащами. Взгляд его, жаркий и страстный, и впрямь сулил горячую ночь.

Задыхаясь в облаке мехов, я барахталась, стараясь освободиться, но с Вано это было не просто.

– Вано… ой! Иван… Ваня… ай! Иоанн! Ванечка! Да, погоди же… Остановись, если любишь меня!

Вано, плохо владея собой, отступил на шаг.

– Ты можешь держать себя в руках или нет?

– Отлично могу… но только не с тобой. – Вано ухмыльнулся и отступил ещё на пару шагов. – Если не будешь сокращать дистанцию, можешь считать себя в безопасности… в относительной безопасности… на людях. Наедине я не могу тебе её гарантировать.

– Придётся, если хочешь узнать, почему я не могу выйти за тебя!

– Не можешь? – Взгляд Вано сразу протрезвел и потемнел. – У тебя кто-то есть? Кто? Корней? Я убью его! Убью, клянусь!

Последние слова Вано прокричал, и из гостиной выглянули любопытные ятровки.

Выскочил из соседней комнаты Афоня:

– Мой бард? Нужна помощь?

Он было направился к Вано, но тот предостерегающе поднял руку:

– Все в порядке, Афанасий.

– Ты обезумел, что ли? – прошептала я. – Они же всё слышали!

Вано тяжело взглянул в сторону ятровок, и те сразу скрылись в гостиной.

– Пойдём… расскажешь. Особенно меня профессор Этернель Орэт Дёнуарович интересует. Интересный персонаж… – Вано схватил меня за руку и потянул из прихожей.

На террасе оказалось совсем не холодно, но Вано остервенело бросал в топку дрова, и когда пламя весело затрещало в печи, обернулся и посмотрел на меня:

– Ты ехала на дачу к Этернелю. Остановилась у часовни. Что же случилось дальше?

Часть третья

…Ты говорил: не буду служить идолам, а между тем на всяком высоком холме и под всяким ветвистым деревом ты блудодействовал…

Книга Пророка Иеремии, 1:20

Глава 11

«Машина пересекла поле по диагонали. Скользя и буксуя в колее, я с трудом въехала на твёрдую дорогу, поднимавшуюся серой лентой вверх на плоскогорье. Плотное, как бетон, покрытие крепко держало «Ниву». Я, поддав газу, вползла на пригорок и остановилась на гравийной площадке. Припарковав «Ниву», я вышла и огляделась.

Природа вокруг выглядела живописно и покойно. Ветер, гнавший синие тучи с запада, внезапно стих, забросив любимую игру в пастуха и овец. Солнце – светлое, цвета лимонной цедры, создавало неповторимую иллюзию невесомости. Воздух остановился, повис огромным, прозрачным, упоительно сладким на вкус куполом. Я глубоко вздохнула и чуть не замычала от удовольствия. Листопад раскрасил подстриженную траву под деревьями в оттенки лимона и золота. На фоне не затянутых тучами просветов бирюзового неба чернели заострённые пики столетних елей в бору. Вокруг стояла такая тишина, словно на сто километров вокруг не было ни жилья, ни дорог. Лишь дятел в глубине леса выстукивал частую барабанную дробь в стволе старой берёзы и где-то в зарослях неподалёку перекатывалась на бобровой плотине речка.

Тихая картина жёлто-бирюзовой невесомости завораживала. Вглядываясь в фиолетовые тени под близкими елями, слушая тихое журчание речки, вдыхая ароматы трав, я почувствовала знакомое волнение.

«Я дома! Господи, домом пахнет!»

Чувство, когда человек после долгой разлуки приходит к дому и узнаёт знакомые места, – известно всем. Невозможно перепутать и не узнать по ощущениям то, что в крови каждого из нас. Мне казалось, что каждая травинка, веточка, каждый камушек знакомы мне, всё здесь отзывается и ложится на сердце сладкой печалью и радостью! Я вдыхала терпкий запах высоких и костлявых, как спины старух, сосен, окружённых кукушкиными лугами. Мне хотелось лечь на землю, прижаться к ней ухом и слушать затухающее журчание берёзового сока, уходящего в недра. Там далеко, за лукой моря, чайки гонят прохладный ветер, и он широко веет в спокойном небе. Сердце говорило одно…

Но в том-то и дело – это место я видела впервые!

От гравийной площадки, на которой я припарковалась, вверх, к беломраморным пропилеям [29] о четырёх колоннах, поднималась высокая каменная лестница. Кованые ворота в центре распахнуты настежь. Портик над пропилеями, увитый цветущими, желтоватыми розами, устремлял вверх стройные ряды колонн.

Передо мной раскинулся Вавилон! Нет! Парфенон, Акрополь!

На верхних ступенях лестницы стояли широкие и удобные мраморные скамьи, должно быть, очень приятные для отдыха в летнюю жару. Позади них уходил в глубину портик, поддерживающий архитрав с изображением некоего божества и лежащих у его ног двух львов. В противоположной стене, украшенной барельефами с рунами и мифическими сюжетами, находилась высокая дубовая дверь, наглухо закрытая.

«О боги!»

Моя машина не была единственной на парковке. Поодаль справа от лестницы стояла карета «Скорой помощи».

Мысль, что я не одна, подействовала ободряюще, и ноги в резиновых ботах храбро ступили на потускневший от времени мрамор.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, я вошла под крышу пропилеи. Над дверью лаконичным латинским шрифтом было начертано:

Viridem quercum in litore maris [30].

«Ви-ри-дем квэркум ин ли-то-рэ марис… Латынь, кажется».

Я посмотрела наверх, на потолок портика. Он был так высок, что я рискнула вывихнуть шею, рассматривая потолочную роспись.

– Ух ты! – восхитилась я вслух, и эхо, отколовшись от потолка, повторило мои слова.

– Ух ты! Жаль, не знаю языка… Если предположить, что здесь прямой порядок слов… значит, «виридем квэркум» существительное? Ин литорэ марис… «Ин» или «ан»… это значит «в», «на» или «у». Литорэ? Что бы это значило? Марис? Это, наверное, «море» или «морской». А что бывает морским? Ветер? Или берег? «Литорэ»… допустим – «берег». Получается «виридем квэркум» – на морском берегу…»

Эхо вторило мне, повторяя слова.

– «Квэркум»… непонятно! Похоже на слово «сквер»! А «виридем»? Может, это что-то связанное с «вер»? От французского «вер» – «зелёный». Значит, написано: «зелёный сквер на морском берегу». Сквер на берегу? Странно, но вполне правдоподобно… Парк здесь, что ли? На морском берегу? И где же оно само – море?»

И тут я застыла с открытым ртом. В небольшое, на уровне глаз отверстие в двери я увидела огромный дуб.

Дуб врастал в землю на аккуратно подстриженной лужайке и выделялся среди капризной осенней желтизны сочным и изумрудным цветом листвы. Тысячелетний необъятный ствол, скрученный мощной спиралью, исчезал в густой зелёной кроне на высоте трёхэтажного дома. Дуб был настолько огромным, что полностью загораживал кроной фасад дворца за ним.

Мне представились хороводы девушек в кокошниках и старцы с гуслями у подножия – у такого сакрально-могучего дерева непременно должны были происходить древние обряды и служения!

«У Лукоморья дуб зелёный…»

– «Виридем квэркум»! Это же… зелёный дуб! Лукоморье – это «морской берег»! Вот это да! «Виридем квэркум ин литорэ марис»! Зелёный дуб у морского берега! У Лукоморья!

Эхо радовалось вместе со мной.

«Однако хозяин поместья – большой шутник!»

– Что там дальше у Пушкина… «У Лукоморья дуб зелёный… Златая цепь на дубе том…» – я вглядывалась в густую листву, надеясь увидеть цепь из золота, но там, конечно, никакой цепи не было.

«Шутник!»

Некоторое время я разглядывала могучее древо и небольшой участок газона, попавший в ракурс отверстия. Вокруг ни души, в «Скорой» тишина, и ворота закрылись за мной, как по волшебству.

«Шутник!»

Я оказалась запертой в пропилеях между двумя рядами кованых решёток. Я подошла к воротам и прижалась грудью к чугунному литью. По обе стороны от пропилеи стояла высокая крепостная стена, украшенная пилястрами. С одной стороны она изгибалась и уходила по склону вниз, а с другой – наоборот, поднималась и скрывалась в глухом бору. Я невольно загляделась на монолит крепостных стен, не уступавших по мощи и высоте Великой китайской стене.

– Эй! Э-э-э-эй! Кто-нибудь! – крикнула я в сторону «Скорой», но в машине, похоже, никого не было.

«Надо выбираться!»

Боковые двери пропилеи, распахнутые настежь, открывали вход в потерны – длинные сводчатые коридоры, наподобие винных погребов, уходящие в темноту.

Пропилеи, стены и потерны выглядели, как и надлежало выглядеть старинным сооружениям – величественно и несколько потрёпанно. В стенах, поросших мхом, вьюном-граммофончиком и мышиным горошком, кое-где выпали и рассыпались в пыль камни. Но внутри пропилеи всё было в целости-сохранности: петли в воротах и дверях смазаны, потолок побелен, стены оштукатурены, решётки покрашены, в мраморных вазонах высажены вьющиеся розы, заботливо присыпанные на зиму мульчёй у корней.

От кирпичных сводов потерн веяло подвальным холодом и сухим, неподвижным воздухом.

– Куда идти, направо или налево?

Эхо несколько раз повторило: «Налево! налево!»

И я пошла налево.

У входа в потерны горел факел. Он чуть потрескивал и дымно чадил. Никогда не держала факела в руках, но вспомнив, как это делают в фильмах, я вынула факел из основания в стене.

В круге света краснели кирпичи свода и стен, чистые, без паутины, и я немного успокоилась – значит, потернами постоянно пользуются и следят за помещением.

Я быстро пошла вперёд.

Впереди мелькнул слабый свет, он вспыхнул сильнее и ярче, и я прибавила шагу. Почти бегом добралась до освещённого места. Здесь сходились в одно три ответвления потерн. Сверху яркий дневной свет освещал их через небольшое круглое отверстие в потолке. Снаружи отверстие было закрыто решёткой.

Я не знала, по которой из потерн мне нужно идти, поэтому решила вернуться назад. Но развернувшись, увидела ещё три потерны и теперь совершенно не представляла, из какой я вышла – все три были выложены одинаковым узким глянцевым кирпичом, потемневшим от времени.

Теперь я действительно испугалась. Я стояла в круге света, а со всех сторон надвигался мрак, холодный и безжизненный, полный мерзких звуков и шуршания крыс.

«И поделом тебе!»

Про себя я не стеснялась в выражениях.

«Дурёха наивная! Никто тебя не найдёт! Ты навсегда останешься гнить в этом древнегреческом лабиринте! И всё из-за жадности!»

– Господи! – вслух взмолилась я. И эхо гулко ответило мне во всех коридорах разом.

Когда эхо стихло, ко мне вернулась способность соображать.

«Только не кричать! И не говорить! Даже не шептать! Так меня никто не найдёт!»

«Нужно мыслить логически… Факел у входа кто-то повесил… в потернах чисто… значит, ими пользуются. Вопрос, как часто? Если раз в неделю – то плохи мои дела, если реже – то хуже некуда… а если каждый день?»

«Стоять и ждать? Нет, ждать я не стану. Нужно довериться своему чувству…»

Я замерла, прислушалась. Откуда-то издалека, снаружи, где солнечно-лимонный воздух растворялся и плыл в верхушках тёмных елей, прилетел и коснулся лица слабый сквозняк, послышалось лошадиное фырканье и топот звонких копыт.

«Хорошая лошадка!»

Я устремилась в недра центрального коридора вслед за неизвестным спасителем. Через минуту показался белый свет в конце потерны – яркий факел освещал выход из тоннеля.

Вырвавшись из потерны на дневной свет, я зажмурилась и стояла так, пошатываясь, некоторое время, привыкая к дневному свету и чистому воздуху. Ну и страху я натерпелась!

– Э-э-э-эй!!! Как там тебя… коняга! Спасибо! – крикнула я в чёрное жерло потерны.

* * *

Выход из потерны прятался в густых кустах бузины. Сквозь плетень из тонких веток я увидела большой особняк времён Александра II. За ним поднимались сторожевые башни средневекового русского кремля.

Сложенный из серого камня, кремль врастал в скальную породу так же молчаливо и монументально, как еловый бор, оседлавший песчаный берег небольшого лесного озера под стенами. Дранка на башнях потемнела от времени, но каменные ступени, идущие наверх к зубцам, светились новой побелкой. Зубцы с человеческий рост стояли плотно, ровно. Из прорезей между ними свешивались флагштоки с треугольными полотнищами флагов. Вероятно, сверху открывался отличный вид на округу и жёлтые лоскуты полей.

Я огляделась. Справа длинная туевая аллея убегала вниз с холма далеко в парк. В отдалении за каменной кладкой вытекала из леса блестящая на солнце, жёлтая лента грунтовой дороги. Перед лесом светлели одинокие берёзы, под железными листами кровли стоял небольшой сельский навес с цилиндрами сухого сена, факелы осин вспыхивали яркими свечками на фоне тёмного леса.

Особняк, окружённый со всех сторон бордюрами, пышными кустами и высокими туями – яркий образец классицизма, – с кремлём и парком не соперничал. Наоборот, дворец удачно подыгрывал и башням, и природе вокруг и являлся неотъемлемой частью ландшафта.

Лимонное солнце и тут потрудилось над целостностью пейзажа: особняк и высокие башни за ним растворялись в светлом воздухе и мерцали, как ми-раж.

И всё же главным в этой удивительной компании, вокруг которого кружился весь ландшафт: кремль, кусты, деревья, клумбы, бордюры, птицы, животные, поля и лес, – был «дуб зелёный».

Подстриженный газон ложился ковром до мраморных ступеней. Гравийная дорожка, полукругом, по радиусу обтекая могучую крону дуба, вела к каменному крыльцу. У его подножия два мраморных льва на пьедесталах держали лапами щиты с гербами.

Я оглянулась на вход в потерну. Понятно, туда я не вернусь под страхом смерти. Но стоит ли идти туда… к дому?

Большая дождевая капля стукнула по носу и вывела из состояния задумчивости. Я быстро пересекла газон и поднялась по мраморному крыльцу к массивной резной двери. Пару минут раздумывала, собиралась духом и наконец нажала кнопку звонка.

Дом не отозвался мне ни кошачьим мяуканьем, ни звуком шагов дворецкого. За дверью было тихо, как в склепе.

«В таком роскошном доме обязательно должен быть дворецкий! Или метрдотель! Или швейцар!»

Немного подождав, позвонила в звонок ещё раз, потом ещё. Я стояла у двери минут десять, но мне так никто и не открыл.

Небо тем временем заволокло тучами до горизонта, и хлынул дождь. Он начался резко, с порывом ветра, нарушив тишину и покой леса, унося в неизведанное лимонный солнечный свет, дёрнул подол платья и окатил холодным косым потоком.

Мысленно чертыхаясь, накинув на голову капюшон непромокаемого плаща, я пошла вдоль стены особняка, в надежде найти кого-нибудь из обслуги.

«В такую погоду хозяин собаку на двор не выгонит, не то что прислугу…»

Я шлёпала по лужам, обходя по гравийной дорожке отцветшие клумбы и косматые кусты, пока не упёрлась в стену.

Непосредственно к особняку, как неф к церкви, примыкала огромная застеклённая веранда с круглым куполом. На самом верху под запотевшим стеклом я разглядела глянцевые листья пальм и петли лиан.

«Оранжерея! Джунгли, как в тропическом лесу!»

Вдоль оранжереи на флагштоках хлопали на ветру треугольными мокрыми полотнищами разноцветные флаги с чёрными лягушками и золотыми знаками-рунами. На гербах у входа красовались такие же изображения.

«Кажется, я вломилась на территорию посольства!»

Я застыла с открытым ртом, золотые лягушки на флагах прыгали, как живые. Прядь волос выбилась из-под платка и прилипла ко лбу, влага стекала по щекам, а я стояла в растерянности, не зная, куда же мне идти.

В таком виде меня и застал хозяйский садовник. Он вышел из-за угла оранжереи, хлюпая резиновыми сапогами, и, заметив меня, приподнял шляпу с широкими полями. Дождь тут же вылил на смельчака ушат воды. Из шляпы на дорожку вытек ручей, и это на время отвлекло меня от созерцания великолепной оранжереи и флагов.

– Что вам угодно, барышня? – спросил садовник доброжелательно.

– Простите, я не вполне уверена, что попала по адресу. Что это за место?

– Это? Усадьба Виридем Квэркум. И, если вы сюда попали, значит, знали дорогу. Уверяю вас, найти нашу крепость совсем не просто.

– Странное название… Виридем Квэркум эст ин литре марис… Морской брег, а моря нет.

– Гм… вы кого-нибудь ищете?

– Э-э-э… да. Я ищу дачу профессора Этернеля. Но, вероятно, ошиблась адресом. Этот особняк…

– Этот особняк принадлежит профессору Этернелю, как и всё вокруг.

– Вот как? М-м-м… профессор нанял меня сиделкой с сегодняшнего дня. Я несколько раз звонила… там, – я махнула рукой в сторону парадного входа, – но мне никто не открыл.

– Ясно, – кивнул садовник, – вы новая сиделка. Дворецкий не открыл вам? Странно… Вероятно, не услышал. Домработницы уехали в город за продуктами, повар на кухне слишком занят, а сам хозяин дверь не открывает. Меня-то Чуром кличут. Пойдёмте, девушка. Впущу вас в дом через служебный западный вход. Вас как звать-величать?

– Василиса… Приятно познакомиться, Чур.

– Ишь ты… Василиса, – Чур почесал в затылке, – неужто та самая?

– Какая «та самая»? – Я растерянно улыбнулась.

– Ну, пойдёмте, пойдёмте… что под дождём стоять-то.

– Через оранжерею? – Я уже сделала несколько шагов к прозрачной двери из двойного стекла.

Чур хитро, по-крестьянски, прищурился:

– Западный вход за стеной, есть ещё северный и южный, и парадный восточный. Нам туда, – он быстро зашлёпал по разливным лужам.

И я поскакала за ним, как горная коза, то и дело перепрыгивая через лужи.

Обойти особняк кругом оказалось не так уж и просто. Мы прошли по аллее вдоль длинного пруда с южной стороны, вернулись и минут пять шли мимо конюшен и хозяйственных построек. Пересекли обширную лужайку и дошли до огородов. За огородами в кустах бузины скрывалась невысокая дубовая дверь под резным навесом.

Я крутила головой, стараясь ничего не упустить. От западного входа шёл длинный спуск к озеру, чёрное зеркало которого сейчас было покрыто рябью и частыми кругами дождя.

– Нам сюда, – садовник зашёл под широкий навес и гулко застучал резиновыми сапогами у порога. Он толкнул вниз массивную бронзовую ручку и пропустил меня вперёд в прихожую.

– Идите прямо по коридору и до конца, девушка. Пройдёте по анфиладам семь комнат и справа увидите голубую дверь. Вам туда, – объяснил Чур и, махнув на прощание, вышел под проливной дождь.

В прихожей никто меня не встретил. Я сняла мокрое пальто, платок и боты, переобулась в туфли-лодочки. Взглянула на себя в высокое напольное зеркало.

Вчера вечером я тщательно продумала костюм. Деловой одеждой я ещё не обзавелась. Меня выручило синее шерстяное платье, привезённое дядей Хорсом из Венгрии. Я добавила к нему белоснежный кружевной воротник и тонкий поясок. Получился прекрасный наряд: не скучно и практично. Волосы уложила на затылке в узел и закрепила шпильками в строгую причёску.

Косметикой я почти не пользовалась. От природы у меня был яркий цвет лица. Помню, близорукая учительница биологии в школе то и дело делала мне замечания:

– Василиса, поди умой лицо! В школе нельзя так ярко румяниться и красить глаза!

В доме стояла тишина. Не безмолвная, мёртвая, а тишина обжитого дома в «тихий» час: тикали часы, мяукнула кошка за дверью, за стеной еле слышно играло радио.

Кажется, я попала в сказку. Именно так я и представляла себе волшебные дворцы. В прихожей пол и стены были выложены коричневым мрамором с белыми прожилками. Мраморные звёзды, искусно собранные мастером из мозаики, сверкали и сияли чистой красотой. На комоде у стены горела лампа под шёлковым абажуром, и небольшая античная статуя указывала белой мраморной рукой на коридор. По нему я и пошла.

В доме не было золотой лепнины и холодного блеска новомодных, бездушных вещей. Но я сразу поняла, что хозяин дворца – несметно богат. То и дело стены сверкали искорками, словно были из золота или драгоценных камней.

Я медленно шла по бесконечным анфиладам мимо приёмных, салонов, гостиных, останавливаясь время от времени, чтобы рассмотреть роскошные восточные ткани на окнах, старинную бронзу, мягкие кресла, обтянутые дорогим, узорчатым штофом, драгоценные безделушки на придиванных столиках.

Каждый предмет был безукоризненно ухожен, серебро и бронза натёрты. Комнаты сверкали свежей чистотой, казавшейся мне немного бессмысленной, поскольку хозяин дворца вряд ли мог посетить все помещения разом, разве только обежать их второпях.

Странное чувство не покидало меня. Мне показалось, что раньше я уже бывала в этом доме. И не просто гостила, а жила. Некоторые предметы я узнавала, и даже расположение комнат казалось мне знакомым! Вот здесь, за «голубой гостиной», дверь. Она ведёт в коридор, а коридор в покои… детские.

Я подошла к двери и открыла её.

«Лошадка… у окна стоит деревянная лошадка! С бубенчиком… Красненький с голубым камнем на язычке! Посреди комнаты светлый ковёр с синими ирисами…»

Лошадка действительно стояла в нише окна. Я сделала шаг вперёд и увидела бубенчик, красненький с голубым камнем на язычке. Под ногами лежал бежевый ковёр, расшитый ирисами.

«Странно! Это не может быть просто совпадением!»

Я сделала несколько шагов к лошадке и вдруг вспомнила, что очень давно в детстве играла здесь с мальчиком. Такой красивый мальчик! Юноша! Белокурый, как ангел! Неужели это было со мной! Юноша подарил мне медальон с огненным опалом!

У меня был медальон, и сколько себя помню, я носила его, не снимая. Судорожно выдернула цепочку с медальоном на шее. Он был размером с «пятак», серебряный, с узором, с чернением… но без опала.

Я нервно сглотнула и аккуратно исследуя медальон, нащупала наконец небольшое, еле заметное углубление. Поддела ногтем… и под крышечкой засверкал огненный опал. Сколько лет я носила медальон и даже не подозревала, что он с тайником! Опал переливался оттенками алого и красного, как тлеющий уголёк. На внутренней поверхности медальона был искусно написан портрет юноши в древнерусской одежде.

«Это он! Тот мальчик! Да и не мальчик он уже! Мужчина! Сколько же лет прошло! Почему я забыла о юноше? И где он теперь?»

Я могла поклясться, что когда-то мы сидели на сундуке у стены и юноша читал мне книгу с картинками.

Обернувшись, я увидела сундук… и книгу. Кажется, и подушки с шёлковыми кистями лежат так, как я положила их, когда была здесь в последний раз…

«Не может быть!»

Родители рассказывали мне, что я родилась и выросла в Тбилиси! И никогда не была в Москве! Зачем же они врали мне?»

«Почему же я ничего не помнила до сегодняшнего дня! Это колдовство или заклятие, не иначе!»

Где-то в глубине дома проснулись часы.

«Три часа!»

Я побежала по анфиладе через гостиную и остановилась у голубой двери, когда смолк звук последнего, третьего удара часов.

Робкий стук в дверь прозвучал, как раскат грома. Створка отворилась, и тихий, но бодрый голос ответил:

– Входите, дитя моё.

Я вошла. Ноги утонули в мягком ворсе восточного ковра.

– З-здравствуйте, профессор.

Старик сидел с книгой в кожаном кресле с драконами и грел ноги у камина.

– Проходите, усаживайтесь напротив, – он властным жестом указал на кресло. – Как добрались?

– Х-хорошо.

– Как вам мои чертоги?

– В-впечатляют. Очень красиво, – робкий взгляд скользнул по панелям буазери и вернулся к профессору.

Я так растерялась, что даже не сообразила, какие предметы находятся в этой большой, богато обставленной комнате.

Профессор вздохнул и взял со столика колокольчик.

– Я распоряжусь, чтобы вам приготовили чаю, вы совсем продрогли, – он позвонил.

Тотчас вошёл лакей в шёлковых чулках, в туфлях с серебряными пряжками и в расшитой золотом чёрной ливрее. Я удивилась: в анфиладах я не заметила ни души, а слуга явился, будто ждал за дверью. Старинная ткань, из которой была сшита его одежда, притягивала взгляд.

Я исподтишка рассматривала безмолвного слугу, он же даже не взглянул в мою сторону.

Конечно, мне никогда не приходилось бывать во дворцах и в богатых особняках, вкушать изысканные кушанья из сверкающего серебра и севрского фарфора, пить выдержанные десятилетиями французские вина из хрусталя, наслаждаться нежной музыкой домашнего оркестра, беседовать со знаменитостями за чаем в пять часов… За моей спиной во время трапезы никогда не стоял лакей, как часть интерьера, да и лакеев видеть до сегодняшнего дня мне не приходилось.

Но мне казалось, что в наше время слуги не одеваются как музейные экспонаты. К тому же лакей в расшитой ливрее выглядел внушительнее, чем хозяин.

Профессора такое несоответствие ничуть не беспокоило. Кто же знает, насколько эксцентричен мой новый работодатель!

– Я старомоден, дитя моё, – старик будто прочёл мои мысли.

Профессор был одет элегантно. При его худобе одежда всё же идеально сидела на нём: вероятно, в молодости он был хорошо сложён. Безукоризненный покрой синего пиджака выгодно подчёркивали мягкие светлые брюки. Сорочку украшал шёлковый малиновый галстук с синими черепами, завязанный замысловатым узлом с семью накидами. В узле сверкала бриллиантовая заколка внушительных размеров.

Этернель задумчиво и не отрываясь смотрел на меня и наконец произнёс:

– Что же мне с вами делать, Василиса…

Взгляд профессора мне не понравился. У Этернеля были светлые, золотистые глаза, как у рыси. И взгляд такой же. Поначалу почти безвольный, лёгкий, а потом пристальный, страстный, он будто бы проникал под одежду, оценивая всю меня. Я заёрзала в кресле и уже была готова вскочить и бежать обратно в прихожую, а оттуда к машине и в Москву.

Этернель вдруг дёрнул подбородком, будто бы галстук душил его, золотистый взгляд погас, и голова бессильно откинулась на подголовник. Мертвенная бледность стала землисто-серой, черты лица окаменели, он тихо застонал, и я, сама помертвев от ужаса, ринулась к графину с водой.

– Не надо, Василиса… сядьте, – тотчас резко приказал профессор, – не пугайтесь… в последнее время… приступы участились… но они пока очень коротки… и не смертельны, – Этернель говорил, останавливаясь на каждом слове.

– В-водички дать? – Хрустальная пробка графина задрожала в руке и несколько раз дробно стукнула по горлышку.

– Нет… не волнуйтесь, со мной уже всё в порядке. Итак… чем бы нам с вами заняться… Для начала пойдите в соседнюю комнату, там библиотека, и возьмите из первого стеллажа, с третьей снизу полки, вторую книгу справа.

Я стояла, сжимая в ладони крышку графина, во все глаза глядя на профессора. Серая бледность лица постепенно уступила некому подобию румянца, если так можно назвать бескровность, сменившую смертельную землистость.

– Ну… что же вы стоите? Идите за книгой.

Я испугалась, что он умрёт сейчас, при мне, и смерть эта будет ужасной. Стараясь ничем не выдать страха, я произнесла, как мне казалось, спокойно:

– И-иду! – и бросилась в библиотеку.

В большом зале у стен в нежно-бирюзовых, закатных, небесных тонах стояли высокие книжные шкафы. Другой мебели было немного. Лёгкое, невесомое канапе светло-бирюзового цвета в тон стенам, на фоне горчичных льняных гардин, строгое и одинокое, смотрело внутрь комнаты, на тёмные, неосвещённые шкафы.

«Господи, где же она, эта книга? Первый стеллаж справа или слева от входа?»

Ноги, утопая в мягком ворсе, сами повели меня к канапе. Я опустилась на прохладный штоф, и взгляд устремился по узорам ковра в темноту между шкафами напротив.

Как по волшебству, там, рдея и разгораясь, зажёгся свет, и я увидела витязя… Так мне показалось. На самом деле на невысоком гранитном постаменте стояли доспехи.

Кольчуга, латы, шелом и даже меч – всё было красно-коричневого, ржавого цвета. Доспехи «стояли», опираясь металлическими рукавицами с шипами на фалангах на огромный, доходящий до подбородка богатыря меч. Мощную рукоять в навершии украшал алый рубин, тускло светящийся изнутри, как тлеющий, рдеющий уголь.

Я подошла ближе, чтобы лучше разглядеть камень и коснулась рубина. В том месте, где мой палец стёр с него ржаво-красную пыль, самоцвет засверкал нестерпимо ярко. Я дотронулась до лат и под ржавой пылью блеснул ослепительный металл.

«Да это же золото!»

– Вам нравится? – раздался за спиной спокойный голос профессора.

– Какой огромный м-меч! – подпрыгнула я от неожиданности, и зубы отчётливо клацнули в тишине.

– Полутораручный…

– Вот как? – многозначительно промычала я.

– Это значит, длиной в полторы руки.

– А-а-а… я так и подумала, – я чувствовала себя глупо.

– Давненько я не брал его в руки…

– Так это ваш?

– Мой, и раньше я неплохо с ним управлялся.

Я недоверчиво взглянула на доспехи и смерила взглядом Этернеля. Они были ему по росту.

– А как же щит? Здесь нет щита! – сказала я, чтобы что-нибудь сказать.

– Он мне не нужен. Не хочу хвастаться, но ещё пять лет назад мне не было равных во владении полутораручным мечом.

– Вот как?

«Сумасшедший старик!»

– Раньше каждый год я ездил в местечко под Старым Капевом, это на реке Волхов, недалеко от Великого Новгорода. Там и поныне проходят соревнования и рыцарские турниры…

«Поныне!»

И тут профессор легко взял меч за рукоять одной рукой и приподнял на уровне плеча. Надо видеть, как изменился его взгляд, когда рука коснулась оружия. Это был взгляд охотника, почуявшего добычу, взгляд воина, ждущего соперника на поединок.

Красная пыль осыпалась, и меч засверкал, как солнце. Этернель несколько раз со свистом рассёк мечом воздух, а я даже не заметила, как он это сделал – настолько быстро он вращал меч в руке.

От восторга я захлопала в ладоши:

– Старинные доспехи – так романтично! Это какие-то масонские штучки? Можно мне попробовать? – Кажется, я сошла с ума от страха.

Этернель усмехнулся и поставил меч остриём вниз, но рукоять не отпустил, когда моя рука коснулась навершия.

– Нет, это не масонские штучки… это русские штучки. Если хотите поднять, беритесь двумя руками, – посоветовал профессор и, отпустив рукоять, отошёл в сторону.

Как только я взяла меч, казавшийся мне в руках слабого старика лёгкой игрушкой, вся тяжесть двадцатикилограммового клинка навалилась на руки и спину.

– Господи! Так меч настоящий? О-о-о-о! Сколько же он весит! – Я поднатужилась и решила рывком поднять меч, но не удержала в руках, и клинок, просвистев в воздухе, пролетев полкомнаты, угодил аккуратно в центр бирюзового канапе и разбил его пополам.

От неожиданности я онемела и побледнела так, что, клянусь, если бы в тот момент Этернель прихлопнул меня как муху, не вышло бы ни капли крови.

А профессор прямо-таки затрясся от смеха.

– Простите, – пискнула я, втянув голову в плечи.

Этернель смеялся от души, утирая слёзы. Подошёл, поднял меч как пушинку и поставил на место.

– Пустяки… А вы сильная! Пойдёмте в кабинет. Книгу взяли?

Я подлетела к шкафу, выдернула с полки книгу и повернулась к профессору. Он смотрел на меня таким же странным взглядом, что и десять минут назад у камина. Я почувствовала, как краска бросилась в лицо.

«Да что же это! То бледнею, то краснею!»

Малиновая, как вампир, насосавшийся крови, я всё же набралась смелости и задала вопрос:

– Орэт Дёнуарович, в чём с-состоят мои рабочие обязанности? Что я должна делать?

Вопрос я почти пропищала, чем снова вызвала широкую улыбку Этернеля. Невольно я заметила, что зубы у него как на подбор крепкие и белые. Профессор вновь окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы.

– В данный момент вы должны читать вслух, – профессор опустился в кресло, побарабанил пальцами по подлокотнику, – откройте книгу и читайте полчаса… Потом мы с вами пообедаем и отправимся гулять, если дождь закончился. Я покажу вам мои владения. Ну а дальше что-нибудь придумаем…

– А как же моя работа?

– Это и есть ваша работа, Василиса Михайловна. Делать всё, что я вам скажу…

– Всё? – сердце упало.

– …развлекать меня, рассказывать интересные истории и новости, читать газеты и книги, гулять со мной, катать на машине, нянчиться, играть, если угодно, в азартные игры: покер, вист… вы играете в покер?

– Д-да… то есть нет. И это все мои обязанности?

– Если угодно, можете укрыть меня пледом, когда я задремлю, или позвать врачей из «Скорой», если мне станет плохо.

– «Скорая»… та, что стоит у дверей?

– Да, они дежурят здесь постоянно.

Я набралась храбрости и спросила:

– А чем вы больны, Орэт Дёнуарович?

– Я не стану утомлять вас рассказом о моих болезнях. Скажу одно: их много. Основное заболевание, и оно неизлечимо – я не могу пить пресную воду. Каждый вечер на ночь мне ставят капельницу, чтобы я не умер от обезвоживания, но эти меры недостаточны. Я всё же медленно умираю. Может, протяну ещё год или полтора максимум. Врачи говорят, что через полгода я слягу и уже не поднимусь с постели… Но не будем о грустном. Что вы там принесли?

Я взглянула на название книги:

– «Божества древних русичей».

– Прекрасно, знаете что-нибудь о божествах древних русичей, любите историю, мифологию?

Я снова покраснела:

– Люблю, конечно, но книги предпочитаю читать по биологии – на другие у меня не хватает времени.

– Но теперь-то будет хватать… Романы вы, конечно, не читаете?

– Бесплотные миражи.

– Интересно… Вероятно, вы предпочитаете в книгах реалистичность изображения?

– Нет, я предпочитаю иллюзию реальности.

Профессор поднялся из кресла, и я вскочила из своего.

Этернель улыбнулся:

– Послушайте, дитя моё… Не надо так бояться меня – я не кусаюсь.

Я прекрасно помню каждую минуту первого дня в доме профессора Этернеля. Я никогда не стремилась к роскоши, даже порицала её, но убранство особняка и то, как хозяин жил среди бесценных вещей, служивших ему в повседневной жизни, очаровывали меня.

Не обошлось и без курьёзов. Например, сажусь в кресло и вежливо замечаю, как удобно в нём сидеть. На это хозяин отвечает, что, мол, неудивительно, поскольку кресло сделано Чиппендейлом. Я, округлив глаза, спрашиваю, какое отношение имеют мультяшные бурундуки Чип и Дейл к изготовлению мебели.

Мой работодатель вновь затрясся от смеха. Оказалось, что Чиппендейл – знаменитый английский краснодеревщик, чьи работы имеют огромную художественную ценность.

Ну и не только художественную. Профессор назвал цену в шесть нулей, и у меня пересохло во рту.

– Я прошу прощения, а… то канапе в библиотеке… оно не очень дорогое? Я… я надеялась как-то оплатить ремонт.

– Не надейтесь, – улыбнулся Этернель, – это одна из последних работ Доминико Пароди. Он сделал эскиз, но творения своего так и не увидел, умер. Я купил канапе в Генуе и заплатил, в общем, недорого, чуть больше полутора миллионов долларов.

«Мне никогда не пройти испытательный срок! Меня выгонят с позором и посадят в тюрьму за вандализм и порчу произведений искусства!»

– А трона китайского императора у вас нет? – попыталась я кисло пошутить.

– Есть, стоит в вашей спальне. Трон китайского императора Цяньлуна. Я думаю, вы по достоинству оцените тонкую резьбу. Но императорская кровать мне нравится больше. Она сделана из сандалового дерева и спать в ней – одно удовольствие. Можно сказать, я спас эти бесценные вещи – во времена китайской революции им грозило исчезновение и гибель. Приходилось ли вам видеть когда-либо подобные раритеты?

– Гм… я, знаете ли, предпочитаю удобные, практичные вещи… в скандинавском стиле… гм… но в прошлом году довелось побывать в Питере. В царском дворце вот что-то подобное видела… может быть. Трон тоже три миллиона стоит? – спросила я, холодея.

– Только кровать. Трон в три раза дороже.

– Вероятно, это самый дорогой предмет мебели в доме? – прошептала я, с благоговением поднимаясь из чиппендейловского кресла.

– Самый дорогой – кресло, в котором я сижу. Его сделала Эйлин Грей в начале двадцатого века. Я отдал за него тридцать миллионов долларов, но не сожалею о покупке ни минуты.

«Эйлин Грей!»

Внезапно мне стало обидно. Стоит ли так бравировать и хвастаться богатством перед бедной девушкой.

– Боюсь, я не способна оценить это. Моего бедного воображения не хватит, чтобы представить себе, что такое миллион фунтов, долларов, франков, рублей.

– Я вовсе не пытаюсь вас поразить, дитя моё, – усмехнулся профессор. – Просто хочу, чтобы вы знали, сколько что стоит».

Глава 12

«Первый день в доме Этернеля был полон сюрпризов. Профессор показал мне спальню с китайскими шедеврами, а я думала лишь о том, как бы мне не поцарапать случайно императорский трон. Комната мне понравилась: светлая и солнечная, с окнами на восток, яркая, как китайская шкатулка.

Но сюрприз ждал меня в другой комнате, смежной со спальней.

Этернель распахнул дверь, и я подумала, что попала в роскошный магазин женского платья. Наряды: шёлковые, бархатные, парчовые – висели ровными рядами в открытых шкафах гардеробной. В витринах на стеклянных полках переливались драгоценные диадемы, короны и колье. В нишах на полу стояли изящные туфельки с пряжками из драгоценных камней.

На манекене у зеркала мерцало завораживающей красоты зелёное платье. Кажется, я потеряла дар речи.

Этернель подошёл, и мы стали любоваться платьем вместе.

– Посмотрите, какой летник! Подбит куницей. Его надевают сверху на сарафан, и рукава свешиваются до пола… или их завязывают за спиной для удобства.

– Что это, аксамит или парча? – прошептала я.

– Летник из кожи… очень тонкой выделки. Хочу отметить, что это натуральный цвет земноводного.

– Какого земноводного?

– Очень редкого…

– Волшебного! – Я дотронулась до рукава, и тонкая ткань засверкала, как калейдоскоп. – Какой же волшебник создал такую красоту!

– Есть у меня одна искусница… Шьёт наряды только из эксклюзивных тканей. К этому платью отлично подойдут изумруды. Мне нравятся индийские, они крупнее и ярче. Взгляните на эти… как раз в цвет ваших глаз.

В небольшой витрине на чёрном бархате сверкали золотые украшения с изумрудами: ожерелье, серьги, кольцо, браслет… и корона.

Профессор открыл стеклянную крышку, взял корону и надел на меня:

– Посмотрите.

– Вы искуситель, – только и смогла я пролепетать, глядя на себя в зеркало.

– Я забыл предупредить, дитя моё… – небрежно промолвил Этернель. – К обеду и ужину у нас принято переодеваться в древнерусские костюмы. Вы обязаны надевать платья и драгоценности. Здесь всё вашего размера, но если что-то не подойдёт, вам стоит только сказать…

– Но я не могу… Я не могу это надеть! – очнулась я наконец.

– Можете, – спокойно возразил профессор, – представьте, что берёте платья напрокат. Это тоже часть вашей работы.

– Но… почему? Почему вы так щедры со мной, Орэт Дёнуарович? Не слишком ли много для бедной сиделки?

– Вы правы, для сиделки это много, но слишком мало для моей… – Этернель взглянул на меня своим странным, рысьим взглядом и вдруг дёрнул подбородком.

Я испугалась, что сейчас старику снова станет плохо, бросилась к нему и, подставив плечо, ухватила его за пояс.

– Господи! Держитесь за меня! Эй, кто-нибудь!

Профессор глубоко вздохнул и посмотрел на меня сверху вниз:

– Представьте, что это каприз умирающего старика-миллионера. Что плохого в том, что вы нарядно оденетесь? На Руси испокон веков за смотрины денег не берут…

Как во сне пролетел день, наступил вечер.

Я стояла в гардеробной и в растерянности смотрела на шеренги платьев. Профессор отправил меня переодеться к ужину.

«Господи, сколько же здесь всего! У меня за всю жизнь было меньше одежды… включая младенческие ползунки и слюнявчики!»

Взгляд остановился на манекене. Несколько минут я боролась с искушением, но всё же подошла и сняла зелёное платье. Простого покроя, приталенное – оно идеально село по фигуре, будто портниха лично снимала с меня мерки. Сверху я накинула летник и застегнула крючок на талии.

«Какой чудесный крой! Так стройнит!»

Я надела изумрудные украшения, туфельки с изумрудными пряжками, взглянула в высокое напольное зеркало и зажмурилась.

В отражении стояла царевна из русских народных сказок. Зелёные глаза загадочно мерцали, а изумруды переливались травяными оттенками на груди, на лбу, манили прикоснуться к белоснежным перстам и розовым ланитам, к гладким льняным волосам, пахнущим мёдом и полевыми травами.

Я и сама не подозревала, что так красива.

«Кто я? Хозяйка Медной горы или Царевна-лебедь?»

От восхищения во рту пересохло.

«Такое носят только царевны!»

Я вертелась перед зеркалом, пока звон часов не вывел меня из приступа нарциссизма.

Очнувшись, выбежала из спальни и быстро спустилась по лестнице.

Внизу уже ждал облачённый во фрак профессор Этернель.

– Платье вам очень к лицу, – похвалил он и подставил мне руку.

Я смутилась:

– Слишком роскошно для меня.

– Вы – сама драгоценность, дитя моё. Это вы украшаете платье, а не платье вас, Василиса… вы позволите мне вас так называть?

– К-конечно, Орэт Дёнуарович.

Мы сидели за столом в малом обеденном зале. Высокие канделябры шеренгой выстроились на столе. Потрескивали свечи. Лакеи, тихие и незаметные, бесплотными тенями выплывали из-за бархатных занавесей и подносили изысканные, но незнакомые блюда. На балконе играл квартет. Музыканты с печальными лицами тихо водили смычками по струнам.

– Попробуйте алиго а-ля нусинуаз или бёф а-ля фисель с каштанами бризоле. Это очень вкусно, – улыбался профессор Этернель с противоположного края стола.

Я, страшась названий, робко кивнула.

Напрасный страх. Алиго оказалось картофельным пюре с сыром, а бёф а-ля фисель – говяжьим филе.

Профессор рассказывал что-то забавное о знаменитостях, бывавших в его доме, ел очень мало, запивая еду вином из высокого фужера.

Я тоже выпила немного для храбрости и, когда лакей подливал вина в мой бокал, успела прочесть надпись.

«Мерло… Тысяча восемьсот девяносто пятого года… Вину сто лет?»

Я трогала вилкой розовую форель и решила ничему не удивляться. Стрелка часов показывала без четверти. Скоро часы пробьют десять, закончится первый рабочий день, и я смогу в уединении обдумать, что же всё-таки со мной произошло.

Но спать я легла не скоро. Вернувшись в спальню с китайской императорской кроватью, переоделась в своё скромное платье и решила немного прогуляться. Сон бежал от меня, и от возбуждения я чуть ли не вприпрыжку сбежала со ступенек мраморной лестницы и пошла в сторону парка, освещённого жёлтым светом фонарей.

Я прошла к восточному флигелю, пересекла гравийную площадку и, шурша опавшей листвой, напевая под нос, повернула к живой изгороди.

От гравийной площадки, у скамьи, стоявшей уже вне периметра курдонёра [31], обсаженного живой изгородью (по-осеннему голыми кустами жёлтой акции), начиналась туевая аллея, уходящая по оси за чугунные ворота в приусадебный парк.

Небо очистилось от дождевых облаков. Испитые, смирные, они разбежались, как испуганные барашки, к горизонту. Под вечер выглянуло лимонное солнце, постояло недолго над лесом, подсушило опавшую листву и спряталось до утра. Лёгкий ветерок гулял по верхушкам аллеи, раздувал шёлковые флаги вдоль курдонёра, щёлкал верёвками флагштоков и чуть шевелил опавшую листву.

Я не спешила, вдыхая осенний, пряный воздух. Какое же это удовольствие – шуршать ботами по опавшей листве! Я накинула капюшон, и из своего укрытия с удовольствием насвистывая нехитрый мотивчик «Сулико», прерываясь, подбрасывая вверх ботом ворох жёлтой, пряной листвы. Вспоминая своё отражение в зеркале, я представила себя лебедем, сказочной птицей-царевной.

Всё кажется нам прекрасным в дивных птицах: и гибкие изгибы длинной шеи, и плавные покачивания, и грациозные потягивания, и взмахи, и глаза, строгие и манящие. Вот царевна-лебедь поднимает крылья и открывает белоснежное оперенье, нежные очертания перламутровой груди, невзначай показывает ножку, другую, отряхивается, успокаивается, оправляет перья, смотрит в отражение подведённым чёрным контуром и плывёт мимо.

Я кружилась, представляя себе белоснежные перья.

– Богиня! – услышала я шёпот ветра.

«Ладо! О, ладо!»

Наверное, послышалось…

Я засмеялась, закружилась в осенней листве. Взлетели вверх лебединые руки, янтарными всполохами рассыпались листья.

Кружась, я не заметила на гравийной дорожке сорванную ветром ветку. Острый сучок зацепил капроновый чулок и порвал его.

– Вот демон! – Я забыла о божественном происхождении и принялась осматривать ущерб, подняв подол платья выше колена.

И тут я услышала чей-то свист. Так свистят парни, когда видят понравившуюся девушку. Я замерла, распрямилась, медленно повернулась на свист.

Свист доносился со стороны каменной скамейки в тени высокой, конусообразной туи. Рассеянный свет паркового фонаря жёлтым овалом окружал скамью, но свистевший сидел в густой тени на самом краю. Я не увидела силуэта, а лишь красный уголёк сигареты на уровне лица.

Человек, уютно сидевший на скамье, вероятно, наблюдал за игрой лунного света на чистом зеркале озера, когда я потревожила его одиночество. Странная иллюзия отражения привлекла и моё внимание – в небе луна плыла круглым, жёлтым бутоном, а в отражении – опушившимся белым одуванчиком.

Я одёрнула платье и спросила:

– Кто здесь?

Рослый, здоровый парень поднялся со скамейки и вышел в свет фонаря.

Я невольно попятилась и отступила на несколько шагов.

– Не гапи, краса ненаглядная… не гапи, ладо… Аз есмь навьего царя Коштея, служаи ему… Азм есмь кънязь Иванъ Остърый… сынъ принца Оробаса… не бойся мине, девица… Повежь ми имя своё, – сказал он, заметно волнуясь.

Голос у него осип, звучал почти грубо, и парень несколько раз кашлянул в кулак, избавляясь от хрипотцы.

– Я и не боюсь… Простите, я не всё поняла… Вы охранник? – Я настороженно глядела парню в лицо.

Вот он вышел на свет, и я растерянно заморгала. Наверное, более интересного мужчины мне никогда видеть не приходилось.

Я уставилась на него с интересом, оценивающе, как смотрит всякая женщина, впервые видя красивого мужчину, молниеносно примечая мелочи. Парень немного смутился и поскрёб щетину на подбородке. Вероятно, брился утром… а теперь она отросла. Глаза яркие, выразительные, с длинными тёмными ресницами, кажется, карие. Чёрные волосы падают неровным каскадом на щёки и глаза.

Вообще я не люблю красавчиков. Жеманные, капризные, пустые. Но этот был из другой породы. Красоты ему прибавляла сила, не сколько физическая, сколько духовная. Если такая сила есть в мужчине, она всегда видна. Я чувствовала её. Она светилась в глазах.

Парень, от природы жилистый, крепкого телосложения, подобранный, одновременно лёгкий, гибкий в движениях. В походке, в поворотах плеч, в наклоне сильной шеи чувствовалось что-то звериное. Он был очень высок, под два метра, выше меня на голову.

Парень смотрел на меня восхищённо и дерзко, быстро оглядывая с ног до головы.

Я улыбнулась. Он глаза закрыл рукой, будто бы ослеплённый моей улыбкой:

– Вы очень красивы, сударыня!

Парень продолжал восхищённо оглядывать, но голос перестал хрипеть, и он ответил приятным баритоном:

– Скорее, я страж усадьбы. Рад представиться… помощник и секретарь профессора Этернеля… Инкуб Острый. Живу и работаю здесь в усадьбе. Вот, вышел прогуляться перед сном… А вы гостья профессора Этернеля? – Он подходил всё ближе, ласково улыбаясь.

Я облегчённо вздохнула и улыбнулась в ответ:

– Извините, что переспросила… Мне послышалось, что вы сказали: «Иван». Я новая сиделка профессора, Василиса… Михайловна. Приятно познакомиться, Инкуб.

– А мне-то как приятно, – он приблизился почти вплотную и теперь с интересом разглядывал меня.

«Моя женщина!» – услышала я снова шёпот ветра.

– Но разве профессору нужна сиделка? Он болен? – удивлённо спросил Инкуб.

Он обходил меня по кругу, рассматривая со всех сторон.

Я растерянно смотрела на секретаря, невольно поворачиваясь вслед за ним.

– А разве нет?

Инкуб пожал плечами. Я будто услышала его мысли:

«Кто знает, что этому козлобородому Пану взбрело в голову. Этернель мог наговорить девчонке что угодно, лишь бы заманить в усадьбу «Зелёный Дуб».

Вслух он небрежно спросил:

– Что за песню вы напевали?

– Всего лишь «Сулико». Старая грузинская песня, у нас все её знают… Неужели не слышали раньше?

– Нет, никогда прежде не слышал. О чём она?

Я недоверчиво подняла бровь. Не было ни одного человека в стране, кто не слышал хотя бы раз в жизни мелодии «Сулико»:

– Молодой человек ищет возлюбленную Сулико, – тут я осеклась, заметив, как Инкуб смотрит, и чуть отвернула лицо. – Сулико – это «душа» по-грузински.

– Так он ищет душу… Как интересно… Вы грузинка?

– Нет, что вы! Я русская! – Я рассмеялась и переменила тему. – Погода улучшилась наконец-то… Завтра будет солнечный день.

– Если пожелаете, утром я покажу вам усадьбу, Василиса.

– Я бы с удовольствием… Усадьба огромная, роскошная. Ничего подобного никогда не видела даже на картинках.

Инкуб кивнул:

– Есть на что посмотреть, не правда ли?

Вопрос показался мне двусмысленным. Инкуб это понял и поспешно добавил:

– Как вам пропилеи: огромные ворота высотой в четыре этажа с колоннадой при въезде в усадьбу?

– О да! Я вышла из машины и подумала, что попала в Афины или древний Рим! Столько гордыни и самонадеянности в камне! Не думала, что под Москвой ещё остались подобные усадьбы…

Я чувствовала волнение, разговаривая с парнем. И пока не разобралась почему. Может быть, малознакомое место или непривычная обстановка заставляли меня волноваться. Но, скорее всего, волнение происходило из-за его крепких, сильных рук, выгодно оголённых в закатанных до локтей рукавах сорочки. Я заметила на внутренней стороне запястий и выше до локтей тонкие, одинаковые по ширине, полоски белых шрамов.

– …В августе мы с однокурсниками поехали на Пахру в Михайловское, – продолжала я быстро. – Знаете… магия заброшенных мест. Так хотела почувствовать то время…

– Насчёт магии заброшенных мест, это вы верно заметили. Любите руины?

– Не сказала бы, но мне нравится атмосфера и характер и… только не смейтесь! Смутные воспоминания… далёкие, детские.

– Вы искали что-то определённое? – догадался Инкуб.

– Возможно… Нечто надменное и величественное. И таинственное…

– Тогда вы нашли то, что искали. Наш кремль никому не уступит в величественности. Думаю, его руины вам понравились бы.

Я весело рассмеялась, и он широко улыбнулся, обнажив великолепные белые зубы…

«Да он – совершенство!»

«Она – богиня!»

– Удивительно, но я никогда не слышала об этом месте. В туристических справочниках нет упоминаний о дворце.

– Частная собственность, ничего удивительного, – уклончиво заметил Инкуб.

– Что это за стиль? Ампир?

– Не совсем, – покачал головой секретарь. – Александровский классицизм, чуть раньше русского ампира.

– Вы разбираетесь в архитектуре, – уважительно заметила я.

– Да нет, что вы… Я знаю немного о замке. На самом деле дворец и кремль построены на месте городища вятичей. Холм, на котором мы стоим, насыпной со стороны восточного мыса. Для большей крутизны холма, как раз там, где ныне начинается лестница к пропилеям, было проведено эскарпирование склона.

– Эс… эскарпирование?

– Террасирование. Его часто применяли при строительстве древнерусских укреплений, чтобы неприятель внезапным изъездом город не взял. Представьте только – когда-то здесь стояли идолы Перуна, Хорса, Макоши, Стрибога, Велеса. Огромные изваяния: головы богов возвышались высоко над лесом и были видны за много вёрст вокруг. А внизу текла река.

– Где же река теперь? – Я удивлённо огляделась. – Я не видела.

– Ушла под землю.

– Разве так бывает?

– Да сколько угодно! Стикс, например, Буян, Ирий, Ахерон, Коцит или Лета, слышали, наверное? – Инкуб улыбнулся. – Когда насыпали холм у мыса, где сливались два потока, река обмелела, изменила русло. Вокруг остались воронки карстовых озёр, и место быстро заболотилось, стало непроходимым. Люди покинули город, когда после набега печенегов огромный идол Стрибога рухнул с детинца вниз в окольный город. Это было ужасное предзнаменование. Начался пожар, храм и городище выгорели дотла. Тогда по решению жреца и князя статуи богов перевезли в Кунцево.

– О, вы так рассказываете, будто сами видели! А название речки не сохранилось?

– И название, и сама речка в верхнем течении. Тоненький ручеёк от неё остался. В народе Смородиной зовут.

Я недоумённо взглянула на Инкуба:

– Может, скажете, и Калинов мост существует?

Инкуб загадочно улыбнулся. Я смутилась. За улыбкой было нечто большее. И дело даже не в том, что Инкуб глаз с меня не сводил. По всем приметам он был из тех, кто рассказывает о том, что видел своими глазами.

– Калинов мосток за старым кладбищем верстах в двух отсюда. Но я бы не советовал ходить по нему. Как ни хлипок он кажется, как ни мала речушка Смородина под ним, можно уйти по мосту и не вернуться в этот мир.

Я натянуто рассмеялась:

– Вы нарочно пугаете меня страшными сказками на ночь глядя?

Инкуб покачал головой и блеснул глазами.

– Но вам же интересно?

– Страшно интересно! Мне хочется побольше узнать об этом месте!

– Тогда продолжу?

– Конечно! Может быть, зайдём в беседку? Кажется, опять заморосило. – Я поёжилась и показала на крытую ротонду недалеко от скамейки на берегу озера. В дверном проёме приглушённо горел свет.

– Простите, как я сам не догадался! Пойдёмте, там теплее, чем снаружи.

На высоких ступенях ротонды, засыпанных осенними кленовыми листьями, Инкуб подал мне руку:

– Осторожнее, здесь скользко.

Мои пальцы коснулись его ладони. Рука Инкуба была тёплой и сухой. От него исходили внутреннее спокойствие и сила.

Инкуб смотрел на меня сверху вниз, протягивая руку, а я думала, что эти несколько мраморных ступеней и есть тот самый Калинов мост, по которому я попаду в неизведанный мир.

– Кто это? – Я посмотрела на сводчатый потолок с изображением всадников в золотых одеждах и рунами в руках.

На головах старцев красовались золотые венки из дубовых листьев, а в руках блестели серпообразные ножи. У всадников помоложе золотые обручи поддерживали длинные до плеч волосы, убранные в дреды наподобие бараньих рогов над ушами. Под всадниками переминались отменные лошади, богато убранные, с парчовыми золотыми потниками, с позолоченными брестами [32], с рогами единорогов во лбу. На алых знамёнах колыхались вышитые обереги лягушек и белые лебеди.

Я посмотрела на Инкуба и при свете лампы заметила то, что не увидела в темноте парка. Волосы у него на висках были убраны так же, как и на картине – в небольшие кольца, а под густыми волосами поблёскивало золото тонкого обруча с тремя дубовыми листочками. На толстом анфеме [33] поверх сорочки висел тяжёлый оберег в виде руны и крест.

Такого необычного цвета глаз я определённо никогда не видела: совершенно кобальтовые, почти чёрные, с голубым ободком вокруг зеницы.

«Наверное, такие глаза были у древних богов или ангелов».

Я сама испугалась своих мыслей, и отступив на шаг, упёрлась ногой в каменную скамью за спиной.

«Не гапи… не гапи, ладо!» – принёс ветер ласковый шёпот.

Я обратила внимание на кольца на руках у Инкуба. На правой руке, на большом пальце железное кольцо с шипом, на безымянном – скромный, железный перстенёк с небольшим рубином на плоской печатке. На левой руке, на большом пальце золотое кольцо с оправленной в железо белой костью и изображением коня, вставшего на дыбы.

Инкуб заметил, что я его рассматриваю, но не смутился в этот раз.

– Это волхвы. Готовятся к обряду срезания амели [34] в священной дубовой роще, – ответил он спокойно и в то же время со значением, будто бы и правда присутствовал при таком обряде.

– Никогда не слышала о подобном обряде у русских.

– Это величайшее таинство. Амеля – табуированный культ, о нём знают лишь посвящённые. Прежде чем приступить к обряду, волхвы совершали омовение в купальнях.

Я заметила на скамьях вдоль стен ровные стопки махровых полотенец и халатов.

– Не пугайтесь, Василиса Михайловна. Это просто купальня, волхвы здесь не купаются… Но возможно, именно в этом месте происходили древние ритуалы посвящения и женитьбы волхвов.

– Кто этот юноша впереди процессии на чёрном жеребце? Он похож на вас.

– Это Великий бард, госпожа, – Инкуб поклонился.

– Он – самый главный среди волхвов?

– Да, – ответил Инкуб кратко и взглянул мне прямо в глаза.

Я опустилась на скамью. К моему удивлению, скамья была не холодной, а тёплой, будто подогревалась изнутри.

Инкуб сел на соседнюю скамью:

– Вам не наскучили мои истории?

– Нет, что вы! Я обожаю сказки и небылицы! Расскажите ещё!

Инкуб усмехнулся:

– Конечно, вы можете мне не верить, Василиса Михайловна. Я потому вам всё так подробно описываю – если уж попали в Лукоморье, то должны знать хотя бы элементарные истины. История этих мест действительно похожа на сказку…

По легенде, в недрах кургана поселился трёхголовый змей, Горын, Корней Горыныч, или Корней, как он сам себя называет, охраняющий несметные богатства. Гору прозвали Чёрной. Место считали проклятым, и курган долгое время оставался только сторожевым постом: стояла башня – каменной кладки, окружённая тыном и старым земляным валом. Служить на Чёрной горе солдатам было не в радость: кому охота по крутому спуску каждый день таскать воду, хотя бы и на лошадях. Беда в том, что болотная водица из-под холма быстро портилась, к вечеру уже тухла, а без воды – какая жизнь?

И вот, по летописям, во времена царя Гостомысла здесь поселился монах-отшельник, Лукьян. Грек из Царь Града. Монах работал зодчим на строительстве в Новом Городе, но повредил руку и остался без дела. Даже с одной рукой он обладал знатной силой и пришёл к князю Кучкову – воеводе Гостомысла, просить отправить его сторожем куда-нибудь на дальнюю заставу.

Так оказался грек на Чёрной горе. Он быстро обрусился, женился здесь на пригожей девице из Снегирей, завёл троих детей.

Монах разводил пчёл, продавал мёд – тем и жил… Лука обладал невиданным чутьём и подавал сигнал каждый раз, когда видел неприятеля: разжигал костёр на башне. Чёрная гора – высокая, вершина плоская: дым хорошо виден издалека и предупреждал жителей Кучковских поселений о близком набеге врага. Жители успевали подготовиться к изгону и наладить оборону.

Слух о чудесном спасителе пошёл по ближайшим деревням и весям. Люди недоумевали: как же монах живёт на Чёрной горе без воды?

Дошли слухи об одноруком Лукьяне до князя, и выяснилось, что хитрый грек нашёл способ добывать воду на холме: вырыл глубокий колодец, по которому вода из недр поднималась наверх, как фонтан. В наших местах существуют выходы естественной известняковой плиты. Лукьян нашёл место, где известняк, как пробка, закрывал скважину, и пробил её.

В то же лето по велению князя на месте вала возвели крепостные стены, вырыли рвы, построили замок.

Я слушала, раскрыв рот. Инкуб же рассказывал и бровью не вёл, но увидев моё выражение лица, невольно улыбнулся.

– Продолжайте, прошу вас, – выдохнула я.

– Рвы и сейчас сохранились в том же виде. Хочу предупредить, чтобы вы не подходили близко к берегам – там очень глубоко. В старину рвы обычно рыли на глубину равной высоте стен, а они у нас пятнадцать-восемнадцать метров, а на западе вода заполнила природный рельеф в овраге – там глубина ещё больше. Уклон стен сорок пять градусов – так что выбраться изо рва невозможно. Но даже если удастся, то ширина бермы [35] до вала – не более метра, придётся идти по берме до подъёмного моста, а это долго: длина валов порядка десяти километров, а высота пятнадцать метров. Это непреодолимая преграда.

Ну, что ещё сказать… Последний раз замок перестраивали сто лет назад. С тех пор ничего здесь не менялось.

– Как же интересно вы рассказываете, Инкуб! Я заслушалась!

– Да? Рад стараться, Василиса Михайловна, – глаза Инкуба лихорадочно блеснули. Он показал на водоём перед ротондой: – Это озеро перед дворцом наполняется из холма… из того самого колодца, построенного Лукьяном тысячу лет назад. Озеро тёплое и не замерзает даже зимой в морозы. И вода в нём целебная, особенно для девичьей красы полезная… Кожа после озёрной водицы, как шёлк… Хотите, искупаемся завтра?

– Я не умею плавать.

– Я научу! – с готовностью воскликнул Инкуб.

– Как-нибудь в другой раз… летом, может быть.

Я поспешила сменить тему:

– Вот интересно, «Виридем квэркум» – название крепости? Я прочла на воротах в пропилеях. Почему на латыни и что оно означает?

Инкуб поднялся со скамьи и встал у колонны. В руке его блеснула небольшая, не больше пальца в длину, курительная трубка. Щёлкнула зажигалка, алый уголёк затлел в трубке, в сторону озера полетело лёгкое облачко, и я почувствовала нежный аромат лесной фиалки.

– Ну-у… существует поверье, что древняя латынь – один из трёх языков, на котором общаются все бессмертные, помимо древнерусского и арамейского.

– Здесь живут бессмертные?

– Кто знает, – уклончиво ответил Инкуб. – Латынь – прихоть хозяина. Он профессор биологии и… любит латынь. Виридем квэркум всего лишь «Зелёный дуб». Это место и раньше так называлось. Гигантский дуб на восточном склоне дал название усадьбе. Мы все называем усадьбу по-русски: «Зелёный Дуб» или по-старорусски «Мельян Дуб».

– Мельян Дуб, – повторила задумчиво я. – А сколько лет Мельян Дубу? На вид не меньше пятисот.

– Тысяча лет, плюс-минус десяток-другой, а в радиусе пятьсот двенадцать сантиметров.

– Ого! В радиусе!

– В былинах говорится, что в Мельян Дубе змеиный гроб, а в том гробу змеиный зуб и яд.

– Ну вот! Опять вы меня пугаете?

Инкуба развеселил мой испуг. Он улыбнулся:

– Неужели вы боитесь сказок, Василиса Михайловна?

– Н-нет, конечно!

– В нашем парке все деревья вековые. Туям в аллее лет по двести, – Инкуб показал на трёхсотметровую ось парка.

– Ух ты! – Я с восхищением посмотрела на ряды деревьев, убегающие вниз с холма вдоль белого, освещённого луной полотна дороги. – Красиво здесь… Действительно как в сказке. И название такое романтичное: «Зелёный Дуб»!

– «Viridem quercum in litore maris», – уточнил Инкуб. – Вы, Василиса Михайловна, не до конца прочли надпись на воротах. А между тем это очень важно, чтобы понять, где вы находитесь.

– И где же? – Я растерянно улыбнулась.

– Полагаю, in Litore maris… вы в Лукоморье.

Я натянуто рассмеялась:

– В том самом Лукоморье? Какой же вы шутник, Инкуб. Второй раз попадаюсь!

Инкуб покачал головой:

– Не верите? Всему своё время…

«Я в Лукоморье!»

Инкуб окинул взглядом величественное здание, задержался взглядом на окнах в гостевых покоях на третьем этаже:

– Вы поселились там?

Я оглянулась и кивнула:

– Слишком много места для меня одной, целых пять комнат… – Я спохватилась и добавила: – Признаюсь, мне даже немного страшно стало… поэтому я вышла погулять.

– А здесь не страшно?

– С вами… нет, – бесхитростно ответила я.

– Чего же вы испугались, Василиса Михайловна?

Я потупила взгляд и вздохнула:

– А вы не будете смеяться?

– Ну что вы, я бы не посмел! – воскликнул Инкуб горячо.

– Мне страшно в присутствии профессора Этернеля. Иногда он так странно смотрит на меня… изучающе.

«Ещё бы старому хрычу не смотреть!»

– Не бойтесь, он и на меня так смотрит. Профессор хоть и крепкий старик, но всё же старик… со своими причудами… Вы говорите по-французски? – спросил Инкуб.

– К сожалению, нет.

– Я почему спрашиваю… Вам, может быть, интересно, как переводится на русский французская фамилия профессора?

– Как же?

– Бессмертный. – Инкуб с интересом наблюдал за моей реакцией.

Но я пожала плечами:

– Вот как? Он и правда француз?

– Корни французские… возможно, кельтские… Бессмертный очень-очень давно живёт в русских землях. Но родом он из Кладербима из Ноктиса. Может быть, слышали?

– Никогда не слышала. Ноктис… а где это?

– Во Франции, в районе Дордони.

– Но название-то не французское.

– Верно подмечено. Латинское, древнее.

– Загадочный человек, ваш профессор…

– И вы тоже, Василиса Михайловна… Откуда вы знаете Этернеля?

– Профессор Этернель преподавал биологию в моём университете. Мы знакомы уже три года.

– Как же ваши маменька и папенька не возражают, что вы живёте здесь одна?

– Некому возражать. Они умерли три года назад.

– Сочувствую… А раньше приходилось работать сиделкой? – спросил Инкуб.

– К сожалению, да, однажды пришлось.

– Почему, к сожалению? Старикашка попался вредный?

– Не старик, нет. Молодой парень. И ему было неведомо слово «жалость».

– Почему же вы не ушли? Или так были нужны деньги?

Мне показалось, что Инкуб меня поддразнивает, и изменила тон. Я взглянула на Инкуба, но он снова закрылся рукой, как от яркого солнечного света, и охнул.

– Деньги прекрасно помогают от бедности… Но я ушла… через три месяца.

– Он вас не удерживал – это уже хорошо.

– Он умер… С ним было легче, чем сегодня с профессором.

– Понимаю, у вас шок от всего этого, – и Инкуб показал рукой на стены дворца, ротонду, парк, дымку, парящую над озером.

– Конечно! Когда не с кем поделиться, что к обеду и ужину тебя наряжают в платья, расшитые жемчугом и бриллиантами, поневоле испытаешь шок! Но я уже отрастила толстую кожу, и теперь капризы богатых инвалидов мне нипочём! – Я рассмеялась.

– Платья, расшитые жемчугом! Неужели вы недовольны?

– Нелегко привыкнуть к волшебству, знаете ли…

– Это вам-то?

Инкубу нравилось дразнить меня. Я заметила, как зорко наблюдает он за мной сквозь опущенные длинные ресницы.

Губы мои чуть дрогнули, опустились и поднялись в усмешке.

– Действительно… А я-то гадаю, почему в мой контракт не входят сексуальные услуги. Вы не представляете, какую только работу не предлагают одинокой девушке без московской прописки… Например, выступать в стрип-клубе… знаете, на шесте танцевать… Так что работа сиделки – это очень хорошая работа, если, конечно, не сравнивать её с работой нейрохирурга или секретного физика.

– Да, безусловно, сиделкой быть лучше, чем разгуливать перед пьяными мужиками в нижнем белье.

– Боюсь, мне предлагали разгуливать без нижнего белья.

– Даже так? И вы не согласились? Говорят, там хорошие чаевые.

– Да? В следующий раз, может, и соглашусь.

– Требуйте контракт.

– И сексуальные услуги за отдельную плату!

Инкуб натянуто рассмеялся:

– Значит, вы здесь только из-за денег?

«Конечно, нет!»

– Странный вопрос. Конечно, дело в деньгах. Наверное, будь жив мой отец, его бы хватил инфаркт, узнай он, что я работаю сиделкой. Он всегда считал, что уж я-то, лучшая ученица гимназии, принесу семье мировую славу и несметное богатство.

– Будь жив ваш отец, вы бы не работали сиделкой, – заметил Инкуб.

– Кто знает… Я не жалуюсь. С профессором Этернелем мне спокойно: он очень внимателен и, кажется, искренне рад мне.

«Ещё бы он не радовался!»

– Хотя… иногда кажется, что этот дворец способен подавить во мне остатки человеческого достоинства. Поднимаясь по лестнице к пропилеям, я чувствовала себя муравьём. И тишина в доме сродни тишине в… – я запнулась.

– …в морге? – договорил за меня Инкуб.

Я кивнула:

– И люди здесь кажутся бесплотными тенями, призраками… живыми мертвецами. Вы разочарованы ответом?

– Вовсе нет. Вы верно всё подметили. – Инкуб с сочувствием посмотрел на меня: – Надеюсь, я не кажусь вам тенью или мертвецом?

Я взглянула на Инкуба. Он стоял совсем близко. Облачко дыма сорвалось с его губ и мгновенно растаяло в морозном воздухе. И хотя его необыкновенное сходство с молодым всадником, изображённым на своде и идущим впереди всей процессии волхвов, заставляло меня думать, что я попала в другую реальность, иллюзию, сказку, молодой волхв выглядел реально, как и деревья, и строения вокруг.

– Простите, Инкуб, я хотела сказать, что всё вокруг меня иллюзорно и неправдоподобно. Я не знаю! Надеюсь, что вы не мертвец или иллюзия! Я ещё не поняла!

– Спасибо за откровенность, – усмехнулся Инкуб.

– А у вас, наверное, большая семья?

– К сожалению, моих родителей давно нет в живых. Я с двенадцати лет один.

– Господи, мне так жаль!

– И мне тоже, поверьте…

Инкуб теперь не пялился на меня в открытую, но я заметила, что во время беседы он исподтишка рассматривает меня, и когда я опускала глаза или отворачивалась, взгляд его пытливых, быстрых глаз примечал любую мелочь. Он приметил всё: родинку на щеке, царапинку на безымянном пальчике, блеск зубов в полуулыбке.

Взгляд его отяжелел, тело расслабилось, словно по телу растеклась необыкновенная тёплая нега.

«Что со мной? И жить хочется, и умереть одновременно!»

Мы вышли из ротонды и пошли ко входу в особняк. Инкуб шёл рядом, изредка поглядывая на меня сверху вниз.

– Так я зайду за вами утром? Мы могли бы начать с озера у южного фасада или прогуляться под Мильян Дубом у восточного. Там чудесная лепнина, а капители колонн – просто загляденье. Заметили чаши фонтанов по периметру сада? Дворец отражается в воде…

– Если честно, не помню. У меня глаза разбегаются! То, что я видела, пока не укладывается в голове.

– Привыкнете, Василиса Михайловна. Так во сколько зайти за вами? – не отставал Инкуб.

– Если время будет… Сегодня профессор и на минуту не отпускал от себя. – Я устало вздохнула.

«И я бы не отпускал…»

Инкуб покачал головой, чутко прислушиваясь к дыханию. И я смотрела на него с интересом, не в силах скрыть любопытство.

– Как вам не холодно? – Я смотрела на обнажённые до локтей жилистые руки и короткое шерстяное пальто, накинутое на плечи поверх тонкой сорочки.

– Любовь греет, – ответил Инкуб, и краска бросилась мне в лицо. – Я закалённый, – добавил он, улыбнувшись.

– Давно служите у профессора? – спросила я просто.

Инкуб вздохнул:

– Так давно, что и не вспомню.

– А я вот первый день, – разворошив ботом охапку сухой кленовой листвы, я безотчётно посмотрела Инкубу в глаза и улыбнулась.

Он снова кашлянул в кулак и хрипло произнёс:

– Но не последний, очень надеюсь… Так мы увидимся завтра?

– Может быть… Спасибо вам.

– За что? – произнёс Инкуб почти потрясённо.

– За то, что разговариваете со мной так просто… Мне очень приятно беседовать с вами. Будто бы старого знакомого встретила.

– Ну что вы, Василиса Михайловна… пустяки. Это я вас должен благодарить, – ответил он, неожиданно смутившись.

– Мне пора. Вы пойдёте? – и я кивнула в сторону подъезда.

– Я живу отдельно. На опушке Чёрного леса, за аллеей.

Я тревожно, но без страха посмотрела в кромешную темноту леса, тускло освещённого луной:

– Один живёте?

– Совсем один, Василиса Михайловна.

Я смутилась от его быстрого, щедрого взгляда.

– Спокойной ночи, Инкуб! – Я повернулась и побежала к двери.

– Спокойной ночи, Василиса Михайловна!

Инкуб смотрел мне вслед, пока я не скрылась за дверью.

Я поднялась к себе и выглянула в окно. Луна, похожая на прозрачный одуванчик, светила мягко и одиноко. Инкуб ещё немного постоял у скамейки, глядя на окна третьего этажа. Моя рука поднялась, махнула ему на прощание.

Инкуб ответил.

«Спокойной ночи, ладо моя!» – услышала я шёпот ветра.

Вернувшись в спальню, я ещё долго не могла уснуть. Призраки китайских императоров в спальне не появились, но я словно чувствовала рядом чьё-то бестелесное присутствие.

Стоило закрыть глаза, и начиналась бесконечная карусель роскошных нарядов, диадем, серебряных кубков и золотых блюд, алиго, бёф а-ля фисель с каштанами бризоле, рябчиков в трюфелях, розовой форели с зелёной фасолью, кресел, кроватей, злосчастного канапе…

Во сне юноша – совершенный, как античная статуя, – скинул с себя золотой плащ волхва и целовал меня во сне, и руки его царствовали на моём теле безраздельно.

– Иван! – позвала я его сквозь сон.

– Ладо моя! – донёс ветер нежный шёпот.

Сон сморил меня, когда на краю Чёрного озера в кустах в глубине трясины робко запела утренняя птица и белый туман, распустив щупальца, пополз в лощины.

* * *

Спала я недолго, проснулась рано. Измученная бессонницей, зевнула и опустила ноги на холодный пол. Я надела своё скромное шерстяное платьице и тихо спустилась вниз в прихожую. В доме все ещё спали.

Часы в глубинах анфилад гулко пробили шесть, когда я вышла на крыльцо. Дверь бесшумно закрылась за мной. Сердце так стучало, будто бы кто-то за мной гнался. Я крадучись миновала открытые ворота, спустилась по лестнице к «Ниве», завела машину и выехала на дорогу.

Справа, сквозь кусты голой черёмухи, мелькнула чёрная гладь озера. Солнце взошло над пиками елей и, разгоняя клочья тумана, ярко осветило осеннюю дорогу. Съехав с косогора, опасаясь сойти с твёрдой колеи на вязкую почву, я остановилась, выбирая место посуше.

Вчера дорога к поместью казалась мне единственной. Сейчас же я заметила, что с косогора от большака разбегаются в сторону несколько ответвлений. По крайнему, от трясины вдоль колеи, по кочкам рыжей травы и сухим стебелькам кислицы шёл высокий человек с тростью, в сером длинном пальто, шляпе и резиновых сапогах.

Я узнала профессора Этернеля, и сердце остановилось, будто меня поймали на месте преступления. Поравнявшись с ним, я опустила стекло и натянуто улыбнулась. Профессор приветливо улыбнулся в ответ:

– Вы уезжаете так рано? А я-то думал, что мы успеем вместе выпить по чашке кофе.

– Д-да… нужно подготовиться к лекциям…

– Вы вернётесь сегодня? – Профессор посмотрел на меня строго, без тени улыбки.

– К-конечно! – выдавила я.

– Я дождусь вас, и мы вместе пообедаем. А потом представлю вас обитателям особняка. Вас ждёт приятный сюрприз.

– К-какой сюрприз?

– Узнаете, когда вернётесь… Вы же вернётесь? – В голосе профессора я почувствовала скрытую угрозу.

«Господи! До чего же я его боюсь! Только бы найти дорогу отсюда!»

Профессор Этернель словно читал мои мысли:

– Сейчас вам следует держаться правее, на опушке у развилки из трёх дорог езжайте по центральной, – профессор поднял трость и указал направление, – тогда не заблудитесь. Если возникнут проблемы, позвоните, и я попрошу Чура, чтобы он вас проводил. Счастливого пути, Василиса.

Профессор приподнял шляпу и зашагал дальше. А я, высунув голову в окно, запоздало махнула ему вслед.

С чувством облегчения, что никто не собирается меня удерживать насильно, я покатила под горку и вскоре выехала на пустое Минское шоссе.

Радость встречи с заспанной квартирной хозяйкой прошла через пять минут. После великолепного особняка профессора моя комнатушка показалась мне крохотной, невзрачной, жалкой конурой. Она, конечно, такой и была, но раньше я старалась этого не замечать.

«И ты ещё раздумываешь, возвращаться или нет! Тебе же заплатят! И хорошо заплатят!»

Но внутренний голос сопротивлялся:

«А как же свобода?»

«Свобода от чего? От бедности и нужды? К тому же это временная работа. Максимум через год я уеду в Высшую техническую школу!»

«Ты попадёшь в ловушку!»

«Глупости! Это страх говорит за тебя!»

Я вернулась. После занятий села в свой драндулет и поехала к профессору. Теперь по знакомой дороге я быстро добралась до опушки.

И тут-то сбылся один из ночных кошмаров.

Развалюшка «Нива» заглохла на полпути. После безуспешных попыток завести машину я решила добраться до особняка пешком. Час месила грязь по раскисшей дороге, а дом профессора всё ещё скрывался за холмом.

Я выбилась из сил и еле плелась под дождём, волоча на подошвах сапог налипшие комья жирной глины. Мобильный в низине «не ловил», позвонить в особняк и сообщить о своей беде я не могла.

В порыве малодушия я уселась на огромный валун у дороги и огляделась. Вдалеке у подножия косогора белела заглохшая «Нива».

«Чтоб тебя черти…» – чертыхнулась и осеклась на полуслове. Навстречу из лощины выехал внедорожник. За рулём сидел садовник Чур. Поравнявшись со мной, он распахнул дверь и спросил:

– Профессор послал меня за вами. Полагаю, ваш «вездеход» сломался, если вы идёте пешком?

– Почил, и, кажется, навечно. – Усевшись на пассажирское кресло, я восхищённо оглядывала навороченный салон. – Как любезно было выехать мне навстречу.

– Вы нас вынудили – опоздали на час.

– Я же не нарочно!

– Непростительно. Опаздывать на второй день работы!

– Простите… проклятая тачка… – пролепетала я. – Меня теперь уволят?

– Откуда мне знать, но профессор в ярости.

– Боже мой! Как же я появлюсь перед ним в таком виде? – Я заметила, что комья глины на сапогах отваливаются и оставляют жирные полосы на светлом волосяном коврике, а забрызганное чёрной грязью пальто испачкало бежевое замшевое сиденье.

Чур лишь криво усмехнулся.

Мы добрались быстро. Новенький «Рендж Ровер» скользил по бездорожью, как утюг по гладильной доске.

Можно представить мой ужас, когда на мраморных ступенях крыльца я увидела хмурого профессора Этернеля. Как всегда, элегантный и безупречный, он смотрел на меня строго.

Я была похожа на шахтёра, только что покинувшего забой: чёрная с ног до головы.

– Простите, Орэт Дёнуарович, за опоздание… и за то, что испачкала ваш автомобиль…

– Ваш автомобиль… Василиса Михайловна. Теперь это ваша машина. Она оформлена на вас.

Я недоверчиво оглянулась на внедорожник:

– Этот джип?

– И не вздумайте отказываться. Считайте, что вам положен для работы служебный автомобиль.

– Нет! – отрезала я и отступила на несколько шагов.

– Василиса Михайловна, если вы не можете принять машину в подарок, тогда выплачивайте мне кредит за неё – по сто баксов в месяц. Такой вариант вас устроит? – Профессор распахнул передо мной дверь в прихожую.

Я растерянно кивнула.

– Вот и договорились. Я надеюсь, что теперь вы не будете опаздывать на работу.

– К-конечно… – пролепетала я, – но как я объясню в университете, откуда у меня такой дорогой автомобиль!

– Ну… не мне вас учить, Василиса. Вы всё же женщина… Слукавьте, скажите, что любовник подарил.

– Но у меня нет любовника, и я не люблю врать!

– Тогда скажите, что машину подарил вам отец.

Глава 13

«С тех пор я поселилась у профессора Этернеля. Каждый день после занятий я спешила к старику. Профессор не признавался, но я видела, с каким нетерпением он ждал меня.

– Вернулась? – всякий раз спрашивал Этернель. – А я уж думал, не приедешь…

Было и то, в чём я не смогла бы ему признаться ни за что на свете. Меня тянуло к этому больному, исхудавшему, похожему на тень, старику. Я не могла объяснить странное чувство тепла и нежности, которое испытывала к профессору Этернелю. Каким наслаждением для меня было смотреть в его большие бархатные очи. Они казались мне то бездонными каменными веждами, в которых застыли века и даже целые эпохи, то наивными глазами ребёнка. Как бы хотелось мне уметь, как профессор, отрешаться от времени, так хладнокровно и спокойно оценивать обстановку.

Служение Этернелю я ставила теперь превыше всего в жизни. Я отказывалась от встреч со сверстниками, но не пожертвовала бы и минутой общения со стариком. Подруги обижались на меня, но мне было всё равно.

Профессор стал моим единственным другом. Наше общение, несмотря на некую дистанцию, которую он соблюдал, в целом было общением на равных. Прислугой я себя не чувствовала, может быть, помощницей, но ни нянькой, ни гувернанткой, ни сиделкой. Я бы могла сказать, что наши отношения напоминали отношения больного отца и ухаживающей за ним дочери.

Мы обсуждали всё и вся, разговаривали на любые, даже самые щекотливые темы. Единственное, что Этернель никогда не обсуждал со мной, это масонство.

В доме иногда появлялись незнакомые люди, и профессор беседовал с ними наедине в комнате, смежной с кабинетом, в которой я никогда не была. Дверь в эту секретную комнату была всегда заперта, и я не представляла, что там может быть.

За полгода профессор так натаскал меня по биологии и химии, что я с лёгкостью сдала эти предметы экстерном. От профессора я узнала столько, чего не дали бы мне все учебники по курсу. Мы часами проводили время вместе за работой в его лаборатории.

С Инкубом мы встречались почти каждый день за обедом. Дело в том, что по распоряжению Этернеля его помощник обязан был присутствовать за дневной трапезой, если не исполнял другие поручения профессора. Сидели обычно за столом втроём. Профессор и я – напротив друг друга во главе стола, а Инкуб – посередине, между нами, на линии обстрела, так сказать.

Смотреть на меня открыто Инкуб почти не решался. Я понимала почему. Хороша была и недоступна в зелёном переливчатом платье, в ослепительном блеске драгоценных изумрудов и бриллиантов.

Алмазов, что блистали на моём лбу, руках и шее, вполне хватило бы для пропитания небольшой страны.

В новой обстановке я чувствовала себя неловко. Украдкой поглядывала то на огромные шестирожковые канделябры, стоявшие на длинном обеденном столе ровными рядами, то на расписные своды потолков, то оглядывалась на безмолвных лакеев и горничных в белых фартуках, ждавших в готовности за спиной.

Я была подавлена роскошью, кусок в горло не лез; предпочитала молчать, ела мало, трогая вилкой овощи в тарелке, односложно отвечая на вопросы профессора. И всё же любое моё невинное движение, повороты головы неизменно привлекали внимание Этернеля и Инкуба.

Они смотрели на меня в четыре глаза, стоило мне чуть пошевелиться.

Этернель в последнее время никуда не выезжал из-за плохого самочувствия и держал меня при себе. Всякая попытка выйти за пределы усадьбы пресекалась.

Вчера я обмолвилась, что сходила бы вечером на премьеру в театр, но профессор скривил губы:

– На что желаете пойти?

– На «Медею»… в Экспериментальный.

– Медея… Это же жуткий сон! Убила детей, чтобы отомстить мужу. Неужели вам нравятся сложные эмоциональные и психологические проблемы? Они, как правило, не вызывают ни малейшего сочувствия.

– Все хвалят, – возразила я.

– Ну и что. Театр – это разочарование и никакого доверия к действию. Реальность искажается, преувеличивается воспалённым воображением автора и превращается в фарс. Воспринимать его серьёзно, значит оскорблять здравый смысл… Зачем вам эти выдумки, Василисушка? Или вы полагаете, что современные режиссёры смогут воплотить в спектакле переживания древних?

– Так ли отличаются переживания древних от наших?

– Отличаются, поверьте мне на слово… так же, как древний язык отличается от современного. – Этернель покачал головой. Глаза его загадочно засверкали.

Я не любила, когда на меня так смотрели. Будто знали неизмеримо больше, чем я сама… Наверное, знали, поэтому я скрыла недовольство, опустив глаза долу.

Инкуб заметил это. Если бы я ведала тогда, с кем говорю!

Этернель тем временем продолжал:

– В современном русском языке слов для выражения чувств неизмеримо меньше, чем в древнерусском. Например, слово «ласка», так необходимое для описания чувств влюблённых, в современном языке имеет всего несколько однокоренных слов, например: ласкать, ласковый, неласковый, приласкать. Может, ещё три-четыре общеупотребительных слова я не упомянул. Для сравнения, у древних: ласка, ласкавъ, ласкавый, ласкавный, ласкавьно, ласкавецъ, ласкарь, ласкатель, ласкосердо, ласкердие, ласкочь, ласкредствовати, ласкечинъ, приласкати, заласкати, обласкати, ласкати, ласкавши, ласкатися, неласкавый, неласкаво, неласкавьно, ласкавший, ласкордый, ласкосредствовати, лащу, ласкаю, ласкредовати… и прочее! Разве вы говорите теперь: любезникъ, любивый, любивник, любительный, любленикъ, любь, обращаясь к возлюбленному? Вообще, с корнем люб-, любо– в древнерусском языке примерно… м-м-м… пятьсот слов.

Я потрясённо ахнула:

– Неужели пятьсот?

Этернель развёл руками:

– Это только то, что известно по уцелевшим с древности письменным памятникам. В действительности слов ещё больше. Представьте, если бы вам объяснились в любви, используя самые изысканные, ныне исчезнувшие выражения проявления желания, нежности и ласки. Вы бы не устояли, Василиса.

Я улыбнулась:

– Может быть, но мы этого никогда не узнаем.

– Как знать, как знать… Я поклонник всего русского, как вы знаете, Василиса Михайловна, и немного владею древними языками. Инкуб знает древнерусский и вам сейчас продемонстрирует.

Я растерянно взглянула на Инкуба.

Он посмотрел на меня и поклонился:

– Азъ есмь любобезмолвенъ, нежели любивый любозритель, государь мой.

Этернель усмехнулся:

– Вы поняли, что сказал Инкуб, Василиса?

– Нет.

– Сей моужь красьнъ зело… и доброобразьнъ вельми. Он сказал, что предпочитает молчание любовным объяснениям.

Я быстро вскинула взгляд на Инкуба, потом вздохнула с облегчением:

– Орэт Дёнуарович, я всё ещё не могу привыкнуть к вашим своеобразным шуткам. Не понимаю, столько усилий, чтобы я не пошла в театр… Я просто хотела развлечься…

Этернель пожал плечами:

– Я не люблю театр, ничего не скажешь. То ли дело полотна художников. Это же что-то непостижимое – выразить кистью то, что невозможно сказать словами! Посмотрите на холст.

И Этернель показал на охотничий натюрморт с подбитым селезнем на столе среди вязанок лука и зелени. Я посмотрела на Инкуба. Тот улыбнулся уголками рта.

– Сколько подлинного трагизма, искренности и чувств… – продолжал профессор, – каждый день вы равнодушно проходите мимо куста шиповника или примелькавшейся комнаты, или бедной избушки с покосившимся забором, но лишь художник раскрывает вам их подлинную красоту, и вы вдруг видите то, что раньше не замечали… Все художники, все без исключения поцелованы Богом. Подобно Ему слова художнику не нужны… Кстати, Инкуб неплохо рисует…

Я взглянула на Инкуба. Он бесстрастно смотрел в окно.

Видно было, сентенции Этернеля занимали его меньше, чем действие снаружи. Я наблюдала вместе с ним. За окном два десятка солдат суетились у кремлёвской стены, заделывая широкий подкоп в потерну. Стена, конечно, не рухнет, но яма мгновенно наполнилась водой, заливая дубовые срубы, поддерживающие фундамент. Если не высушить и не засмолить сразу, тогда действительно произойдёт нечто похуже древнегреческой трагедии…

Инкуб вздохнул и посмотрел на Этернеля – с годами тот стал разговорчив и ворчлив…

В дальнем лесу стучали топоры. Рухнуло со вздохом и стоном дерево. Затрещали ветки. Громко и раскатисто прозвучало матерное слово.

«Нужно пойти посмотреть, что там у них».

Конь Этернеля, полуночная мара, Аргиз, сделал подкоп. Искал кого-то… то ли волка, то ли лисицу, то ли другого зверя – много в последнее время развелось зверья у часовни в лесу… Особенно зайцев и кроликов, просто нашествие какое-то.

Интересно, как они проникают за стены? Подманивает их кто-то? Какие тайные тропы они отыскали? Стены, что ли, сдвигают…

Судя по кровавым следам на траве – Аргиз добычу нашёл и сожрал. Лошади из породы аргизов травку и овёс редко едят – им мясо подавай, свежее, да побольше. Особенно волчатину любят. За последний месяц Аргиз с десяток лютых зверей передушил. Странно… стая волков поселилась в лесу, но ни на кого не нападает… То ли сыты, то ли боятся действительно крупного и смертельно опасного зверя…

Через полуоткрытую фрамугу был слышен сорванный голос Афанасия:

– Кто дежурил сегодня утром? Чьи люди?

– Мои, – отозвался хриплый голос.

К Афоне подошёл грузный сотник из людей Буривоя.

– Как же вы пропустили такое? Спали на посту?

– Никак нет, мой дхоль, никто не спал.

– Докладывайте.

– Посты, как обычно, пять смен за ночь. По шесть человек. Менялись каждые три часа до утренней побудки. Никто ничего не видел – и мышь не пискнула.

– Мышь, говоришь? Так это мышь такую дыру в жопе прокопала? – озлился Афанасий.

Сотник опустил голову:

– Когда пришла утренняя смена, подкоп уже был, когда менялась четвёртая – подкопа ещё не было.

– Та-ак… Значит, между тремя и шестью утра…

– Мой дхоль, бойцы говорят… что без волхования здесь не обошлось. Кто-то открывает и закрывает временные барьеры. Может, опять жаба Моревна чудит.

– Ты бы лучше стену охранял, а не бабьи сплетни слушал. Где последняя пятая смена?

– Ищут, мой дхоль.

– Найти и доложить, куда пропали шесть человек! Из-под земли достать! Спустить фаворитов, пустить по следу! Искать, мать вашу!

Афоня развернулся и направился в сторону дворца. Вероятно, идёт к Инкубу с докладом.

Инкуб, задумавшись, стоял у окна. Я, опустив голову, слушала Этернеля.

Этернель повысил голос и вывел Инкуба из состояния задумчивости:

– …Впрочем, если вы настаиваете, дитя моё, идите в театр. Вот возьмите хотя бы в компанию Инкуба.

Я взглянула на растерявшегося Инкуба:

– Вы тоже считаете театр разочарованием?

– Если актёры играют с душой, то вовсе нет. Но и я не хотел бы разочаровываться в искусстве трагедии. Впрочем, путь к ментальному совершенству тернист и…

– Значит, в театр со мной вы не пойдёте… – я закатила глаза и вздохнула.

– Но почему же!

– Потому что не хотите разочаровываться в искусстве трагедии.

– Я вовсе не это хотел…

– Вы правы, останемся дома. Будем рассуждать о превосходстве тонкого ментального мира над грубым астральным. – Я плюхнулась в кресло и сердито сверкнула глазами. – Вы оба жуткие зануды, господа!

Однажды за обедом Инкуб всё же посмотрел на меня. Взгляды наши встретились. Инкуб не сводил с меня глаз. Кажется, он совсем потерял голову и загляделся на мою грудь в низком вырезе платья. Я, пытаясь его отвлечь, что-то спросила, но парень смотрел так, что хоть закрывайся. Я видела, как отяжелели его веки, когда взгляд скользил по тонкой, шёлковой ткани. Но вот Инкуб поднял взгляд выше, взглянул на губы, в глаза и невпопад ответил на вопрос.

Впрочем, Инкуб остроумно и удачно шутил, поддерживая беседу за столом, но теперь его взгляд, даже брошенный мельком, будоражил моё воображение.

После обеда по приказу Бессмертного он проводил меня до дверей гостевых покоев. Покинув громадную столовую, ослепительный блеск позолоты и столового серебра, я сразу разговорилась.

Инкуб шёл медленно, рассказывая о старинных предметах в комнатах, о слугах и обычаях усадьбы. Я была благодарна ему и, кажется, уже не выглядела испуганной птичкой, попавшей в западню, и Инкуб тоже осмелел и глядел на меня так пылко, что я смущённо опускала лицо.

У входа в покои он взволнованно произнёс:

«Царевна! Отныне лишь чревомъ твоим, аки ворохомъ пшеничным насыщусь… Животомъ, аки виномъ напьюсь… лоном твоим утешусь… услада ма, прилука сердца маго… ладо моя… лакота ма!»

И ушёл, оставив меня в полной растерянности.

Я быстро переоделась и побежала в кабинет профессора. У дверей замедлила шаг, услышав громкую речь Этернеля. Дверь в кабинет была приоткрыта, и мне было слышно каждое слово. Речь шла обо мне. Я на цыпочках подошла к двери. В небольшую щель мне была видна нога профессора, развалившегося в любимом кресле от Эйлин Грей, и спина Инкуба, сидевшего напротив.

Профессор спросил Инкуба, как бы невзначай:

– Как тебе приглянулась моя гостья, мой бард?

– Очень милая девушка, – ответил помощник сухо и бесстрастно.

– Красавица, не правда ли? Спелый, сочный плод. Так и хочется попробовать.

Инкуб молчал.

– Инкуб, ты встречался с Василисой раньше? Мне показалось, что вы уже были знакомы. – Этернель смотрел на помощника, подозрительно щурясь.

– Нет, мы познакомились здесь, в усадьбе.

– Ты больше не смотри на неё так. – Профессор взял в руки кинжал и задумчиво повертел в руках. – Понимаю, трудно удержаться, когда рядом такая красота…

– Вы правы, государь. Я прошу прощения за дерзость. Истинная красота девы не снаружи, а внутри.

Этернель вышел из-за стола и внимательно взглянул на Инкуба:

– Даже так? Значит, смотреть тебе не обязательно, чтобы видеть красоту её?

Но Инкуб промолчал, опустив сверкающий взор.

– Ты знай своё место, Острый, – процедил сквозь зубы Этернель. – Я ведь не посмотрю, что ты Великий бард! И другим скажи, чтобы не пялились. Не то мой меч – твоя голова с плеч! Сила во мне ещё осталась!

Этернель неожиданно стремительно для его худого тела метнул кинжал, и колонна в углу комнаты раскололась надвое и по потолку пошла глубокая трещина.

Я влетела в комнату:

– Что? Что случилось?

Вокруг на ковре валялось то, что осталось от колонны. В воздухе висела пыль. Инкуб продолжал как ни в чём не бывало сидеть в кресле.

Этернель взглянул на меня. Я попятилась. Никогда я ещё не видела у людей такого страшного, ледяного, беспощадного взгляда.

Я выбежала в дверь и вернулась в свои покои, дожидаясь, когда профессор сам позовёт меня.

С того дня я старалась избегать встреч с Инкубом. Я была уверена, что профессор Этернель способен выполнить свою угрозу.

На прошлой неделе Инкуб нагнал меня на дорожке в парке и спросил:

– Вы избегаете меня, Василиса Михайловна! Чем я провинился перед вами?

– Ничем. Просто не хочу, чтобы у вас из-за меня были неприятности.

– Ну да… что может быть неприятней смерти… Думаете, я боюсь?

– Я боюсь.

Зазвонил мобильник. Профессор глухо проговорил в трубку:

– Вы нужны мне, Василиса Михайловна, немедленно, – и добавил: – Если увидите Инкуба, попросите его зайти.

Я оглянулась на окна дома. В одном из освещённых окон чернел силуэт Этернеля. Он смотрел на нас.

– Он наблюдает за нами, – ответила я Инкубу. – Прошу вас, если я действительно вам дорога, не ищите впредь встреч со мной.

* * *

– Вам не мешало бы отдохнуть, дитя моё, – сказал мне как-то профессор.

Он снял белый халат и бросил в урну резиновые перчатки. Руки, белые, будто накрахмаленные, намылил густой пеной и подставил под струю воды.

Я нехотя последовала его примеру и, убрав штативы и колбы в шкафы, тоже сняла перчатки.

– Мне нравится работать.

– Это похвально, конечно, но вы работаете с утра до вечера, Василиса. Возьмите отпуск на несколько дней и развлекитесь как следует, как и положено в вашем юном возрасте.

– А как же вы?

– Три-четыре дня я продержусь без вас, дочь моя. Позвоните подругам или… молодому человеку. Если желаете, я могу достать билеты в любой театр. Хотите поехать на премьеру в Ла Скала? Я знаком с Риккардо Мути, художественным руководителем театра.

– Это же в Милане!

– У меня есть частный самолёт. Полчаса, и вы во Внуково. Ещё три часа, и вы в Милане. Поехать можно хоть сейчас. Забронировать отель через интернет – пять минут. А лучше поселиться в Милане в моих апартаментах в «Эксельсиоре». Сегодня уже поздно, но завтра можно пойти на «Макбет» Верди… Вы ничего не имеете против Верди?

– Ничего не имею против…

– Прекрасно! Звоните вашему молодому человеку и сообщите, чтобы подготовил костюм, а лучше смокинг – в Ла Скала ходят только в вечерних туалетах…

– Боюсь, я не смогу ему сообщить.

– Почему? – Этернель удивлённо поднял брови и вытер насухо руки вафельным полотенцем.

– У меня нет молодого человека. А если бы и был, то точно без смокинга… и без загранпаспорта, кстати.

– Загранпаспорт сделаем за день. Смокинг – тоже пустяки, можно взять напрокат. Но всё это действительно теряет смысл без… того, кто собирается его надеть… м-да. Я не знал… гм… простите.

– Не извиняйтесь, Орэт Дёнуарович. В этом нет вашей вины.

– Однако я чувствую себя виноватым. Вы уделяете мне всё свободное время. Наверняка на биологическом факультете учится замечательный парень, не равнодушный к вашей красоте.

– Вы же прекрасно понимаете, Орэт Дёнуарович, дело вовсе не в красоте. Для большинства сокурсников я – девушка без московской прописки, родителей, денег и квартиры. Они смотрят на меня как на крысу, сбежавшую с корабля за коркой хлеба. А «замечательные парни» на биологическом нынче очень разборчивы или слишком инфантильны и не самостоятельны. Большинство сидит на родительских шеях лет до двадцати пяти.

Этернель посмотрел с чувством плохо скрытой жалости:

– Что же за мужики пошли… Куда их глаза глядят…

– Их глаза глядят на машину, что вы мне купили, например. Весь курс только и говорит, что я завела богатого любовника…

– Боже правый!

– Вы огорчились? Не надо! Сейчас я это исправлю! Не так уж всё и плохо. У меня будет парень! Правда, не скоро, лет через пять-шесть, но это точно, – сказала я убеждённо.

– Интересно, откуда такая уверенность?

– Когда я приехала в Москву, поселилась у дальних родственников в Кунцево. Тётя (так уж вышло) оказалась прорицательницей в третьем поколении. Она мне предсказала.

Этернель широко улыбнулся:

– Вот уж не думал, что вера в науку у вас идёт рука об руку с верой в мистическое. Откуда вы знаете, что тётка сказала правду? Может, она шарлатанка, каких сейчас пруд пруди…

– Она предсказала мне встречу с вами.

– Вот как? Расскажите, это интересно! Как её зовут?

– Жива, её зовут Жива. Не удивляйтесь, в нашем роду принято называть детей древними, языческими именами. Тётя Жива предсказала, что через три года я встречу «тридцать три». Вообще, предсказание было таким непонятным и сумбурным, что на какое-то время я совсем забыла о нём. Но незадолго до того, как я поступила на работу к вам, приехал Арий, её сын, и спросил, встретила ли я «тридцать три»? Я ответила, что нет, не встретила. А спустя месяц вы предложили мне работу и, увидев ваш масонский перстень мастера с цифрами «тридцать три», я вспомнила о предсказании.

– Очень интересно. – Профессор Этернель буравил меня рысьими глазами. – А что ещё вам предсказала Жива?

– Встречу с суженым через девять лет… уже через пять с половиной. Вернусь в Тбилиси, и кто первый предложит мне помощь на Родине, тот и станет моим суженым.

– В Тбилиси? И вы в это верите, Василиса?

– Я не знаю, верить или нет, но первая часть предсказания сбылась. Жива говорила ещё что-то про родную кровь… что я встречу родную кровь. Но потом она впала в экстаз и понесла полную чушь.

– Расскажите! Я никогда не слышал предсказаний. Очень интересно!

– Ничего интересного. Жива сказала, что я выйду замуж за суженого через двенадцать лет, а дальше её понесло: «В год 7514-й! Но только прежде убьёт он твоего отца, сам в полон попадёт да тебя из полона освободит! В Глдани оба в полоне будете! Полон закончится, когда молодой лев одолеет старого!»

– А что такое – Глдани? – поинтересовался профессор.

– Это посёлок в Тбилиси, в черте города. Бедная женщина совсем забыла, что отец мой уже умер, вот и наговорила глупостей. Она кричала: «Встретишь родную кровь! Через девять лет то, что ты носила двадцать девять дней на руке, будешь носить три лета на голове! Берегись платья! Платье тебя погубит!»

– Значит, он убьёт отца, сказала?

– Ну да.

– Через двенадцать лет?

– Теперь уже через девять.

– Вы сказали в 7514 году? Это по-старому, допетровскому летоисчислению? Ещё не скоро…

– Какая разница – когда… Мои отец и мама давно лежат на дне Куры. Двум смертям не бывать, а одной не миновать… Меня вот убьёт платье.

– Глупости. Она сказала «погубит», а не «убьёт». Это разные вещи.

– Вы меня утешили, – усмехнулась я.

– И всё же вы их носите. Я бы на вашем месте поостерёгся.

Я взглянула на профессора. Похоже, сейчас он не шутит. Порой мне кажется, что Этернель всё обо мне знает. И сколько бы я ни пыталась скрыть правду, он уже давно догадался, почему я здесь, почему каждый день даю себе слово не возвращаться, и всё-таки возвращаюсь, зная в душе, чем мне это грозит:

– Вы серьёзно говорите? – В глазах профессора я не видела жалости.

– Вполне серьёзно.

– Но от судьбы не уйдёшь.

– Вы так считаете, Василиса?

– Можно лишь отсрочить то, что предопределено, разве нет?

– Но вас же предупредили. Носите блузки, юбки, сарафаны, летники, рубахи, брюки, только не платья. Сегодня же прикажу убрать все платья из вашего гардероба. Будьте осторожней!

– Я не очень-то люблю платья, предпочитаю более практичную одежду, но я… я готова к любому повороту судьбы, тем более, как вы сказали, меня предупредили. Думаю, от платьев из вашего гардероба мне вреда не будет. Это должно быть какое-то особенное платье, необыкновенное…

– Особенное платье… Наверное. Арий… о котором вы упомянули, это высокий, могучий молчун? Светловолосый с синими глазами?

– Да… вы его знаете?

– Приходилось встречаться. Я вам говорил, что участвовал в рыцарских турнирах в Старом Капеве. Арий очень сильный соперник, но я его одолел. – Этернель самодовольно улыбнулся. – В бою с полутораручным мечом меня так никто и не смог победить.

Я в упор посмотрела на профессора:

– Что же, и его техника Живы не помогла вас одолеть?

Профессор взгляда не отвёл. Похоже, он понял, что скрывать мне нечего и я давно догадалась о его необычном источнике силы.

– Может, и помогла бы, но он не единственный, кто владеет ею. – Этернель стянул белый халат и бросил его в корзину. – В Живе я сильнее, Арий не достиг и половины моего уровня. Живой надо заниматься с детства, а лучше с младенчества, как на ноги встал, и непременно с боевым оружием в руках.

– А Инкуб? – Я заметила, как блеснули глаза профессора при упоминании имени его помощника, и опустила глаза.

– Инкуб – сильный соперник. Почему вы спросили о нём? Он вам нравится?

– Не больше других. – Я посмотрела на профессора открыто, не смущаясь.

Он усмехнулся:

– А вы хитрая, Василиса… Не ожидал от вас. Хотя… яблоко от яблони… Скажите, Арий обучил вас Живе?

– Обучил… немного.

– И со зверьём говорить можете? И с птицами? И служат они вам?

Я молча кивнула.

– Можете показать?

Я снова кивнула и повернулась к террариуму, где несколько озёрных лягушек ждали своей нелёгкой участи.

Всего на мгновение закрыла глаза. А когда открыла, все предметы в комнате как будто перестали существовать. Они неслись со стремительной скоростью мимо и сливались в одну чёрную точку передо мной. Но вот точка исчезла, в голове образовалась звенящая пустота. Я ясно представила себе, как маленький лягушонок взвился вверх из воды словно птица и плюхнулся на блестящий паркет. Произнесла бранное слово «Лудъ!» и шевельнула рукой. Тотчас лягушонок несколько раз подпрыгнул, быстро преодолевая расстояние, и метко приземлился на мою протянутую руку.

– Прекрасно! Мы общались с Арием пару лет назад. Он сказал, что обучает талантливую стажёрку. Так это были вы? Значит, Арий обучил вас технике боевой эмпатии и телепатии мыслеобразов древних руссов… Я догадался. Случайно увидел недавно: вы забыли ключи от машины, и ворон с крыши залетел в окно и принёс вам их в клюве.

Этернель с улыбкой наблюдал, как лягушонок выделывает кульбиты на ладони. Он рассмеялся, увидев мою реакцию и вытянутое, изумлённое лицо.

– Я с раннего детства занимаюсь с полутораручным мечом и стреляю из лука. Без обучения Живе нечего и думать о поединках на полутораручных мечах – силёнок не хватит. Меня отец обучал Живе… Но я знаю поболее Ария. Например, как перемещаться в пространстве и времени. Это может любая птица и зверь на земле, но лишь немногие из людей. Перемещаться из настоящего можно только в прошлое, а из прошлого только в то время, в котором родились. Я могу научить вас… если пожелаете, конечно.

Этернель чуть шевельнул пальцем, рявкнул «Ёнда!», и лягушонок взвился в воздух и, перелетев через всю комнату, с плеском упал в террариум.

– Хочу есть! – заявила я вместо ответа.

– Может, поужинаем в самолёте по пути в Милан? Мысль насчёт маленького отпуска и правда неплохая. На роль замечательного парня я не гожусь, но амплуа благородного отца мне подходит определённо. Правда, в театре вам придётся в вечернем платье толкать перед собой инвалидное кресло с разряженным во фрак стариком. Что скажете?

– Поехали! Никогда не была в Италии.

– Прекрасная страна, я вам скажу. Прикажите мызнику готовить самолёт. Вылетаем через час, так что у вас полчаса на сборы.

После поездки в Милан здоровье профессора Этернеля ухудшилось. С каждым днём он чувствовал себя всё хуже, но переносил мучения мужественно. Этернель слабел, и теперь мне не верилось, что полгода назад он, как игрушкой, вертел боевым мечом.

* * *

Это случилось весной, в апреле. Однажды Этернель не смог подняться из любимого кресла с драконами. Я бросилась помогать, но он властно остановил меня:

– Не надо, я сам. Подайте мне посох.

Этернель опёрся о посох и резко поднялся. Минут пять он пытался сдвинуться с места. Лицо его застыло в страшном напряжении, нога беспомощно дрожала, но не двигалась. Наконец усилием воли старик заставил слушаться собственное тело и сделал шаг, потом второй, третий и через несколько минут довольно уверенно ковылял по кабинету.

– Пойдёмте гулять! – крикнул он вдруг весело.

– Но как? Вы только что…

– Это не имеет значения. Пойдёмте… Я должен вам кое-что показать. Может статься, что завтра я действительно не смогу подняться.

– А если вам станет плохо?

– От судьбы не уйдёшь, Василиса, как вы однажды сказали. Если станет плохо, вы позвоните по мобильному и вызовите врачей. Пойдёмте… на улице лёгкий дождик, но в такую погоду я чувствую себя гораздо лучше.

В прихожей у западного хода в шкафах всегда стояла дюжина резиновых сапог разного размера и висело несколько тёплых курток для прогулок, как будто в доме жила большая дружная семья.

– Выбирайте куртку, сапоги и пошли, – весело распорядился профессор.

Я была обескуражена, десять минут назад профессор еле двигался, а теперь готов чуть ли не вприпрыжку бежать.

– Они все велики мне.

Этернель был очень высокого роста. Мне редко встречались такие рослые люди, пожалуй, он был самым высоким человеком, что мне приходилось видеть, и вполне мог играть в молодости за сборную по баскетболу. Я не считала себя маленькой, но рядом с Этернелем казалась пигмеем.

– Ну и что? Кто вас увидит? Оденьте носки потолще, – хмыкнул он и вставил ногу в резиновый сапог. – Не забудьте шарф и перчатки – на улице холодно.

Мы вышли из дома и медленно побрели по протоптанной и гладкой дорожке через поле к большому заброшенному ангару с высокой крышей из дранки. Кое-где ещё лежал снег, но поле уже оттаяло, освободилось, и длинные, нечёсаные травяные пряди рыжели на кочках. Сырая земля курилась парами, мелкий дождик смывал зимнюю грязь в прозрачные, чёрные лужи, окружённые меч-травой и усеянные прозрачными шариками лягушачьей икры. Через рыжие пряди прошлогодней травы пробивалась свежая зелень. Я радовалась, как маленькая, что встречный снег уже не засыплет нас с головой, что зима отступила и ледяной откос тропинки почернел и пропитался живительной влагой.

– Орэт Дёнуарович, я давно хотела вас спросить… Ваш секретарь… помощник… Инкуб Острый, я его не вижу уже несколько месяцев. Что с ним случилось? Он скоро вернётся?

Профессор посмотрел на меня испытующим взглядом:

– Что, не пишет?

Я вспыхнула, но ничего не ответила.

Этернель сбил тростью пучок сухой травы и произнёс нарочито равнодушно:

– Он уехал почти сразу, как только вы вернулись из Старого Капева.

– Вы его уволили? Из-за чего? Из-за лошади, которая меня сбросила? Но он же не виноват! Я ничего не помню об этой поездке… почти ничего. И о лошади тоже, кстати. Помню, как уезжали в Старый Капев осенью и как возвращались уже зимой, спустя три месяца… А что было между – не помню. Как такое может быть?

– Вы же сами сказали: упала с лошади, ударилась головой.

– Вот память и отшибло. – Я кисло усмехнулась. – А Инкуба вы, значит, уволили…

– Нет, не уволил. Он по-прежнему мой секретарь и помощник. Но я теперь редко получаю от него известия. Здесь, в усадьбе, дела ведёт Афанасий.

– Как же Инкуб обходится без своего верного друга?

– Значит, обходится. – Профессор остановился и с беспокойством взглянул на меня. – Как вы себя чувствуете, Василиса, вы сердитесь?

Мне на мгновение показалось, что зима вернулась, отодвинув в сторону позднюю робкую весну. Лба коснулся холодный ветер и покрыл его тонкой корочкой льда. Пороша закрутилась под ногами и беспомощно опала в зеленеющую траву.

– Нет. Со мной всё в порядке.

Этренель вздохнул:

– Если вам это так важно, последние вести от Инкуба я получил месяца три назад. Инкуб сообщал, что вернётся не скоро, года через два. Разве он вам об этом не говорил?

Я махнула рукой и дотронулась рукой до холодного лба:

– Память девичья! Говорил! Я просто забыла. Передавайте ему привет от меня при случае.

– Обязательно… Не думаю, что Инкубу удастся вернуться…

Моросил мелкий дождь, и я надеялась, что дождевые капли на моём лице смогли скрыть от профессора несколько слезинок, скатившихся по щекам.

«Уехал! Даже не попрощался! Значит, я ничего не значу для него!»

Поле опустилось вниз пологим и долгим спуском, потом вновь поднялось, и когда я оглянулась на дом, то удивилась, как далеко мы ушли.

Дверь ангара, запертая на ржавый навесной замок, выглядела так, будто её не открывали несколько лет. Травы опутали порог, по воротам пустили засохшие стебли длинные вьюны. Вокруг ни души, только тёмные ели, как стражи, стояли близко и тихо.

Профессор вынул из кармана ключ, такой же ржавый на вид, как и замок, отпер дверь, и мы вошли внутрь.

– Что это? – прошептала я, оглядывая высокие деревянные потолки.

– Это моё хранилище, – ответил Этернель.

– Хранилище? Но что же вы здесь храните? Это? – Я недоумённо рассматривала сельскохозяйственную технику, а вернее сказать, тот металлолом, что от неё остался с советских времён.

Ангар оказался заброшенной колхозной мастерской. На удивление, в просторном помещении было сухо и тепло. Крыша не протекала, деревянный настил надёжен, мутные стёкла в ободранных рамах все целы. Щёлкнул тумблер выключателя на стене, и яркий свет «дневных» ламп под потолком осветил каждый уголок. Грузно взлетела потревоженная сонная муха и, ударившись о стенку металлического шкафа, упала рядом с кастрюлей гудронно-чёрного машинного масла, в котором блестели гайки и болты разного размера.

Профессор Этернель откинул в сторону пыльный и ветхий занавес, отделявший когда-то зону отдыха с дровяной кухонной плитой от рабочей, и направился к ржавому сейфу в углу. Он снял сверху побитую эмалированную кастрюльку с крышкой и вынул из неё ключ, блестящий и новый. Ключ чудесным образом подошёл к сейфовому замку. Профессор набрал код, повернул ключ, и дверь открылась.

Высокий, двухметровый шкаф снизу доверху был набит ровными стопками долларов.

– Я не доверяю ни Резервному, ни прочим другим банкам. Здесь я храню наличные. В этом сейфе сто миллионов крупными банкнотами. Остальные средства вложены в ценные бумаги и недвижимость.

– Не боитесь грабителей… или случайных посетителей?

– Сюда не так легко попасть, Василиса. Сложная система охраны контролирует все подступы к ангару. – Этернель подошёл к ржавой на вид двери и положил руку на ручку. – За этой дверью находится подземный ход, ведущий в особняк, в мою спальню. Всё механизировано и автоматизировано – монорельс за пару минут доставит от двери до двери нужную сумму наличности. На этот случай есть специальные чемоданы, в которых можно легко перевезти деньги.

Профессор взглянул на меня. Рысьи глаза смотрели пристально. Я всегда поражалась, как может он, больной человек, сохранить такой ясный, незамутнённый взгляд здорового, молодого человека. Цвет глаз профессора не поблёк с болезнью и возрастом, они искрились и сияли на измождённом лице. Теперь по выражению глаз я поняла, что скажет он сейчас нечто очень важное, и волнение, помимо воли, охватило меня.

– Ни одна живая душа, кроме меня, не знает об этом тайнике. Теперь знаете и вы, дитя моё. Я бы хотел, чтобы, когда… когда меня не станет, вы владели этим богатством и всем, что имею.

Я от изумления остолбенела. Стояла и хлопала глазами. Наконец когда дар речи вернулся ко мне, я завопила:

– Но Орэт Дёнуарович! Вы же говорили, что у вас есть дочь! В доме до сих пор хранятся детские игрушки! Я не могу, я не имею права! Что же вы думаете, у меня нет ни стыда, ни совести! Вот как вы обо мне думаете!

– Подождите, не горячитесь, дитя моё. Моя дочь даже не знает, что я её отец! Она выросла в другой семье и под чужой фамилией.

Я прервала вопль на полуслове:

– Но как это может быть?

– Дайте мне объяснить… Моя дочь родилась восемнадцать лет назад в Москве. С её матерью мы не были связаны узами брака. Ребёнок был зачат в одном из масонских обрядов. К сожалению, мать умерла во время родов, и мы не успели узаконить наши отношения. Некоторое время ребёнок жил со мной. Но, опасаясь, что девочке могут причинить вред враги, жаждавшие моего богатства, я отдал её на воспитание бездетной паре, мечтавшей о ребёнке. Это были небогатые, скромные и добрые люди. Я купил им дом в Грузии, и счастливые родители переехали туда из Москвы, якобы по работе отца семейства.

Мы заключили письменный договор, согласно которому я давал им деньги на воспитание и содержание девочки, а взамен они обещали хранить тайну рождения дочери до её совершеннолетия. В восемнадцатый день рождения они должны были показать девочке копию договора. Я надеялся, что в тот счастливый день они представят меня дочери.

Девочка росла вдали от меня, не догадываясь о правде своего происхождения. Иногда я видел её, но она меня никогда не видела. Каждый год я проводил отпуск в Тбилиси. Снимал домик по соседству и наблюдал, как растёт моё дитя.

Никто из друзей, родных, братьев-масонов тем более, не знал, что у меня есть ребёнок. Но однажды, в порыве страстного откровения я рассказал о дочери своей жене, ныне бывшей.

Жена была красивейшей женщиной, и на какое-то время я совершенно потерял голову от её прелестей. Подозреваю, что она подмешивала мне в питьё приворотное зелье, но это не оправдывает меня. Я не сразу понял, что коварную ведьму интересуют только деньги, и совершил страшную ошибку. Жена восприняла падчерицу как угрозу наследству и начала охоту на ребёнка. Именно тогда я почувствовал первые признаки недомогания и лишь спустя год узнал, что ведьма подсыпала мне в вино медленно действующий яд, вызвавший необратимое течение болезни.

Я и теперь не возьму в толк, как эта злобная и алчная фурия узнала адрес семьи дочери. Жена подстроила несчастный случай, и приёмные родители девочки погибли. Дочь, к счастью, осталась жива. Её удалось спасти в последнюю минуту.

С женой я порвал, оформил официальный развод и… заточил её в… одно место…

– В тюрьму?

– Ну, можно сказать, что так. Она в заточении уже четыре года, и надеюсь, лет пять ещё посидит. Но жёнушка необыкновенно хитра и коварна. Не думаю, что она раскаивается в содеянном и, если представится случай, обязательно попытается снова убить девочку. Тогда путь к моему наследству будет открыт – ведьма знает, что я слабею с каждым днём.

Девочку я спрятал. Днём и ночью дочь находилась под надёжной охраной, не подозревая об этом. Но открыться ей я не могу. Дочь не получит ни копейки в наследство после моей смерти. По обычаям и закону трое, кроме меня, должны подтвердить наше родство. Иначе всё наследство переходит жене. Подтвердить родство могу только я, и дочь, если признает меня, другие два свидетеля – её приёмные родители – давно мертвы… Так что без их свидетельств – мы чужие люди. Не сомневаюсь, что бывшая жена найдёт способ доказать свои притязания на наследство после моей смерти.

Профессор замолчал.

Рассказ задел меня за живое. Я чувствовала, что история дочери Этернеля имеет ко мне какое-то отношение, но не могла связать факты. Ну и что с того, что мы одного возраста с его дочерью и выросли в одном городе, мало ли сверстников, которые жили со мной по соседству! У моей подруги Софи тоже погибли родители, и ей, как и мне, восемнадцать! И всё же я невольно примеряла эту историю на себя.

– Вы знаете, что мои родители тоже погибли в результате несчастного случая в Грузии, – начала я мрачно. – Если бы я была на месте вашей дочери, то мне было бы важно, чтобы мой отец подтвердил наше родство, даже если это лишит меня наследства.

– Лишить наследства… Значит, деньги, богатства для вас не важны, Василиса? – недоверчиво спросил Этернель.

Я покраснела:

– Если бы они не были важны, я бы не пришла к вам работать, профессор. И всё же… Неужели нельзя как-то обойти завещание, составить новое? – спросила я после минутной паузы.

Этернель посмотрел на меня, и в его глазах зажглись знакомые яркие огоньки. Он помолчал, прежде чем ответить:

– Можно… Я могу жениться вторично. Тогда бывшая жена ничего не получит. Я уже выбрал жену. Ей может стать только человек, которому я безгранично доверяю. Это вы, Василиса.

Потолок и стены закачались у меня перед глазами.

– Это что же… получается, что вы только что сделали мне предложение?

– Получается, что так, Василиса, – Этернель смотрел на меня, спокойно выжидая. Когда пауза затянулась, вкрадчиво продолжил: – Вы ничего не теряете, Василиса, только приобретаете. По сути, наш брак будет фиктивным и, учитывая состояние моего здоровья, недолгим.

– Но как же ваша дочь? Вы говорили, что откроетесь ей! Думаю, она не скажет вам спасибо за то, что лишили её наследства!

– Я сумею с ней договориться… и, женившись, убью сразу двух зайцев: спасу дочь от покушений бывшей супруги и лишу эту ведьму возможности получить мои богатства. Я готов жениться даже на лягушке, лишь бы оставить её с носом…

«На лягушке!»

Я не могла поверить, что всё это происходит наяву, а профессор продолжал:

– На вашем месте я бы не сомневался. Представьте только, какие перспективы откроются перед вами. Вы поступите в Высшую техническую школу Цюриха на биологический и осуществите давнюю мечту. У меня есть собственный остров в океане, заповедное место, рай на земле. Я предполагал открыть там небольшой исследовательский центр с прекрасной лабораторией. Здание уже построено. Вы сможете набрать штат и воплотить в жизнь самые смелые замыслы! Вы никогда не будете ни в чём нуждаться и сможете тратить на научные исследования сколько вашей душе угодно! Сможете организовывать экспедиции, участвовать в интереснейших экспериментах! Мы с вами – родственные души. Вы не можете не чувствовать этого, признайтесь! Осуществите мою мечту!

Профессор говорил так убеждённо, что мне нечего было возразить ему. Старик прекрасно манипулировал чувствами и давил на жалость.

– Мне осталось не так уж много. Я чувствую, как силы покидают меня, – говорил он. – И недалёк тот день, когда я слягу и превращусь в беспомощный овощ. Поэтому надо торопиться со свадьбой. Нужно составить новое завещание, пока нотариусы могут признать меня дееспособным и врачи – в здравом уме. Свадьба, пусть скромная, должна быть сыграна, и брак зарегистрирован при свидетелях, иначе его могут признать недействительным. Единственное условие, из вашей родни никто не должен знать, что вы выходите замуж.

– Но почему, Орэт Дёнуарович?

– Тётя Макоша и Жива прекрасно знают мою бывшую жену. Они в родстве. Я бы не хотел, чтобы тётя испортила «сюрприз». Брак, как вы уже поняли, фиктивный. Наши отношения останутся прежними, дружественными и доверительными. Но уж коль вы станете моей законной женой, то я открою вам тайны, которые никому не доверял, и поделюсь научными открытиями, которые перевернут ваши представления о химии, биологии, физике, о пространстве и времени! Надеюсь, вы верите мне, Василиса?

– Верю, конечно!

– Значит, вы не возражаете, если завтра я приглашу своего поверенного и представителей ЗАГСа? Или вы предпочитаете венчаться?

* * *

Мы зарегистрировали брак с Этернелем на следующий день. Свадьба действительно была скромной. Гости разместились за столом на двенадцать персон. Я узнала, что у мужа есть старшие братья, довольно интересные ещё мужчины, Вий Дёнуарович и Горын Дёнуарович. Взгляд у Вия был тяжёлый, совсем не такой, как у младшего брата, манеры вальяжные, за столом он много ел и пил, но постоянно шутил и прекрасно справлялся с ролью тамады. Горын же ел мало и всё больше молчал, изредка поглядывая на меня.

Я присутствовала при составлении завещания. По брачному контракту после потери дееспособности мужа мне полагалась половина его состояния, и я наследовала всё после его смерти. По контракту я не получала ничего, как законная супруга, в случае расторжения брака, и право наследования переходило к дочери Этернеля. По странному совпадению её тоже звали Василиса, и в контракте она упоминалась как Василиса Орэтовна Этернель.

После свадьбы наши отношения с Этернелем не изменились. Разве только иногда он позволял себе называть меня на «ты». Муж показал мне «тайную» комнату. Помещение оказалось входом в подземелье.

Я застыла в дверях, не решаясь шагнуть в кромешную темноту. Щёлкнул тумблер на стене, и подземелье осветил тусклый, рассеянный свет. Оно казалось бескрайним, уходящим круто вниз во мрак. В свете единственной лампы стены и своды переливались бесконечными искрами драгоценных камней, самородков и кристаллов. Под ногами сверкали золотые монеты, у стен стояли кувшины с драгоценными камнями и сундуки с сокровищами. Пещера Али-Бабы или сказочное царство гномов не могли бы выглядеть богаче и таинственней.

Я затаила дыхание и прислушалась. Откуда-то из тёмных недр подземелья рос и ширился странный, свистящий звук.

– Что это?

Муж за спиной усмехнулся:

– А на что похоже?

– На шипение змеи… кажется.

– Почти угадала. Так шипит дракон, охраняющий сокровища, брат Горын. Ты его видела.

– Глупая шутка, и не смешная, – презрительно фыркнула я, в глубине души понимая, что Этернель не шутит.

Но тут лёгкий сквозняк колыхнул неподвижный, сырой воздух, раздался громкий шорох, и я, поскорее захлопнув дверь, обернулась к мужу:

– Господи, кто вы? Соломон или Крез?

Этернель загадочно улыбнулся:

– Соломон и Крез – дилетанты в сравнении со мной.

Через месяц Этернелю стало совсем худо. Через два – он слёг и уже не вставал.

После свадьбы мы виделись редко. Из-за плохого самочувствия в спальне Этернеля постоянно дежурили профессиональные сиделки и врачи, и теперь наши встречи происходили не чаще раза в неделю. Визиты были короткими, не больше пятнадцати минут.

Неизменно Этернель встречал меня с улыбкой.

– Здорова ли? – всегда был первый его вопрос.

Профессор спрашивал меня о новостях, но чаще мы просто молчали. Он брал меня за руку и держал в своей горячей и сухой ладони, закрыв глаза. Иногда мне казалось, что он спит, но, когда я шевелилась, профессор открывал глаза и смотрел своим странным рысьим взглядом.

Я скучала и грустила без Этернеля. Огромный дворец казался без него пустым. Мне не хватало наших бесед, работы с профессором в лаборатории, тихих вечеров за ужином, прогулок вдоль озера. Мне не хватало его любви, той, что он так щедро дарил мне с первого дня появления в его доме.

Однажды Этернель позвал меня к себе. Когда сиделка вышла и мы остались одни, он еле слышно произнёс:

– Обещай…

– Что обещать?

– Обещай, что исполнишь то, о чем я попрошу тебя, Василиса…

Я кивнула, изо всех сил стараясь не разреветься.

Этернель с трудом приподнялся на локте и посмотрел на меня прямо. Под ладонью хрустнул большой крафтовый конверт. Профессор улыбнулся, но я видела, с каким трудом ему даётся каждое слово.

– Я не хочу, чтобы ты видела мою агонию… ты должна уехать… завтра же… в другую страну. Улетишь утренним рейсом в Цюрих на моём самолёте… Чур отвезёт тебя в аэропорт… Возьмёшь с собой половину денег из ангара… всё уже приготовлено… в чемоданах… На твоё имя открыт счёт в приватном банке… вот ключ от сейфа и пароль… На тумбочке в конверте все необходимые документы и паспорт… Остановишься у фрау Майер, ты её помнишь… моя родственница… Она славная, хоть и болтушка, и поможет тебе… Никому не сообщай об отъезде, особенно родным… уезжай тайно… Теперь самое главное… Не возвращайся, даже если получишь известие о моей кончине… Обещай, что не вернёшься!

Я снова кивнула, и слезинка всё-таки скатилась по щеке и упала на руку старику.

Он улыбнулся и покачал головой:

– Не плачь, Василиса. Живи и радуйся жизни. Учись, занимайся любимым делом и никогда не придавай значения деньгам… иначе они погубят тебя, как погубили меня… Никому не рассказывай о своём богатстве… и о замужестве.

– Но как можно это скрыть? Ваша фамилия Этернель… Теперь и я ношу её по праву замужества.

– Ты носишь её по праву рождения, Василиса… Ты – моя дочь, а я – отец твой.

И Этернель протянул мне пухлый крафтовый конверт. Я развернула сложенный лист, и строчки запрыгали у меня перед глазами:

«Обязуюсь ежемесячно перечислять средства в сумме… на счёт… сберегательной книжки № … и № … опекунам Дасуню Михаилу Михайловичу и Дасунь Ладе Лельевне… проживающим по адресу… Тбилиси, Старый город, улица Цхакая… на содержание моей единокровной дочери Этернель Василисы Орэтовны… до её совершеннолетия первого июня…»

В конверте аккуратно подшитые и собранные скрепками лежали пожелтевший договор купли-продажи нашего особняка в Тбилиси в Старом городе… мягкие чеки на покупку антикварной палисандровой мебели, счёт-договор на установку мраморного фонтана в гостиной, сметы на ремонт дома, даже чеки на покупку новогодних ёлок и рождественских подарков!

На колени выскользнуло «свидетельство о рождении» с моим именем, адрес роддома в Москве и пачка фотографий. На каждой была соответствующая подпись, сделанная чётким почерком Этернеля: «Василисе один годик… два… три… четыре… Васиньке пять лет… Васочке десять лет… одиннадцать… двенадцать… моей доченьке тринадцать… царевне Василисе четырнадцать лет… Василёчку семнадцать лет…» – и на каждой была я.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. В глазах ширился тёмный мрак, застилающий дикой темью всё вокруг. Я была невесома в своей ярости. Меня удержала бы на поверхности соломинка над бездной, сплетённые ветви деревьев могли бы служить мне постелью, я прошла бы, не опалив ног, над жерлом вулкана. Ярость звенела во мне натянутой тетивой.

– Прощай, дочь моя. – Отец откинулся на подушки, прикрыл веки и тяжело вздохнул. – Теперь ты всё знаешь… тебе пора… – добавил он уже чуть слышно.

– Прощайте… отец.

Тень тёмного мрака навсегда застыла в моих глазах, и взгляд стал похож на взгляд отца – золотистый прищур рыси, готовящейся к прыжку».

Глава 14

«На следующий день, уже в Цюрихе, мне, казалось, удалось оправиться после шока. Но, если честно, я до сих пор не вполне поняла, что произошло со мной тогда. Потрясение, что родители вовсе не родители, и все близкие родственники, тётя Макоша, дядя Хорс, братья и сёстры – чужие люди, не давало спать по ночам. Этот мрачный сговор за моей спиной… Понятно, что без участия отца ничего бы не было!

«Но с какой целью?»

«Чтобы уберечь меня?»

«Скорее, чтобы уберечь себя!»

«Но от чего? Не проще бы было оставить всё как есть? Не выманивать меня в это странное место? В Лукоморье!»

«Выходит, все всё знали и молчали! Предатели! Все предатели!»

«И теперь я в статусе жены профессора и его же дочери!»

«Что же делать? Уехать, убежать, спрятаться, как говорил отец, и не возвращаться?»

«Но, кажется, не все предатели… Инкуб! Но где же он? Пропал, ни слуху ни духу! Или он тоже попал в беду? Неужели отец соврал мне? Сказал, что получает от него известия редко. И в «Зелёгом Дубе» дела ведёт Афанасий… Расспросить Афанасия? Он не скажет! А если Инкуб умер? Если отец убил его!!»

«Остаётся только ждать долгих пять лет! Жива, Жива! Что ж ты мне предсказала! Через пять лет я встречу суженого, который убьёт отца! Почему я решила, что это Инкуб! Да ещё это дурацкое платье! Знать бы, что произойдёт, когда я его надену. Не умру, так Этернель сказал, но оно погубит меня. Как погубит? Профессор Этернель точно знает как, но теперь-то уже поздно спрашивать! Жива и Макоша знакомы с бывшей женой Этернеля. Чем он их так запугал, что они не скажут мне, кто она!»

«Заманили! Но ничего! Через пять лет всё будет так, как я хочу! Я больше не дам себя обмануть!»

Плакала я каждый день. Госпожа Майер отпаивала меня валериановыми каплями, а я лежала на диване в маленькой гостиной и рыдала в голос.

– Ну, ничего-ничего. Всё будет хорошо. Мой дядюшка Этернель – умнейший человек… он никогда бы не сделал тебе ничего плохого.

При упоминании имени мужа (то есть отца!) я разрыдалась с новой силой. Во мне боролись любовь и ненависть.

– Ну, не плачь, Васочка. Поделись со своей сестрицей. Может, я чего доброго посоветую.

Дело в том, что старушка Майер была одной из немногих приглашённых гостей на свадьбе и приходилась моему отцу родной племянницей, а мне, значит, двоюродной сестрой. Я жила в постоянном шоке от событий последнего года и болезни близкого мне человека, поэтому эта новость мало меня удивила.

Кузина была женщиной состоятельной, рачительной, но не жадной. На Флорхофгассе сдавала три собственных дома, в четвёртом жила сама, владела большим фермерским участком земли за городом.

Сестрице на вид было лет шестьдесят. Она давно жила одна, то ли старой девой, то ли «соломенной вдовой» и приходилась дочерью старшему брата отца, Вию. Должно быть, ей на самом деле исполнилось не больше сорока, но морщинистая, тонкая кожа прибавляла бедняге пару десятков.

«Какая же плохая наследственность в этом роду», – сквозь слёзы я рассматривала лицо сестры Ядвиги Вийевны.

Крючковатый нос и выдающийся вперёд подбородок красоты кузине не прибавляли. Высокая, жилистая, худая, да ещё и хромала на правую ногу. Однажды я увидела протез в высоком разрезе шерстяной юбки: тёмного дерева, отполированный до блеска, с причудливыми шарнирами из потемневшего от времени металла. Поверхность протеза была сплошь покрыта искусной резьбой.

Из-за хромоты Ядвига (сокращённо в близком кругу – Яга) постоянно ходила с тиковой тростью, подбитой нержавеющей сталью, но передвигалась необыкновенно быстро и резво. Наверное, бедная Яга и в двадцать лет выглядела как старуха. Глянешь и испугаешься – настоящая ведьма с Лысой горы, только помела не хватает.

Я перестала таращиться на Ягу и подумала, укоряя себя за жестокие мысли:

«Не всем же красавицами посчастливилось уродиться. Бедная сестра не виновата».

Сестра, надо сказать, вовсе не считала себя некрасивой и даже мысли не допускала, что не выйдет замуж. Яга всегда была очень ухожена и тщательно следила за внешностью, умело маскируя недостатки. Причёска в любое время дня – волосок к волоску, руки и маникюр – в образцовом состоянии, дорогая одежда и украшения подобраны со вкусом. Яга любила коллекционные платки-каре от Эрме и носилась по Цюриху, как ведьма на метле, в красном «Камаро» с откидным верхом.

Ядвига умело располагала собеседника ласковыми речами и приветливым выражением лица, так что через несколько минут все забывали о её некрасивости.

У Яги были выразительные глаза с длинными ресницами, и она в совершенстве освоила колдовской взгляд. Я себе боялась признаться, но цвет её глаз, кобальтовый, синий иногда до черноты, напоминал мне глаза другого человека…

Наплакавшись, я обнимала сестру за плечи и смотрела в её кобальтовые глаза.

«Где же ты, Иван… Обещал вернуться, а уже полгода – ни весточки, ни словечка… Забыл Иван Василису…»

Сестра обожала маленьких детей – в соседнем доме организовала небольшой приют для сирот и самозабвенно заботилась о них. Она прекрасно рассказывала сказки. Специально для детишек устроила небольшой кукольный театр в приюте, и каждое утро после завтрака показывала представление. Кого только она не играла: и зайца, и волка, и лису, и медведя, и кота-баюна, и белку, и льва, и белую львицу, и белую оленицу, и голубую дельфиницу, и русалку, и соколицу, и голубицу, и бабочку, и молодца, и девицу, и бабу, и мужика, – и ещё с полсотни персонажей.

Яга никогда не повторялась – каждое утро был разыгран новый спектакль.

На парчовом пологе кукольного театра величиной с невысокий трёхстворчатый шкаф были изображены лягушка и два лебедя. Я вспомнила, что такой же рисунок видела на потолке купальни в усадьбе «Зелёный Дуб» в первый день работы у Этернеля.

– Что означает изображение лягушки? – спросила я сестру.

– О, это очень древний языческий тотем и у русских, и у всех славян. Лягушка – символ плодовитости, плодородия, а лебеди – символ супружеской верности. Вместе они, как правило, изображались на свадебных рушниках, скатертях, попонах жениха, кокошнике невесты. Каждая невеста мечтала стать хотя бы на время лягушкой, чтобы обрести её силу плодовитости и материнства. Поэтому девушки и жёны часто вышивали изображение лягушки на головных повязках, кокошниках, киках и носили как обереги. Все мечтали стать Царевной-Лягушкой.

– А я бы не хотела быть лягушкой, Ягуся.

Яга странно на меня посмотрела и произнесла не менее странную фразу:

– От судьбы не уйдёшь, сестрица…

И некрасивое её лицо вдруг расползлось, и она зарыдала со мной на пару.

Но у кузины имелся недостаток в сто раз хуже, чем некрасивая внешность. Она была болтлива.

Я уехала из Москвы инкогнито, не сообщив близким, как и обещала отцу. Этой новостью с ними поделилась сестра Яга. Она тут же дала телеграммы тёте Макоше и тёте Живе, в которых сообщала, что я живу у неё в Цюрихе в доме на Флорхофгассе.

Тётка Макоша завязала с Ягой оживлённую переписку. И со мной, конечно. Так, случайно, из первого же письма тёти Макоши я узнала, что Яга уже успела сообщить ей и о моей учёбе, и о моём замужестве, и о близкой смерти мужа.

Я разозлилась не на шутку и пригрозила Ядвиге всё рассказать Этернелю. Реакция сестры поразила меня. Она бросилась на колени и залилась слезами:

– Умоляю, не говори дяде! Он убьёт меня, не пожалеет!

Я с трудом оторвала от ковра костлявое тело кузины:

– Не скажу, если пообещаешь больше не трепаться обо мне, не сплетничать и не обсуждать мою жизнь со знакомыми и незнакомыми людьми!

– Клянусь папой, с этой минуты я нема как могила.

– Что ты успела сообщить тёте Макоше?

– Да немного… Только вскользь и упомянула, что ты теперь учишься в Цюрихе, вышла замуж, и муж завещал тебе всё своё состояние… и остров в придачу!

Я схватилась за голову:

– Да как же ты могла проболтаться?

Яга насупилась:

– Я и сама не знаю. Твоя тётка Макоша – мастерица выуживать секреты.

– Ты сказала ей, за кого я вышла замуж?

– Нет, что ты! Упомянула только, что супруг старый и теперь при смерти.

– Ну всё! Теперь весь Тбилиси будет знать об этом!

– Рано или поздно всё равно бы узнали, – примирительно обняла меня за плечи Яга. – А так посудачат и забудут.

– Забудут про остров? Плохо ты знаешь мою родню.

– Твою родню лучше меня никто не знает, милая.

– Вот как? Скажи, Ягуся… Ты знакома с бывшей женой Орэта Дёнуаровича?

– Знаю её, как не знать.

– Дружишь с ней?

– Да нет, так общаемся раз в год. Я же – сама по себе и в родственные дрязги не встреваю. Меня мало заботит, что Ясуни с Дасунями не поделили.

– Кем она приходится Макоше? Как зовут её?

Тут Яга испуганно на меня посмотрела и затрясла головой:

– Ой, не спрашивай! Я отцу твоему слово дала, что не скажу! А иначе не жить мне – убьёт меня владыка смертью страшною! Не могу! Не скажу!

«Сбрендила!»

– Отец при смерти! Он и встать-то с постели не может!

– Ты не знаешь дядю! Не пожалеет он меня! Убьёт! Изрубит на куски и коню своему дьявольскому Аргизу скормит! – Ядвига опять повалилась на пол, зарыдала и вцепилась в мои колени. – Не спрашивай, Василисушка! Убьёт он меня! Я слово дала… Ой, несчастная я… бедная-а-а…

«Вот наградил бог роднёй… Только бы бывшая жена Этернеля не узнала, что я дочь ему!»

«Она всё равно узнает!»

– Ты не хочешь говорить, сестрица. Тогда скажи, кто мне поможет?

Яга вытерла слёзы и шмыгнула длинным носом.

– Есть такие. Дядя мой… Горын. Он мог бы тебе помочь. Но к нему за помощью я обратилась бы в последнюю очередь и в крайнем случае. Он попросит у тебя огромный выкуп. Впрочем, если любишь змей и драконов…

– Не люблю! – отрезала я.

– В таком случае есть ещё принц Оробас. Этот всё может, если захочет.

«И ты всё можешь, если захочешь!»

– Оробас? – Я вспомнила свой первый вечер в «Зелёном Дубе», разговор с Инкубом. Инкуб тогда сказал, что он сын принца Оробаса. – Это тот, что Инкубу отцом приходится?

Я зашла в маленькую комнату, в которой стояли мои чемоданы. Впрочем, по сравнению с гостиными во дворце у отца все комнаты мне казались теперь маленькими. Но эта была крысиной норой. Через щели в окнах задувал сырой ветер. Шевелил полотнищами тусклых занавесок, слабо пропускавших дневной свет. Я села на грубо сколоченный табурет. Впервые огляделась и удивилась простому быту сестры. Занозистые доски пола, диван, давно видавший свои лучшие времена, кондовая мебель. Я посмотрела на пол, и мне почудилось, что сейчас доски разъедутся в стороны, и я упаду в глухую, зияющую пустоту. Предметом, главенствующим в комнате, было высокое, подпирающее потолок зеркало. В нём, меняя очертания, словно клуб дыма, угадывалась тёмная тень, безмолвно наблюдавшая за каждым моим движением.

Я дёрнула рукой, будто почувствовав холодное прикосновение железных оков.

«За что?»

«Не хочу!»

– Ты чего? – Яга дотронулась до запястья, и ощущение оков пропало.

– Это тот Оробас, что Инкубу отцом приходится? – повторила я.

– Тот самый. Правда, приёмным отцом, не родным. Оробас воспитывал Инкуба несколько лет в детстве.

Я протянула руку и помогла Яге подняться с пола. Костяная нога глухо ударилась о горбатые доски. Яга поправила дорогой шейный платочек и уставилась на меня синими глазами.

– Ягуся, ты знаешь, где Инкуб? Он жив? – голос охрип и выдавал меня с головой.

– Жив-жив, куда он денется… – глаза Яги хитро блеснули.

– Где же он? Почему не объявляется?

– В плену он, твой Инкуб… Ждёт избавления…

Я опустила глаза, чтобы Яга не прочла в них мою необъятную тоску.

«Ибо крепка акы смерть любовь…»

– Как же я ему могу помочь, Ягуся?

– Нужен посох твоего отца с огненным опалом. Только с его помощью можно принца Оробаса вызвать из мира Нави. Посох в «Зелёном Дубе» остался?

Я кивнула:

– В кабинете стоит. У шкафа с документами.

– Просто так стоит? Без охраны? Да тот ли посох?

– Я прекрасно поняла, о каком посохе идёт речь. Из чёрного морёного дуба с золотым острым навершием, наподобие копья. В навершии опал огненный величиной с твой кулак, в золотой оправе. По всему посоху ведами заклинания начерчены.

– Верно, тот самый. И что же, ты видела его в работе?

– Неоднократно. Когда заклинания сбываются, веды и опал светятся.

– По твоему виду не скажешь, сестрица, что Этернель так тебе доверял.

– Это ещё почему? Глупышкой меня считаешь?

Яга промолчала.

– Принц Оробас что попросит у меня за помощь? Не даром же поможет?

– Даром, сестрица, только сыр в мышеловке… Служить ему, конечно, будешь. Три года. Он тебя многому научит.

– А как же моя учёба в Высшей школе?

– Одно другому не помешает.

– Ну а ты, Ягуся? Не говори, если не хочешь. Но, может, службу мне сослужишь?

Яга снова заплакала:

– Ну а что я? Я?

– Ты же всё знала. Говоришь, любишь меня, сестрица. И не предупредила. Смотри, как бы твоё молчание дорого тебе не обошлось. Посмотри на себя? Отца моего боишься, а меня… меня ты не боишься?

Яга снова шмыгнула носом:

– Да ты уж хитра-мудра уродилась, хитрее-мудрее своего отца будешь. Какую же службу тебе сослужить, Василиса?

Я показала на её деревянную ногу:

– Нога-то костяная? Значит, и ступа при тебе, Ягуся? Слетай в «Зелёный Дуб» и принеси мне посох отца, и назад потом верни. Я добром отплачу за добро. Послужу и я тебе, сочтёмся, когда время придёт.

Яга выпрямилась в полный рост, и я заметила, какой низкий потолок в этой конуре.

«Выжечь бы здесь всё дотла!» – некстати мелькнула глумливая мысль.

«Мёртвые отпеты! Пути назад нет!»

На губах ощущался вкус соли, будто я плыла по морю, пропуская через губы морскую воду. В глубине сознания, будто тень в зеркале, слышался тоненький, как комариный писк, голосок:

«Рубани её мечом, царевна!»

Руки и ноги стали противно дрожать. Заныли запястья, на которых проступили вдруг следы заживших шрамов от оков, и под сердцем заныл недавно затянувшийся шрам от ножа.

Яга, не замечая моего состояния, продолжала подпирать низкий потолок.

– Хорошо, Василиса. Только не пожалей… об Оробасе-то. Трудная будет служба. Если выбирать между Оробасом и Горыном, я бы всё же Горына выбрала. Его, кстати, Корней зовут.

«Корней? Известью его засыпать!» – не унимался комариный писк.

Я удивлённо взглянула на Ягу:

– Ты же сама сказала, что к нему только в крайнем случае обращаться?

– Ох, не знаю! Сама выбирай! Корней богат несметно. Может тебя бессмертием наградить.

– Это как? – я до хруста стиснула зубы.

– Крови драконьей выпьешь и станешь бессмертной.

– Что ж он тебя не наградил, Ягуся?

– Может, и наградил. Тебе откуда знать? – огрызнулась кузина.

Я скептически оглядела Ягу:

– Что ты ему дала взамен?

– А ты не видишь? Красоту отдала!

Я открыла рот, глядя на Ягу. Кривое зеркало, отражение, смотрящее на меня из тёмной расщелины между досками.

– И давно ты такая?

– С пятнадцати лет. – Яга наконец увидела выражение моего лица и криво улыбнулась. – Да ты не бойся, Горын с тебя красы твоей не потребует. Нравишься ты ему. Жениться он на тебе хочет.

Я вспомнила брата профессора Этернеля на нашей скромной свадьбе в «Зелёном Дубе». Он едва произнёс несколько слов в разговоре со мной. Высокий, молодой ещё человек в элегантном синем костюме, зеленоглазый, с короткой рыжеватой бородкой, как у брата. Подошёл, подарил корзинку, полную ландышей.

– Спасибо, Горын. Где же ты их достал? Ещё слишком рано для ландышей! Ландыши – это же мои любимые цветы!

– Я знаю, краса ненаглядная. Мне ли не знать… – он тяжело вздохнул, поцеловал меня в щёку, хмуро взглянул на Этернеля и отошёл в сторону.

Больше мы с ним не разговаривали.

Горын за столом буравил меня взглядом, а когда подписывали брачный договор, так вообще встал и вышел вон.

– Жениться хочет… – ворчливо повторила я слова Яги, – а Оробас не хочет?

Яга лишь пожала плечами:

– Откуда мне знать! И кукушка гнездо вьёт! Ты – невеста хоть куда! Да только не их! Есть у тебя уже суженый. – Яга подмигнула мне.

«Суженый! Где он? Нет его… Ни имени не знаю, ни роду-племени!»

«Змей!»

«Ядовитый!»

– Господи, сестрица! Тоска-то какая! – не выдержала я.

Яга теперь уже не плакала, наоборот, смотрела смело, не таясь, словно между нами рухнула невидимая преграда.

– Река – не море, тоска – не горе. Ну, что решила?

– Выберу Оробаса.

«Инкуб выстоял, и я выстою».

Яга пронзительно свистнула. Тут же из соседней комнаты, не задевая дверной проём, мягко скользя над дощатым полом, в гостиную бесшумно вплыла ступа. Я невольно попятилась. На железных цепях вокруг жерла были подвешены человеческие головы – не меньше дюжины. То, что от них осталось.

– Кто это?

Яга поднялась на приступок, нагнулась, вытащила из ступы тяжёлый полутораручный меч и корзинку с припасами, поставила на стол.

– Это враги нашей семьи… Неужто не помнишь? Вот Олексич, вот Козарь, а вот и Садок, обидчик твой. Подарок тебе от Ивана-царевича в Старом Капеве.

– Ничего-то я не помню, Ягуся. Как вернулась из Старого Капева с Инкубом – это помню, а что там было – не помню.

– Ты там целый год прожила – и не помнишь?

– Помню, как уезжали в Старый Капев. Только вернулась я не через год, а через три месяца. И то как во сне.

– Розу свою, Алкею, меньше нюхай, может, и вспомнишь. Год ты там прожила, мне ли не знать. – Яга разлила напиток по чашкам. – Ну что, выпьем медовухи на удачу, и поеду я. Путь-то неблизкий.

– Не торопись, – вздохнула я, – расскажи мне о Горыне.

От медовухи мне не сделалось радостно и весело, как я надеялась. Будто на сердце и языке лежали оковы, и напряжение сегодняшнего дня не отпускало.

– Что же сказать. Горын – вдовец. Давно вдовеет, лет двенадцать. Жену свою Любаву, дочь новгородского князя Ророка, очень любил. Как увидел её на «волчьей неделе», так и похитил с обрядовых качелей, даже сватов не стал засылать, в тот же день женился. Недолго, правда, счастью своему радовался. Умерла Любава родами. Похоронил он жену далеко-далеко, на горе Каф в пещере у озера. Говорят, лежит она, как живая, в хрустальном гробу. А гроб подвешен на четырёх цепях между столбов. Но, как ни силён Горын, оживить он её не может. Прилетает он туда раз в год, зимой, погоревать.

Я всхлипнула:

– Бедняга! В хрустальном гробу!

– Да уж… Горын долго тосковал по жене, но время любое горе лечит. Тот гроб ему изготовили гномы из цельных кристаллов хрусталя по приказу гномьего царя Гра Херре. Вот и лежит она там, как живая. Говорят, всего дважды гномы делали такую работу.

– Для Любавы… и этой… как её?

– Розой её звали, Розой. А Гра Херре запросил за работу гору золота. Сколько гроб хрустальный весит – столько и золота. И Горын заплатил. Говорят, царь Гра Херре стал ужасно скуп на старости лет. Любопытно, сколько же он за третий гроб запросит?

– А третий-то для кого? – Грустная история расстроила меня окончательно.

Сестра взглянула на меня, вздохнула и промолчала.

– Разве может Горын жениться на мне? Он мне дядей приходится. – Я вытерла глаза платочком и громко высморкалась.

Яга ухмыльнулась:

– Ну да, а дядя Этернель – отцом и мужем… Между родственниками царского рода всегда особые отношения. Если дядя и племянница носят разные родовые имена, они могут вступить в брак. Кроме того, Горын, являясь твоим опекуном, может жениться на тебе – сироте, бесприданнице, если желающих взять тебя не найдётся, и даже если ты помолвлена, обручена, замужем, он, как опекун, может расстроить твой брак и сам жениться на тебе.

– Разве ему замужняя нужна? Дракон вроде бы девственниц предпочитает.

– Предпочитает… в виде десерта, – Яга подавилась смешком, закашлялась.

– И кто же назначил Горына моим опекуном?

– Отец твой, батюшка.

Я вздрогнула, посмотрела на Ягу. На меня уставились яркие голубые глаза… И у меня такие же глаза, кошачьего разреза, с длинными тёмными ресницами, только зелёные. Яга развалилась на высоком стуле и с интересом пялилась на меня. Деревянная нога цвета тёмного дуба, вырезанная так искусно, что были видны вены и жилы, покрытая тонким узором наколок из узоров и цветов, оголилась до бедра в высоком разрезе платья. Яга сделала невесомое движение гибкой рукой, и я тут же поняла, что сестра старше меня всего-то лет на десять. Ей должно быть лет двадцать девять, не больше. Ах, Горын!

«Сестра единокровная…

«Сестра-а-а…»

«Её отец и мой – родные братья».

«Я-то думала, она просто болтушка…»

«Царевна!»

Меня снова передёрнуло. Заныло под ложечкой. От Яги пахло смесью сладких трав, копчёной олениной, медовухой и потом.

«Аиром пахнет…»

Я сглотнула, выпила медовуху, заглушив порыв тошноты, и постаралась говорить спокойно, чтобы не дрожал голос:

– Но теперь-то я не бесприданница. А у Горына дети есть?

– Без пригляду одни муравьи плодятся… сын у него остался от Любавы. Отрок ещё.

Я закрыла лицо руками и залилась слезами.

– Ну, будет, будет… не плачь, – вздохнула Яга. – Что было – не воротишь. Теперь, сестрица, нужно научиться честь девичью беречь да живой остаться. А иначе ни с Иваном-царевичем, ни с Корнеем Горынычем ничего не получится. Ты, сестрица, не позабыла, как оборачиваться в лягушку?

– Позабыла! – огрызнулась я.

– Плохо. Я так и думала. Лет двенадцать, поди, не оборачивалась? Придётся тебе помучиться – кости после первого раза сильно ломать будет – завоешь волком. Оробас всё равно заставит… Ну, ничего… потерпишь ради чести. Банька у меня есть. Попарю тебя после обращения, глядишь, через неделю ломота и пройдёт. А если не поможет, припеку тебя в печке… Да ты не бойся, это не больно. На Руси издревне в печи слабых да хворых припекают, особенно детей…

Я снова сглотнула. Против воли задрожали руки, и в груди встал тяжёлый ком, перехватывая дыхание. С тех пор как отец признался мне, ком перекрывал дыхание, и я не знала, как справиться с силой, выходившей из моих рук. К чему ни прикоснусь, то инеем покрывается или плавится, будто руки мои сделаны из горячего металла. Теперь, куда бы я ни шла, за мной, как за длиннорукой Мокошью, оставался влажный след. Вначале всё замерзало и сразу же таяло. Ужас!

Яга видела мои мытарства. Я подошла к окну и дотронулась до стекла, оно тут же покрылось ледяным узором.

– Потерпи, сестрица. Оробас поможет тебе справляться с приступами силы. Это у тебя от отца. От одного его взгляда – мороз по коже! Может и в глыбу льда превратить!

– Но я не хочу никого превращать в глыбы льда! Хочу быть такой, как и прежде!

– Я тоже хочу быть такой, как прежде! – озлилась сестра. – Но не будет этого! Научись принимать себя такой, какая есть! Иначе – смерть!

Смотреть на Ягу уже не было сил.

«Аиром пахнет… Где же ты, Иван-царевич… Инкуб, где ты?»

– Яга, я хочу, чтобы ты мне всё-всё рассказала! Ты будешь служить мне! Будешь! А иначе я сделаю так, что против тебя восстанут деревья, кусты, вода в озёрах и прудах и птицы в небесах! Не забывай, кто я!

– Забудешь тут… Вся в отца! Расскажу, что смогу, – буркнула Яга. – Потом, когда вернусь. Поеду я. К вечеру жди обратно с посохом. Только вот что… в кабинете у дяди я никогда не была.

Я взволнованно посмотрела на Ягу и подошла к столу, на котором стояли чашки и вазочка с печеньем. Я взяла печенье и разложила его замысловатым узором.

– Смотри. Пролетаешь пропилеи, потом мимо главного входа дворца, держишься правее. Кабинет – голубая дверь, напротив опочивальни Этернеля. Седьмая анфилада по счёту от западного входа на первом этаже. Вот он здесь. Этот вход не запирают днём. Он в кустах бузины, сразу за оранжереей справа. Оранжерея – большой стеклянный купол, ты сразу её заметишь. Как увидишь голубую дверь, а рядом фикус большой до потолка – тебе туда. Обычно дверь в кабинет не заперта, если же заперта, то ключ в фикусе под камнем. Откроешь, кабинет большой, но мебелью не заставлен, напротив двери – шкаф. Рядом с креслом у шкафа стоит посох. Всё, иди. Я буду ждать!

Яга медлила.

– Почему бы тебе не полететь со мной, Василиса? Быстро на месте вызовем Оробаса, и посох таскать туда-сюда не нужно!

– Я не могу вернуться во дворец. Обещала отцу, что не вернусь… Не время ещё…

Я подошла к окну и распахнула его. Из душной комнаты тут же вылетели остатки тепла, запахло лесом, деревом, дымным торфом. Я махнула рукой, сшибла локтем с подоконника глиняный горшок, зацепилась за занавеску, сдёрнула со злостью её с карниза и швырнула, скомкав, в угол. В последнее время я не ладила с собственным телом. Стены казались мне тесными и не уютными. Хотелось разнести всё к чёртовой матери. Неведомая сила накатывала волнами, охватывала ледяным холодом, лишая воли, до звона в ушах, до противной дрожи в пальцах.

Злая сила.

Без неё не победить.

Яга залезла в ступу:

– Одно меня смущает. Посох без охраны. Почему? Не было бы подвоха… Кто-то должен его охранять!

– Зачем? Посох только Этернелю повинуется… и мне. Для остальных это просто красивая увесистая палка. Что смотришь? – Я зло взглянула на сестру. – Лети уже, не то превращу в ворону. Без посоха не возвращайся. Как хочешь, но добудь мне его.

Я глубоко вздохнула. Волна силы ушла, отхлынула, и комната показалась не такой уж и тесной конурой. Обои в цветочек, пахнет мёдом из разбитого горшка. Да и пол – не ощипанные доски, а обычный паркет ёлочкой.

Яга вернулась к вечеру.

Хмуро взглянула и отдала мне посох.

– Как всё прошло?

Яга криво усмехнулась:

– Жива, как видишь. Почему ты не сказала, сестрица, что в кабинете дяди есть дверь в подземелье? Посох всё же охраняли.

Я сглотнула:

– Дверь всегда заперта.

– Но не по воскресеньям. Я повстречала в кабинете дядю Горына. И, как следовало ожидать, просто так он мне посох не отдал.

На меня смотрела благочестивая госпожа Майер. Кожа её, туго натянутая на лбу и щеках, приняла бежевый молочный оттенок, полуулыбка блуждала по тонким губам, но костяная нога, натёртая до блеска медовым воском, светящиеся руны на ней выдавали, что сейчас Яга всё ещё находится между светом и тенью, на грани призрачных миров с искажёнными солнечными лучами.

«Бойся её!» – пищал комариный голосок.

– Говори правду, сестрица. – Я взяла посох и заслонилась им как щитом. Тут же дымное облако из зеркала покинуло свои границы и укрыло меня полупрозрачной дымкой. Сила брала своё. Ледяной холод окутал тело, словно полотно тумана, растопленное солнцем.

Яга сделала шаг назад:

– Дядя отдал мне посох. Мы сразились, и я проиграла. Под страхом смерти мне пришлось ему всё рассказать и кое-что обещать.

– Что же ты обещала?

– Тебя.

Я хрипло расхохоталась:

– Пусть придёт и возьмёт! Если сможет!

Как только произнесла это, привиделась гладкая гладь пруда в усадьбе. Метнулась из тёмной глубины тупая змеиная голова с красным гребнем, и чешуйчатое тело на широких крыльях устремилось вверх, поднимая водопад брызг. Я почувствовала гладкое прикосновение, и острый длинный хвост свесился с плеча, а змеиная голова легла на колени, жмуря глаза с жёлтым росчерком.

«Я буду ждать, Василиса…» – прошептал дракон.

Я вздрогнула от неожиданности, и видение исчезло.

– Не шути с ним, Василиса! Через пару часов Горын будет здесь, и у тебя почти нет времени, чтобы убраться отсюда подобру-поздорову.

– Уберусь, но вначале вызову Оробаса.

Я подошла к высокому зеркалу и коснулась его навершием посоха:

– Принц Оробас, явись ко мне!

Как только я произнесла приказание, поверхность зеркала зарябила, и из него вывалился огромный вороной конь с всадником. Я еле успела отскочить.

Одет принц Оробас был скромно, по-походному, но наряд произвёл впечатление и на меня, и на Ягу.

Кольчужная байдана [36] до середины бёдер и зерцало на груди сверкали словно белое серебро. Подол байданы и оторочка рукавов, сделанные из латуни, слепили глаза золотым блеском. Из-под кольчуги видна серая суконная срачица, густо расшитая по подолу у колен и по плечам шёлковой красной гладью. Поверх неё – кожаный подкольчужник из тонкой телячьей кожи. На зерцале в белом круге чёрный крылатый конь гнёт шею и скалит зубы. За крутыми плечами, как две колонны, стоят сложенные коричнево-чёрные крылья. Широкий ремень закрывает русые волосы и лоб до бровей, от чего яркий молодой взгляд кажется ещё более жёстким. Поверх ремня – тонкий серебряный обруч. На груди княжеская гривна и сигула волхва.

Полутораручный меч лежит на левом бедре как приклеенный. На правом – меч короткий, с сабельным эфесом. Чеканный кинжал за златым поясом, нож в турьих ножнах с серебряными накладами – на поясе. Сверху тонкий золотой пояс-уж – символ княжеской власти. Ноги по колено в серебре, руки по локоть в золоте. Шелом с высоким шпилем, покрытый латунью, с подкладом из простеганного атласа Оробас держал под мышкой.

В правой руке за короткий стебель принц Оробас держал розу.

«Чёрт бы её побрал! Неужели снова Алкея!»

Яга побледнела и рухнула на колени, уткнувшись головой в пол. Я смотрела на Оробаса, приоткрыв рот.

Он не спеша перекинул ногу через луку седла и слез с лошади. Придерживая меч, заметно припадая на левую ногу, сделал несколько шагов и широко белозубо улыбнувшись, протянул мне розу:

– А, старая знакомая. Подросла, похорошела. Сколько же мы не виделись? Пару лет? Больше? Чем могу служить?

– Мой принц, помоги мне. Я хочу научиться пользоваться своей силой так… как надо.

Оробас посмотрел на меня в упор. Я заметила необычный цвет глаз.

«Фиолетовые!»

– Но предсказание Живы должно исполниться, царевна, и ты пройдёшь всё, что предопределено, от начала и до конца. Вернёшься в старый дом в Тбилиси через пять лет.

– Что будет, когда я одену платье?

– Ты умрёшь. И превратишься в лягушку. Ты готова к этому?

Я сглотнула:

– Только через смерть я стану свободной?

– Чтобы твоё тело сохранилось, необходимо выпустить всю кровь до последней капли и положить в мёртвую болотную воду. Мёртвая вода заменит кровь до времени, а живая возродит жизнь.

– Как же тело сохранится? – спросила я, холодея.

– Это не твоя забота. Инкуб с Горыном всё сделают. Лишь только после превращения спустя три года ты обретёшь ту жизнь, которую желаешь и с кем желаешь. Ты согласна?

Я кивнула:

– Согласна, мой принц. Но я хочу, чтобы всё было по-моему!

– После… По-твоему и будет, но не сейчас. Потерпи три года, царевна. Ты сама вернёшь всё, когда будешь готова. Условие ты знаешь. Начнём с чистого листа. Для начала вдохни аромат розы Алкеи… это необходимо для обучения. Не бойся – потом ты вспомнишь всё, я обещаю. Вспоминать будешь во сне, поэтому очень важно соблюдать распорядок дня и ночи. Я буду приходить к тебе три года каждый день и обучать управлять силой. Необходимо, чтобы при тебе всегда было зеркало, маленькое или большое – не важно. А ты будешь служить мне. Ни о чём не беспокойся. Три года ты под моей защитой. Теперь закрой глаза, сделай глубокий вздох и замри.

Оробас протянул мне руку, я вложила в неё свою, сделала глубокий вздох. Жизнь будто пролетела странными видениями: Жива, Инкуб, отец, дом на Тюльпанной и «Зелёный Дуб», домики у крепости Нарикала, дикое поле, качели, старинные башни кремля, базар, запах каши из солдатских котлов, оковы на руках, роза Алкея, дракон, платье, пожар, шатры у стен города, нож под сердцем и болотная вода.

Я выдохнула, а когда вздохнула вновь и открыла глаза, то оказалась на уютном диванчике в чистенькой гостиной госпожи Майер, и сама Ядвига, аккуратная, в красивом платье, в платке от Эрме, с розой Алкеей в руке, наливала в костяные чашки горячего чая.

– Ну вот и всё, сестрица. Три года прошло. Теперь ты готова.

* * *

Я ждала известий о смерти отца каждый день. Несколько недель пыталась дозвониться в поместье, но трубку так никто и не брал. После месяца ожиданий и беспокойства я написала Чуру. Он ответил, что профессор Этернель очень плох, но всё ещё жив. Врачи говорят, что конец близок – самое большое, через месяц всё будет кончено. Чур, мол, обязательно сообщит.

Но я не получила известий о кончине отца ни через месяц… ни через год, ни через два. Чур перестал писать, мои письма возвращались обратно.

Я, конечно, решила, что мой дорогой отец давно умер. Сколько бессонных ночей я провела, мучаясь угрызениями совести, что не поехала к нему. Но каждый раз я вспоминала лицо отца, взявшего с меня слово не приезжать, его руку на смертном одре, сжимавшую мою…

После окончания учёбы, перед стажировкой в Праге, я решила нарушить обещание, данное отцу, и полетела в Москву. Мне хотелось навестить его тихую могилку, положить цветы, поплакать, вспоминая близкого мне человека…

Стояло хмурое, осеннее утро. Дождь лил, как и в тот день, когда я впервые ехала к дому отца. В арендованном джипе с затенёнными стёклами было ещё темнее, чем снаружи. Казалось, вечные сумерки взяли верх над всеми яркими красками осени, и серый цвет властвовал над дорогой, небом над ней, промокшим лесом и жухлой травой.

За указателем «Митькино» повернула направо, доехала до знакомой развилки и упёрлась в шлагбаум. Налево дорога уходила к небольшому дачному посёлку и деревне, а направо, за шлагбаумом, дороги будто и не было – только заросшая травой просека между скрещенными ветвями почерневших на дожде деревьев.

«Вот это да! Где же дорога?»

Я вылезла из машины и осмотрела шлагбаум. Справа и слева, от крепких деревянных столбов и до густо проросшей осинником опушки, блестели глубокие и широкие канавы с тёмной болотной водицей.

Ясно, что и на джипе не объехать. Рядом не было даже тропиночки, какие обычно протаптывают любопытные местные жители на охраняемые территории. Сам шлагбаум представлял собой мощный брус, вколоченный в стойки громадными гвоздями – шпигарями, которыми обычно крепят балки в крышах изб.

Солнце неожиданно пробилось сквозь водяную завесу. В золотистых столбах света дождь стал редеть. Капли падали с неба, хрустально сверкали и исчезали в траве. Свинцово-фиолетовый враждебный цвет туч подчёркивал яркость холодного солнца, осветившего заросшую дорогу и тёмное, спящее до весны поле на всхолмлении.

Даль расчистилась и посветлела. Голубые лоскутки неба раздвинули тучи и радостно вспыхнули в оконцах деревенских домов, стоявших вдоль длинной улицы. Мне навстречу, медленно качаясь на ухабах, по грунтовой, хорошо укатанной дороге со стороны посёлка ехал старенький «жигулёнок».

Я подняла руку, машина остановилась, и из опущенного стекла высунулась помятая физиономия мужика средних лет.

Поздоровалась и спросила:

– Давно эта дорога закрыта?

Мужик почесал затылок:

– Старая дорога-то? Да, почитай, лет тридцать… ещё при Эсесесере…

Я удивлённо захлопала ресницами:

– Тридцать? Вы ничего не путаете?

– Что ж мне путать? Я здесь с рождения живу. Может, даже поболее… тридцать три года как закрыли…

Я совсем растерялась:

– А как же тогда проехать в Виридем Квэркум?

– Чаво? В какой такой скверк?

– Виридем Квэркум… «Зелёный Дуб»… Это название усадьбы. Большой такой особняк, можно сказать, дворец… трёхэтажный… за каменной стеной… с флагами, с оранжереей… Озеро рядом… ч-чёрное.

Мужик посмотрел на меня жалостливо, как на скудоумную:

– Нет тут поблизости никакого дворца и не было никогда. Вокруг поля заброшенные, колхозные, лес. Болото есть, а не озеро. И впрямь Чёрным его люди окрестили. Но я бы туда не советовал ходить – гиблое место.

– Чего? – не верила я своим ушам.

– Гиблое место, говорю. – Мужик понизил голос до шёпота и опасливо покосился на поросшую мхом стрелу шлагбаума. – Люди там пропадают. Уходят и не возвращаются. Свояк мой два года назад пошёл к Чёрному болоту за грибами. И всё – поминай как звали! Милиции понаехало, искали, да не нашли. Вот тут, на этом самом месте, лейтенантик чуть шею себе не свернул. Хотел шлагбаум проклятый обойти и свалился в воду. Погрузился с головой, хотя где же тут тонуть? Насилу спасли. Лейтенантик, как очнулся, закричал, что водяной его за ноги тянул. Тронулся, значит, умом на глазах у всех. Другой, его напарник, под шлагбаумом пролез. Прошёл несколько шагов, поскользнулся и ногу сломал!

– Вы меня разыгрываете, что ли? – Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Да вот те крест! – Мужик размашисто перекрестился. – Другие менты через осинник сунулись, да куда там! Всю одежду изорвали в клочья, а дальше десяти метров не продвинулись… Потом, спустя месяц, собака у тётки Кати, Шарик, убежала старой дорогой и не вернулась… А сама тётка Катя пошла искать и заблудилась в трёх соснах, можно сказать. Нашли её в беспамятстве здесь же на следующий день… Плоха была очень, болела долго. Всё твердила, что у Чёрного болота встретила русалку…

«Он сумасшедший!»

– …А ещё в прошлом году грибники приехали из Москвы. Тут на обочине машину оставили… Ушли по старой дороге, и никто их больше не видел. «Тойота Королла» ихняя стояла здесь три дня. Потом, наверное, кто-то из родственников забрал, – мужик вылез из оконца по плечи, чтобы мне было лучше слышно.

Я достала пачку сигарет и закурила.

«Пока курю, буду слушать».

Мужик охотливо продолжал:

– Тоже тогда ментов понаехало с ОМОНом, с автоматами. Вооружились до зубов, даже попа прихватили. Ой, что тут началось! Светопреставление! Вначале хотели шлагбаум спилить. Ну, чтобы проехать дальше… Пришёл какой-то чудик с бензопилой. Пристроился, только начал брус пилить, пила у него и заглохла! Вон на правой стойке след остался! Тогда решили зацепить крюком трос, чтобы стрелу-то свалить. Водитель как рванул, так буксировочная проушина у него и отлетела, – мужик весело рассмеялся, но тут же спохватился.

– А что было потом? – спросила я осторожно.

– Позвали попа. Тот всё ходил у «Тойоты», кадилом дымил. Да без толку… Сам я не видел, а бабы рассказывали, как только под шлагбаум поп пролез, молния перед ним в землю врезалась! Поп в единый миг поседел и бежать пустился…

«Он точно сумасшедший!»

Я улыбнулась:

– Интересная история. А кого ещё можно спросить про усадьбу?

Мужик насупился, поняв, что я ему не поверила.

– Не ходи туда, девушка. Пропадёшь! – Мужик что-то не договаривал, но понял, что не отступлюсь, и махнул рукой. – Ладно… Только потом не говори, что не предупреждал. Иди к Афоне, может, он тебе поможет. Его дом первый стоит при въезде в деревню – голубой, с белыми резными наличниками и резным крыльцом, – ты его сразу заметишь. Афоня тоже рассказывал, что когда-то видел здесь усадьбу за каменной стеной и дуб огромный. Но только он у нас немного того… блаженный.

Мужик поднял стекло и уехал прочь.

Конечно, всё, что он наговорил, – чушь и бред сумасшедшего, но разговор оставил неприятный осадок.

«Надо навестить Афоню и узнать, как проехать к усадьбе!»

Я огляделась. На дальних тополях каркали чёрные вороны. Раньше этих тополей и в помине не было. Не могли же они вырасти за пару лет? Я села в машину и медленно покатила по грунтовке вдоль деревенских садов, пока не упёрлась в Т-образный перекрёсток.

У дома в торце перекрёстка я остановилась, осмотрелась. Недалеко, в нескольких шагах, под мелким ситничком тускло мерцало рябое зеркало небольшого прудика. На мостках, свесив к воде ноги в кожаных брюках, сидел молодой человек. Он был обнажён по пояс. Рыжевато-русые волосы закрывали лицо. Он нагнулся, рука коснулась воды.

«И не холодно ему!»

Человек будто взбаламутил своим прикосновением воду, и из мутной глубины метнулась на берег змеиная голова с красным гребнем. Она стала обматываться вокруг туловища мужчины, пока не скрыла каждый сантиметр белого торса, оставив свободной лишь голову. Из-под чёрной чешуи выпростались два крыла, взмахнули и сложились за спиной, как две обсидиановые колонны.

«Дракон!»

Голова повернулась, и хриплый голос произнёс:

– Тебе туда, Василиса.

Я зажмурилась и замотала головой, отгоняя видение. Когда посмотрела на пруд снова, никакого человека и дракона на мостках не было. Лишь широким кругом расходилась поверхность пруда, словно опустилось под воду что-то тяжёлое.

«Фу, ты! Заснула!»

Я опустила голову на руль и закрыла глаза. Мне приснилось, что я вышла из машины и пошла по посёлку.

Дом Афони я нашла сразу. Большая изба под шиферной крышей с резными наличниками выглядела на удивление опрятно. Из трубы курился белый дымок. Резным в избе было не только крыльцо, но и конёк, и спускавшиеся от него причёлины, и полотенца, и наличники, и ставни [37] на окнах. У невысокого штакетника, усыпанного жёлтыми цветами, цвёл куст, которого в Москве нет разве только у самой ленивой хозяйки: золотые шары свесили тонкие шеи с тяжёлыми лепестками на некрашеную изгородь. Чуть поодаль под старыми яблонями, аккуратно побеленными и окопанными по кругу, бродила пёстрая курица. Ещё десяток её сестёр суетливо клевали песок в чисто выметенном дворе.

«Вот тебе и блаженный!»

На деревянном крыльце дремала небольшая дворняжка. Почуяв меня, собачка приподняла острую белую мордочку, тявкнула, потянулась и, вертя хвостом, направилась к калитке.

– Фьють, фьють, Бобик! – позвала я. – Где твой хозяин?

Бобик несколько раз гавкнул, но от калитки не отходил.

Из-за угла дома на лай собаки вышел бородатый мужчина, на вид лет сорока пяти, в защитном брезентовом плаще. Рыжий, сутулый, глаза каурые в карию крапинку. Из-под плаща лакированно сверкали чёрные резиновые сапоги.

Увидев меня, мужчина откинул с лица широкий капюшон и тихо улыбнулся:

– Чем могу помочь?

– Вы Афоня?

– Да, он самый.

«Лицо доброе. Но есть во взгляде что-то блаженное… не обманул мужик!»

– Нужна ваша помощь. Мне бы до усадьбы добраться, но там шлагбаумом дорога перегорожена. Говорят, вы знаете, как проехать по-другому.

Взгляд у Афони изменился. Не было в нём теперь ни придурковатости, ни доброты. Сутулые плечи развернулись, расправились: Афоня будто и росту прибавил сантиметров на десять. Да и дворняжка уже не показалась мне приветливой. Собака утробно зарычала, обнажив клыки, и блеснули в пасти два ряда блестящих, как кинжалы, металлических зубов.

– Фу, Бобик! Фу!!! – отступила я от калитки и сделала еле заметное движение ладонью:

«Индра!»

И пёс, скуля, отскочил к крыльцу.

– Ах, прошу покорно прощения, не признал сразу, Василиса Михайловна! – склонился в поклоне Афоня.

– Вы меня знаете?

– Почту за честь. А вы меня помните, госпожа? Я дворецкий господина Этернеля, служил ему и… вам, сударыня.

Я внимательно смотрела в незнакомые черты. Человек в плаще действительно чем-то напоминал важного мызника Афанасия. Если переодеть его во фрак, да постричь волосы, да бороду с усами сбрить.

«Чёрт побери!»

– Афанасий… Это и правда ты. Как же ты сильно… изменился… Почему ты здесь? Как там все наши? Чур, Инда, Ладынец… как они? Рассказывай!

Афанасий открыл калитку:

– Может, зайдёте, Василиса Михайловна, на чашку чаю?

– Зайду ненадолго, спасибо.

Мы вошли в дом. Изба как изба – сени и две комнаты.

В горнице современный овальный стол под плюшевой скатертью и шесть мягких стульев. На комоде цветы в вазе – мелкие сиреневые хризантемы и очитки. На парадном месте как иконостас – сервант с хрусталём – гордость всякой советской семьи, рядом диван с гобеленовыми подушками, два кресла. Над диваном – малиновый ковер. Другой его близнец распластался на дощатом полу.

За ситцевой занавеской в красненький цветочек белели печь и мойдодыр с глубокой раковиной.

За неплотно прикрытой дверью во вторую комнату, вероятно, спальня. Через тонкую щель виден узкий лучик света. В луче что-то ослепительно сверкало.

Обстановка меня потрясла. Не бедно, конечно, и всё просто, по-деревенски уютно, но так не вяжется с чопорным снобом Афанасием.

Дворецкий был бы последним, кого я могла бы представить в подобной обстановке. Афанасий – повелитель натёртого штучного паркета, серебряных блюд, тяжёлых канделябров, исфаханских ковров, костяного фарфора и изысканного гардероба от лучшего портного! У окна стоял червлёный средневековый щит. Рядом – острый как бритва брадьв [38] с чёрным древком. Белые короткие занавески на окнах с вышитыми красными рунами по краям запахнуты священным оберегом.

Осмотревшись, я заметила, что в убранстве дома было что-то ветхозаветное, древнее, не вяжущееся с современной обстановкой.

Руны и старинные узоры были везде: на коврах, скатерти, полотенцах. Ими были расписаны стены за ширмой на кухне.

В углу у другого окна стояло соломенное чучело в человеческий рост, обряженное в женский народный наряд. Косоклинный шерстяной сарафан с плотным узором из свастик, ромбов и орнаментом из гроздьев рябины покрывал льняную рубаху с красной вышивкой на оплечьях и кружевом на манжетах, сплетённым на коклюшках.

На голове страшилища красовалась атласная повязка-налобник с двумя красными лентами вдоль лица, с золотым шёлковым шитьём по очелью в виде симметричных подковообразных рун и ромбов. Вдоль лент висели тяжёлые жемчужные серьги в виде маковок, на шее – стеклянные бусы. На левую руку был накинут короткий парчовый шугай [39], подбитый по вороту и подолу куньим мехом, расшитый по рукавам мелким жемчугом.

Сам наряд был чудо как хорош. Особенно понравился вышитый бархатный пояс, завязанный высоко под грудью, с концами из поволоки и стекляруса. А вот чучело было страшнющим, бровастым.

– Подружка? – усмехнулась я, кивая на льняную башку с нарисованными глупыми глазищами.

– Жена, – ответил Афанасий, скользнув по страшиле равнодушным взглядом.

Бывший дворецкий, с выражением лица чопорным, как у британского бриганта, сноровисто двигался по комнате. Поставил на плиту чайник со свистком, вытащил из серванта хрустальную ладью с «Мишками в лесу», из буфета – туесок из бересты с лесными орехами, горшок с яблочным повидлом. Ловко и тонко нарезал ломтики белого хлеба и «Докторской» колбасы. Споро расставил круглые чашки с глубокими блюдцами из синего питерского кобальта.

– Мне нравится так жить, – ответил Афанасий на мой немой вопрос. – Теперь я сам себе хозяин. Живу сегодняшним днём, о будущем дне – не думаю.

«Врёт! Он ждёт кого-то!»

Афанасий усмехнулся, будто услышал меня.

Я присела за стол и наблюдала, как Афанасий отмеряет из жёлтой пачки с индийским слоном две чайные ложки заварки, насыпает в заварной чайник, добавляет пучок мяты, чабрец и всё заливает кипятком.

Ладная, высокая фигура нелепо смотрелась в мешковатых, не по размеру штанах, подпоясанных потёртым ремнём. Рыжие чистые волосы, отросшие до плеч, свисали вдоль худого лица неровными прядями, будто бы Афоня сам отхватил их себе, чтобы не мешали.

У мызника сильные, жилистые руки, покрытые россыпью веснушек и короткими рыжими волосками. На правое запястье намотаны агатовые чётки. На внутренней стороне локтей в закатанных рукавах клетчатой рубахи видны ровные лесенки белых шрамов и широкие узоры татуировок. Они поднимались высоко и скрывались в рукавах.

По комнате расплескался свежий мятный аромат.

– Вы раньше пили без сахара, Василиса Михайловна. – Мызник заметил, что я наблюдаю за ним, и теперь смотрел на меня настороженно и в то же время не без любопытства. Его каурый взгляд быстро охватил меня всю – с ног до головы, одобрительно остановился на бёдрах, обтянутых джинсами, белой блузке.

«Взгляд одинокого мужчины, у которого давно не было половой связи».

– И теперь пью без сахара. – Я заёрзала на стуле, запахивая кофту.

Афоня сел за стол напротив меня. На лице Афанасия отразилось некое подобие слабой улыбки. Он продолжал пялиться:

– Люди редко изменяют своим привычкам.

Я с удовольствием отпила крепкого чёрного чаю:

– По тебе не скажешь.

– Бывают и исключения, – ответил Афоня уклончиво.

Он положил на стол крепкие руки. На большом пальце правой руки тускло поблёскивало железное кольцо с шипом.

– Для чего шип на кольце? – спросила я.

– Тетиву на луке оттягивать, Василиса Михайловна, – ответил он и усмехнулся.

Он сидел за столом молча, изредка поглядывая на меня.

– Сильно я изменилась? – прервала я молчание.

– Вы вроде и не изменились, Василиса Михайловна… но всё же совсем другая… Взгляд изменился… Вы такая неприступная стали – даже меня робость берёт. Я не сразу узнал вас.

– Хуже стала?

– Нет, не хуже. Лучше. Повзрослели… поумнели… Что же раньше… нас не навестили? – Афоня прищурился. Перебирая в руках чётки, щёлкал бусинами громко и чётко.

– Я была очень занята, Афоня. Не могла раньше приехать.

– А сейчас почему заявились?

«Не могла больше ждать!»

Афанасий взглянул на застарелые рубцы на моих запястьях:

– Как ваше драгоценное здоровьице?

Я натянула рукава кофты на пальцы и спрятала их в карманы.

– Не жалуюсь, Афанасий. – Я смотрела на его руки, в закатанной до локтей клетчатой рубашке.

«Что же это за шрамы?»

– Это велесовы метки. Шрамы инициации, – ответил он на мой мысленный вопрос.

«У отца были такие же».

Он кивнул, будто бы я произнесла это вслух. Пододвинул ближе ко мне вазочку с конфетами и колбасу.

– Угощайтесь, Василиса Михайловна. Вы, видно, голодны.

Я и правда с утра ничего не ела.

– А ты будешь есть?

Афоня кивнул и наколол на вилку несколько кружков колбасы и, положив на хлеб, откусил полбутерброда.

Я последовала его примеру.

Мызник откинулся на стуле и наблюдал, как я ем. Вид у него был очень довольный.

– Что ты так смотришь, Афанасий? Никогда не видел, как женщина ест?

– Два года не видел, точно. И я очень рад видеть вас, Василиса Михайловна. Словами не передать, до чего же я рад!

Дворецкий широко улыбнулся. Эта улыбка необыкновенно ему шла. Глаза искрятся от радости. Мызник сразу помолодел, скинув десяток-другой, и теперь выглядел лет на двадцать пять – тридцать.

Я с удивлением смотрела на его преображение.

«Чёрт… никогда не замечала раньше, что Афанасий – красавец писаный…»

Афоня вскинул на меня яркий взгляд.

«…Ему бы ещё снять с себя это старьё и одеться поприличней».

К моему изумлению, Афоня стал расстёгивать на груди пуговицы на планке, обнажая мускулистый торс, поросший рыжими волосками.

Я чуть не подавилась. Конечно, какая же женщина откажется посмотреть на красивое мужское тело, но это уже было слишком.

– Я тоже рада тебя видеть, Афанасий, но не настолько!

Афанасий тут же застегнул рубашку и как ни в чём не бывало дожевал бутерброд.

«Я другого люблю».

Образ возлюбленного, неясный и туманный, возник перед глазами. Я сдержанно вздохнула и провела рукой по гладкой скатерти. Никому бы на свете не призналась, как я тосковала. Казалось, в груди не осталось места ни для воздуха, ни для тепла. Всё внутри заполнила любовная тоска и давила на грудь, давила, будто пыталась разорвать.

Ткань скатерти нежно щекотала ладонь и напоминала о его прикосновениях. Воздух был напоён его дыханием. Болезненное сознание одарило чертами возлюбленного всё, на что падал мой взгляд. Даже воздух казался мне бесконечным поцелуем, потому что касался его губ, и прилетев с подветренной стороны, от усадьбы, где, возможно, он ждал меня, донёс миллионную молекулу его дыхания.

Я не помнила лица суженого, его имени, голоса. Я знала, что он есть… и только.

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Как часто ночью, обнимая подушку, я слышу этот голос, далёкий, призывный.

Я закрыла лицо руками и застонала. Стоит закрыть глаза, и я вижу его… Он держит меня в объятиях и задыхается от нахлынувшего тепла.

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Ни с чем не сравнимое блаженство разлилось от волос к губам, потекло ниже на грудь и живот, тело вспыхнуло. Я вижу, как он склоняется надо мной. Зарываясь лицом в складки платья, смакует прикосновение горячих бёдер к щеке… Каскад светлых волос смешивается с тёмными, его сила чутко отзывается на зов плоти. Прикосновения жгут кожу, поцелуи жалят огнём и нет мочи противиться им…

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Обхватив голову руками, я тихонько пропела, почти прошептала строки песни, всплывшие в памяти:

Ты невеста, голубка сизая,

Люли, люли,

Ты голубка, гляди на милого,

Люли, люли,

Ты голубка, целуй милого,

Люли, люли…

«Я ничего не помню!»

Взгляд мызника сразу посерьёзнел, будто бы и не искушал меня минуту назад.

– С вами всё в порядке, Василиса Михайловна?

– Ничего… всё прошло.

– А что за песню вы пели? – Мызник смотрел на меня пристально. Уж он точно знал, что это за песня и кому, и где я её пела!

– Я не помню! – ответила я и скользнула взглядом по рубахе Афони. Одну пуговицу он не застегнул, и на груди у мызника я заметила такие же велесовы метки, что и на руках.

«Что же это всё-таки? Зачем эти метки? Что означают? Кажется, у моего суженого были такие же на руках… Как же случилось, что я ничего не помню! Это наваждение! Колдовство! Неужели я никогда не вспомню? Должно же быть средство!»

Афоня молчал, наблюдая за игрой чувств на моём лице. Потом встал и вышел в соседнюю комнату.

В широком проёме двери я увидела, на что падал солнечный луч и что так ослепительно сверкало.

Я поднялась из-за стола и вошла в комнату.

– Да у тебя не изба, а филиал краеведческого музея, Афанасий, – сказала я, с удивлением разглядывая комнату, – или музей древнерусского костюма.

На потёртом манекене висел косоклинный сарафан из шёлковой объяри.

Ткань мерцала в дневном свете, переливаясь, как перламутр, из муравчатого в драконью зелень. Под сарафаном горничная рубаха из белёного льна, собранная в жемчужные запястья в узких рукавах, богато украшенная по подолу багряной вышивкой, закрывала короткие красные сапожки на невысоком каблучке.

Поверх наряда был накинут таусиный летник из кутни, расшитый золотыми нитями в причудливые цветочные узоры.

Рукава летника, длиной до земли, с прорезями для рук на высоте сгиба локтя, были усыпаны мелким речным жемчугом. На голове манекена надет высокий бархатный кокошник, расшитый жемчугом, с узором из стилизованных лягушек и лебедей, с жемчужными ряснами на висках и жемчужной обнизью на очелье, закрывавшей лоб до бровей.

Тонкая, лёгкая вуаль спускалась с вершины кокошника на спину. Круглый пристяжной соболий воротник, застёгнутый у горла на пуговицу с синим яхонтом, закрывал шею и плечи. Яхонт сверкал, отражая неровными гранями солнечные зайчики, синими всполохами рассыпавшиеся по стенам и потолку.

Рядом стоял манекен в мужской древнерусской одежде. Из-под зипуна с короткими рукавами виднелся край нижней белой и лазоревой горничной рубахи, порты, расшитый вайдовый [40] кафтан, дорожный мятель [41] из верблюжьей шерсти, подбитый войлоком. Рядом стояли сафьяновые расшитые золотой канителью сапоги и лежала сложенная япончица, подбитая белым волчьим мехом.

На третьем манекене висел таусиный кафтан из драгоценного аксамита, покрытый шёлковым опашнем на куньем меху.

Я лишь головой покачала в изумлении.

«Да тут яхонтов на козыре [42] не меньше дюжины, на гривну злата, а жемчуга и лолов – не сосчитать!»

На четвёртом манекене висела протёртая до дыр синяя шерстяная рубаха. Золотой витой пояс с наконечниками-ужами тяжёлым ожерельем обхватывал стан.

«Что это?»

Афоня опередил мой вопрос:

– Это власяница, одежда послушника-неофита.

Я дотронулась до грубой ткани и отдёрнула руку, будто крапивой обожглась:

– Колючая!

– Это же власяница, она и должна быть такой, – снисходительно заметил мызник.

– Чья это одежда?

Афоня вздохнул и шмыгнул носом.

– Я не могу сказать. Одежда здесь на хранении… временно.

– И это тоже? – Я посмотрела вокруг.

На крестовинах и на стенах было развешано оружие. На скамье лежало простое чёрное седло, тиснённое серебром, напротив – седло парадное, богатое, сплошь расшитое жемчугом. Оно лежало на богатой парадной попоне из персидской адамашки. Рядом – подклад под седло из кутни.

– А что это? – Я кивнула на груду оружия, сложенную в углу.

Афоня подошёл и вынул из кучи кожаное ведро:

– Это походное ведро, а здесь бичь [43]. Кожаная, плетёная, с серебряной накладкой. Вот боуксина [44] охотничий из рога тура с медной цепью. А тут бреста [45] из пеньки… Меч бредоун, в кожаных ножнах с серебряными накладами… Брадьв с красным древком… Бодана и бехтерец [46] с медными пластинами, бельчуг [47] с серебряными плечами, налучник червлёный, щит червлёный, стрелы с индюшачьем опереньем, с железными наконечниками: три дюжины…

На столике у стены на бархатных салфетках лежали тяжёлые золотые украшения: анфем с сигулой царского асинкрита [48], кольцо барда, браслеты, венец с тремя дубовыми листами. В шкатулке рядом лежал пергамент – красная грамота, и небольшая простая свирель – бузинная дудочка.

Афоня говорил со мной свободно, будто бы знал, что все предметы в комнате должны быть мне знакомы. Я понимала названия оружия, одежды, но представить не могла, откуда я всё это знаю.

Я закрыла глаза и вдруг ясно увидела картину…

Витязь в золотой кольчуге положил руку на плечо юному рослому воину, обращаясь к войску:

– Вои! Все велесовы меты и на деснице, и на шуйце! Предъ вами не мальчикъ, но моужъ! Достоинъ чести быти! Князь Острый возрасташю и возмужашю, бъ бо самъ хоробръ и легокъ, ходя акы пардусъ! [49] Он бъ бо наш грядущий бардъ! [50] В будущем лете подъ его песню мы, вои и кмети, поидеша в бой!

Витязь указал на четырёх волхвов в таких же золотых одеждах, как у юного воина. У всех волосы на висках убраны в круги, наподобие бараньих рогов, на запястьях – золотые заветные браслеты с рунами и оберегами, под шеями – сигулы, на стегнах – мечи и серповидные кинжалы в ножнах с золотыми накладами. Под волхвами переминались отменные лошади, богато убранные, с парчовыми золотыми потниками, с позолоченными брестами, с рогами единорогов во лбу.

Все четверо поклонились юноше:

– Мой бардъ… – и сняли шапки. За ними то же сделали остальные.

– Мой бардъ… – прокатилось по рядам.

Я прислонилась к стене. Слабость навалилась на плечи, до того ясным было видение.

«Да что же это со мной!»

Мызник подошёл к столику и выдвинул ящик. Из маленькой деревянной шкатулки вынул сухой, как луковая шелуха, лепесток:

– Вряд ли от него будет толк, но всё же попробуйте, Василиса Михайловна.

Лепесток волшебно благоухал, наполняя комнату сказочным ароматом. Даже сухой, он притягивал взгляд, переливался перламутровыми оттенками.

– Бросьте лепесток на ветер и загадайте, чтобы всё вспомнить, – Афоня протянул мне шкатулочку.

«А если не вспомню?»

Афанасий будто мысли мои читал.

– Если же до завтра ничего не вспомните, значит, лепесток силу потерял – лежит два года, высох совсем… И вот что ещё… В усадьбе вашего отца в оранжерее растёт старинная гальская роза, подобная аленькому цветочку из детских сказок. Это роза исполнения желаний сорта Алкея. Очень редкая. Растёт только в Лукоморье. Роза цветёт всего раз в три года. Сейчас как раз пора её цветения. Найдите её и сорвите всего один лепесток, пустите по ветру – тогда уж точно всё вспомните!

– Вслух желание загадать? – обернулась я на Афоню.

– Лучше вслух, – кивнул мызник.

– Я хочу вспомнить то, что забыла! – крикнула я громко и подставила лицо сквозняку.

Лепесток вырвался из рук и, подхваченный порывом, взмыл высоко вверх.

Секунда, и он исчез.

– Что теперь? – спросила я Афоню, возвращаясь в дом.

– Теперь нужно ждать.

– И долго?

– Обычно воспоминания приходят во сне… постепенно. Вы сами всё поймёте в своё время.

– Спасибо тебе, Афанасий. Век не забуду твоей доброты!

– Не благодарите. Может, ещё чаю, Василиса Михайловна?

– Не откажусь: я хотела тебе ещё пару вопросов задать.

Афоня кивнул:

– Задавайте.

– Скажи, зачем ты здесь живёшь и блаженным прикидываешься?

– А что, если не прикидываюсь? Я и есть блаженный Афоня. Может, я как раз дворецким прикидывался…

– Почему ты ушёл из усадьбы?

– Я ушёл по приказу хозяина, как и все остальные. Поэтому, к сожалению, я не знаю, что с Чуром, Индой и Ладынцем. Два года назад я видел их последний раз у ворот имения.

– А где Инкуб? – спросила я и сама испугалась своего вопроса.

– Не ведаю, царевна, – Афанасий вскинул на меня глаза, и они сверкнули на мгновение ярким рыжим отблеском.

«Он опять соврал мне! Почему?»

– Я не вру вам, Василиса Михайловна. Я действительно не знаю, где сейчас помощник профессора Этернеля, – ответил Афоня.

– С тех пор ты ни разу в имении не был?

Афанасий покачал головой:

– Не был.

– Значит, новой дороги к усадьбе не знаешь?

– Новой? – Мызник удивлённо посмотрел на меня.

– Я не знаю, как проехать в имение. Старая дорога перегорожена шлагбаумом и вся заросла травой и подлеском. Удивительно, как за три года, что меня не было, такое могло произойти.

Афанасий по-прежнему удивлённо смотрел на меня.

– Но другой дороги нет, Василиса Михайловна. Эта единственная.

– Как… единственная! На машине не проедешь! А пешком идти не хочу. К тому же… говорят о ней невесть что.

– Кто говорит?

– Мужик на баклажанных «жигулях».

– А-а-а, это Митяй.

– Такое наплёл… Слыхала врунов, но этот врёт и не краснеет. Про соседку тётку Катю, будто та русалку увидела и…

– Это правда, на Ивана Купала дело было. – Карие глаза Афанасия стали задумчивы и темны. – В ночь на Ивана Купала русалки выходят из воды и плетут свои длинные волосы в косы. Редко их увидеть можно. Разве только ещё на Троицу и в Русальную неделю. Я тоже видел у нашего пруда. Острые скулы и зубы, как у моего пса… тощие, не в моём вкусе.

Я посмотрела в лицо Афанасию и поняла, что тот не шутит.

– Митяй ещё про пропавшего родственника говорил и грибников.

– Такое случается, когда попадаешь во временную дыру.

– Так это правда? Пропадали люди!

– Они вернутся. Вы же знаете, Василиса Михайловна, почему у нас в усадьбе никогда не было нужды в охране.

– Да, потому что мой…

– …ваш отец поставил вокруг чертогов временные блоки. Родственник, собака и грибники гуляют по лесу во временном блоке двухлетней давности. Свояк Митька выйдет из блока на днях с корзинкой полной грибов, а грибники – только через год, к сожалению. Им ещё повезло. Представьте, если бы хозяин поставил тридцатилетний блок или столетний.

«Представляю, как они удивятся, когда не обнаружат своей «Тойоты»!»

Я молча кивнула.

«Временной блок! Так вот в чём дело! Отец поставил!»

Мы чувствуем время, потому что пространство вокруг постоянно меняется. А если представить себя в пустыне, на фоне неподвижных гор и неизменно синего неба. И так день за днём, без изменений, кажется, в неизменённом пространстве и время перестало существовать. Но это только иллюзия.

Временной блок поставить несложно тому, кто достиг последнего уровня Живы. Входишь в Стан, потом последовательно в Брань, Раж, Явь, Навь, Мару, Лепу, и когда перестаёшь чувствовать пространство и время, и тело в экстазе теряет вес и поднимется над землёй в левитации, тогда можно увидеть смычки в спиралях времени и небольшие дырочки между ними. Дырочки крошечные, с игольное ушко, но посвящённому они видны. Один взмах рукой, и смычки сомкнутся или разомкнутся.

Таким образом, можно подставлять в одно пространство разные временные промежутки, заменяя один другим. Например, вытянуть из смычки промежуток времени, когда Старая дорога была непроезжей и наложить на другой, где она без шлагбаума и вела к усадьбе Виридем Квэркум. Поскольку это время действует только в определённом пространстве, есть его реальные границы: от шлагбаума до…

– До часовни! – прошептала я и взглянула на Афанасия. – Значит, отец поставил блок…

– Вы можете его снять, Василиса Михайловна?

– Наверное, смогу…

– Тут важно знать бранное слово. Его слово… Знаете ли вы его?

Я вспомнила, как Оробас объяснял мне технику раздельной концентрации. Бранное слово так же важно, как вход в Стан, когда тело накрывает необыкновенная лёгкость. С его помощью воины издревле вводили себя в состояние боевого транса, увеличивая силу человеческую до богатырской. А иначе, как возможно разрубить врага шашкой от плеча до седла или справиться одному с десятью, или свалить наземь боевого коня, или рыцаря в тяжёлых доспехах.

Всё происходит само собой, быстро и незаметно для окружающих, когда освоены все стадии Живы и бранное слово поставлено «на рефлекс».

Остаётся только вспомнить, какие слова произносил при мне отец, входя в Брань.

– Кажется, да… А ты давно знаешь, что я прихожусь дочерью профессору Этернелю?

– С первого дня. Вы даже не представляете, как много могут знать слуги. Мы все знали.

– И Инкуб знал?

– Конечно, о вас он знает всё, так же, как и вы о нём. Остаётся только вспомнить. Роза Алкея поможет вам.

– Ты пойдёшь со мной, – сказала я убеждённо. Покажешь, где отца похоронили.

Афанасий уставился на меня тяжёлым, немигающим взглядом:

– Я не могу вам показать могилы, Василиса Михайловна. Разве вы не знаете… Профессор Этернель жив.

Чашка дрогнула у меня в руке.

– Грешно смеяться над чужим горем.

Афанасий покачал головой:

– Я бы не посмел смеяться, Василиса Михайловна. Профессор Этернель не умер, а по-прежнему живёт в усадьбе.

– Почему же он скрыл это от меня?!

– Хороший вопрос. Задайте его ему при встрече».

Часть четвёртая

…Кто там? Чей конь во весь опор По грозной площади несётся?

А. С. Пушкин

Глава 15

Афоня проводил меня до шлагбаума:

– Значит, всё-таки пойдёте, Василиса Михайловна?

– Пойду.

– Профессор Этернель не велел вам возвращаться.

– Не возвращаться, если он умрёт… Но он не умер, и я должна повидать отца.

Афанасий протянул холщовый мешок:

– Вы должны разобраться в себе, Василиса Михайловна. Вы были уверены, что профессор Этернель мёртв. Ответьте себе, ради кого вы вернулись… Здесь верёвки, кошки и фонарь. Думаю, пригодятся.

– Я вернулась из-за отца, – упрямо повторила я. – Зачем мне альпинистское снаряжение?

«И из-за Инкуба… из-за Ивана-царевича… Аргиза… один чёрт!»

– Возьмите, мало ли что… Вы умеете подниматься по канату? – Афанасий открыл багажник и положил туда мешок. Он широко улыбнулся. – Вы должны разобраться, один это чёрт или два, или даже три. Дальше я не пойду, Василиса Михайловна. Заказана мне дорога в усадьбу.

Я грустно улыбнулась в ответ:

– Хорошо, что мы встретились, Афанасий. Без тебя нипочём бы не вспомнила о временном блоке. Спасибо тебе.

– Рад служить, Василиса Михайловна. Бог даст, может, ещё встретимся. Не забудьте, когда доедете до часовни, поставить временной блок на место. Иначе вошедшие в него останутся в нём навсегда. И найдите… Аргиза. Он поможет.

Афанасий ушёл. Я повернулась к шлагбауму и глубоко вздохнула.

Раз… и Жива околдовала меня.

Два… и Брань зазвенела в ярком свете.

Три…

– Ёнда! – произнесла я резко и отвела рукой преграду на пути.

Тотчас дорога как по волшебству расчистилась. Исчезли канавы, осинник. Растворился в туманном, осеннем воздухе шлагбаум.

Я улыбнулась и покачала головой:

– Так-то лучше, отец.

Села в машину и, скрипя зимней шипованной резиной по асфальту, газанула к ближайшей развилке.

Вскоре я свернула в знакомый лес и медленно поехала по разбитой дороге. Дорога выглядела ещё более запущенной. По обочинам и на асфальте валялись сухие ветки, сбитые ветром; заросли дикой ежевики уже выползли на полотно и цеплялись острыми как шило шипами за трещины в асфальте. Прошлогодние листья местами закрывали дорогу плотным ковром – их никто не убирал несколько лет, на одной из развилок лежал ствол поваленного сухого дерева.

Джип, оставляя за собой одинокую колею, объезжая большие ветки и со скрежетом продираясь через лапы кустов, перегородивших дорогу разросшимися колючими телами, выехал наконец к часовне.

Часовня стояла, как и прежде, мрачным стражем у большака. Здесь граница временно́го блока. Пройду в арку часовни и попаду в настоящее время.

Особняк пятном маячил в дымке дождя. Что-то не так… Я вышла из машины, выковырнула из пачки сигарету и несколько раз щёлкнула зажигалкой.

«Хорошо, что курю не натощак», – пронеслось вслед за дымным облачком бесполезное наблюдение.

Докурив, я бросила окурок у часовни и ещё раз взглянула на дом. С этого места была видна только часть крыши и верхний этаж.

«Что-то изменилось. Интересно, кто встретит меня…»

Отец жив! Какое счастье!

Сердце билось тревожно и радостно одновременно. Милый дом, ставший мне родным, узнаешь ли хозяйку, примешь ли в свои объятия?

Чего я ждала? Я ждала успокоения. Сколько раз в закатном, жёлто-голубом зареве чудились мне глаза отца. Сколько раз в печальном шелесте ветра шептал отцовский голос. И каждый зверь в неволе, из ада клеток и вольеров смотрел на меня его глазами – глазами пленника.

Я забралась в машину и проехала сквозь арку. Погода резко изменилась. Вот он – временной переход. Небо почернело будто перед грозой. Лишь особняк стоял ярким пятном, освещённый тонкой светлой полоской неба над лесом.

Бил промозглый осенний ветер. Он мёл листву, подёрнутую морозяницей, продувая и раскачивая лысые ветви деревьев. Вот ветер закружил сухие обрывки в вихре. Вихрь поднялся, пролетел над часовней и тут же рассыпался. Всё стихло.

Джип медленно поднимался на холм. Вокруг поля, безжизненные и равнодушные ко всему, склонили сухие некошеные злаки до земли. Серые тучи плотно, без просветов закрыли небо и сразу захотелось его – синего, бездонного. Даже когда всё есть, синего неба всегда не хватает для счастья, для жизни.

Я взглянула на наручные часы, подарок профессора на день рождения, единственный, что мы отметили вместе, и вспомнила, что сегодня суббота, а по субботам в поместье отец устраивал обеды и обязательно приглашал в гости кого-нибудь из знаменитостей.

Часы показывали без четверти два. Обед в три, и любимый повар отца Бриош, наверное, вовсю управляется на кухне. По субботам готовили ростбиф, вкуснейшие пироги беатий с начинкой из куриной печени и суп биск с раками и треской на бульоне из перепелов и голубей. Его я любила больше всего.

«Мы сядем вместе с отцом за стол, будем пить вино, шутить и веселиться, и часами рассказывать друг другу, как жили и…»

Машина перевалила косогор и выехала на гравийную площадку.

Я резко затормозила, и беззвучный крик застыл в горле.

На месте лестницы и пропилеи громоздились развалины. Ворота выглядели так, будто по ним проехал танк: одна из створок была снесена, а другая, выгнутая в бараний рог, повисла на верхней петле и теперь жалобно скрипела под порывами ветра. Лестница, заваленная камнями, секциями колонн, гнутыми кусками кровли и балясинами ограждений, превратилась в древнегреческие развалины. Я заплакала и торопливо открыла багажник и вынула мешок Афанасия.

«Эх, Афоня… Знал же, что что-то не так!»

С трудом пробираясь между развалин, я поднималась по лестнице.

«Что же здесь произошло?»

Пропилеи будто снесены взрывом. Дверь завалена, значит, внутрь можно попасть или через уцелевшие потерны, или придётся лезть через крепостную стену.

В потернах я побывала лишь однажды, когда впервые приехала в усадьбу, и снова идти через мрачный лабиринт не хотела. Тогда профессор, узнав, что я шла через потерны, нахмурился и мрачно обронил:

– В сорочке родилась… Как же вы не побоялись заблудиться?

– Но Минотавра-то там нет? – попыталась я вяло отшутиться.

– Есть кое-кто пострашнее Минотавра.

– К-кто же это? – Зубы клацнули от страха.

– Мой конь.

Я с облегчением вздохнула:

– Ну, вы шутник! А я-то было испугалась… я люблю лошадей.

– Но этот конь не совсем обычная лошадь. Он всеядный… питается мясом, если голоден. Причём не очень разборчив. Может, и крысу слопать, и человеческую руку откусить. Я держу коня в потернах, чтобы он не покалечил слуг. Пару лет назад произошёл неприятный случай с конюхом… и с тех пор конь живёт здесь. Он выходит из потерн по ночам, попастись на свежей травке.

– И как звать вашу лошадку?

– У него нет имени. Я зову его Аргиз, по названию породы аргизов – древних лошадей.

– Для чего же вам нужна такая свирепая зверюга?

Этернель пожал плечами:

– Не поверите, Василиса, но я пас табун кобылиц три месяца, чтобы заполучить его жеребёнком. Бедняга был так слаб – на ногах не стоял. Я выходил и выкормил малютку, и мы быстро нашли с ним … ммм… общий язык. Аргиз беззаветно верен мне. Быстрее и сильнее моего коня нет на белом свете. И, помимо прочего, Аргиз подходит мне по росту.

Я уже говорила, что Этернель очень высок и на обычной лошади выглядел бы как Ходжа Насреддин на ослике.

Теперь, вспомнив рассказ отца, я с опаской заглянула в чёрный глаз потерны. Афоня сказал, что я должна найти Аргиза. Зачем? Я и без него прекрасно справлюсь. Факел у входа не горел, но в глубине мерцал слабый, еле заметный источник света. Я посветила фонариком – проход свободен.

Ещё у машины я заметила, что правая потерна завалена, а в левой, через которую я шла когда-то, вход открыт. Крепостная стена над нею, метрах в ста от входа, частично обрушилась, закрыв проход, но что, если пройти в потерну и спуститься по верёвке в образовавшийся проём в стене со стороны дворца?

Я ещё раз смерила взглядом стену. Мне не удастся перекинуть через неё «кошку» с верёвкой. Пеньковая верёвка слишком тяжела, а стена слишком высока – здесь нужна стрела и арбалет. Но чего нет, того нет.

Кто бы мог подумать, что в последнем десятилетии XX века у человека возникнет надобность в средневековых орудиях… Хотя, если задуматься, все мы карлики, стоящие на головах гигантов: всё важное и значимое было открыто и изобретено до нас. Мы пользуемся плодами ума гениев прошлого. А вот нужен лук и стрела – вещь, проще некуда… а где взять? Негде!

«Ломит он у дуба сук и в тугой сгибает лук…»

«Ай да Пушкин! Ай да сукин сын! В сказках всё просто…»

Вернувшись к потерне, я надела кожаные перчатки, включила фонарик и стала медленно продвигаться вглубь. Впереди свет из пролома в стене сразу померк в электрическом луче, и меня обступила кромешная тьма. Я прислушивалась к шорохам в темноте, в надежде расслышать горячее дыхание коня Аргиза.

«Где же ты, тварюга? Гуляешь где-то поблизости… волчья сыть, травяной мешок…»

Но Аргиза рядом не было.

«Скорее бы добраться до пролома!»

Я спешила, но быстро идти не удавалось – пол был засыпан колотым обожжённым кирпичом, острым, как лезвие ножа. В лёгких ботинках через тонкую кожаную подошву я ежесекундно чувствовала, как колкие камни врезаются в ступни.

Наконец я добралась до завала. Потолок потерны, проломленный широко, метров на пять-шесть, зиял колодцем под серым небом. Стена, смотрящая в поля и на большак, пострадала меньше внутренней, осыпавшейся крутым склоном. Мне предстояло спуститься с пятнадцатиметровой высоты и постараться не переломать ноги. Недалеко от границы разлома в потолке чернел круг вентиляционной решётки.

«Вероятно, это та самая решётка, под которой я останавливалась в прошлый раз…»

«Нужно подняться по насыпи и зацепить крюк с верёвкой за прутья… Кажется, дотянусь…»

Я полезла наверх. Пока добралась, семь потов сошло. В пуховике – новомодном изобретении итальянских дизайнеров, двигаться было трудно и жарко. Пришлось снять и бросить вниз на насыпь у стены. Пуховик полетел, полоща рукавами, и упал, распластавшись, на сухой газон.

«Газоном теперь это не назовёшь».

Колосистые тускло-серые злаки, не ведавшие косы два года, поднимались до пояса. Кое-где безобразные сорняки уже чувствовали себя хозяевами – у стены разрослись огромные шапки ядовитого борщевика. Даже мощный дуб, сбросивший листву, заостривший сломанные до локтей чёрные ветки, казался дряхлым и зловещим.

Дух запустения поселился в усадьбе, и ничто уже не напоминало о былом благополучии.

Крюк удалось закинуть с третьего раза. Решётка держала крепко, и я, стараясь не смотреть вниз, натянула верёвку и упёрлась ногами в край обвала.

«Говорил же отец: не возвращайся! Так что если теперь стена обрушится тебе на голову – пеняй на себя!»

В последний момент я взглянула в арку потерны, из которой вышла полчаса назад.

В темноте стояло нечто тёмное, слившееся с чёрными стенами, и таращило на меня горящие красные глаза.

* * *

«Аргиз!»

От неожиданности и испуга я чуть не выпустила верёвку. Насыпь подо мной опасно зашуршала, и на одних руках я скользнула вниз. Мне повезло: ноги упёрлись в водосточный выступ в стене, и я повисла, как куль с мукой на высоте двух метров от земли. Цепляясь ногами за жёлоб, я обрела шаткое равновесие и посмотрела наверх. Никого.

Внизу в высоком сухостое между тем происходило какое-то движение.

– У-у-у! – раздался вой со стороны дуба, и по сухостою слева, прокладывая прямую линию просеки, пробежала собака.

«Наверное, это собачка тёти Кати… убежала и не вернулась!»

– Шарик! Шарик! Хорошая собачка! Фу, фу! Не трогай куртку, шельма! Там ключи от машины!

Шарик между тем выплюнул рукав куртки, поднял узкую серую морду вверх и завыл:

– Ау-у-у! У-у-у!

К вою присоединился ещё один. И ещё один. И ещё.

«Это не Шарик… это волк!»

К «шарику» ленивой рысцой подбежал серый товарищ, и теперь они вдвоём, задрав морды, молча смотрели на меня.

– А ну, брысь! Пошли отсюда!

Волки не обратили на мой вопль ни малейшего внимания. Из травы вынырнули ещё два «санитара леса». «Шарик» завыл, и вокруг в высокой траве его вой подхватило не меньше десятка товарищей. Я видела ровные просеки в траве, там, где прошли звери.

Вожак легко подпрыгнул с места и клацнул зубами в дюйме от желоба и от моей ноги. Его примеру последовали другие, но, к счастью, неудачно.

«Прекрасно… Акела промахнулся… Время обеденное, вот они и собрались пообедать… мною. Надо попытаться договориться!»

Я на мгновение закрыла глаза, вошла в транс Живы, и человеческий мир перестал существовать в моём воображении. Слова заменили мыслеобразы, и спустя секунду я понимала, о чём говорят волки.

– Хочу есть, – выл альфа.

– Мы подождём, – вторил ему бета.

– Она скоро упадёт, – подвывал третий.

– Я чую коня! Аргиз! – встрепенулся вожак.

– Только не он! – Бета поджал хвост и отступил на шаг.

– Спасайтесь! – раздалось в траве трусливое тявканье.

«Волки боятся Аргиза!»

В мгновение ока я оказалась на земле и завопила:

– Аргиз! Волчья сыть! А ну, взять их! Где ты, травяной мешок! Рви их на куски!

За спиной раздалось еле слышное шуршание насыпи, будто по ней мышь пробежала. По камням легко затанцевали звонкие копыта. Волки отступили и припали к земле, жалобно скуля и поджав хвосты.

Я всё ещё была в трансе и отчётливо услышала за спиной человеческую речь:

– Чем могу служить, госпожа?

– Прогони волков!

– Прогнать? Вы позволите мне съесть одного или, может, двух?

– Ешь на здоровье, мне не жалко.

В то же мгновение нечто (чёрное, как дёготь, гибкое, как пантера, не меньше двух метров в холке) взвилось из-за моей спины и устремилось к вожаку стаи. Вожак ловко увернулся от страшного клацанья зубов и скрылся в траве, а вот серому другу бете повезло меньше. Аргиз расколол ему череп ударом копыта. Раздался тошнотворный хруст, и поток крови хлынул из разорванного горла волка.

Я воспользовалась волчьей паникой и занятостью коняги и что есть духу понеслась к парадному крыльцу через путаницу сухой травы. За спиной раздавались страшные звуки: вой, предсмертное хрипение и визг, хруст костей и рвущейся плоти. Это Аргиз добывал себе обед.

К счастью, входная дверь не была заперта. Ворвавшись в прихожую, я захлопнула дверь и закрыла на замок.

Пробежала я немного, метров сто пятьдесят, а отдувалась так, будто марафон преодолела.

«Ну вот, Аргиза я нашла… Теперь нужно найти отца…»

* * *

В доме было тихо, тепло и покойно, как в музее. В неподвижном воздухе еле ощутимо плыл запах книжной пыли и сухих цветов. Из окон на пол лился мягкий свет, такой спокойный, что происходящее за дверью казалось страшным сном.

Ещё вися на верёвке, я заметила, что особняк не пострадал: стёкла не выбиты, крыша цела, парадная дверь плотно закрыта. Лишь плетистые розы, вившиеся из вазонов на террасе, разрослись, закрыв окна первого этажа, и опавшие дубовые листья тяжёлым ковром покрыли мраморные ступени.

Я стояла, как лошадь, раздувая ноздри, втягивая пыльный воздух. Что-то до боли знакомое и родное ещё оставалось в нём.

«Я дома!»

Дух запустения хозяйничал за стенами, а внутри всё было по-прежнему: мебель стояла на своих местах, внутренние ставни раскрыты; обои, картины, люстры не выглядят запущенными.

Мне не хватало боя часов. Старинные часы в особняке стояли в каждой комнате: каминные, буфетные, кабинетные, напольные, настенные… Их неугомонное, порой надоедливое тиканье всегда давало понять – кто в доме настоящий хозяин. Самые красивые, французской работы, напольные, стояли в кабинете отца и здесь, в прихожей.

Я подошла к часам и открыла палисандровую дверцу. Взглянув на свои, наручные, выставила правильное время и подтянула тяжёлые гири и цепи. С первым поворотом ключа старый механизм ожил, захрипел, будто откашливаясь, и гулко и басисто пробил три раза.

«Три часа!»

Эхо прокатилось по дому. Я подошла к высокому зеркалу, поправила растрёпанные пряди, кое-как отряхнула белёсую грязь с коленей. В унисон часам билось сердце. Я смотрела на своё испуганное лицо и вдруг захотелось стать маленькой, двенадцатилетней девочкой, беззаботной, любимой и свято верящей в бессмертие.

В детстве я мечтала доказать теорему Ферма, переплюнуть Архимеда и Эйнштейна, открыть неизвестный науке вид животных и научиться рисовать, как Рубенс. Тогда я была совершенно уверена, что смогу всё это сделать.

«Как там Пристли сказал? Поистине у этого человека в прошлом было прекрасное будущее… Кажется, так…»

Я погрозила отражению пальцем:

«Ты сможешь всё это сделать!»

Отражение кивнуло и кисло улыбнулось.

«Так-то лучше… А теперь проверим, ждут ли в доме гостей к обеду…»

Не особо рассчитывая на субботний ростбиф, пироги беатий и суп биск с раками, осторожно ступая по паркету, я пошла по анфиладам. Тишина висела вокруг, раздражая и без того расшатавшиеся нервы. Я чувствовала рядом враждебную, пугающую силу, поселившуюся в доме и караулившую на каждом углу. Мы будто играли в прятки: я искала, а от меня прятались.

Теперь я уже сожалела, что вошла в дом, опасаясь и за рассудок, и за жизнь. Находиться в состоянии контролируемого транса долго – опасно даже для такого опытного медиума, как я. Можно так и остаться, застрять навсегда между мирами и никогда не вернуться в прежний мир ощущений.

Я развернула леденец, взятый из вазы на ресепшен в гостинице, и сунула за щёку – вот и пригодился. Сахар именно то, что мне сейчас необходимо.

Повсюду мерещились всполохи, вспыхивающие ежесекундно на стенах, потолке, мебели, будто к ним приклеили маленькие кусочки слюды или золота, и я ускорила шаг, стараясь не глядеть по сторонам.

Розовая комната… комната с портретом мальчика… комната с ирисами… В анфиладах, казавшихся непривычно тёмными, предметы стояли на прежних местах. Тонкий, почти незаметный, слой пыли превратил блестящие, лакированные поверхности столешниц и паркета в матовые.

Я шла медленно, вспоминая обстановку и глупо радуясь незначительным мелочам: шторы в голубой гостиной, как и до моего отъезда, широко открыты; рядом с кабинетом на стене около кадки с фикусом так же криво висит портрет неизвестного старичка-голландца. Вот только фикус зачах и сбросил сухие листья, покрывшие ковёр вокруг.

Почему-то вспомнилась Индра – ключница Этернеля. Розоволицая, с поросячьими белобрысыми бровями и светлыми ресницами. От неё неизменно пахло черносмородиновой наливкой и ментоловыми сигаретами. Индра любила этот фикус и гордилась, что растение её заботой выросло до потолка. А теперь фикус торчит сухим веником из кадки, и трупики сухих листьев хрустят под ногами, как раздавленные кости.

Голубая дверь… а за дверью отец… живой… сидит и работает за письменным столом в любимом кресле Эйлин Грей. На нём вельветовая куртка, белоснежная сорочка и галстук, золотой или чёрный, завязанный мудрёным семинакидным узлом. Стоит только толкнуть дверь и войти… Я проглотила комок в горле и на мгновение закрыла глаза.

Дверь в покои отца плотно закрыта. Рука застыла над расписным фасадом. Я набралась храбрости, размеренно стукнула три раза, как было у нас с ним заведено… и толкнула.

«Сейчас увижу отца!»

Дверь поддалась легко и открылась по-хозяйски, нараспашку. Сухой холодный воздух ударил в лицо, и я отпрянула. В комнате было пусто.

Ничего особенного я не увидела, но волосы зашевелились на голове. Образцовая, педантичная чистота кабинета вселяла ужас. Абажур люстры плавно раскачивался на сквозняке. Широкое пятно света под ним плавало по пёстрому рисунку ковра, выхватывая из углов комнаты то бахрому скатерти на круглом столике, то цветы на обоях.

Дверь в тайную комнату, полуоткрытая в ледяную темноту, ежесекундно скрипела на сквозняке и не затворялась – мешал ботинок отца, лежавший в углу дверного проёма.

«Он там!»

Я ринулась к двери и распахнув её настежь, отчаянно крикнула в непроглядную тьму:

– Папа-а!

Эхо ответило гулко и страшно. Неудержимо, всё более усиливаясь, наплывал другой звук. Шипящий, с присвистом, всё более низкий, он заполнил подземелье оглушительным и грозным рычанием. Щёлкнув зубами от страха, я отшвырнула ботинок ногой и захлопнула дверь. Механизм щёлкнул, замкнулся, и гулкая тишина заполнила комнату. И за дверью – ни звука.

«А если отец там!»

Кто сторожил подземелье, я не знала, но определённо профессору удалось приучить эту зверюгу.

«Если смог он, то смогу и я!»

В умении общаться с животными я превзошла своего учителя, это признавал и сам Этернель.

«И недавний случай с волками подтверждение этому!» – съехидничал внутренний голос.

Я брезгливо поморщилась, вспомнив тень, вылезавшую из тёмной утробы пещеры. Что-то крупное, неповоротливое. Так двигаются животные, для которых земля не родная стихия. Кто это может быть? Крокодил? Но крокодилы так не рычат. Птица? Скорее уж, птеродактиль…

Я наморщила лоб, обдумывая вопрос, и тем неожиданней прозвучал ответ за спиной:

– Там дракон.

Голос я узнала. Позади, в проходе, загораживая громадным корпусом дневной свет, стоял Аргиз.

Я резко обернулась и замерла. Отцовского коня так тщательно охраняли, что никому из домочадцев и прислуги не удавалось его увидеть. Только Афоня видел, но от вопросов о коне всегда уходил и посылал… к хозяину.

«Ну, вот! Из огня да в полымя!»

Обе двери из кабинета перекрыты!

Но зато теперь мне ничего не мешает рассмотреть отцовского любимца.

Конь стоял спокойно, не переминаясь, кося чёрным влажным оком. Если и существуют оттенки чёрного, то Аргиз уродился чернее не бывает. На коня похож, экстерьер, как у орловского рысака, но всё же это не совсем лошадь или неизвестный науке вид.

Смоляная блестящая грива и густой хвост свисают до земли, рост необычайно высок, морда узкая, точёная голова и небольшие уши. Гладкая шерсть плотно прилегает к коже, обтягивая рёбра, и они выпирают, как у скелета, чернея поперечными отверстиями, словно жаберные щели у акулы.

Но лошадь не выглядела истощённой. Скорее, упитанной и холёной. Поражали глаза коняги. Умные! Огромные, чёрные, с жёлтыми овальными зрачками, как у змеи или кошки.

«В темноте лошадка видит не хуже, чем днём!»

– Ах ты, волчья сыть… травяной мешок… – произнесла я изумлённо.

«Какой красавец!»

Первым желанием было броситься к коню, обнять узкую морду и нежно поцеловать! Уж не знаю, как я удержалась!

Конь прянул ушами, коротко заржал.

«Хочу такого!»

– Чем могу служить, госпожа? – произнёс Аргиз человеческим голосом.

Именно человеческим, поскольку я понятия не имею, на каком именно языке идёт обмен мыслеобразами между животными и людьми.

Как известно, животные не умеют говорить, но им это и не нужно. Они легко общаются друг с другом без помощи слов в пределах видимости, а на удалении используют ограниченный набор звуков для выражения основных звериных чувств: агрессии, тревоги, страха, боли и любви.

Зверь не ответит на человеческий вопрос: «Сколько километров до Москвы?» Но поймет другой: «Далеко ли человеческое жильё?» – и ответит: «День пути». И надо понимать: день его пути, его рыси, галопа, скока, полёта, бега.

Но с Аргизом всё обстояло совсем иначе. Кажется, у него не возникало трудностей в понимании человеческих мыслей. И рассматривал он меня осмысленно, по-человечески, окидывая наглым взглядом с ног до головы.

– Ты сказал, «дракон»?

Аргиз наклонил точёную шею:

– Да.

Я плюхнулась в кресло отца и на секунду закрыла глаза от усталости. Ясно увидела молодого мужчину, сидящего на берегу пруда спиной ко мне. Обнажённый по пояс, он наклонил голову и рука его, гладкая, белая, в татуировках древних рун, касалась спокойной поверхности, чуть беспокоя прозрачную воду. Плеснуло, и тугой чёрный хвост обтёк плечи мужчины, всё плотнее обвивая белую кожу, не оставляя просветов в незагорелом теле. Вот он, уже полностью закованный в чешую, со сверкающими чёрными крыльями, поворачивает ко мне человеческую голову и улыбается:

– Иди ко мне, Василиса! Невеста моя! Иди к своему Корнею! Иди же, не бойся!

– Нет, – я покачала головой.

Чёрные кольца стали спадать с плеч дракона, пока не обнажили целиком мускулистый торс, гладкую спину. Вот с предплечья упал последний виток хвоста в прозрачную воду, пруд затих. Дракон смотрел мне в глаза.

– Боишься? – Он протянул руку.

Что-то горячее коснулось запястья. И я увидела Инкуба. Он стоял рядом в дорогом синем костюме и снисходительно смотрел на мужчину. Меня будто и не видел, и хрипло произнёс:

– На чужой каравай рта не разевай, Корней Горыныч…

Приснилось.

Это всего лишь сон. Сонные воспоминания, сонные грёзы…

– Эй! – окликнул меня хриплый голос.

Я вздрогнула и открыла глаза.

– Отец там? – спросила я Аргиза.

– Да.

– Живой?

– Да. Я могу проводить к нему, госпожа.

– Пойдём скорее!

– Подожди! Дракон голоден, давно не ел… без подарка нельзя.

– Подарка? Какого?

– Такого, – и тут коняга чуть отступил, выгнул шею, клацнул железными зубищами и вытащил из-за угла косяка безжизненную тушу альфы, потом беты.

Как пушинку Аргиз закинул мёртвых волков к себе на шею, подошёл к любимому креслу отца от Эйлин Грей и уставился на меня змеиными глазами:

– Залезай на спину и держись крепче. И будь вежлива с драконом, госпожа, Горын не терпит грубости. Побольше лести и Бога вслух не вспоминай!

Я встала на кресло, схватилась за гриву и, подтянувшись, с трудом влезла на крутой круп.

– Что ж ты такой здоровый-то вымахал… А седло-то где? – спросила я жалобно. – Неудобно…

– За гриву держись… волчья сыть, травяной мешок.

«Один – один!»

Я готова поклясться, что услышала, как Аргиз ехидно засмеялся. Но возмутиться не успела.

Аргиз ударил копытом о дверной замок, и дверь в подземелье с треском распахнулась. Конь втянул ноздрями сырой запах пещеры, фыркнул и вышел из кабинета в темноту.

Звон серебряных подков гулко разносился под сводами подземелья. Я оглянулась – прямоугольник света в дверном проёме светился тускло и далеко. Аргиз сбавил ход и повернул ко мне морду с горящими красными глазами.

– Когда увидишь Горына, поздоровайся и кинь ему одного волка. Дракон пропустит нас вниз. Если будет просить добавки, не давай.

– А второй волк тогда зачем?

– Второго отдашь Горыну на обратном пути. А теперь будь хорошей девочкой и поздоровайся с дядей.

«С дядей! Я видела Горына всего пару раз в образе человека. Неужто и правда мой дядя Горын – дракон? Выходит, отец не шутил! И про русалок тоже правда?!»

– Ты умеешь сны разгадывать?

– Нет, я же не Фрейд, – не сразу отозвался Аргиз.

– Жаль, хотелось бы узнать, к чему снятся драконы или змеи?

– Ну тут и разгадывать нечего. К богатству. Дракон приснился?

– Ну да. Его превращение. Впечатляет… Вот почему мне не снится, как всем: какая-нибудь ерунда, когда я опаздываю на самолёт и теряю чемодан, например, или ключ от двери?

– Ты необычная. У тебя очень развита интуиция и способность определить разницу между случайным совпадением и значимым сновидением. Это может служить предупреждением на ранней ступени развития сложной ситуации.

– Предупреждение, значит… – я заёрзала на лошадиной спине, – но тут и предупреждать не надо. Дядя Корней Горыныч… дракон.

– Зови его Горыном, змей не любит фамильярности.

Конь остановился. Я тщетно вглядывалась в темноту – ни зги не видно. Тихо, только слышно где-то внизу журчание подземной речки.

Движение сильного и могучего существа я скорее почувствовала, чем увидела. Под ногами в слабом луче далёкого дневного света мелькнула то ли тень, то ли рыбья чешуя, зажёгся, вспыхнув, факел на стене и в резких всполохах огня я увидела дракона.

Жёлтые глаза светились неукротимой, бешеной злобой. Чешуя, чёрная с зелёным отливом, сверкала отполированной бронзой. Длинный хвост наползал и разматывался петлями, как канатная бухта. Дракон склонил змеиную голову, раскрыл пасть, и едкий запах жжёной серы заполнил пещеру.

«Кто есмь ныне оумереть на ма земле?»

Аргиз фыркнул, дёрнул крупом и скосил на меня горящий глаз:

«Что молчишь?»

– Ой ты, гой еси! Горынъ Змей! То не древо ся тугою къ земли преклонится… То не солнце светится на небесе… То Горынъ Змей еси всъселъ в пещере зълатой! Азмъ есмь Василиса Премудрая! Не гневайся еси на ма! Мы гости есме твое! – опомнилась я.

Израсходовав свой скудный запас древнерусских энклитиков, я вздохнула с облегчением:

– З-здравствуйте… дядя… Горын! Как поживаете?

– Рекше, пошто пожаловали? – ответил не очень-то любезно хриплый, клокочущий голос на понятном русском языке.

– Хочу повидаться с отцом.

– В том еси вольна. А плата за проезд есмь у тебе?

– Я к-кошелек в машине оставила и…

– Мне не нужно злата! У меня его есмь больше, чем у всех вас, людишек, вместе взятых. Что можешь дать в счёт твоего проезда и твоей клячи?

Аргиз на «клячу» и ухом не повёл, даже не фыркнул.

– У меня есть свежая волчатинка. Вот, отведайте, пожалуйста.

Я скинула волка Горыну. Он ловко поймал тушу в короткие лапы и проглотил, не прожевав.

– Ещё! Второго! – потребовал зверь.

– Никак не могу! – пропищала я. – У меня конь не кормленный. Если не покормить – шагу не сделает.

И дёргаю конягу за гриву:

«Пошёл! Чего ждёшь – ужина? Сейчас дядя Горын нами поужинает… тебя изжарит на закуску, меня – на десерт! И не посмотрит, что родня!»

Аргиз скосил на меня красный глаз и фыркнул:

«Моя шерсть не горит в огне и не тонет в воде».

«А моя горит и тонет! Пошевеливайся! Волчья сыть! Не то превращу в ворону! Белую!»

Вслух я произнесла:

– Вам бы следовало пропустить меня к отцу, дядя Горын! Али не признали племянницу? Вот я вас сразу узнала!

– Ладно, иди ныне… племянница. Поговорим по душам на обратном пути!

Тут Аргиз наконец вышел из столбняка и как подпрыгнет.

За один скок он долетел до подземной реки, а за второй перемахнул широкий поток.

«Эй! Помедленней! Я чуть волка не потеряла!»

«Помедленнее нельзя. Реку перейти можно только с ходу, а не то увязнем в кисельных берегах, не выберемся!»

«Река и правда молочная? Вот бы попробовать!»

«Уронишь волка, напробуешься всласть!» – Аргиз заржал и легко перемахнул небольшую кисельную речку.

«Что ты за конь такой?»

«Какой есть, другого не жди…»

Конь заржал и припустил так, что ветер в ушах засвистел.

От восторга у меня дыхание перехватило. Я низко припала к лошадиной шее, слившись с конём в единое целое. Он чувствовал каждое моё самое незначительное движение, малейший изгиб тела указывал ему направление.

«Какой конь! Ветер! Огонь! Всё-таки, что ни говори, а у отца отменный вкус. В этом ему не откажешь».

Аргиз скосил на меня огненный глаз:

«Ой ты гой еси… Не гневайся еси на ма… Где ты набралась этих архаизмов?»

«Где надо… Езжай и помалкивай, не то превращу…»

«…в белую ворону. Я помню, госпожа!»

То и дело нам попадались кисельные и молочные потоки. Они озаряли своды подземелья розоватым светом, неярким, но достаточным, чтобы видеть дорогу.

Стены, пол и своды подземелья переливались всполохами самоцветов и драгоценных кристаллов. Местами попадались россыпи золотых монет, сундуки с сокровищами, копи изумрудов, рубинов, алмазов.

Я видела сапфиры величиной с кулак, огромные самородки золота с автомобиль и пруды застывшего серебра.

– Кому принадлежат эти несметные сокровища? – спросила я Аргиза вслух.

Конь бесстрастно ответил:

– Твоему отцу.

– Разве можно владеть таким богатством одному человеку?

– Человеку нельзя, а богу можно.

– Разве богам нужны богатства?

– Ничто человеческое им не чуждо. Твой дядя Горын, например, любит в карты играть.

– Долго ещё ехать?

– Скоро уже… ещё день да ночка и ещё полденёчка.

«Он ещё и стихами разговаривает! Однако ехать долго!»

– Шучу! К вечеру прибудем.

Я облегчённо вздохнула. Дохлый волк начал пованивать, и до утра его компанию терпеть я не собиралась.

– И давно… э-э-э… дядя Горын сторожит золото?

– С тех пор, как Бессмертный стал владыкой Нави и превратил его в Змея.

– Но на моей свадьбе он выглядел по-человечески!

– Любая бессмертная тварь может хотя бы раз в жизни в человека превратиться. Змей Горыныч раз в неделю это делает, по воскресеньям.

– Ишь ты… И как ему не противно?

– Что именно? В человека превращаться? – оскалился конь.

«Он ещё и острит!»

– Нет, в змея.

– Так не по своей же воле… Жить захочешь, не на то согласишься, – Аргиз вздохнул и прибавил ходу.

– А ты превращаешься в человека?

– Превращаюсь.

– Тоже раз в неделю по воскресеньям?

– В любое время. Хоть сейчас.

– А при мне превратишься?

– Если госпоже будет угодно.

Скакал конь плавно. Розовый полумрак убаюкивал. Заснула всего-то на секунду-другую, но успела-таки выронить волка.

– Стой! – завопила я. – Волка потеряли!

– Да разве ж его теперь найдёшь? Пока ты говорила, я уже версту проскакал. Жаль такую вкуснятину, с душком! – фыркнул конь.

– Что же теперь делать?

– Ты в карты играешь?

«Ну, что за манера – отвечать вопросом на вопрос!»

– Допустим, а что?

– Хорошо играешь?

– Ну ничего так.

– Придётся тебе на обратном пути с Горынычем в карты сыграть. Он очень азартный и везучий к тому же, но обыграть его можно.

– Мне ставить нечего. Сказала же, кошелёк забыла в…

– Горын на деньги не играет, – перебил меня Аргиз, – только на предметы и желания.

– На что же мне играть?

– Ставь на меня.

– Не боишься, что проиграю?

– Не боюсь, госпожа. Этернель проигрывал тебе постоянно, а лучше профессора в карты никто в Нави не играл. – Аргиз перемахнул небольшую розовую речку и прибавил ходу.

* * *

Долго ли, коротко ли… Я потеряла счёт времени. Если не смотреть на наручные часы, день от ночи под землёй не отличить. Покачиваясь на высоком коне, запутав руки в густой гриве, временами впадая в оцепенение с открытыми глазами, я видела сны. Они проносились фантастическими видениями, но казались до жути реальными.

Мне снился остров с обрывистыми сахарно-белыми берегами, бескрайняя синь моря. Белоснежные лошади камаргу скакали у кромки воды в пене морских волн; на известняковых склонах росли душистые фиолетовые фиалки колдовского барвинка; давно вымерший странствующий голубь летел низко над деревьями в шумное гнездовье; из столетнего густого леса на лужайки, густо поросшие колокольчиком рапунцелем, люпином и дикой двузернянкой, выходили стада чёрных и бурых туров; качались на продувном косогоре корабельные янтарные сосны; речка несла к обрыву известково-молочные воды; шли на водопой невиданные звери; незнакомые птицы пробовали голос, раскачиваясь на ветках диковинных растений.

Аргиз фыркнул, звонко ударил серебряной подковой о камень, и я очнулась.

Огляделась и вздохнула.

Картина не изменилась. Розовый свет по-прежнему мягко струился от ручейков, протекавших тонкими сосудами по дну подземелья. Вокруг те же нудные скалистые стены, надоевшее мерцание драгоценных камней, и гробовая тишина.

Холод сменился удушливой жарой. Снизу из тёмных пещер наползал серый туман и стелился по дну тонким, дырявым покрывалом.

«Добро пожаловать в преисподнюю!»

Я тронула гриву Аргиза:

– Скоро уже?

Конь кивнул и встал.

– Приехали. Дальше иди одна, я здесь подожду.

«Куда идти-то?»

С трудом сползла с крупа лошади, неуклюже плюхнулась на сырую землю, и змейки тумана завертелись вокруг ног маленькими тайфунами.

– Иди в ту дверь, – подсказал Аргиз.

Я пригляделась к стене, на которую он указывал, и заметила еле заметную в полумраке расщелину, плотно закрытую полукруглой низкой дверцей.

– Отец там?

– Да, госпожа.

– Мне бы факел…

– Там светло. Иди, я посторожу вход от гномов. А то запрут ещё – с них станется.

– Не знала, что здесь кроме нас есть ещё кто-то живой… Я думала, Горын всех слопал, даже червей не видно.

– У Горына с гномами уговор: те не таскают золото и алмазы на землю, охраняют клады, а за то Горын их не трогает. К тому же они ему родня, хоть и дальняя.

«Час от часу не легче!»

Сомневалась я недолго.

– Иди, коль пришла… Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – утешил Аргиз.

Он ещё что-то сказал, но я уже не видела его мыслеобразов – полукруглая дверь плотно затворилась, и наступила тишина.

В тишине потрескивали на влажной стене жёлтые факелы. С известково-белых сталактитов под волнистыми сводами пещеры капала прозрачная влага. Сразу от двери спускалась крутая лестница, скользкая и неровная. Держась за стены, я пошла вниз по кривым ступеням, стекающим вниз спиралью, подобно раковине моллюска. С каждым шагом проход становился всё уже, и я испугалась – если лестница сузится ещё сантиметров на десять, дальше мне не пройти.

Но на счастье, спираль оборвалась широкой прогалиной: желтоватым гротом, посредине которого в свете факелов блестело чистое, как слеза, озерцо воды. У самой его кромки на плоском белом валуне стояло небольшое ведёрко, наполненное до краёв. Редкие капли падали в середину со звонким всплеском, гулко разносившимся под сводами грота.

Рядом с озером из каменного пола торчал остов огромного окаменевшего дерева. Мощные корни-подпорки вздыбили каменное дно доисторического болота. Теперь лишь глубокие борозды и странная структура камня, похожая отдалённо на кору пальмы и кожуру ананаса, напоминали, что на этом месте двести миллионов лет назад рос лес могучих сигиллярий.

Я протиснулась через лестничный проём и огляделась.

Пусто. Отца нет. Нет ничего, кроме озерца, дерева и ведра с водой. Дышать стало легче – чувствовался избыток кислорода. В жарком воздухе не ощущалось запаха гнили, тления, плесени. Свежие струи сквозняка чуть шевелили волосы. Пещера напоминала место упокоения – тихое, спокойное, вечное.

Стараясь ступать как можно тише, я подошла к окаменевшей сигиллярии. Ствол, обломленный посередине, в обхвате достигал пяти метров. Окаменевшие, опавшие миллионы лет назад листья-иголки лежали под ним плотным узорчатым ковром. Я провела пальцами по гладкому камню и отдёрнула руку. Огромные насекомые, застывшие разом в миг катастрофы, вероятно, пытавшиеся укрыться на дереве, плотно закрыли трещины в коре.

Я вспомнила свой давний ночной кошмар.

Иногда мне снился остров, но не ослепительно-белый, а тёмный, ночной, в мороке тропического рая.

Одна в огромном доме, в спальне, укрывшись до глаз махровым одеялом, я тщилась не замечать гигантских насекомых, совокупляющихся и пожирающих друг друга за призрачно-тонким москитным пологом. Свет настольной лампы не пугал полчища сколопендр, разноцветных, ужасающего вида пауков, летучих мышей, раскрывших перепончатые, когтистые крылья в тёмных углах под потолком, и прочей насекомой нечисти, от вида которой страх быть съеденной заживо накатывал скользкими, липкими волнами, и ноги холодели в экваториальной жаре, как на осеннем московском ветру.

Воображение рисовало картину одну страшнее другой. Казалось, что мерзкие твари со стен и потолка, стоит мне заснуть и случайно приоткрыть во сне хрупкий покров, только того и ждут, чтобы проникнуть под одеяло и там продолжить звериное совокупление и ненасытную трапезу.

Но это был всего лишь сон…

С опаской взглянув на окаменевших опасных тварей, я отошла на шаг и повернувшись к дереву спиной, приблизилась к валуну с ведёрком. Снаружи поверхность ведёрка была покрыта тёмным слоем патины, а внутри, под толщей воды, оно ослепительно сверкало.

«Серебро!»

В отражении, потревоженном всплеском капли, появился зыбкий силуэт лица, и я резко обернулась.

На обратной стороне дерева, прикованный к камню за руки и за ноги двенадцатью цепями, висел мой отец! Я, вскрикнув, бросилась к нему!

Бедный пленник висел неподвижно, опустив на грудь голову. Тройные цепи паучьими сетями растягивали руки над головой и худые лодыжки. Рыжеватые с седыми широкими прядями, отросшие ниже плеч волосы закрывали бледное лицо, в курчавой до пояса бороде блестели мелкие бисеринки влаги. Влага покрывала суконный, длинный подкольчужник, худые руки, исхудавшую, жилистую грудь в распахнутом вырезе коты.

Я прижалась ухом к груди, не надеясь, что отец жив, так холодна и бледна была его кожа. Но под влажной тканью коты послышалось слабое биение сердца. Удар… ещё!

Пытаясь ослабить цепи, крепко вмурованные в узкие расщелины, я чуть с ума не сошла. Но металлические узлы не поддавались ни рукам, ни воле. У меня не хватило сил сдвинуть цепи хотя бы на полпальца.

– Папа! – В отчаянии я закричала так громко, что несколько узких сталактитов, отколовшись, спикировали вниз и разбились о каменный пол.

Этернель вздрогнул, захрипел, рванул закованные в цепи руки и открыл глаза.

– Не получится… Зря не старайся… Заклятье… на мне…

Я, рыдая, бросилась на грудь отцу:

– Кто же вас так? За что?

– Не могу… сказать… иначе… заклятье… не снять… – голос Этернеля шелестел тихо и слабо, – нет… сил… дочка…

– Если бы я знала! Если бы я знала раньше, что вы живы, я никогда не оставила бы вас!

– Я знаю… Поэтому… отослал… не сказал… всей правды…

– Скажите же, ради бога, кто может снять с вас эту страшную кару?

– Есть один… человек… Один-единственный… Тот, кто сильнее меня… Придёт… сюда… и снимет… заклятье…

– Когда?!

– Я не знаю… Я надеялся… что не скоро… Может… через тридцать лет… а может… и через три… Ты зря вернулась… нарушила слово… А теперь… уже ничего… не изменить… Я не смогу… защитить… тебя… Теперь… они узнают… кто ты.

– От чего защитить? Кто «они»?

– Жива… всё расскажет… К ней ступай…

– Нет! Я не поеду к Живе! Раз уж вас нельзя спасти, то и мне ни к чему все эти богатства! Пусть забирают!

На лице отца мелькнула слабая тень улыбки:

– Прости… меня.

– За что?

– Это я… убил… твоих… приёмных родителей.

– Но… зачем?! – Я не желала верить услышанному.

– Жива, тётка твоя, много лет назад… предсказала мне… что я стану пленником… что заклятье нашлёт моя бывшая жена… Марья Моревна… И что быть мне здесь… в плену… пока не придёт… жених моей дочери Иван-царевич… Он освободит меня… У Марьи Моревны сподручник есть Собота… Любовники они… Марья Моревна мечтает сама править Лукоморьем… Если я останусь вечным пленником, она будет царствовать… Для этого ей нужно убить и тебя, и жениха твоего… Жива напророчила, что я умру… от руки жениха… моей дочери. Что познакомишься… ты с ним… в Тбилиси, и я решил… взять ситуацию в свои руки… Я хотел убить его, но не убил, пожалел… Я знаю учение Живы, знаю тайну временных проходов. Они хоть и с игольное ушко… но я могу проходить сквозь них в грядущее. Я спрятал тебя в грядущем… и никто не знал о тебе много лет… Нашёл приёмных родителей. Ты и сама не знала, кто ты, царевна. Но от судьбы и Живы не уйдёшь… и я лишил тебя дома… родных… Ты приехала в Москву… и с тех пор… жила… под моим присмотром в неведении… Я придумал… хитроумный план… и женился на тебе, скрыв наше… кровное родство… Но заклятье… уже действовало… Силы покидали меня… Поэтому я оставил в живых… твоего суженого. И я выслал… тебя из Москвы… взяв слово не возвращаться… Зачем вернулась?.. Раскрыла тайну… Теперь враги… узнают… что ты моя дочь… они воспользуются… нашим родством… Они заманят… тебя в ловушку, Василиса… чтобы погубить меня… Если ты попадёшься… и мне не жить… Так предсказано… Уезжай… и не возвращайся! Подальше! На край света… на остров… Там тебя никто… не найдёт…

Я молча внимала отцу. После гибели родителей я думала: мир перевернулся. Оказывается, переворачивается он сейчас. Не просто переворачивается, а выворачивается наизнанку, и чем дальше, тем страшнее. И ничего с этим не поделать.

«Знать, судьба у меня такая».

Наверное, в тот день вылились мои последние детские слёзы. Я взахлёб рыдала на плече отца, широко открывая рот, задыхаясь, как рыба, выброшенная на сушу.

«Папа… что же ты наделал…»

Когда я успокоилась и высохли слёзы, отец, собрав последние силы, улыбнулся:

– Прощай, дочка… Помни, я слишком богат, чтобы любить кого-то.

– И я?

– И ты…

Тогда мы виделись с отцом в последний раз».

Глава 16

«Аргиз фыркнул и стукнул копытом. Я молча уцепилась за густую гриву и залезла на круп.

– Поехали обратно, Аргиз.

Конь выгнул тонкую шею:

– Видела отца?

– Видела.

– Как поговорили?

– Век не забуду.

– А ты хотела бы забыть?

– Такое не забудешь.

– Ну… есть одно средство. Если хочешь, научу.

– Что это ты со мной такой добрый? Небось всё знал! Отвечай, почему помогаешь мне?

Аргиз скосил на меня огненный глаз:

– Нельзя ли повежливей, царевна?

Конь развернулся, скакнул вперёд. Свод подземелья просвистел низко над головой, и я пригнулась к лошадиной гриве. Напоследок обернулась, но увидела лишь чёрный как ночь хвост Аргиза, заметавшего за собой следы. Пещера с пленником осталась далеко позади.

Аргиз перемахнул небольшой поток и дальше летел, не замедляя хода.

– Расскажи о себе, Аргиз, – попросила я примирительно.

– Что рассказать?

– Кем ты был раньше? Кто твои родители? Давно ты служишь?

– Это долгая история.

– А я, видишь ли, никуда не спешу. – Я припала щекой к гриве коня. – Расскажи… Ты конь или человек?

Тяжкий вздох вырвался из груди Аргиза.

– Изволь, царевна, расскажу. Я человек, но и конь тоже.

«На службе я с двенадцати лет. Хорошо помню, как очнулся связанным в чертогах. Надо мной склонился высокий витязь. Трёхаршинного [51] росту, в деснице держит посох с мерцающим опалом в навершии, глаза, золотисто-зелёные, как у рыси, глядят с любопытством и говорит мне:

– Вставай, парень! Посмотрим, какой силы ветер ты выдержишь!

Витязь перерезал верёвки. Я задохнулся, закашлялся, задышал со свистом:

– Кто… вы?

– Твой хозяин.

– Я ничего не помню… Кто я?

– Мой слуга. Слушайся беспрекословно. Иначе мой меч – твоя голова с плеч.

Витязь опустился в кресло перед высоким очагом.

В огне плавился и трещал дубовый ствол. В оранжевом свете очага опал на посохе переливался синими и зелёными бликами, но глаза витязя сверкали ярче.

Витязь был молод, на вид не больше тридцати – тридцати пяти лет. Продолговатое, худое лицо можно было бы назвать красивым, если бы не хищный, с горбинкой нос, придававший всему облику сходство с орлом. Короткая рыжая борода клинышком темнее, чем густые кудри на голове.

Под кольчугой, отражающей свет очага ослепительными, золотыми бликами, белела богато расшитая по подолу льняная рубаха и парчовый кафтан. За накладным поясом сверкали золотые чеканные ножны огромного кинжала. На витом поясе с наконечниками в виде головок ужей висели два охотничьих ножа в ножнах турьей кожи, отделанные серебряными и золотыми накладками тонкой работы.

Рядом с креслом лежал шлем с бармицей, секира из слоновой кости, сверкающий круглый щит и короткая ляча [52]. По всему было видно, что витязь только вернулся с охоты. От него пахло зверьём, конским потом и ещё чем-то пряным, острым, но приятным, вроде мяты или мыльного корня.

Движения витязя неторопливы, но расчётливы, связная речь отличается чёткостью, внятностью и привычкой взвешивать, обдумывать слова.

Витязь сидел расслабленно, наслаждаясь теплом, оглядывая меня через полуприкрытые луки век. Холодный блеск его очей скользил по волосам, и я почувствовал, как мороз сковывает волосы. Вода замёрзла сосульками на лбу, и кожу охватил озноб.

Я встал, отряхнул лёд с волос. Под ладонью иней растаял и закапал на каменные плиты.

Огляделся.

– Где я?

– В Лукоморье… в Старом Капеве. – Витязь распахнул очи, обвёл рукой широкий, в расписных сводах зал. – Мои чертоги… Я – Бессмертный, царь Нави и владыка всех земель вокруг, от Румского моря до Дикого поля. На тебе заклятье забвения лежит, так что не пытайся вспомнить, какого ты роду-племени и что было с тобой до службы у меня.

– Что я должен делать, государь?

Бессмертный прищурился. Глаза сузились в половецкие луки, смотрели недобро.

– Служить мне… Для начала сними одежду, брось в огонь… наденешь это, – Бессмертный показал перстом на синюю власяницу и на шерстяные порты с лаптями у очага.

Я быстро переоделся. Власяница, колючая, как крапива, обожгла тело. Суровая ткань колола даже через порты. Задохнулся в первое мгновение от неожиданности, но сразу справился с болью и нарочито широко улыбнулся:

– Как раз по мне рубашка, государь. Вельми понеже.

Царь на троне сидит, руки по локоть в золоте, ноги по колено в серебре, и говорит, что теперь ты, мол, мой слуга. Родитель твой, мол, бессмертный принц Оробас, не может держать тебя при себе, а мать не воспитает бессмертного как положено. Ты, полукровка, знай своё место.

Я поклонился:

– Премного благодарен, государь!

Бессмертный усмехнулся и встал. В деснице покачивалась петля пеньковой верёвки.

– Власяницу сносить – не лужайку скосить. Пока цела власяница – носить тебе её днём и ночью… до дыр, пока плоть сквозь неё не будет видна, пока сама с плеча не спадёт. Снимешь власяницу хоть на миг – сниму голову с плеч… Испортишь ли, порвёшь специально, с умыслом – голову с плеч… И подпояшись, не позорься. Без пояса даже смерды не ходят, только пленные рабы.

Бессмертный подошёл вплотную, взялся рукой за кинжал и уставился в лицо.

– Так я – не раб, государь? – Я старался смотреть смело, понимая, что сейчас решается моя жизнь.

– Пока ты – ученик… И сейчас началось твоё послушание. И запомни, мой мальчик… Сегодня первый и последний раз, когда ты обратился ко мне с вопросом… – Бессмертный убрал руку с кинжала и протянул мне пеньковую верёвку. – На вот, подпояшись, ныне это твоя инсигния [53].

Начал я службу с чашника, через год дослужился до скорохода.

Однажды, ещё будучи скороходом, пробегая мимо дворца по Волчьему Лугу с поручением в казармы, я услышал властный оклик.

То был витязь, сам царь Бессмертный. С того дня в чертогах Бессмертного, когда я лежал связанным перед царём, ни разу не видел его близко, только на расстоянии.

Кто-то из-за спины подтолкнул меня вперёд и скинул шапку с головы.

– Отвечай, бездарный невежа, сам государь соизволил заговорить с тобой, грязным псом.

Я поиграл желваками, стерпел оскорбление, даже не обернулся на обидчика, приблизился, низко, до земли, поклонился в чеканный, золотой пояс царя, опустился на одно колено, склонив голову:

– Что изволите, государь?

– Встань, отрок, – приказал Бессмертный.

Государь молча оглядывал меня, и мне показалось, что на мгновение в глазах царя мелькнуло одобрение.

– Цела власяница? – спросил Бессмертный, кивая на тканые заплаты.

– Цела, только маловата стала в раменах.

– Вижу… Пошто заплаты поставил. Мечом владеешь?

– И мечом, и саблей.

– Хорошо ли стреляешь из лука?

– В мишень попадаю, – ответил я дерзко.

Бессмертный прищурился:

– Подать лук и стрелы! Проверим твоё умение.

Лук и колчан выросли словно из-под земли.

В колчане стрелы лежали разные: больше и меньше, с костяными и железными наконечниками.

Я выбрал лёгкую стрелу с индюшачьим опереньем:

– Куда стреляти, государь?

Бессмертный окинул взглядом двор:

– Стреляй в берёзу. Нижняя ветка, вершок от ствола.

У колодца, шагах в пятидесяти, стояла тонкая, молодая берёзка. Нижняя ветка отчётливо была видна на фоне белой стены.

Облизал палец, определил направление ветра по холодеющей коже, приподнял лук, слегка натянул тетиву, почувствовав напряжение чужого оружия. Лук тугой, составной, с серебряными, чернёными накладами на «плечах», с рогом на «животе», богатый – видать, чей-то княжеский.

Я вложил стрелу с железным наконечником, прикинул вес, вышел на позицию, быстро прицелился. Толпа расступилась, растеклась, как вода, отхлынувшая от берега, освобождая стрелку место, опасаясь попасть под выстрел.

Я волновался. Любим, дружок из младшей дружины, рассказывал, что Бессмертный абы кого к себе в услужение не берёт. Все мужи и отроки должны достичь высокого мастерства в воинском искусстве. Тех, кто старается, Бессмертный приближает не по знатности, а по заслугам. Кто же трусит и ленится, долго не живёт. Каждого нового воя ждёт проверка, и никогда не известно, когда она точно состоится. Проверяет воев всегда или сам Бессмертный, или его брат Горын, или оба вместе.

Буривой рассказывал, что Горын, главный казначей Бессмертного, – дракон. Да и сам Бессмертный мог принимать облик крылатого змея.

Оборотней в Лукоморье я видел немало, но драконов ещё не встречал, обращения не видел. Но мог представить неизгладимое впечатление от встречи. Если уж обращение в волка нагоняет на людей столько страху, то от драконьего, змеиного взгляда людишки падают замертво: жёлтые глаза светятся неукротимой, бешеной злобой; каменная чешуя, чёрная с зелёным отливом, сверкает отполированной бронзой. Дракон склоняет голову, открывает пасть. Едкий запах жжёной серы и плоти наполняет воздух. Из пасти звучит низкий, насмешливый голос:

«Кто есмь ныне оумерети на ма земле?»

В последнее время охотников помериться силой с братьями не было. И то правильно: не уверен – нечего лезть на рожон. А если уж полез на дракона и не рассчитал силушки, то будь готов, что дракон убьёт.

Но даже такому зверю ничто человеческое не чуждо. Горын, как и его брат, Бессмертный, любит золото… и женщин. У Бессмертного на Красном дворе на Молочной реке две сотни наложниц, в Старом Капеве – сотня, у Горына в Ликино в Московских землях и того больше.

Я скосил глаза на Горына. Хотел бы я так выглядеть.

Для богатейшего из Тридесятого царства Горын выглядел скромно. Ни тяжёлой парчовой ризы, расшитой золотом и жемчугом, ни златой царской короны с девятью загнутыми лепестками или венца.

Длинная серая шерстяная рубаха-голошейка с воротом точно по шее, спускается до колен, как принято у знати на Руси. Поверх рубахи – парчовый, багряный кафтан. Единственное украшение – широкий рыцарский княжеский золотой пояс и плетёный гашник на узкой талии с привешенным к нему кинжалом в золотых же, богато чеканенных ножнах с изображением дракона.

Ни брони на раменах, ни меча на стегне. Видать, так уверен в своей силе дракон, что и не носит их за ненабностью.

Лицо Горына, худое, спокойное, отрешённое, без следов усталости, будто лицо спящего с разгладившимися во сне чертами – с очень твёрдым подбородком, тонким, немного хищным носом и внимательными зелёно-карими глазами, выражало скуку. Полуприкрытые в половецкие луки глаза нехотя оглядывали толпу.

Короткая бородка Горына аккуратно подстрижена, щёки и шея гладко выбриты. На волнистых, до плеч, густых, тёмно-русых с рыжим отсветом волосах бархатная шапка с собольей опушкой. Соболем подбита япончица из аксамата, застёгнутая на простую костяную пряжку.

Горын, как быстро не отвёл я изучающий взгляд, его заметил. Зелёно-карие очи чуть раскрылись, блеснули жёлтым светом, на губах вспыхнула и погасла недобрая улыбка.

В то же самое время гусляры в белых рубахах ударили по струнам с новой силой, и песняры, стоявшие за спинами царей, начали новую песнь, славя Горына и Бессмертного:

Ой ты, гой еси… Горынъ Змей!

То не древо ся тугою

Къ земли преклонится!

То не солнце

Светится на небесе!

То Горынъ Змей еси

Всъселъ в пещере зълатой!

Вообще было очень шумно: толпа вокруг гудела, лоточники надрывались, продавали пироги, петушков на палочке и мочёные яблоки. Царская шутиха-карлица крутилась и шныряла в освободившемся проходе, высовывала язык, заголяла уродливые, кривые ноги, поднимала сарафан до пояса. Мелькал чёрный треугольник, жёлтая задница, пёстрый шутовской колпак с колокольчиками.

Я растерянно оглядел толпу. Недалеко заметил Буривоя. Сегодня кузнец был в броне, при мече. Он ободряюще улыбнулся, подмигнул, отставил ногу, красуясь положил руку в рукавице на рукоять меча, висевшего на стегне.

С первого раза проверку редко кто проходит. Но если я пройду проверку, то начнётся новая весёлая, сытая жизнь в младшей дружине.

Я натянул лук, направил его на шутиху. Уродка, увидев мой взгляд, тут же убралась с дороги, освободив проход. Я быстро прицелился и выстрелил. В то же мгновение кто-то сзади толкнул меня в спину, локоть дрогнул, и стрела, чуть изменив направление, попала точно в ствол, но нижнюю ветку не задела. Знакомый голос за спиной злорадно хмыкнул.

Бессмертный покачал головой. К царю подошёл Горын, шепнув на ухо, кивнул на кого-то за моей спиной, вероятно, заметив толкнувшего. Бессмертный усмехнулся и пошёл ко мне.

Чем ближе он подходил, тем больше поражал силой, исходящей от мощной фигуры в сверкающей, золотой кольчуге. Бессмертный возвышался надо мной горой:

– Теперь моя очередь.

Бессмертный натянул тетиву и выпустил стрелу в мишень, почти не целясь. Стрела попала точно в нижнюю ветку на вершок от ствола. Вторая раздробила мою стрелу в щепки.

Я лишь огорчённо вздохнул. Все знают, что Бессмертный – великий воин. В стрельбе из лука мало кто с ним сравнится, а в бою с полутораручным мечом он непобедим.

– Бери меч! – приказал Бессмертный.

Буривой, между делом подобравший сквозь толпу вплотную ко мне, снял рукавицы и затягивал их теперь на моих запястьях.

– Не бойся, парень.

– Я и не боюсь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

– Всё хорошо. Я видел, как этот безградник Собота толкнул тебя в спину.

Тяжёлую кольчугу снимать с себя Буривою и надевать на меня было слишком долго, но зерцало, закрывающее беззащитный живот и грудь, кузнец быстро перекинул и ловко щёлкнул ремнями на спине. Нацепил наручи до локтей, одел шелом на буйну голову, вложил свой меч мне в ладонь и тихо напутствовал:

– Становись в плуг [54]… Бессмертный всегда атакует из «стойки гнева».

Буривой не ошибся. Бессмертный вынул меч из ножен и встал на позицию напротив меня. Он несколько раз повернул меч вокруг оси. Клинок сверкал, со свистом рассекая воздух. Толпа раздалась широко назад, освобождая место для поединка.

Бессмертный занёс меч за правое плечо, опустив остриём вниз, целясь мне в живот. Короткий кинжал выставил перед собой.

Я опустил забрало на шеломе, встал, выставив правую ногу вперёд, держа меч на уровне пояса, клинком вверх. Кинжал, как щит, выставил рядом с рукоятью меча и успел заметить молниеносное вращение меча Бессмертного. Клинки скрестились, высекая искры. Бессмертный отклонил меч справа, стараясь развернуть мой клинок и по оси нанести прямой удар в лицо.

Я и сам не понял, как выстоял, отвёл удар, мечи скрестились вновь, сцепившись как приклеенные. Кинжалы давили друг на друга. Мне казалось, будто гора опускается всем весом на левое предплечье. Острия меча и кинжала смотрели прямо в глаза. Я почувствовал, что Бессмертный заваливает мою правую руку вниз, и позволил мечу свободно скатиться по лезвию.

Бессмертный, высекая искры, по инерции отклонил корпус за мечом, и это дало мне возможность перейти от обороны к атаке. Я нанёс поперечный удар, от которого Бессмертный уклонился, и занёс меч за правое плечо, теперь сам атакуя из стойки гнева. Бессмертный отбился, умело уводя меня по кругу за вращениями меча и кинжала. Ему удалось встать для удара. Бессмертный занёс меч под левую подмышку, выставив у локтя кинжал. Такая позиция была хороша и как оборонительная, и как атакующая.

Когда Бессмертный ударил, я удержал меч, но отклонил кинжал, что дало возможность Бессмертному зажать мои клинки между своими. Мы стояли лицом к лицу. Пот градом катил по лицу, застилая глаза. Клинки Бессмертного сгибали мой меч к земле, в позицию, когда удерживать его в неудобном положении невозможно.

Я так сосредоточился на клинках, что пропустил удар коленом в живот. Другой удар панцирем в челюсть отбросил меня на землю.

Я проиграл.

Бессмертный приблизился, остриём кинжала поднял забрало на шлеме и приставил меч к горлу.

Я считал мгновения до смерти, но Бессмертный убрал клинок и, вкладывая в ножны, произнёс:

– Совсем неплохо. Храбро бьёшься. Но с луком стоит ещё потренироваться. В малую дружину пока рано, – заключил Бессмертный. – Подрасти ещё немного, побегай у меня в мечниках. Кто его учит? – Бессмертный окинул взглядом слуг.

– Коваль Буривой, сотник белоцерковского полка, а благоискушению рабыня половецкая Полянка, – ответил высокий старик в белых одеждах друида, выступая вперед. – Говорит, что этот отрок лепший из учеников.

– Буривой останется, половчанку убрать, до девок не допускать… Назначить пост на сорок дней… Теперь у тебя будет новый учитель, отрок, – кивнул друиду Бессмертный. – Ермий, займись отроком и ныне сделай ему две велесовы метки на деснице.

Друид выхватил кинжал и быстро подошёл ко мне:

– Протяни десницу, княжич.

Я послушно снял наручи, скинул рукавицу, закатал рукав власяницы и протянул Ермию правую руку. Тот ловко дважды полоснул кожу, оставляя ровные полоски.

Белый снег окрасился голубыми каплями крови, и возглас изумления невольно вырвался у всех присутствующих во дворе.

– Голубая кровь! Голубая кровь! – доносилось отовсюду.

Лишь лицо Бессмертного оставалось бесстрастным и спокойным.

– Найти сему отроку место во дворце. И выдайте мятель, чтоб не мёрз ночами без половчанки.

В толпе рассмеялись.

– Повезло змеёнышу, – процедил за спиной недавний обидчик.

На этот раз я обернулся. В двух шагах стоял, опираясь рукой на меч с золотой чеканкой, хорошо одетый боярин, молодой, наглый, красивый. Это был любимый стольник царский Собота, муж богатый и нарядный. И это он толкнул меня под локоть. Несколько раз я доставлял Соботе записки из дворца в имение. Дальше порога меня никогда не пускали.

– Что смотришь, пёс, бездарь? Кланяйся в пояс, смерд!

Я поклонился, подобрал с земли шапку.

– Не обижай безотечь [55], боярин Собота, – вмешался Ермий. – Бери борошень [56], княжич, и иди за мной.

– У меня нет брошени, только то, что на мне, – ответил я.

– И правда ты бездарь, – махнул рукой Ермий.

Когда проходили мимо царей, я поймал на себе пристальный взгляд Горына. Смотрел дракон с неподдельным интересом. Уже за спиной я услышал, как Горын негромко сказал Бессмертному:

– Ты растишь зверя, брат.

Поселили меня во дворце, в каморке рядом с баней. Под маленьким оконцем с дутыми, мутными стёклами стояли узкие полати с тюфяком, набитым соломой, на тюфяке – верблюжье одеяло, рядом – кованый сундучок с припасами. На сундуке – ушат с водой, ковш, гребень да рушник. Тесно, нище, но зато тепло и помыться в бане можно в любое время.

По приказу Бессмертного попутно обучали военной науке, счёту и грамоте. В монастырской читальне я проглатывал тома древних книг: Ключ Соломона, Астрономию Птоломея, Метафизику Аристотеля, историю войн Геродота и Цицерона, труды философов Диогена Лаэртского, Сократа, Платона, Геппаса…

Но, помимо этого, учитель Ермий, старый друид из вольков, давал мне такие знания, о которых не прочтёшь в книгах. Ермий велел всё запоминать по памяти, ничего не записывать и за ослушание наказывал нещадно. За то, что я однажды опоздал на урок, подверг меня оловянице [57].

Мог поднять среди ночи и погнать в поле в кромешную тьму искать котелок с тлеющими углями, а как найдёшь, нести голыми руками и не рассыпать ни уголька, не обжечься. А иначе оловяница.

Мог выпустить стрелу в лесу и повелевал искать и в город не пускал, пока стрела не была найдена.

И бесконечные, изнуряющие игры с мечом.

В совсем юном возрасте стал я волховать. Помню, вернулся с охоты на волков с Ермием из Чёрного леса.

– Отдай Индре-ключнице языки и волчьи лапы, – приказал Ермий.

Отдал.

Она мне одну лапу возвращает и калиту с серебром протягивает:

– Здесь три куны серебра. Возьми-ка на память оберег, отрок.

Я отодвинул серебро:

– Госпожа Индра, слыхал, что твоя сестра серебряных и золотых дел мастерица… пусть сделает мне из черепа кубок и печатку костяную.

– Зачем тебе кубок из человеческого черепа? Драконью кровь пить для бессмертия?

– Кубок и печатку костяную, – упрямо повторил я, – и чтобы печать была конём вздыбленным чёрным изображена.

Индра пожевала губами и положила крупную ладонь на калиту.

– Перстень с конём? Чертог Священного огненного коня, значит? Ты должен знать, Острый, что за присвоение чужого чертога руки рубят и головы.

– Это мой чертог, госпожа. – И я, распахнув ворот рубахи, обнажил плечо. – Вот доказательство – знак коня.

Индра-ключница приходилась Ермию свояченицей. В городе поговаривали, что она, как и Ермий, друидка, и оба – последние из великих бардов и волхвов.

Но я точно знал, что Ермий давно уже бардовством не занимается. Иногда только перебирает струны на гуслях и негромким, проникновенным голосом поёт по ведам и рунам старинные печальные сказы.

К слову сказать, как только садился Ермий с гуслями у окна, тотчас же во дворе собиралась толпа. Люди рассаживались на крыльце, скамьях, заборах, крышах и, замерев, ждали, когда волхв положит на струны большие белые руки и запоёт побасенку. Весёлых песен он не пел, всё больше о смерти. То девица жениха не дождалась и с обрыва в море-океян бросилась, то жених девицу не спас, оставив погибать на острове, то завистники и клеветники обоих погубили, то мачеха пасынков извела.

Индру молва наградила бессмертием и способностью творить необратимые привороты, белые и чёрные. Сам Бессмертный нередко советовался с Индрой, доверил управление продовольственными запасами в городе, ключи от складов, кладовых, городских ворот.

Под властью Индры состояли кравчие, степенные и путевые ключники, подключники, стряпчие, дьяки и прочие холопы и смерды. Она давала деньги в рост, покупала именем Бессмертного дома, земли, рабов, вершила суд.

Если бы у Бессмертного была жена, вряд ли он доверял ей больше, чем Индре.

Я тяжело вздохнул.

«Отдай Индре-ключнице…»

К такой на сивой кобыле не подъедешь, а Ермий – мол, Индра отблагодарит…

Откровенно говоря, страшнее бабы не видывал. Не старая вроде, не калека, не уродина, но и взглянуть боязно. До того злобно сверкают маленькие, поросячьи, чёрные глазки. Тело по-мужски мускулистое, ноги твёрдые. Лицо крупное, как у идола, конопатое, нос крючком, скошенный властный подбородок подковой выпирает вперёд. Огромная бородавка величиной со сливу висит на тонкой ниточке на нижней губе. Индра берёт её в рот, чтобы не болталась, но бородавка постоянно норовит вывалиться, когда ключница говорит.

Всякий раз я глаз не мог отвести от бородавки, и помимо воли внизу живота разгорался огонь, когда Индра, причмокивая, брала этот уродливый кусок плоти в рот…

Индра сжала губы. Я мысленно застонал, в чреслах занялся огонь: висячая бородавка ключницы притягивала взгляд, будто мёдом намазанная. Индра же, чёртова баба, чутьём женским чувствовала, что меня задевает, выпустила бородавку изо рта и усмехнулась:

– Трёх кун даже на печатку не хватит, не то что на кубок. Что ещё предложишь?

– Я могу убрать это! – выпалил я и показал на бородавку.

Бородавка качалась и крутилась под губой, как веретено. Я отвернулся – так недолго и глаза сломать.

– Куда тебе, щенок! Сам Ермий – великий врачеватель – не смог избавить меня от этой напасти! Что я только не делала, к кому не обращалась – ничего не помогает! – Индра разозлилась, маленькие глазки грозно засверкали.

Ключница поднялась со скамьи, выпрямилась, став чуть ли не на голову выше меня.

«Здоровая же!»

– Я заговор ведаю! – не сдавался я, невольно делая шаг назад.

– Скажи, какой? – Индра упёрлась кулаком в широкое бедро.

– Ты же знаешь, госпожа моя Индра, что сказать не могу. Старшим по росту заговоры не передают – силу те потеряют.

Индра покачала головой и смягчилась:

– Верно… Говорят, ты Живе у самого Оробаса обучался?

– Это так.

– Ермий сказал, что в барды тебя готовит. Что два лица у тебя. Верно ли?

– Верно. Могу меняться.

– Чтобы волховать, бард должен иметь два лица, две личины. Одна личина для всех: волхва и целителя, барда и воина, неустрашимого, смелого, непобедимого, властного, жестокого и великодушного! А другая – своя, тайная. Открой в себе второго себя и пусть вторая личность твоя действует независимо от тебя. Пусть он будет светловолос и выше ростом на голову, чтобы бугры мышц выпирали из рубахи, чтобы одним ударом мог семерых уложить!

– Открыл уже, – буркнул я в ответ, расправляя плечи в тесной власянице.

Индра оглядела мои руки в велесовых метках:

– Меток пока немного.

– Мне хватает, – огрызнулся я, – для обеих личин.

Индра покачала крупной головой:

– Ну а если твои испытания были только для барда, а для другого тебя уготована совсем другая жизнь, такая, которую ты сам себе выберешь? Что, если без боли и страданий ты не смог бы постичь всех чувств, необходимых для игры на бардовой свирели? Нужно опуститься до дна страданий, физических и душевных, чтобы знать разницу между добром и злом и чувствовать их на расстоянии ста вёрст, ста лет, если нужно!

Я недоверчиво взглянул на Индру. Говорили, что в былые времена Ермий с Идрой на пару могли остановить игрой на свирелях вражеское войско; подобно мифическим сиренам, заманить сладкоголосым пением и звонкими переливами в дремучий лес или чёрную топь.

– А многому ли научил тебя Ермий? Языками владеешь? Какие наречия знаешь? – не отставала Индра.

– На суздальском наречии могу говорить, на греческом, на латинском, на славянском, на кельтском, на немецком, басконском, романском, ливонском, французском, варяжском, чудским, аравийским, эллинском… волховском. Я способный к языкам.

– Ну-ка, на суздальском. Скажи: «Бог наш Отец-небо».

– Стодъ наш Хрущинъ-небо.

– А на волховском что-нибудь? Скажи: «Сестра и брат от единого отца и жены».

– Збраканъка и минкадрака отка едиканокагока хрукашиканака дака елкатоканыка. – Я произнёс непонятное, но Индра поняла меня прекрасно.

Язык волхвов знаком лишь посвящённым. Так они узнают друг друга и передают тайное знание. Мало похож он на славянскую речь и на русскую. Это непонятная уху и уму смесь суздальского наречия с греческим и эллинским, загаданная головоломкой.

Ключница покачала головой одобрительно и ответила так же непонятно:

– Нетка, какатюкарикка отка друкагокагока хрукашиканака, а шиккатокарака отка елкатоканыка… Добро, царевич. Восьмерых зверей лютых одолеть одному – силу надобно иметь богатырскую и душевную. Ты прошёл первый круг, а значит, и ворожишь, видать, умело. Ужа золотого носишь на рубище… царевич.

Индра оглядела меня с ног до головы:

– Доверюсь тебе. Только знай: справишься – озолочу. Чашу сделаю и печатку, каких ни у князя Владимирского не было, ни у самого Бессмертного, и сорок гривен ещё сверх того получишь, как в возраст войдёшь. А не справишься – зело пожалеешь! Запру в порубе [58] навеки за увечье, и никакая Правда [59] и неправда тебя не спасёт. А если до моей нави дойдёт, то есть кому спросить!

Я мысленно вздрогнул. Если до нави дойдёт, не посчитаются, что мальчишка. Закон кровной мести позволяет родне убитой рассчитаться за смерть смертью. А если не убьют, то потребуют уплаты.

По закону вира [60] за убийство ключника самая высокая – восемьдесят гривен серебра. Полувирье платят за увечье, в два раза меньше виры, в сорок гривен, но для меня – наказание немыслимое и огромная неустойка. За сорок гривен можно купить: стадо коров, табун лошадей, хорошую деревню с домами, амбарами, наделами и жителями, пять лодьей морских или челнов без счёту! Мне никогда не выплатить такого долга, даже если пойти в рабство до конца жизни.

Индра положила на стол огромную ручищу. Такой дланью хорошо тыквы разбивать или орехи греческие колоть. Ключница пожевала губу и спрятала бородавку в рот. Богато расшитая жемчугом кичка съехала на правую сторону лба, но глаза сверкали так грозно, будто дыру прожигали.

Я плюнул на ладонь и протянул Индре:

– Я согласен. Плюй на руку.

Индра плюнула резко, по-мужски, и протянула свою:

– Когда начнём?

– Нынче и начнём.

Я трижды дунул на сцепленные руки, откинул со лба тёмную прядь, и сразу облик мой изменился. Власты посветлели, будто покрылись золотой канителью, с зениц спала чёрная пелена, и они выцветелись синим, словно лазоревые камни в подземном царстве.

Индра охнула, выдернула руку. На ладони расплывалось красное пятно. От испуга ключница открыла рот, и бородавка выпала, закачалась в такт моим словам:

– Ёнда! Ёнда-аа!!!

Индра,

С тобой говорю!

К полудню

Приготовь

Пустую комнату

С окном

На восход солнца,

Чтобы не было

Видно

Из окна

Ни града,

Ни села,

Ни человека,

Ни зверя,

Ни птицы.

Ёнда!!!

Сама не заходи

В комнату.

Распорядись,

Чтобы стол

Поставили

Посередине,

И свечу

В подсвечнике

В серебряном

Посреди стола,

На столе

Воду,

По углам

Комнаты

Положи

Уголь!

Ёнда!

В воду – золу,

В уголь – соль

В соль – воду.

Посреди

Стола —

Чистая

Вода.

И больше ничего,

И никого

Чтобы

В комнате

Не было!

Ни козы, ни тура,

Ни волка, ни лисы,

Ни орла, ни лебедя,

Ни дрозда, ни мыши

Ни мухи, ни мотылька!

Ёнда!!!

Индра,

С тобой говорю!

После

Захода солнца

Не ешь хлеба,

Вина

Не пей.

Тела в воде

Не мой,

Работы

Не делай.

Сегодня

К полуночи

Не спи,

Жди меня

В гости!

Ёнда-ааа!

Гой!

Индра хлопнула длинными ресницами и плюхнулась на скамью.

– Будет исполнено, – пробормотала она.

– Истопи мне баню.

Индра вышла из оцепления, молча кивнула и скрылась за дверью.

После бани я начал готовиться к обряду.

Сел в подготовленной комнате на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза.

Я представил комнату и весь мир вокруг неё маленькой точкой, величиной не более игольного ушка. Я смотрел в неё, думая только об её существовании, пока голова не очистилась от мыслей, и слова, бегущие непрерывной чередой, не прекратили своего течения. Образы предметов заменили слова. Они всплывали в памяти, безымянные, незнакомые, пульсируя энергетикой материи, из которой были созданы.

Когда Индра вошла в комнату, я был ещё в состоянии транса. Женщина представлялась мне светлым пятном, некоторые области в котором затемнены. Я подошёл и, не прикасаясь к женщине, отвёл тёмные вкрапления рукой. Они поплыли по воздуху, ища соприкосновения с чем-нибудь более влажным, чем человеческое тело, и оседали по четырём углам комнаты в сосудах с водой, солью, углём и золой.

Как во сне я произнёс:

«Ёнда!

Вода

Чистая,

Соль

Солёная,

Уголь

Чёрный,

Зола

Горькая.

Кто выпьет

Мою воду,

У того отпадут

Все недуги…

Гой!»

С каждым произнесённым словом я возвращался в реальный мир, мысли вновь ожили в голове, предметы вернули свои имена.

Когда я очнулся, указал Индре на плошку с водой посреди стола:

– Выпей воду и ложись спать до утра. Не вставай, в углы не заходи, а когда петухи пропоют, встань и вылей воду из углов в окно на восход солнца. Когда отпадёт плоть, сожги её в плошке посреди стола и пепел развей в окно.

Индра послушно кивнула и бочком подошла к столу.

Я дождался, пока ключница осушит плошку и уляжется на стол.

– Смотри же, до петухов не вставай, – я вышел, закрыл за собой дверь.

В каморке я провалился в глубокий и долгий сон. Пробудился, когда сильные руки подхватили меня и, выкручивая локти, поволокли на чёрный двор. Ещё не понимая, что происходит, я лихорадочно соображал, в чём мог так провиниться.

Два дюжих молодца бросили меня на дно поруба, а дюжина других, ловко работая топорами, закладывали верхние венцы темницы. Когда ставили крышу, в просвете появилось искажённое злостью лицо Индры.

Я от изумления открыл рот. Лицо ключницы распухло и посинело, а проклятая бородавка стала величиной с яблоко.

– Ты сгниёшь здесь, червь! – просипела Индра.

Крышу сдвинули, мелькнул, играя, последний солнечный луч, и наступила темнота.

Я опустился на холодный земляной пол, закрыл глаза, прислушиваясь к шуму снаружи. За стенами поруба ещё немного постучали, забивая крышу, пошуршали лестницами по стенам, погудели люди, обсуждая происшедшее, но вскоре всё стихло и темнота онемела.

Потрясённый, я даже думать не мог. Все чувства во мне замерли, скованные холодом и зловонием темницы. Я то впадал в забытьё, то, очнувшись от транса, открывал глаза и закрывал их вновь, не видя разницы, потерявшись в тёмном лабиринте.

Ночью, чтобы не нарушать наказания пленника, оконце под крышей открывали на несколько мгновений, бросали вниз ломоть пресного хлеба и спускали на верёвке кувшин с водой.

Стражники, глумясь, давали выпить мне всего несколько глотков, а потом резко дёргали верёвку наверх. Куда падал хлеб, я в темноте не видел.

Поруб был довольно большим, насколько я мог определить, когда открывали окно – маховых саженей [61] три по каждой стене и в высоту не меньше двух. Порой в поруб сажали по нескольку человек, и они умирали медленной, мучительной смертью, сходя с ума, вдыхая запах собственных испражнений, ища крохи хлеба в удушливой, зловонной грязи.

Я решил, что жалкие капли воды от моих мучителей лишь продлят агонию, и когда снова спустили кувшин и бросили хлеб, даже не пошевелился.

– Помер, что ли? – переглянулись стражники. Помолчали и закрыли оконце.

Я вытянулся на холодном полу, положив руки за голову. Вот таким меня и найдут. Сейчас я прислушаюсь к ритму сердца и начну считать удары, всё медленнее… медленнее… пока не остановлю его совсем… Я лежал и считал, и сердце подчинилось моей воле и замедлило ритм.

– Ещё немного, и конец, – думал я, невольно замирая перед каждым ударом, отсчитывая его как последний.

– Вот сейчас… я готов, – я широко раскрыл глаза. В это мгновение ослепительный луч солнца ударил в лицо, и я вскинул руку, прикрывая глаза и вдыхая полной грудью поток свежего воздуха, хлынувшего в поруб.

Крыша скрипя отвалилась в сторону. На самом краю поруба стоял Бессмертный:

– Цела власяница, царевич?

– Да что ей сделается? – прозвучал насмешливый ответ.

Я встал в полный рост, и там наверху толпа ахнула.

– Ты будто гриб-боровик из земли растёшь, – удивился Бессмертный.

Я удивлённо посмотрел на руки: и правда вырос. Власяница за несколько дней стала коротка в рукавах.

Когда вылез из поруба, подошла Индра. Я её сразу и не признал. Чело белое, ланиты розовые, уста алые и светится вся, как лампада.

И бородавки как не бывало!

Индра низко поклонилась мне в пояс:

– Проси что хочешь, отрок ясный!

– Исполни уговор, Индра, тогда сочтёмся. – Я отодвинул плечом ключницу, поклонился Бессмертному и пошёл со двора к лядине на краю поля.

За мной бежал Буривой, протягивая утиральник и воницу [62]:

– В баню… в баню тебе надо, сынок!

– Ты иди, дядя Буривой. Я скоро приду… Мне одному побыти надобно… – отмахнулся я.

Буривой отстал.

За лядиной начиналась брегальница [63]. Молочные берега её, скользкие от белой, гончарной глины, хранили чистую, тихую прозрачность зеркала. Вода в реке ещё не замёрзла – с ночи потеплело, но была студёной. Я, не обращая внимания на холод, скинул лычницы, онучи и порты и бросился в воду. Я жадно пил, со стоном вдыхая свежий воздух. Потом, сев на берегу, обмазал власты, лицо и восор глиной и тёр их, пока омерзительную, клейкую вонь поруба не смыл чистой, проточной водой. Она стекала с тела вологой, жирной подливой, растворяясь в течении, как соль в воде. Так же отмыл порты и онучи.

Труднее всего оказалось с власяницей. Постирать рубаху, не снимая с тела – тут требовалась сноровка. Но я, высвободив по очереди рукава, отстирал глиной вначале перёд, а потом спину рубахи. И снова в воду. Плавал, пока холодная вода не пропитала кожу насквозь, не пробрала до костей.

Я вышел из реки белый как снег. Натёр себя с ног до головы воницей. Даже зубы намазал и язык. Резко пахнуло сосновым настоем и полынью. Видать, в воницу Полянка ещё и толчёной яичной скорлупы и рог тура добавила – кожа горела огнём. Я бросился в реку. Вода казалась теперь тёплой, как в бане. Блаженно растянулся на зеркальной глади и лежал так, пока со стороны городской стены не раздалась звонкая, конная дробь.

Через лядину ехали всадники. Бессмертный, Горын, Ермий и Собота.

Я с сожалением вышел из брегальницы, не спеша натянул порты. Одёрнув власяницу, повязал золотого ужа вокруг пояса.

– Цела власяница, царевич? – спросил Бессмертный, поравнявшись со мной.

– Цела, государь, только меньше стала.

– Вижу, – Бессмертный бросил мне берестяной туесок с ишемом, – держи, согрейся.

– Вельми благодарствую, государь.

– Как водичка? – злорадно поинтересовался Собота.

– Как вукроп, боярин, – улыбнулся я.

– Босяк! Шишку не отморозь, – процедил сквозь зубы Собота.

Бессмертный тронул коня, и вновь я услышал слова Горына, обращенные к царю:

– Ты кормишь зверя, брат!

Я осушил туесок с мёдом и, шлёпая босыми пятками по сырой глине, побежал к дому Буривоя.

– Ну вот, теперь можно и баньку принять!

Кузнец Буривой рассказал, что было, когда Индра вышла из комнаты после волхования.

Утром третьего дни кузнец принёс стольнику Соботе новый парадный меч и случайно оказался в разгаре событий. Пришёл в хоромы боярские, а те как раз напротив царских палат. Только он меч достал, как во дворе вой и плач поднялся. Бежит Индра, кричит благим матом:

– Убили меня, бедную! Убили, горемычную! Убивец проклятый! Погоубу [64] навёл на меня! Взять его, стража! В поруб, окаянного!

Собота и Буривой на крыльцо выскочили, за кинжалы схватились. Смотреть на Индру было страшно. Лицо от носа до подбородка синее, пухлое, глаза заплыли, а бородавка с кулак выросла. Уж на что Буривой не робкого десятка и то перекрестился, через левое плечо заплевался: «Чур меня, Чур, сбереги!»

– Тут тебя волокиши потащили через торжок и на чёрный двор к допросу. К столбу привязали и, ну, охаживать оловяницей. Били свинцовым прутом, пока ты в беспамятство не впал, а потом бросили в поруб. Ты держался молодцом, только постанывал. Я успел заметить сверху, когда венцы закладывали, как ты на спину перевернулся – жив, значит! И побежал к мятьльнику [65]. Мол, так и так, «врачьба бо сие, а не злодейство»! Надо бы сообщить Бессмертному. А он мне, мол, Бессмертный на охоте, должен вернуться на днях. А как вернётся, разберёмся.

И вот сегодня утром на рассвете вернулся Бессмертный. Мятьльник с Буривоем в ноги кидаются, челобитную подают. Тот прочёл, аж лицом почернел: подать мне мальчишку! А боярин Собота ему отвечает, что всё по закону, всё по Правде – Индра имеет право наказать убивцу своей рукою в отсутствие государя, и ходу делу назад нет. И рассказывает, в каком сейчас состоянии Индра, что слегла и третий день не встаёт со смертного одра.

Государь задумался. После раздумий говорит:

– Идёмте к Индре!

Пошли на женскую половину, в Индрины покои. Там тишина, по углам мамки и бабки подвывают, слуги, как мыши, шмыгают по стенам.

Бессмертный двери в легальню отворил, вошёл тихо. Лежит Индра на одре и стонет, горемычная:

– Кончаюсь я, государь мой… убили меня… без ножа зарезали… злодейство учинили… расправу лютую-у-у!

Бессмертный нахмурился, взглянул на Индру. Подходит ближе, наклоняется и спрашивает:

– Где же твоя бородавка, Индра?

Ключница глаза распахнула, за лицо схватилась, и будто ветром её с ложа сдуло. Она кинулась к зерцалу, глядит и не верит: лицо чистое, гладкое, розовое, как у младенца, бородавки нет, как и не было никогда.

– Как же это? Надысь ещё была, – пробормотала Индра, а потом как взвизгнет: – Сжечь!!! Сжечь надо!

Ключница дико вскрикнула и стала рыскать по полу, искать что-то на карачках. Перевернула всю постель и нашла сухой лепесток на тоненькой ниточке – то, что осталось от бородавки, и с криком выбежала из спальни.

– Помешалась баба, – проводил недоумённым взглядом ключницу Бессмертный.

– А на личико-то ничего стала и станом зело стройна, – заметил Собота.

Буривой ухмыльнулся в пышную бороду:

– Слышишь, сынок, теперь на Индре – хоть женись!

Но я уже не слышал его. Я спал так крепко, как ещё никогда в жизни.

Через месяц принесла Индра череп и перстень.

Перстень – простой, высокий, с широкой, зернёной золотой оправой вокруг отполированной кипенно-белой кости, с выпуклой резьбой в виде чёрного крылатого коня из блестящего ахатиса. Для прочности внутри перстень залит свинцом. Простотой печатка производила не меньшее впечатление, чем кубок из черепа роскошью.

– Для того чтобы кубок и перстень силу сохраняли, в то время как ты пользуешься ими, ты не должен носить ничего дороже по ценности их. Так что выбирай: или одежды из аксамита да бархата, расшитые самоцветами да жемчугом, или сила волшебная в оберегах твоих, – предупредила Индра.

Я надел печатку и оглядел заштопанную власяницу:

– Выбирать мне нечего, как видишь, госпожа Индра.

– Дай срок, всё будет, царевич. Сила в тебе великая дремлет… Разбуди её…

К тринадцати годам, когда в возраст вошёл, стал бегать за Бессмертным оруженосцем. Тогда же состоялась моя первая сеча, и получил я рану в живот. Вскоре, поправившись, во дворце встретил я вещунью, бессмертную Живу, и сказала она мне:

– Родился ты в Чертоге Коня… Сего дня новое имя получишь и коня… Во вторник через сорок сороков закончатся испытания… От твоей дуды враги вспять побегут… В лето 7505-е встретишь в Лукоморье прекрасную весту! В лето 7511-е веста твоя превратится в невесту! В лето 7514-е возьмёшь невесту за себя! Но только прежде убьёшь её отца!

В тот день Жива не только мне судьбу предсказала, но и Бессмертному тоже. Мол, примет смерть он от жениха своей дочери.

Все удивлялись, как же, мол, так: нет у Бессмертного детей, ни сына, ни дочери…

Но не было случая, чтобы предсказание Живы не сбывалось.

Встретил я прекрасную весту, полюбил горячо, всем сердцем. Но оказалась она царской дочкой, Кощеевной, что скрывал царь ото всех много лет. Не суждено нам было быть вместе. На мою беду, узнал о моей любви Бессмертный, разлучил нас. Наложил заклятье страшное, что быть мне Аргизом-конём, пока не найду зелье оборотное, оминум, что превратит меня из бессмертного демона в человека смертного. Лишь смертным я смогу жениться на его дочери. Но прежде он, непобедимый царь Нави, сразится со мной и посмотрит, чья возьмёт.

– Знай, Аргиз, – сказал он мне, – в облике человеческом не узнает тебя царевна. Изменится и внешность твоя, и голос. Из чёрного ты станешь белым, а если скажешь невесте подсказку какую, то вновь станешь бессмертным, и не видать тебе царевны как своих ушей! Ты снова превратишься в Аргиза-коня, а если обнимешь царевну или ляжешь с ней, то сгорит она от жара твоего огненного в первую брачную ночь!»

Аргиз замолчал. Я беспокойно заёрзала на его спине:

– Ну, что же ты остановился на самом интересном! Что дальше-то было? Ты не нашёл оминум?

– Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается… Не всё просто с оминумом… Из усадьбы я смогу уйти лишь, когда девица красная поцелует меня, назовёт по имени настоящему, что мать мне дала… да милым наречёт.

– Разве Аргиз не твоё имя?

– Не имя это вовсе, а порода огненных коней. Нас всего трое аргизов на свете осталось.

– Ух ты! И где же эта красная девица, спасительница? Здесь же никого нет на сто вёрст вокруг.

– А ты? – Аргиз повернул ко мне точёную голову.

– Шутишь?

– Не до шуток мне. Три лета и три месяца дожидаюсь, и ещё три лета ждать до следующей встречи с невестой…

– Как ты думаешь, узнает тебя царевна?

– Если любит, узнает… Вот через три года и проверим… А я тебе понравился, – прибавил он после паузы.

Я поперхнулась смешком.

– Понравился, – упрямо кивнул Аргиз, – а иначе бы ты на меня не села.

– Не спорю, как конь ты вызываешь симпатию… может быть, даже восхищение. Но если и так, я не знаю твоего настоящего имени.

– Знаешь. Нужно только вспомнить. Посмотри в глубь себя… Я терпеливый. Умею ждать. Научился.

– А я-то считала, что у меня в семье проблемы. Хотя… со стороны, что тут скажешь… что с ума сошла девушка, с конём разговаривает.

Аргиз коротко хохотнул:

– В таком случае уже давно. Мне пятнадцать было, когда я впервые увидел тебя. Мы играли вместе у Мельян-Дуба, когда были детьми.

– Не помню! Разве я бывала в усадьбе раньше?

– Не помнишь? До шести лет ты жила вместе с отцом во дворце. Весело жили. Мы бегали по потернам, играли в прятки и ловили троллей в саду. Я уже мастерски мог в коня обращаться. Тебя это очень веселило. Только ты меня называла «волчья сыть», или «мара болотная», или «травяной мешок», больше никто не звал так ласково… Так романтично, – конь тихо заржал.

– Я могла с тобой разговаривать, когда ты в коня обращался?

– Могла. Отец чуть ли не с рождения тебя Живе учил. Жива у тебя в крови…

– И ты знаешь, в кого я могла обращаться?

– В лягушку.

– В лягушку? И всего-то? Значит, ты в коня огненного, а я – в лягушку болотную?

– Лягушка – древний тотем. Это руна плодородия и жизни. Все девушки на платках или кокошниках лягушку вышивают, чтобы силы она им дала, любить научила. Кроме того, маленькой проще прятаться. Ты в один скок могла версту столбовую перелететь. Ты особенная…

Я задумалась. Возможно ли это? Если так, становится понятным фанатичное увлечение биологией.

Прозрачные слезинки помимо воли собрались в уголках глаз и, не успев скатиться по щекам, высохли на лету.

«Это так несправедливо – скрывать от меня всё! Отец мог бы мне сказать!»

– Лучше бы я была обыкновенной…

– Зачем? – равнодушно спросил Аргиз.

– Тебе не понять…

– Уж куда нам, убогим, – огрызнулся Аргиз.

Но я уже не слушала его. Я думала об отце и о том, что ждёт меня в будущем…

«Сон-то в руку! Дракон снился – к богатству!»

«Как мне жить с этим? Отказаться от богатства?»

«С богатством отца я могу не думать о завтрашнем дне. Всё, что возможно и невозможно, уже куплено, приобретено, доставлено… Стоит только щёлкнуть пальцем… От жизни мне ничего не нужно. Она пуста… Золотая клетка переливается бессмысленным блеском… Он слепит, лишает воли, желаний и чувств…»

«Неужели я уже не человек? И что ждёт впереди? Участь отца? Участь отца…»

«Тогда пусть жизнь пролетит быстро! Слава, деньги, богатство, дома, острова, кресла от Эйлин Грей, троны китайских императоров – пусть всё катится в тартарары! И чтобы не было любви! Только лёгкие связи – как пузыри в лимонаде! Глотнул и забыл – вот и вся любовь!»

«А дети? Не рожать?»

«Неужели придётся всю жизнь прожить без детей!»

Своды подземелья бездушно сверкали. Примелькалась красота кладов и россыпей. Вокруг скучные голые стены, угрюмо стерегущие пустоту и одиночество.

Далёкий туманный образ мужчины возник в памяти, как мираж. Я смотрела в лицо и не узнавала… Горячие губы коснулись губ. Надолго он склонился надо мной, припадая к оголённой плоти. Обнажённые плечи мужчины, белые, беззащитные в своей белизне, качались в лунном свете…

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

«Ты! Ты-ы-ы! Всъпомни меня! Всъпомни, царевна!»

Наваждение растаяло… Снова тихо… только ветер шепчет в уши и шумно дышит богатырский конь.

– Странно, но я ничего не помню из детства? Ни тебя, ни дворца… Даже фотографий себя маленькой, младше шести лет, не видела…

– У детей память короткая. К тому же твой отец предсказаний Живы боялся. С младенчества берёг тебя от женихов. Наверное, дурман-травой в детстве опоил… чтоб забыла прежнюю жизнь… и меня.

Конь летел, едва касаясь копытами земли. Я, низко пригнувшись к жёсткой гриве, ловила лицом шёпот встречного ветра. Хорошо, что в разговоре с Аргизом не требовалось раскрывать рта.

– Неплохо бы сейчас скворчатины отведать, – вздохнул Аргиз, – со вчерашнего дня во рту маковой росинки не было. Небось и время уже обеденное.

– Ну да… Сейчас дядя Горын нами пообедает, – ответила я запоздало.

– Не задерживайся у дяди, – скосил Аргиз огненный глаз, – сыграешь партию и прощайся, благодари за хлеб-соль… Он, змей, над вашим женским полом сильную власть имеет. Загипнотизирует, и пикнуть не успеешь. Не поддавайся змеиным чарам…

– Насмешил! Я же не кролик. Да и кто на такое страшилище посмотрит без дрожи?

– Не забывай о животном магнетизме, – напомнил Аргиз, – я же понравился тебе, может, и Горын… понравится.

Последние слова Аргиз произнёс будто сквозь зубы, натянуто, со злостью. Мне было не до перемен в его настроении. Голова от многочасовой тряски гудела, поясницу ломило, а о ногах я вообще старалась не думать – они ныли при малейшей попытке изменить положение на широкой спине Аргиза.

Я сглотнула пересохшим горлом:

– Ты со мной пойдёшь к дяде, подскажешь, что к чему. Интересно посмотреть, как Горын карты сдаёт драконьими лапищами.

– Сегодня воскресенье, забыла? Горын превращается по воскресеньям.

Я вспомнила недавний сон. Гладкую поверхность пруда и красавца, сидевшего у воды. Русые с рыжим отливом волосы падали на лицо. Мощная шея, на ней гривна княжеская… Голос – манящий, тихий… Неужели это он, Горын?

Аргиз всё наставлял:

– Больше одного раза не играй! В человеческом обличье Змей другой, вежливый и галантный. Вот увидишь, искуситель тот ещё. В былые времена, когда Горын у брата Этернеля гостил, ни одна дамочка устоять перед ним не могла. Так что… наложниц у него в Поповке – около двухсот, и в Ликино ещё столько же. И о жене он мечтает, давно подходящую подыскивает.

– Кто же ему подойдёт, интересно?

– Та, при которой Горын обращаться может в любое время. Подобная ему.

«Чудище поганое!»

– Дракониха?

– Не дракониха, а драконесса, царевна. Но не обязательно именно драконесса. Подойдёт любой оборотень, хотя бы – лягушка.

– Тоже мне, обольститель. Я видела дядю как-то в усадьбе. Обычный хмурый мужик…

– Он не обычный мужик… Горын! Корней! Дракон огнедышащий! Имей уважение, царевна.

– Извини, – я склонила голову, – меня растрясло немного, вот и брякнула не то… Любопытно, как дракон огнём дышит? Насчёт огненных лёгких это, конечно, полная чушь… Думаю, дело в рационе питания и строении кишечника. От Горына смердит серой – вероятно, дядя ест сырое мясо…

– Да уж, конечно, не жареное. Свинину любит, курятину, яйца и грецкие орехи.

– Я читала, что в древности драконы разоряли пшеничные и рисовые поля, а в Китае опустошали соевые наделы.

– И какая тут связь с огнём?

– Очень простая, как бы тебе объяснить… Соя, рис, пшеница, орехи, горох, свинина, курятина, яйца – в состав их белка входят серосодержащие аминокислоты метионин и цистеин. При гниении они образуют сероводород. А сероводород при соединении с кислородом взрывоопасен!

– Хочешь сказать, что Горын вдыхает воздух, а выдыхает сероводород?

– Надо думать, у дракона сероводород выходит не из лёгких, а через пищевод, как отрыжка. Иначе бы он взорвал сам себя. Метионин в организме не синтезируется, его нужно постоянно восполнять белком. Этим объясняется необыкновенная прожорливость драконов. Если дядя Горын голоден, то и пламя не извергает, а если сыт – тогда берегись!

– Слишком мудрёно для меня, но суть понятна…

– Больше всего метионина содержалось в мясе туров. Туры вымерли, вымерли и драконы… Кроме дяди.

– Но пшеницы-то по-прежнему полно…

– Пшеница теперь другая. Раньше сеяли двузернянку или полбу, камут. Теперь их не выращивают. В полбе зёрна в колосьях крупнее в два-три раза, чем в современных сортах, и белка больше, и метионина, и цистеина, и железа.

– Почему же люди перестали сеять полбу?

– Вроде бы молоть её тяжело.

– Странные вы, люди…

– И не говори…

– Мы подъезжаем. – Аргиз резко сбавил ход и шумно втянул воздух. – Горын уже недалеко.

– Чувствую запах тухлых яиц. – Я вцепилась в гриву коня, припала низко к шее, высматривая чудище.

Снова похолодало, и лёгкие облачка пара поднимались от разгоряченных боков лошади.

– И он тебя почуял… Терпи, Василисушка, недолго осталось. Ещё немного, и мы уйдём из Нави. – Аргиз фыркнул и громко заржал, оповещая стража сокровищ о нашем присутствии.

– Я-то думала, тебе здесь нравится.

– Тишину и темноту люблю, но не могильную и не тюремную.

– Куда ты привёз меня? – Я огляделась.

Розовый свет, сопровождавший наше путешествие, исчез, растворился. Не видно речек с кисельными берегами. Воздух стал тяжёлым, а стены подземелья слабо светились желтоватым фосфорическим отблеском, словно мы в глубинах океана.

– В чертоги к Горыну. Здесь долго оставаться опасно для тебя. Но отсюда наверх кратчайший путь!

* * *

К запаху сероводорода я вскоре привыкла и перестала замечать. Конь, цокая копытами по гладким камням, прошёл в полукруглую арку и остановился в овальном зале пещеры. Я сползла с крутого бока Аргиза и огляделась.

Мы оказались на дне то ли глубокой пещеры, то ли жерла вулкана. Пол, усыпанный золотыми монетами, ярко отражал свет, падающий отвесным пучком с поверхности земли через высокое, почти невидимое глазу круглое окно. Через отверстие в пещеру проникал свежий воздух, и дышать сразу стало легче. В круге света стоял стол, покрытый бархатной скатертью с шёлковыми кистями, кованый сундучок и два высоких мягких стула.

На столе в узком хрустальном кувшине искрилось рубиновое вино, сверкала резными гранями пара тяжёлых бокалов на длинных ножках.

Стены мерцали звёздами драгоценных кристаллов. В одном месте они напоминали весёлое изображение собаки, вставшей на задние лапы.

Я вдруг вспомнила щенка сестры Яги, славную шуструю дворняжку. Теперь, наверное, отдала бы полжизни, чтобы услышать перекличку собак в деревне, вдохнуть свежего, ядрёного воздуха, крепко пропитанного опавшей кленовой, разноцветной листвой…

– Я ждал тебя, Василиса, – в неосвещённом дальнем углу пещеры отделилась от стены чёрная тень.

По мере приближения к столбу света тень выступала яснее и отчётливее, раскалывая тишину, как метроном, стуком каблуков.

– К сожалению, я потеряла волка, дядя Горын, – прервала я неловкую паузу, – но надеюсь на вашу доброту и снисходительность.

Змей остановился в тени, а я, ослеплённая белым потоком света, тщетно пыталась разглядеть лицо человека.

– Когда-то (помню с умиленьем…) Я смел вас нянчить с восхищеньем… Вы были дивное дитя… Вы расцвели – с благоговеньем вам ныне поклоняюсь я… – дракон вышел из тени, и солнечный свет ярко осветил его с головы до ног.

Я ожидала увидеть родственничка в подобии византийской длинной одежды, тяжёлой парчовой ризе, расшитой золотом и жемчугом, непременно в алмазной короне с девятью загнутыми лепестками; грузным, оплывшим, с пузом.

Но Горын выглядел совсем иначе.

Это был совсем не старый ещё мужчина, на вид лет около сорока, стройный, подтянутый, высокий. Длинная серая шерстяная рубаха-койлок с горловиной точно по шее, перетянутая в поясе накладным турьим ремнём, спускалась до колен, как и принято у русской знати в Древней Руси. Манжеты, ворот, широкие плечи и прямой грудной вырез, застёгнутый у горла на костяную пуговку, густо покрывала богатая алая вышивка. Светло-серые порты из тафты, заправленные в сапоги шагреневой кожи, обтягивали стройные ноги.

Из немногочисленных украшений: сигула царя, золотой перстень на левой руке, железные, сдвоенные, как кастет с шипами – на правой, узкий витой княжеский пояс с ужами-головками поверх рыцарского, накладного, с привешенным к нему кинжалом в серебряных, чернёных ножнах.

На волнистых, до плеч, густых каштановых волосах нет даже обруча. Короткая бородка аккуратно подстрижена. Как и у отца, она рыжая, а усы тёмно-каштановые.

Но больше всего меня поразило лицо Горына: худое, спокойное, отрешённое, без следов усталости, будто лицо спящего с разгладившимися во сне чертами – с очень твёрдым подбородком, тонким, немного хищным носом и внимательными зелёно-карими глазами.

«Это он! Красавчик из сна!»

Я видела дядю лишь однажды у отца, в современной одежде, и теперь поверить не могла, что передо мной тот самый молчаливый родственник в чёрном костюме.

Нервы у меня были на пределе. Тоска подползла к сердцу, и оно билось, как барабанная дробь.

– За вами сердцем и глазами с невольным трепетом ношусь… И вашей славою и вами… как нянька старая горжусь…

Я кисло улыбнулась родственнику.

«Понимаю, почему девицы штабелями укладываются перед дядей!»

Дядя опёрся локтем о спинку стула, цитируя великого Пушкина на чистом русском языке, и не сводил с меня глаз.

– С-слава богу, дядя, вы понимаете современную речь! А я-то боялась, что придётся изъясняться на древнерусском! – брякнула я.

– Как ты, дитя моё? – спросил дядя Горын с искренним сочувствием и протянул ко мне руки. – Устала небось, намаялась?

Лучше бы не спрашивал. Слёзы полились ручьём, я бросилась в дядины объятия, обильно орошая вышивку на плече солёным потоком.

«Что ж ты делаешь-то?» – фыркнул Аргиз, и дядя обратил на него испепеляющий взгляд.

– Садись, племянница, выпей сладкого вина… сразу полегчает, и голова от серы кружиться перестанет. – Горын щедро плеснул в бокалы рубинового нектара. – Тебе, Аргиз, не предлагаю присесть… Что ж ты не оборотился, мой бард? Коштей тебя одарил способностью превращаться в человека, когда пожелаешь.

Аргиз раздул ноздри:

– Одежды нет при себе… Не хочу девицу смущать.

– Ну там и смотреть-то особо не на что.

– Это ещё неизвестно, у кого есть на что посмотреть, – огрызнулся конь. – Взглядом-то не сверли, на меня это не действует.

Горын рассмеялся:

– Ты всё такой же зубоскал, Аргиз. Давно не виделись, мой бард, приятель.

– Давненько.

– Женился поди?

– Если б женился, на свадьбу позвал.

– Что ж ты, всё один да один? Али всё царевну свою ждёшь?

– Может, и жду.

– Смотри, не спали её в первую брачную ночь, демон! – Горын довольно рассмеялся.

От вина мне действительно полегчало. По телу разлилось тепло, и голова наполнилась звуками природы сверху. Я слышала, как птицы в шумящей листве ивняка пробуют голос и нежное журчание ручья по каменистому дну.

– Хорошо у вас тут, дядя. Ландышами пахнет! Листья шумят, птички поют…

«Ландышами! Листья шумят? Осень же! Листья облетели! Напилась?» – фыркнул Аргиз.

– Кто это, Коштей, между прочим? – Я проигнорировала возмущённое замечание Аргиза и сделала большой глоток.

Горын удивлённо посмотрел:

– Это же имя твоего отца… Коштей. По-русски так произносится. От слова «кошть», «кощь» или, по-вашему, «кость» [66]. А по-пуативински, «арэт». Пуативинский язык… на нём говорили жители Пуату во Франции. Арет Дьёнуар – Кость Чёрного Бога, Этернель – Бессмертный. Орэт Дёнуарович Этернель [67]. Так зовут его в Ноктисе. Но в Нави царя так никто не называет. Все в подземном царстве – от самой мелкой твари и кикиморы до верного демона Аргиза – зовут Этернеля Коштеем Бессмертным, царём Нави, Кощеем.

«Царь Нави!»

Я громко икнула:

– Бессмертным? Не стыдно вам врать, дядя? Хотите сказать, что мой отец – Кощей Бессмертный? То есть я его дочь? Василиса Кощеевна? Царевна? Враньё!!! Мой папа – профессор биологии, между прочим! Всемирно известный учёный!

– Не вижу здесь противоречия, – усмехнулся Горын.

– Всё! Мне пора домой! Пошли, Аргиз! Дядя, спасибо за вино и приятную беседу. Не подумайте, про волка я не забыла. Скину вам сегодня же в эту дырку… как только поймаю… даю слово.

Горын с Аргизом переглянулись, дядя нахмурился:

– Я всегда почитал тебя за терпимое отношение, уважение к инаковости, царевна. Ты должна принять всё как есть.

– Не хочу! И даю слово, не приму! Жить буду, как захочу сама, и вы оба мне не помешаете! А иначе превращу в ворон…

– В белых, – добавил Аргиз.

– Сейчас это не так просто, – прищурился Горын. – А если я возьму тебя в полон и сделаю женой? Ты подходишь мне – я с первого взгляда это понял, как только увидел тебя… Тогда предсказание Живы не исполнится, Кощей будет вечно прикован к камню, а ты никогда не встретишь суженого!

«Доигралась?» – фыркнул Аргиз.

Я попыталась встать со стула, но ноги не слушались. И руки повисли плетьми. С трудом удерживая равновесие, я хмуро смотрела на Горына.

– Ты опоил меня! И не собирался отпускать!

Горын сел напротив и ласково взглянул в лицо. Так кот смотрит на мышь, зажав в лапах.

– Почему же ты так плохо думаешь обо мне, царевна Василиса? Без эликсира ты была бы уже мертва. Я не лишён чести и каждому попавшему сюда даю шанс… перед тем, как съесть. – Змей пододвинул кованый сундук и достал новую пачку карт. – Но тебя я есть не стану. Проиграешь – останешься со мной, будешь любить и уважать, и, даю слово, не обижу. Выиграешь – отпущу. Думай быстрее, дочь царя – эликсир быстро действует.

«Гошпади!» – у меня уже и язык заплетался.

– Я шоглашна.

– Вот и умница. Угадаешь три карты подряд и свободна, как ветер.

– Што угадывачь-то? Машть, чвет?

– И масть, и цвет.

– Колода полная?

– Пятьдесят четыре карты.

Дальше всё произошло настолько быстро, что я и не поняла толком. Горын распечатал хрустящую пачку, перетасовал и положил на бархатную скатерть три карты из колоды рубашками вверх:

– Угадывай!

– Цвет… чёрная… чёрная… крашная… Машти. Дама пик… трефовый валет… червовый туш… – произнесла я, запинаясь. Язык того гляди онемеет.

Горын одну за другой перевернул карты.

«Угадала!» – услышала я вопль Аргиза.

В следующую секунду он схватил меня зубами за шиворот и, ввернувшись шурупом в отверстие в своде пещеры, вылетел наружу».

Глава 17

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Мне снился сон.

«Я видела мужчину, склонившегося надо мной. Во сне он целовал меня жарко, обжигая горячим дыханием… Его силуэт таял, таял и исчез…

Я будто бы обрела крылья и перелетела через туевую аллею, вниз с холма, к опушке леса, где стоял дом Инкуба – секретаря профессора Этернеля.

Он вышел из опочивальни, привёл себя в порядок, причесался, умылся, одел расшитый, драгоценный кафтан, пристегнул к поясу полутораручный меч в золочёных ножнах.

Подошёл к столу, вынул из маленькой шкатулки два одинаковых медальона, взял один. Инкуб чуть поддел ногтем тонкую пластину, и крышечка медальона поднялась, открыв удивительный по красоте опал.

– Огонь-камень, принеси мне удачу! – прошептал юноша.

Улыбнулся, надел оба медальона.

Инкуб оседлал коня и не спеша поехал в Мельян-Дубу. У дворца он спешился, привязал лошадь и пошёл по гравийной дорожке. Он думал о мандрагоре, висевшей в мешке на луке седла, что хорошо бы завтра посадить её на место, бедолагу. Пусть растёт на старом месте, под дубом.

Инкуб ходил под огромной кроной, подыскивая подходящее место. За спиной послышались лёгкие шаги.

Юноша обернулся и увидел девочку лет семи в коротком, до колен, салатовом платьице, в белых гольфах и лаковых туфельках с перепонками. На головке девчушки переливался зелёными самоцветами маленький кокошник, под ним светлела туго заплетённая атласной лентой коса.

«Неужели… она!» – От волнения пересохло в горле, и Инкуб закашлял в кулак, прочищая глотку.

– Привет, – девочка остановилась и потупила глазки.

– Привет, – ответил Инкуб и улыбнулся. – Ты заблудилась?

– Не-а, – девочка покачала головой, – я пришла на птичек поглядеть.

– Ты одна? Не страшно тебе? Говорят, тут кот Баюн ходит поблизости.

Девочка подняла глазки и сделала несколько твёрдых шагов навстречу.

– Баюна давно посадили на цепь… и я была здесь много раз одна. Яга, моя няня… она не успевает за мной следить, она сейчас занята, а у папы гости.

– Вот оно что… А кто твой папа?

– Господин Этернель… Орэт Дёнуарович. А меня Василисой зовут. А тебя?

– Меня Иваном.

Девочка внимательно оглядела богатый кафтан, расшитые золотом сапоги:

– Так ты, наверное, Иван-царевич?

Инкуб улыбнулся:

– Можно и так сказать. Приятно познакомиться, Василиса.

Девочка улыбнулась и протянула Инкубу маленькую, пухленькую ручку:

– Можешь пожать мне руку.

Инкуб с волнением дотронулся до крохотных пальчиков и слегка сжал их. Девочка потрясла в ответ его пальцы и радостно улыбнулась:

– А что ты тут делаешь, Иван-царевич?

– Мандрагору хочу под дубом посадить, зябко ей в мешке. Слышишь пищит? Вот, место подыскиваю.

Василиса испуганно прислушалась:

– И правда попискивает! Она боится?

– Боится, конечно.

– Как хорошо, что ты пришёл, Иван-царевич. Здесь совсем нет детей… кроме меня. Поиграть мне не с кем. Поиграешь со мной?

– Поиграю, – улыбнулся Инкуб.

– Умеешь в классики?

– Н-нет.

– А в резиночку?

Инкуб покачал головой.

– А в штандер-стоп?

– Нет.

Девочка удивлённо округлила глаза:

– А во что же ты умеешь играть?

– Ну-у… в лапту, в чехарду, в ножички. Троллей ловить могу…

– В ножички… – задумчиво повторила Василиса, – пойдём лучше голубей смотреть.

Они подошли к дубу. На высокой ветке ворковало несколько голубиных парочек.

Девочка огорчённо вздохнула:

– Сегодня они очень высоко… плохо видно.

– Поднимемся выше, – предложил Инкуб и показал на толстую ветвь, упиравшуюся в землю, – здесь можно подняться.

– Так они же сразу улетят!

Инкуб хитро прищурился:

– Не улетят… я знаю птичий язык. Вот смотри… – Инкуб поднял голову наверх и издал несколько гортанных звуков, похожих на голубиное воркование.

– Что ты им сказал? – Василиса спросила шёпотом, показывая пальчиком на голубей.

– Сказал, что мы не тронем их. Дай руку!

– Я сама! – Девочка ловко, как кошка, вскарабкалась на ветку. Достигла кроны и вдруг исчезла в густой листве.

Инкуб растерялся, но услышал детский голосок:

– Иди сюда, Иван! Голуби и правда не улетают!

Инкуб подтянулся на суку и в листве дуба и шаров амели у ствола заметил сооружение, похожее на шалаш.

– Садись, – девочка похлопала ладошкой по сухим доскам.

Инкуб сел, свесив ноги, и огляделся.

– Сама шалаш построила?

– Сама… И Чур помог… немножко. Вот, видишь, – девочка гордо показала перебинтованный пальчик, – только это секрет! Яга не знает.

– Понятно.

– Поклянись, что не скажешь ей?

– Клянусь!

– А кроме голубиного, какой ты ещё звериный язык знаешь, Иван-царевич?

– Я с любым зверем договориться могу, – улыбнулся Инкуб.

Василиса посмотрела на Инкуба с уважением:

– Здорово! Ты уже взрослый. Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, а тебе?

– Семь исполнилось! А меня папа учит в лягушку превращаться! Говорит, что для такой, как я, удобнее всего прятаться, и никто не найдёт, не отыщет.

– Это верно, – согласился Инкуб. – Это сложно, наверное?

– Очень сложно. Я в лягушку превращаюсь, а вот обратно пока никак. Меня папа обратно превращает. А ты в кого превращаться можешь?

– В коня огненного, Аргиза.

– Покажешь как-нибудь, Иван-царевич?

– С удовольствием, Василиса.

Напротив шалаша в листве ворковали голуби. У птиц были красиво очерченные головки и длинные сизые хвосты. Самец с ярко-красной грудкой, распушив перья, гоголем прохаживался перед изящной, сизой самкой по широкой ветви. В клюве он держал жёлудь.

– А жёлудь зачем? – шёпотом спросила Василиса.

– Подарок. Голубь ухаживает за голубкой. Так всегда бывает весной.

Голубь положил угощение перед голубкой и, распушив перья, стал кланяться, токовать и ворковать, пока та ела подношение. Голубь поднял голову и громко хлопал крыльями, зацепившись за ветку.

Василиса прыснула в ладошку и весело поглядела на Инкуба:

– И у людей так же?

Инкуб кивнул:

– У самых верных… так же, как у голубей. Это особенные, странствующие голуби. Таких осталось совсем немного, и все живут здесь в Лукоморье, а к дубу весной прилетают на гнездовье.

– А чем же они особенные?

– Посмотри, они умеют целоваться. Если голуби целуются, значит, до самой смерти вместе будут. Скоро у голубки появятся птенцы.

Девочка недоверчиво взглянула на Инкуба. Он показал рукой на ветку, где сидела голубиная пара. Самец вспорхнул над самкой и зависнув над ней, быстро взмахивая крыльями, прикоснулся клювом к ее клюву. Голубка зажала клюв голубя своим, затем отпустила и села рядом с голубем, крепко прижавшись к нему тельцем. Голуби снова поцеловались, самец издал несколько энергичных звуков, вспорхнув на спинку голубке, коротко потёрся о неё.

– Целуются! – восторженно прошептала малышка.

Инкуб прижал палец к губам:

– А если ты будешь вести себя очень тихо, я открою тебе тайну.

У девочки расширились глаза от восторга.

– Какую?

– Слышала когда-нибудь о птичьем молоке?

– О торте? Слышала! Но папа не разрешает мне есть много сладкого.

– Я говорю о настоящем птичьем молоке.

Девочка округлила удивлённые глаза:

– Мне Яга сказку рассказывала.

– Птичье молоко действительно существует. Хочешь, покажу?

Девочка закивала головой:

– А можно мне попробовать немножко?

– Если будешь вести себя очень-очень тихо. Не испугаешься?

Ребёнок замер как по команде. Только огромные глаза лихорадочно и радостно сверкали в сумерках листвы.

– Где же молоко? – нетерпеливо прошептала Василиса.

– Покорми меня! Я голоден! – попросил Инкуб голубку, и птица с готовностью тут же вспорхнула к нему на плечо и, наклонившись, выпустила из клюва несколько капель белого птичьего молока.

– Покорми девочку, – попросил Инкуб.

«Царевна не говорит со мной, не даёт мне еды, ей не нужно моё молоко», – ответила голубка.

– Девочка научится говорить, если ты покормишь её.

«Хорошо. Из любви к тебе, Иван-царевич, я покормлю девочку».

Голубка вспорхнула на плечо Василисе, и та, как птенец, открыла рот, принимая еду.

Самец тем временем потеряв терпение, взвился над голубкой, и оба, полоща крыльями, взлетели и скрылись в листве.

Василиса осторожно облизнула губы и слизнула капельку молока:

– На миндаль чем-то похоже. Вкусно… Так ты волшебник?

– Немного, – улыбнулся Инкуб. – А ты?

Девочка не успела ответить. Внизу, под ветками, раздались быстрые шаги, и знакомый голос негромко позвал:

– Василисушка? Ты здесь? Спускайся живее, тебя отец ищет!

– Иду, Чур! – Василиса торопливо поднялась. Салатовое платьице завертелось вокруг маленьких ножек.

– Подожди, – прошептал Инкуб, – вот, возьми на память обо мне! – Он снял с шеи медальон и надел на шейку девочке.

– Как красиво! Что это? – спросила она, рассматривая драгоценность.

– Огонь-камень… талисман на счастье. Носи, не снимая, и с тобой ничего плохого не случится. Только никому не говори обо мне. Пусть это будет нашей маленькой тайной.

– Спасибо, Иван-царевич. – Девочка кокетливо улыбнулась. – Мы теперь с тобой как те голуби – пара?

Инкуб кивнул:

– Да, теперь мы пара. У меня половинка огонь-камня правая, а у тебя левая. По медальону ты меня узнаешь, когда время придёт. Там внутри мой портрет, чтобы не забывала, а на моём твой нарисован.

– А ты придёшь завтра со мной поиграть, Иванушка? Я тоже хочу научиться ловить троллей и метать ножички!

– Приду.

– Приходи сюда же и в это же время. Я никогда не забуду тебя! – Девочка громко чмокнула Инкуба в щёку и торопливо спустилась с дерева».

Я открыла глаза и застонала. Сон наяву, не иначе. Кровать китайского императора возвышалась надо мной пышным пологом из шёлка и тафты. Я в усадьбе, в своей комнате.

Пошевелилась, и невыносимая боль пронзила тело. Глаза кинжалом резал яркий свет.

Хотела крикнуть: «Аргиз!», но произнесла другое имя:

– Иван! Иванушка!!! Милый!

– Я здесь, – ответил знакомый голос, и со стула у кровати поднялся Инкуб.

«Назвала по имени, лада, коим матушка называла! Милым нарекла!»

«Я всё ещё сплю!»

Инкуб вздохнул. На мгновение его глаза оказались совсем близко. Запах аира от гладких щёк растаял в воздухе мимолетным дуновеньем. Звякнула крышка графина с водой.

– Лежи спокойно, Василиса, ты отравилась сероводородом.

Я повалилась в пуховик и застонала:

– Кажется, у меня жар. Всё тело ломит, выкручивает… встать не могу… я умираю, да? Господи, как же больно!

«Ты спишь, Василиса!»

Боль пропитала каждую клеточку. Лихорадка сотрясала меня, руки и ноги скрутила судорога.

Инкуб помог подняться и поднёс к губам стакан с прохладным напитком.

– Ты не умрёшь… Боль в плоти от верховой езды, с непривычки. И сероводородом надышалась… Пей, это настойка барвинка. Открой рот, язык не прикуси, терпи, сейчас полегчает…

И правда после напитка судороги вскоре совсем прошли, исчезла тошнота, упала температура. Лихорадку сменила страшная усталость и слабость. Я то ли бредила, то ли спала:

– Волк для Горына! Я забыла отдать!

– Лежи спокойно, уже сделано.

– А если он заявится сюда!

– Не бойся, не заявится. Змей знает, что я рядом, а если посмеет, то сильно пожалеет об этом.

«Не гапи, не гапи… лакота ма… ладо…»

На лоб легла прохладная ласковая рука. Я замычала от удовольствия и потянулась губами к его запястью. Губы коснулись кожи, оставив влажную полоску там, где пульсировала вена, и Инкуб вздрогнул от неожиданности.

«Поцеловала! Ладо ма!»

Инкуб убрал руку и накрыл мои глаза влажным, холодным полотенцем.

– Спи, царевна… Утро вечера мудренее.

Утро выдалось пасмурное, неприветливое. Ветер гнал свинцовые тучи наперегонки с серыми и белыми, швырял в окно грозди холодного снега с дождём. Оконные рамы вздрагивали от резких порывов, но держались стойко, не пропуская даже слабый сквозняк.

Проснулась я как от толчка и вскрикнула:

– Иван!

«Я здесь… не гапи, не гапи, ладо ма…»

И снова провалилась в глубокий сон. Голос садовника Чура рассказывал странную историю, главной героиней которой была я.

«Василиса вышла на парадное крыльцо в поместье «Зелёный Дуб». Профессор Этернель сказал, что они пойдут прогуляться. Попросил Василису одеться в старорусский наряд. Этернель любил всё русское, особенно древнерусское.

Василиса замерла, не ожидав увидеть строящееся в боевом порядке войско на площади перед дворцом.

Кони в дорожных попонах грызли удила, переминаясь под всадниками, красно-белые треугольники знамён повисли вдоль древка, то здесь, то там расцвечивая серые от дождя шеренги.

Девушка растерялась, но быстро нашлась, поклонившись в пол выстроившемуся войску. Рукава летника коснулись пушистым мехом мраморных ступеней.

В ответ шеренги дружно рявкнули приветствие. Хмурые лица солдат смягчились, увидев красавицу.

Близко к крыльцу стоял Афоня на соловом жеребце. В руке он держал поводья аргиза Инкуба. Жеребец низко наклонил точёную голову и влажными глазами с длинной щёткой чёрных ресниц косил в её сторону.

Афоня почтительно поклонился Василисе, не слезая с коня. Василиса поразилась, какое сосредоточенное у него было лицо. Каурые глаза недобро сверкают, рыжие, будто нарисованные брови хмуро сдвинуты.

– Хороша! Смотри, какая строгая! Такая в обиду себя не даст! – раздался весёлый возглас из толпы.

– Это точно… Не каждому даст себя в обиду! – громко ответил другой.

– Разговорчики! – рявкнул Афоня. И шум стих.

Из дверей вышел Инкуб в сопровождении Этернеля. Войско приветствовало их тем же неразборчивым рявканьем, что и Василису.

Профессор Этернель поднял руку, и наступила тишина.

– Это что, Орэт Дёнуарович? Историческая реконструкция? Ничего себе! Во что вы тут все играете?

– В Средневековье, дочь моя, – усмехнулся Этернель.

– Как достоверно у вас получается…

– Вы едете с Инкубом – вам же хотелось посмотреть на деревенский уклад жизни. Несомненно, это будет очень полезный опыт.

– А вы? – У Василисы сел голос. – Я… я думала, что мы вместе поедем гулять.

– Гулять? – Рысьи глаза Этернеля насмешливо блеснули. – Я же говорил, что вам предстоит собрать для меня некие сведения об особенностях земноводных в Старом Капеве? Есть некоторые особи, которые не впадают в анабиоз. Вас это по-прежнему интересует?

– Д-да!

– Вот и езжайте… Я останусь здесь. К сожалению, такие дальние прогулки уже не для меня. Тепло оделись? Шушун надели – правильно… У нас октябрь, а в Лукоморье уже декабрь. Инкуб, сын мой, ты подготовил сундук для Василисы?

– Всё сделано, – поклонился Инкуб.

– Вот и прекрасно, сын мой. Отправляйтесь! Забыл спросить… Василиса, вы умеете ездить верхом? Нет? Ну, это не проблема. Поедете с Инкубом.

Не успела Василиса ответить, как сильные руки подхватили её, и она оказалась на луке седла аргиза Инкуба. Рука в кожаной перчатке, закованная в серебристую кольчугу, крепко обхватила её за пояс и прижала к себе:

– Не бойтесь, Василиса Михайловна, не упадёте, я держу крепко.

У Василисы в горле пересохло от волнения.

– Я и не боюсь, – она подняла голову и посмотрела в лицо всаднику.

Инкуб смотрел на неё ясно. Глаза сверкают, лицо бледное, губы сжаты. Витязь, как и все воины, был одет в полнорукавную походную кольчугу. Шелом с высоким шпилем с прикреплённой к нему бармицей скрывал тёмные кудри и плечи, серый мятель из дублёной кожи не пропускал ни капли дождя.

Инкуб накрыл Василису мятелем и сразу скрыл её от посторонних глаз с ног до головы.

Великий бард поднял руку – загудели рожки, трубя поход, и войско двинулось с места.

Василиса, сглотнув, посмотрела на Инкуба. Он чуть улыбнулся, разжав плотные губы:

– Не страшно?

– Высоковато… не думала, что так высоко. – Василисе стало легко и радостно. Но как же высоко, будто на забор залезла.

– Не бойтесь, Василиса Михайловна, мой Псой – отличный конь, не сбросит.

– А что за порода такая – никогда не видела.

– Аргиз, редкая порода.

Василиса глубоко вздохнула:

– Никогда мне ещё не доводилось ездить верхом на животном.

Инкуб широко улыбнулся, не скрывая веселья:

– Ну и как ощущения?

– Словами не передать…

– В таком случае мы немного ускоримся, вы не возражаете? – Инкуб дал шенкелей, и конь перешёл на лёгкую рысь.

Набирая ход, вытянувшись длинной змеёй по большаку, всадники рысью достигли леса и, не сбавляя скорости, проскакали через арку старой часовни.

«Временно́й переход пройден! Мы ушли из грядущего!»

– Ну вот, Василиса Михайловна, мы и в Лукоморье, ещё час, и вы увидите стены города».

Мне приснился старинный город. Я всё знала и про него, и про его обитателей, и про широкоплечего красивого парня в подбитом белым мехом плаще, шедшего позади меня… Невидимый рассказчик во сне голосом садовника Чура продолжал рассказ.

* * *

«Василиса шла по базарной площади Старого Капева. В лавках под полосатыми полотняными навесами кипела бойкая торговля.

Выставили свой товар кожевенники, гончары, лудильщики, торговцы овощами. В высоких плетёных корзинах зелёными букетами пестрела морковная ботва и перья лука. На деревянных столах, установленных вдоль стен торгового ряда, разложено угощение для людей: снедь в деревянных мисках и туесках. Вкусно пахло селёдкой, копчёной грудинкой, свежим хлебом и пирожками с грибами.

В «волчью неделю» народ был особенно возбуждён. Только в эти семь дней можно было справлять зимние свадьбы. На неделю на базарной площади перед воротами ставили высокие качели, хотя в другое время, до весны, качаться на качелях было строжайше запрещено, и малейшие намёки на плотскую любовь строго порицались. За игрища, хороводы и прилюдное женихание могли девке и ворота дёгтем вымазать, и женишка в перьях извалять и пустить голышом по улице.

По обычаю, в «волчью неделю» женихи выбирали себе невест. То и дело в толпе появлялись женихи-волки в подбитых волчьим мехом япончицах. Нарядные девушки – их добыча, сбившись в кучки, шумели, смеялись, радостно сверкая глазами, засматривались на парней, ожидая, что именно к ней подойдёт жених и подаст ей яблоко.

Яблоко служило предложением к свадьбе. Именно поэтому яблок в плетёных корзинах по всему базару было не счесть. Они стояли ровными рядами перед лавками – свежие, наливные, сверкая красными боками.

Кроме женихов яблоки никто не покупал, а торговцы заламывали такую цену за одно яблочко, что после «волчьей недели» их за те же деньги можно было бы купить мешок.

Инкуб шёл за Василисой след в след. Девице захотелось самой сходить на базар за свежей зеленью. Сегодня она впервые за много дней вышла за стены терема. Василиса отпустила служанку и пошла на базарную площадь. Она уже купила небольшой крепкий кочан, кусок ароматной грудинки для щей и перья зелёного лука.

Инкуб в подбитой белым волком япончице сопровождал девицу.

Обычно стоило Инкубу выйти на улицу, за ним пристраивалась толпа зевак и бездельников. Хвостом таскались за ним отроки из малой дружины, с восхищением оглядывая облитые серебром плечи, золочёные ножны тяжёлого меча на широкой перевязи, бузинную дудочку барда и впечатляющий золотой плащ волхва.

Девицы смущались, когда красавец бард оглядывал их необычными рысьими глазами, и, принимая это как знаки внимания, бежали хвастаться подругам.

С тех пор как Инкубу исполнилось шестнадцать, весь город гадал, какой же счастливице достанется самый видный жених Лукоморья.

Но он почему-то не торопился, в двадцать пять лет принял даже обет безбрачия, чтобы не связывать себя нежеланным обязательным по закону браком.

Василиса слышала, как в народе обсуждали, что, мол, привёз князь Инкуб Острый в город прекрасную царевну, иноземку. Кто-то уверял, что царевна из южных славянских земель, поскольку речь её, похожая на русскую, была всё же не совсем понятна большинству горожан.

Царевна и впрямь была красоты неземной, плыла словно лебедь белая, но обычаев местных не знала, и народ относился к ней с тем сдержанным уважением, которое обычно выдаёт недоверие.

Сегодня большая толпа следовала за Инкубом по пятам. Как же иначе: на великом барде в «волчью неделю» надета япончица, подбитая белоснежным мехом северного волка. Сегодня его охота. Сегодня женится князь Инкуб Острый, Великий бард Лукоморья, сын и наследник царя Бессмертного – Иван-царевич!

Народ всегда смотрел на Инкуба с любопытством. Голубая кровь высвечивала его глаза кобальтовой синевой: они то казались бездонно-чёрными, то синими, как васильки. Алые губы, твёрдые, как сургучная печать, плотно сжаты. Широкие плечи раскачиваются над толпой, сверкая драгоценным таусиным аксамитом под белым мехом япончицы.

О да, голубая кровь видна издалека.

Инкуб невольно пригладил обнажённую голову под пристальным вниманием любопытных глаз. Он не любил, когда обращали внимание на породу в его лице.

Девицы и бабы перешёптывались, глядя на князя, обсуждая наряд и убор невесты, за которой князь следовал тенью.

– Да, царевна-то – перестарок, – с завистью глядя на невесту, скривила губы молодуха лет двадцати, – говорят ей уже осемнадцать лет стукнуло, заневестилась. У нас девушки в пятнадцать дома засиживаются, к колодцу желаний бегают…

– Перестарок, да, – ответила ей подруга, – а своего не упустила. Через три дня молодухой станет, и все забудут, что она до восемнадцати засиделась в девках. Лучшего жениха отхватила. Гляди-ка, как Иван-царевич, бард наш князь Инкуб Острый, за ней увивается, глаз не сводит… А она-то будто и не замечает, как он её голубит, как токует рядом, любуется! Вот помяните моё слово, как на качелях девки станут качаться, Иван-царевич первым её украдёт, никому не уступит. Учитесь, бабы!

Чуть поодаль за Инкубом шли его друзья, боярин Афоня и тысяцкий Ингорь, вежливо не мешавшие токованию жениха. Следом шагало человек десять из дружины, волхвы в золотых одеждах, сваха, а за ними толпился разночинный, любопытный люд.

– Ой! – всплеснула руками крепкая, румяная старуха в цветастом платке. – Ой, держите меня, бабоньки! Наш-то какой красавец! Писаный! Смерть всем девкам в городе! Я бы и сама с ним замутила, да мой старик заревнует!

Толпа взорвалась весёлым смехом.

– Дуры, вот, дуры! – шепеляво возмутился седой мужичонка в новом армяке. – Вше бабы – дуры в «волчью неделю». Поштыдилась бы, Акулина, чай, не шишнадцать уже!

– Скажи: «Все бабы дуры», – только дура и обидится, – не полезла за словом в карман боевая баба и вновь принялась расхваливать красавца жениха.

Девушки, смеясь, забрасывали Инкуба пшеном и гречкой. Он прикрывал рукой лицо, улыбаясь им. Иногда самая смелая подбегала к барду и целовала в щёку:

– Выбери меня! Меня!!! Мой бард!

Василиса радостно озиралась вокруг, не понимая сути всеобщего веселья.

Из толпы то и дело кто-нибудь одобрительно замечал:

– Жених-то! Всем женихам жених!

– А невеста – пава! Лебедь белая!

– Пара! Вот ведь пара получилась!

– Голубь с голубкой!

– Иван-царевич!

– Царевна-лягушка!

– Что за праздник сегодня? – спросила Василиса, возбуждённо улыбаясь.

– «Волчья неделя» началась, – сдержанно ответил Инкуб. – Ты разве не знаешь, после Гюргиева дня?

– Не знаю, откуда мне знать? – Василиса пожала плечами. – У нас такое не празднуют! Ой, там качели! Пойдём скорее, Инкуб!

Василиса взяла Инкуба за руку и потянула за собой.

Дружинники позади засвистели, заулюлюкали, как только Василиса дотронулась до него. Инкуб, переплетя пальцы, крепко сжал её руку в своей.

Василиса остановилась и, коротко взглянув на Инкуба, весело рассмеялась:

– Что ты так смотришь на меня?

Инкуб не просто смотрел, он глаз не сводил; не отрываясь следил за волшебными движениями её тела, любовался языком глаз и губ, восхищался переливами лент и тканей; предугадывая любое её движение, шёл близко, почти касаясь.

На Василисе был сарафан из шёлковой объяри.

Ткань мерцала в дневном свете, переливаясь, как перламутр, из муравчатого в драконью зелень. Тонкая горничная рубаха из белёного льна, собранная в жемчужные запястья в узких рукавах, богато украшенная по подолу багряной вышивкой, мелькала у коротких сапожек, когда девица при ходьбе поднимала подолы сарафана и таусиного летника из кутни, расшитого золотыми нитями в причудливые цветочные узоры.

Рукава летника, длиной до земли, с прорезями для рук на высоте сгиба локтя, были расшиты речным жемчугом, так же, как и высокий бархатный кокошник с жемчужными ряснами на висках и жемчужной обнизью на очелье, закрывавшей лоб до бровей. На кокошнике крупным жемчугом переливалась богатая вышивка: стилизованное изображение лягушки в центре – символ плодородия, а по краям – изогнутые шеи белых лебедей – символ верности.

Тонкая лёгкая вуаль спускалась с вершины кокошника на спину, прикрывая перевитые лентами и жемчужными нитями две тяжёлые косы. Круглый пристяжной соболий воротник, застёгнутый у горла на пуговицу с синим яхонтом, закрывал шею и плечи. Но ярче яхонтов и парчи блестели девичьи глаза и жемчужные зубки в луке коралловых губ.

Инкуб смотрел на девушку, не в силах глаз отвести, скрыть восторг от близости с ней.

– За смотр денег не берут, – улыбнулся Инкуб, обнажив крепкие белые зубы. – Чего же на лепоту девичью не полюбоваться.

На берегу небольшого пруда стояли высокие качели. Крепкая дубовая доска, скреплённая по краям и в середине шестью толстыми пеньковыми верёвками, плавно раскачивалась внутри треугольной конструкции, прочно удерживающей качели на месте. Для большей устойчивости дубовые сваи были прижаты к земле мешками с мокрым песком.

На качелях, со свистом рассекающих воздух, словно огромный маятник, с визгом и смехом, крепко держась за верёвки, качалось не меньше дюжины девушек. Вокруг на должном безопасном расстоянии шумела весёлая, хмельная толпа.

Девушки и молодухи заглядывались на парней и пели весёлые песни.

Козушка белонога по горке ходила,

Дразнила, дразнила она серого волка:

Волчушка, серенький, я тебя не боюся,

Я тебя не боюся, в кусте схоронюся…

Песни неслись со всех сторон. Во всех пелось о Василисе и Иване, но Василиса и подумать не могла, что именно она является сегодня героиней песен.

Ты приди, приди, молодой Иван,

Ты возьми, возьми Василису,

Ты возьми её за праву рученьку… —

доносилось с одной стороны игрища, а с другой – пели уже другое:

Василиса с Иваном по саду ходили,

По саду ходили, о них люди судили…

– Почему только девушки качаются? – Василиса поставила корзинку на землю и зачарованно наблюдала за взмывающими ввысь качелями.

– Обычай такой, – кратко ответил Инкуб, – парням не положено.

Афоня, отлучившийся до лавки сбитенщика, принёс три канопки с горячим сбитнем. Одну он протянул Инкубу, другую Василисе со словами:

– Понимаете ли, Василиса Михайловна, на качелях качаются только девицы, которые замуж выйти хотят. У нас качание на качелях означает е… – тут он произнёс матерное слово, – туда-сюда, туда-сюда, понимаете? Кто девицу с качелей умыкнёт, тот её в брачную ночь и е…

– Какой же ты похабник, Афоня!

Афоня не обиделся, блеснув глазами на девичью красу, продолжил:

– Качание на качелях – самый быстрый способ заключения брака. Всё по закону, хотя обряд короткий, без сватов и рукобитья. А насчёт мата не смущайтесь, Василиса Михайловна. Во время лады на «волчьей неделе» мат не возбраняется, наоборот, поощряется, а иначе на жениха с невестой благодать божья не снизойдёт, мать-земля не благословит, не заладится у них в брачную ночь. В другие дни, кроме свадеб и лад, матерные слова запрещены не потому, что ругательны, а потому, что силы не имеют и богов оскорбляют. Так что, если вдруг сегодня услышите пожелание, чтобы молодой князь вас в брачную ночь крепче е… – не оскорбляйтесь, поскольку не для обиды сие сказано, а как доброе пожелание счастливого брака.

– Но я не собираюсь замуж! Не хочу! – смущённая словесной смелостью Афони вскрикнула Василиса.

Афоня усмехнулся:

– Да? На «волчьей неделе», если девица прилюдно берёт парня за правую руку, значит, признаёт его своим мужем.

– Что? Ты шутишь, конечно? Инкуб, он шутит? – Василиса оглянулась на Инкуба, но не нашла его.

Афоня вдруг пронзительно свистнул, и двое парней из дружины подхватили Василису под локти и мигом подняли на качели.

Она вскрикнула, схватилась за верёвки и оглушительно крича, взлетела вверх. Качели качнулись раз, другой. Василиса рассмеялась, поддавшись охватившему её восторгу. Рядом стояли молодые девушки, раскрасневшиеся от полёта и веселья, зыркающие быстрыми глазами по толпе в поисках своего суженого.

Девичий хор пел:

Дразнила, дразнила Василиса Ивана,

Я тебя не боюся, в тереме схоронюся.

Не взгадала Василиса, что наутро будет,

Поясок тут, ленты тут, сарафан тут,

а девки нет…

Над толпой пронёсся жуткий волчий вой. Он нарастал, раскалываясь на разные голоса. Кто рычал, кто выл громко и тоскливо. Василиса вцепилась в верёвки. Вой нарастал, хотелось уши заткнуть, до того страшно ей стало!

Из толпы выбежало несколько парней, покрытых волчьими шкурами. Один, ловко подпрыгнув, вскочил на качели, зацепился за верёвку и крепко ухватил Василису за пояс. Волчья раскрытая пасть склонилась над девицей, Василиса вскрикнула, отпустила верёвку, и в следующее мгновение «волк» подхватил её, вскинул на плечо и, соскочив с качелей, быстро побежал прочь от улюлюкавшей толпы.

Забежав за угол Рогатой улицы, волк остановился, отпустил Василису и откинул с головы волчью пасть. На неё, смеясь, смотрел Инкуб.

– Ах, ты! – Василиса охнула и, задыхаясь от волнения, заколотила кулачками по его груди: – Напугал меня!

– Неужто ты меня не признала? – смеялся Инкуб.

– Ты напугал меня, бессовестный!

Инкуб перехватил её кулачки и поднёс к губам:

– Замёрзли ручки? Иди ко мне, ладо, согрею, – он распахнул япончицу.

Василиса фыркнула:

– Ещё чего захотел.

Послышались шаги, и на улицу выбежала ватага дружинников в волчьих шкурах. Впереди хохочущие во всё горло Афоня и Ингорь. Увидев жениха с невестой, парни чуть замедлили шаг, но смешки и шутки-прибаутки не стихли.

– Эх, здорово мы девок попугали!

– Завтра наутро порешетим невесту! Ужо мы ей золота в простыню насыплем!

– Только кому она достанется!

– Эка невеста женихов приманивает! С одним – вино пьёт, с другим – качается!

– На такую – любой позарится!

Инкуб взглянул на Василису:

– Со мной останешься или, может, кого из дружины выберешь?

Василиса схватила Инкуба за руку и поспешно кивнула:

– С тобой!

Глаза у Афони сверкали красными отблесками, у Ингоря – синими. Дружинники, следовавшие за ними, весело шутили и зубоскалили.

Один из них тонко и протяжно завыл. Его вой подхватили другие. Кмети выли, будто волки загоняли добычу, и вдруг резко замолкли, как будто уже настигли её.

Афоня коротко рявкнул и прохрипел строки из песни:

Не взгадала козушка, что наутро будет,

Рожки есть, ножки есть, а самой козы нету…

Василиса охнула и опасливо отступила за Инкуба.

Тот произнёс короткое «бранное» слово и с улыбкой обратился к преследователям:

– Ребята, вы, кажется, чересчур увлеклись.

Бард издал резкий, странный звук, от которого дрогнул воздух, и дружина, все как один, повалилась на деревянную улицу.

Инкуб, накинув волчью пасть на голову, громко завыл и, подхватив Василису на плечо, бросился прочь с добычей по Рогатой улице, громыхая по деревянному настилу коваными сапогами.

Добежав до дома Василисы, он вошёл в дом с ношей на плече и довольный скинул с плеча девушку и волчью шкуру на скамью у входа.

– Доставлена!

Он, довольный, посмеиваясь, обошёл горницу и улёгся на сундук с вышитыми подушками, стоявший у окна.

Василиса, переведя дух на скамье, смотрела на него с настороженным любопытством.

Инкуб устроился поудобнее и, заложив одну руку за голову, другой поманил её к себе:

– Сядь рядом, Василиса.

Она встала, подошла, разглядывая его. На таусиной япончице, заколотой тяжёлой брошью у горловины, таяло невесомое кружево снежинок. Снежинки запутались в тёмных волосах и серебрились в бобровом воротнике кафтана.

Могучее тело вольно раскинулось на красном ковре. Перевязь богатырского меча в пурпурных ножнах, перевитых золотой чеканкой, пересекала стройный стан. Через распахнутый ворот пурпурного кафтана выглядывала шёлковая, белоснежная рубаха, расшитая красной вышивкой.

Инкуб лежал неподвижно, подогнув ногу в сафьяновом сапоге. Ничто не выдавало его волнения, кроме нетерпеливого взгляда быстрых, всё примечающих глаз.

Девица села рядом на распахнутую япончицу, Инкуб чуть шевельнулся, но не подвинулся, когда девичье бедро коснулось его ноги.

Василиса смотрела на Инкуба широко раскрытыми глазами.

– А они… те преследователи за нами не придут?

– Нет пока, – ответил Инкуб, охватывая её всю взглядом, – напугалась, ладушка?

Она кивнула головой и глубоко вздохнула, всё ещё волнуясь.

– Афоня… оборотень? Ну и глазищи у него!

Инкуб кивнул:

– Ну да, волк-оборотень. Не бойся, мои кмети не тронут тебя, только попугают для веселья. Это у нас игры такие на зимние лады.

– Что такое лады? – не поняла Василиса.

– Время, когда мужи и девы пару себе ищут. Поладить хотят, пожениться, потому и лады.

– Понятно, «волчья неделя». А остальные… с Афоней, кто это? Тоже бессмертные?

– Кметьство моё, дружина… из бессмертных. Давно ты догадалась?

Василиса погладила рукой белый волчий мех, посмотрела в глаза Инкубу и смущённо отвела их. Уж больно смело парень оглядывает её.

– В первый же день. Я же не дурочка… понимаю, куда попала.

– И куда же?

– Вероятно, в Древнюю Русь. Это же древнерусский я слышу вокруг? Жаль, не всё понимаю. Какой год нынче у вас?

– Шесть тысяч шестьсот девяносто шестой от сотворения мира. По-вашему, тысяча сто восемьдесят восьмой.

– Вот ведь беда, – пробормотала Василиса и снова принялась перебирать мех на япончице. – А что такое обещали сделать парни с невестой? Порешетить – что это?

Инкуб улыбнулся:

– После брачной ночи молодых наутро накрывают белой простынёй. Если на простыне есть следы девичьей крови, то гости входят в опочивальню и сыплют на простыню деньги, подарки – решетят невесту, а если нет – брак считается недействительным.

– Что же, у вас только девицы невинные замуж выходят?

– Не только, но желательно, – Инкуб накрыл её руку своей, – не бойся, ладо.

– Я и не боюсь, – натянуто улыбнулась Василиса. – Просто я трудно привыкаю к новому месту. – Она взглянула на него. – А ты кто, Инкуб, тоже бессмертный?

Инкуб вскинул на девушку яркий взгляд и кивнул.

– Значит, ничего не чувствуешь: ни боли, ни обиды, ни любви?

– Почему же… Я, как и любой человек, чувствую боль, если меня ударить, обиду – если оскорбить… и любовь я тоже чувствую, ладо, – Инкуб посмотрел на Василису пылко.

– А я-то думала, что ты совсем не умеешь волноваться.

– Ещё как умею, ладо. – Инкуб сжал её руку в своей.

Василиса руки не отняла и зачарованно смотрела в лицо Инкубу. Она будто впервые видела его, рассматривая высокий белый лоб в кольцах длинных кудрей, твёрдые сжатые губы, яркий кобальт в глазах, мерцавший в полуприкрытых веках. Парень смотрел на её губы, и медленно его лицо приближалось к Василисе. Ещё мгновение, и они соприкоснутся…

За дверью раздался грохот кованых сапог, и тоскливый волчий вой пронёсся и затих, удаляясь за угол дома. Василиса вздрогнула и отстранилась, испуганно взглянув на Инкуба. Он лежал не шевелясь, по-прежнему положив руку под голову и согнув ногу в колене.

«Так это я его целовать хотела?»

– Не бойся, ладо… я с тобой, – повторил Инкуб хрипло, и кадык на его горле поднялся и опустился. Он смотрел на девушку с ожиданием, но она отстранилась и уже готова была вскочить с сундука и упорхнуть испуганной птичкой.

– Значит, ты не ангел? – еле слышно спросила она.

Инкуб рассмеялся:

– Точно не ангел. Я полукровка, наполовину человек и наполовину демон. Мать моя Лада, а отец великий князь Боголюбский.

– Разве ты не сын Бессмертного, не Кощеевич?

– Приёмный Кощеевич, не родной. Царю Бессмертному сыновья не нужны, он сам хочет властвовать вечно.

– Зачем же он тебя усыновил?

– Хороший вопрос. По предсказанию, я должен освободить его из плена. Так что он бережёт меня… до времени.

Василиса грустно улыбнулась:

– Ну, предсказания не всегда сбываются. Мне предсказательница нагадала, что я выйду замуж за Ивана-царевича, а его и в помине нет…

Инкуб приподнялся на локте и с интересом посмотрел на Василису.

– Впервые вижу человека, который живёт в Лукоморье и не знает, как выглядит Иван-царевич.

– Я здесь всего-то неделю. А ты его знаешь?

– Его здесь все знают. А зачем он тебе?

– Интересно посмотреть на человека, который подарил мне хоромы, слуг и… обещал жениться.

– Жениться обещал?

Василиса кивнула:

– Видать, забыл обо мне.

– Ну, он и подлец, – улыбнулся Инкуб. – Чай, подарки дарил? Платья, каменья самоцветные? Нравятся тебе его подарки?

– Перестань! – Василиса шутя хлопнула Инкуба по плечу.

Тот перехватил её руку и прижал к губам:

– Ручки пожалей, отобьёшь пальчики, болеть будут… – Он перевернул её ладонь и жарко прижался к ней губами.

Василиса охнула, выдернула руку и строго на него посмотрела:

– Да, Иван-царевич подарил мне подарок! Медальон! Он всегда при мне.

– Покажи! – с волнением в голосе произнёс Инкуб. – Неужели сохранила?

– Сохранила. А ты откуда знаешь?

– Ну, может… он мне рассказывал, как на Мельян-Дубе вы голубиную свадьбу смотрели, и он подарочек малый тебе на память дал. Покажи мне, Василиса.

Василиса кивнула:

– Да, именно так и было… очень-очень давно. Почти двенадцать лет уже прошло. – Она вынула из-под высокого ворота цепочку, на которой висел серебряный медальон. – Если здесь открыть, то… вот!

– Огонь-камень, – прошептал Инкуб, – и портрет Иван-царевича имеется… Светловолосый, синеглазый…

– Ну да. У него такой же медальон… с моим портретом. Но царевич, видно, забыл меня совсем. Глупо, конечно, думать, что он через столько лет помнит обо мне. Я тогда совсем маленькой была.

– А если помнит и не забывал никогда? – с волнением спросил Инкуб.

– Если бы помнил, то не ты, а он меня бы сегодня с качелей умыкнул.

Инкуб прижался к руке Василисы жаркой щекой:

– Ты так сильно любишь его? Ждёшь, да? А я совсем на твоего царевича не похож? Чай, не хуже?

Василиса потупила глаза:

– Иногда ты напоминаешь мне его. Есть что-то… в глазах и в голосе, когда говоришь ласково… Ладно, хватит о нём. Лучше скажи, почему тебя здесь все бардом зовут?

– Потому что я и есть бард.

– А кто это?

– Защитник войска.

– Ты один можешь войско защитить? – удивилась Василиса.

– Могу, если понадобится.

– Небось хвастаешь! А как ты это сделаешь один?

– Есть специальная звуковая техника, её отрабатывают годами, с детства.

– Значит, бард – это певец?

– Свирец, – Инкуб закрыл лицо рукой и громко рассмеялся.

– Что! Что смешного? – возмущённо спросила Василиса.

– С ума сойти! Ты даже не знаешь, с кем говоришь сейчас!

– Прекрати смеяться надо мной!

Василиса снова шлёпнула его по плечу, но Инкуб продолжал смеяться:

– Видела бы своё лицо, когда я умыкнул тебя с качелей!

Василиса заколотила ладошками по его груди.

– Напугал! Выл, как волк, дружков своих подговорил! У меня чуть сердце не остановилось, когда я Афонины глаза увидела – огнём горят.

– Знаешь, я теперь твой муж, а мужа нельзя бить. За это можно и наказание получить. – Инкуб задыхался от её прикосновений.

– И что же ты сделаешь мне? – Василиса фыркнула.

Инкуб привстал, так что теперь лицо его находилось напротив её лица. Кобальтовые глаза взглянули в её глаза с такой страстью, что она осеклась на полуслове. Она хотела встать, но Инкуб удержал её за руку:

– Разве не помнишь, как в песне пелось? «Не взгадала Василиса, что наутро будет. Поясок тут, сарафан тут, а девки нет…» На спину опрокину и целовать, миловать буду до утра…

Василиса охнула и выдернула руку.

– Не бойся, ладо. Против воли не трону… Лишь когда сама попросишь… или поцелуешь первая…

Василиса рассмеялась:

– Ерунда какая! Ты сам говоришь – вы в игры играете. Всё понарошку, не по-настоящему! Неужели ты думаешь, я поверю этой детской игре на качелях.

Инкуб вздохнул:

– А если бы Иван-царевич тебя с качелей умыкнул, поверила бы?

Василиса потупила глаза.

Инкуб поднялся, звякнул меч, ударившись о кованный медью сундук, скрипнули ремни, зашуршала парча на плечах.

– Пойдёмте, Василиса Михайловна. Кмети заждались, а вам корзинку со снедью на базаре нужно забрать. Сами обещали штями меня накормить. Так тут я своего не упущу.

Он подмигнул девице и протянул руку:

– Одну на улицу не пущу, краса дивная.

Они вышли на пустынную Рогатую улицу.

– Пойдём туда, – Василиса опасливо посмотрела в сторону шумной площади, – обойдём с другой стороны.

Стражники у ворот распахнули перед ними калитку и тут же закрыли. На соседней Неревской улице не было ни души. Поминутно из-за домов раздавался волчий вой и испуганные крики девиц. Василиса шла впереди, чуть ли не каждую секунду оглядываясь на Инкуба, пока он не подошёл и не взял её за руку.

– Страшно, ладушка?

– Ещё чего! – фыркнула Василиса, но руки не отняла и улыбнулась.

Инкуб переплёл пальцы, замыкая их в замок в девичьей ладони:

– Не вырвешься теперь, коза! Оставлю наутро рожки да ножки! – Он дико завыл, вскинул Василису на плечо и вихрем понёсся к площади.

Когда Инкуб влетел на площадь, толпа взорвалась восторженными криками, приветствуя его и невесту.

Со всех сторон неслись скабрезные шутки, советы и матерные приветствия:

– За…л волк козоньку белоногую!

– За…л волчок тёлушку!

– Потрепал волк Василисе куницу!

– Молодая, не бойсь, не железный гвоздь!

– Василиса, не бойсь, не проткнёт насквозь!

– Волк, ключ вынимай, короба отмыкай!

– Волк, подол подними, хохолок распуши!

Инкуб поставил девицу на землю и протянул ей правую руку.

– Это они мне кричат? – Василиса клюквенно покраснела.

– Потерпите, Василиса Михайловна, по рушнику пройдёте, и они затихнут, – подсказал словно выросший из-под земли Афоня.

Василиса подала Инкубу руку, и оба ступили на длинный белый рушник, расстеленный на земле. За ними медленно шли тысяцкий и сваха, дружки жениха.

– Волк козушку уволок в теремок! – Со всех сторон посыпались на голову чечевица, зерно и маковые зёрна.

– Иван-царевич! – взорвалась толпа.

– Потоптал голубь голубку!

– Василиса Премудрая!

– Царевна-лягушка!

– Иван-царевич!

Василиса озиралась по сторонам.

– Что вы ищете, Василиса Михайловна? – спросил Инкуб.

– Да где же он, ваш Иван-царевич? – спросила она нетерпеливо.

Инкуб и Афоня переглянулись.

– Что? – рассмеялся за спиной Афоня. – Она не знает, кто ты, мой бард?

Инкуб приложил палец к губам:

«Я сам скажу».

Толпа как по команде смолкла, устало поохала, посмеиваясь, разошлась по площади, весело загудела у лавок со сбитнем и медовухой.

«Что за ерунда?» – взглянул на Инкуба Афоня.

– Где он? – повторила Василиса.

– Уже ушёл, но скоро вернётся, – весело рассмеялся Инкуб.

– Что же ты, опять смеёшься надо мной?

– Я над собой смеюсь, ладо!»

Глава 18

«Третий сон приснился мне под вечер.

Снилось, что мы с Инкубом уже вернулись из Старого Капева. Временной коридор у часовни в лесу пройден, и вот я снова в современном мире, работаю сиделкой у профессора Этернеля.

Ко мне приехала давняя подруга Эвка. Мы жили рядом в Кунцево, и вчера она позвонила мне и предложила встретиться.

Профессор не возражал:

– Отдохните, дитя моё, развейтесь. Вы уже который день работаете без выходных.

И вот она приехала. Мы не виделись два года, и за это время в подруге произошла странная, можно сказать, пугающая перемена… И снова во сне голос невидимого рассказчика, садовника Чура из усадьбы отца, поведал мне странную историю.

«…И дело даже не в том, что из скромной, тихой девушки подруга превратилась в разбитную девицу. В глазах появился тот странный блеск, красноватое, размытое свечение, что наблюдала Василиса не раз во взгляде оборотня Афони.

Василиса предложила прогуляться в саду, чтобы как-то отвлечься от шума, который подруга навела на всю округу.

Василиса стояла на берегу озера и со скучающим видом бросала в тёмную воду мелкие камушки. Подруга Эвка бегала вокруг деревьев как заведённая и пыталась вовлечь Василису в беготню.

– Васа! Иди сюда! Здесь так здорово! Здесь эхо! Слушай!!! Слушай! – и Эвка кричала, передразнивая эхо, подвывала, лаяла.

Василиса смотрела на Эвку с раздражением.

«Зачем я её пригласила?»

– Смотри, что у меня есть! – Подруга сунула ей в нос алую розу. – Розочка уже два года у меня, а не вянет! Достаточно тряпицей обмотать у среза. Чудеса, да? На, понюхай!

Василиса вдохнула маслянистый аромат и оттолкнула руку подруги:

– Уймись же!

Роза упала на землю и хрупкие лепестки рассыпались по траве.

Эвка бросилась поднимать.

– Ты что, Васа! Нельзя так с Алкеей! Рассыпалась! Что теперь делать? – Подруга тщательно подобрала все лепестки, спрятала розу за пазуху и побежала с воплями по берегу:

– Она всё вспомнит! Она всё вспомнит! У-у-у!

Неожиданно вопли стихли. Подруга остановилась и уставилась в сторону особняка. Дверь открылась, и на высокое мраморное крыльцо вышли двое, мызник Афанасий и Инкуб.

– Бо-о-оже ты мой, какой альфа-самец! – Эвка смотрела в сторону Инкуба. – А ты говорила, здесь нет мужиков. Небось богат?

– Не знаю, – равнодушно ответила Васа, – он не мужик, а секретарь профессора Этернеля.

– Секретарь? Этот? – удивилась Эвка. – Не похож великолепный мачо на секретаря. Взгляд властный, рукой отмахивает… Он на военного похож, и по званию не меньше полковника, точно!

Подруга вскочила и закружилась от восторга.

– Полковник! Полковни-и-ик!!! – Широкая юбка разошлась колоколом, обнажив красивые колени.

«Взбесилась подружка!»

– Не старайся, мачо занят, – Василиса отвернулась и досадливо прикусила губу.

– Полковнику никто-о не пишет, не ждё-о-от! – громко вопила Эвка и заливисто рассмеялась.

– Да тише ты! Он же слышит! Ты окончательно свихнулась, – зашипела Василиса.

И действительно, Инкуб обернулся и посмотрел в их сторону.

Эвка помахала ему рукой:

– Смотри, смотри, Васа! Он смотрит на тебя! Да как заинтересованно! Влюблён в тебя, это точно!

– Не выдумывай. – Василиса мельком взглянула на Инкуба. Он и правда смотрел на неё. – Он смотрит на нас, а не на меня.

– На тебя, на тебя! А глазищи-то! Глазищи-то, как у моего кота! С поволокой! Во какие! Неужто он тебе совсем не нравится? Нравится же, признайся! – вопила Эвка, и Василиса покраснела как свекла.

– Да что с тобой, Эвка! Бешеная собака укусила?

Эвка взглянула мельком на Василису, и сверкнуло во взгляде что-то каурое, с красным отсветом.

– Можно сказать, что так.

Эвка демонически рассмеялась и всё пялилась на Инкуба.

– Он совершенство из плоти и крови, глаз не отвести! Жаль, что уже занят, а то бы мы с ним… у-ух! Ну почему? Почему мне такие не попадаются, а тебе – да!

– У-ух! И мне не попадаются… Уймись!

Оптимизм подруги раздражал. Василиса коротко взглянула на мужчин, стоявших в тени мозаичного козырька подъезда. Теперь оба, Инкуб и Афоня, смотрели в её сторону. Васе показалось, что издалека она слышит их низкие голоса. Не хватало, чтобы оба сюда заявились!

После розы разболелась голова, и нахлынули странные, непонятно откуда взявшиеся воспоминания.

* * *

Откуда-то тянуло кашей. Как в лагере под Старым Капевом в день её приезда.

Василиса представила себе ткань шатра, натянутую туго, до барабанного звона. Пеньковые растяжки надёжно натянуты, полотняные стены пригвождены в жирную, тёмную, ещё не промёрзшую землю.

Василиса с удовольствием втянула в себя сырой осенний воздух и закрыла глаза.

Видения проносились в памяти короткими отрывками. Сотенный отряд Буривоя разжигает оранжевые огни. Хлопают полотнища. В палатках, как в фонарях, бродят тёмные тени… У костровой ямы стоят витязи – пылающие поленья выхватывают из темноты блеск белых зубов и белки очей.

Над ямой исходит ароматом трав и горячего жира барашек… За ямой огромный шатёр Великого барда. У входа не дремлет стража, скрестив секиры. Отсвет огня играет на чешуе кольчуг, на высоких шпилях шеломов… У костра стоит большой походный стол. Рядом гремят посудой чашники, расставляя канопки и братины с мёдом…

Афоня о чём-то беседует с Буривоем. Она слышит обрывок разговора: «А я ему говорю, куда идти-то?». Афоня кивает головой в ответ, и белое облачко слетает с его обветренных губ…

В Москве ещё октябрь, а в Старом Капеве – уже декабрь.

Вечер. Подморозило…

Вот в шатёр к Василисе, впустив струю холодного воздуха, входит Инкуб. Он в ловко пригнанной по плечам стёганой коте поверх кафтана. Сверху серебристая, как лунный свет, кольчуга с короткими рукавами. Поверх кольчуги япончица из дублёной золотой кожи, подбитая куницей.

Инкуб снял шелом, сдержанно поклонился.

Он быстро окинул взглядом небольшое помещение. Взгляд задержался на широкой постели, покрытой волчьими шкурами и куньим одеялом. Рядом небольшая чугунная печь с высокой трубой. Сизый дымок из трубы уходит в отверстие в комаре шатра. На печи греется медовый напиток и котелок, исходящий вкусным запахом свиного рагу.

В корзинах рядом лежат овощи, свешивается кудрявая морковная ботва, белеет репа, блестит золотой лук, коричневым боком сверкает каравай, сладко пахнет корицей и анисом.

Небольшой походный стол с двумя табуретами стоит за печью. На столе ярко сияет лампада. За плетёной ширмой на табурете – большой медный таз, кувшин и ушаты с водой. Рядом – шкаф с полотенцами и пузырями, с травами и мазями.

– Как устроились, Василиса Михайловна? – Глаза Инкуба, как обычно, внимательно смотрят на неё. Он всегда смотрит на неё, будто в первый раз, оглядывая с ног до головы, качая головой, иногда прикрывая рот рукой, словно сдерживая восторженные возгласы и прикрывая глаза ладонью, будто боялся ослепнуть.

На Василисе простой кокошник из тафты с вышитыми золотыми рунами, без жемчужной обнизи и рясен, завязанный на затылке алыми лентами. На косоклинном сарафане и летнике из алой бухарской кутни нет украшений. Лишь в ушах дрожат длинные золотые серёжки в виде маковок на колокольнях.

Инкуб обошёл кругом, восхищённо разглядывая, так что Василисе пришлось повернуться, чтобы не оказаться к нему спиной.

Она поклонилась Инкубу в ответ, и длинные рукава летника коснулись бухарского ковра.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Отблески огня плясали на серебряной кольчуге и богатых ножнах полутораручного меча.

– Вроде устроилась. А вы как? – запоздало ответила Василиса.

– Дело привычное… Вы твёрдо решили, что не хотите ночевать во дворце? В лагере девице не место. Вам бы в тепле, под крышей. – Глаза Инкуба лихорадочно блестели.

Василиса пожала плечами:

– Не хочу во дворце. Мне там… – она не договорила.

– Боитесь или неловко в непривычной обстановке? – Инкуб подошёл близко. – Не бойтесь… я рядом буду, в соседних покоях.

– А я думала, что вы здесь, при войске, останетесь… Мне бы домик… маленький.

– Завтра же сделаю, Василиса Михайловна. Недалеко от моего терема на Рогатой улице есть свободный теремок. Считайте это подарком.

– От кого подарок? – не поняла Василиса.

– От Ивана-царевича.

– А сундук с нарядами тоже от него? И ларец драгоценный? И постель из куницы?

– Для дорогой гостьи ничего не жалко, – Инкуб поклонился, – нравятся платья?

– Очень красивые. – Василиса обернулась на раскрытый сундук. – Особенно зелёное нравится.

– Муравчатое… оттенок зелёного так называется. Из объяри шёлковой. Как глаза твои… – Инкуб запнулся и опустил голову.

– Не… не хотите ли медовухи отведать и рагу с полбяной кашей? – спохватилась Василиса, прервав неловкое молчание.

Инкуб улыбнулся, и тут уж Василисе захотелось прикрыть глаза ладонью. До того ослепительно хорош был витязь.

– С удовольствием, вот только кольчугу сниму и вернусь, вторые сутки в панцире. – Инкуб направился к выходу.

– Но вы можете её снять здесь, – поспешно остановила Инкуба Василиса, – не уходите… мне… страшно одной.

Инкуб остановился, расстегнул пряжку на плече, и япончица упала ему на руку. Он аккуратно положил её на тюфяк у печи, расстегнул перевязь длинного меча, стянул с пояса ремень турьей кожи с ножом и двумя кинжалами, отцепил зерцало на груди. И остался в кольчуге.

– Мне не снять кольчугу самому, Василиса Михайловна. – Инкуб повернулся спиной и опустился на колено. – На шее и спине есть застёжки, потяните на себя и отстегните бармицу.

Василиса с усилием расстегнула застёжки. Инкуб потянул кольчугу со спины вверх, и Василиса стала скатывать её снизу в плотный жгут, пока он не оказался на шее наподобие хомута.

– Смелее, Василиса Михайловна, перекидывайте через голову, – усмехнулся Инкуб.

«Легко тебе говорить, витязь мой. Кольчуга килограммов пятнадцать весит!»

Василиса прикусила губу от усилия и приподняла кольчугу. Инкуб ловко перехватил металлический хомут, продел через голову и скинул на землю.

– Ух! – вздохнула, отдуваясь, Василиса.

Инкуб расправил затёкшие плечи и с облегчением улыбнулся:

– Так-то лучше будет. А теперь коту расшнуруйте, Василиса Михайловна. Шнуровка на спине, ослабьте ремешки.

– Кота, это кофта, что ли? – спросила Василиса.

– Можно и так сказать. Не трудно вам?

– Нет, уже справилась. Готово! Кто же помогает витязям одеваться в доспехи и раздеваться?

– Дома перед походом или после – жёны, а в походе оруженосцы.

Инкуб стянул коту, затем расстегнул мелкие петли кафтана и остался в шёлковом вайдовом зипуне, через вырез которого виднелась белоснежная рубаха, богато расшитая красной гладью.

Он опустился на тюфяк, откинул со лба непослушные пряди и провёл по ним пятернёй с перстнями.

– Мне позвать прислугу, чтобы разложили еду?

– Нет, не надо прислуги.

– Вы сами это приготовили? Запах волшебный! – Инкуб кивнул на горшок со свининой.

– Сама… удалось добыть немного грудинки и масла у местного кашевара, а Афоня принёс лук и репу с полбой… Надеюсь, что получилось съедобно… хотя на этом вряд ли хорошо получилось. Прошу к столу отведать, чем бог послал.

Инкуб не торопился подниматься с тюфяка.

– Обождите минуту. – Он потёр правое плечо. – За весь день впервые присел.

– Болят плечи? – участливо спросила Василиса.

– Я привык. – Инкуб расправил рамена и поморщился.

– Я же вижу, что болят. Давайте, я разомну плечо. Ну что вы смотрите так удивлённо? Вам никогда не делали массаж? Снимайте зипун и сорочку. Садитесь на тюфяк и повернитесь спиной, – скомандовала Василиса.

– Пустяки, Василиса Михайловна, завтра в бане попарюсь и вся боль пройдёт.

– До завтра ещё дожить надо. Садитесь!

– Как скажете, царевна. – Инкуб быстро скинул зипун и сорочку, опустился на тюфяк у огня и выжидательно посмотрел на Василису. – Ручки поберегите, пожалейте пальчики.

Василиса встала у него за спиной:

– Вы не думайте, Инкуб Кощеевич, массаж я делаю хорошо. Меня тётка Жива три года учила премудрости. Конечно, я не гуру, как она, но кое-что понимаю. Опустите голову и поднимите руки в стороны. Та-ак… Правая рука плохо поднимается… Левая тоже… Так не должно быть.

– Это старая рана, два года уже… Ох! – Инкуб задохнулся от мгновенной боли. В плече хрустнуло, боль отпустила, и горячая волна варом разлилась по руке.

Ему показалось, что Василиса лишь коснулась его рёбер и ключицы, но неожиданно девичьи пальчики приобрели твёрдость и остроту кинжалов. Несколько раз молниеносно Василиса кольнула Инкуба по рёбрам и плечу, и он заскрежетал зубами от боли. Боль, как и прежде, была мгновенной и сменилась горячей приятной волной, растёкшейся по членам.

– Ну вот, другое дело. Теперь не болит?

Инкуб свободно повёл плечом, не почувствовав ни боли, ни неудобства.

– Не болит! Да вы волшебница, Василиса Михайловна!

Василиса хмыкнула:

– С такими физическими нагрузками, как у вас, бани явно недостаточно… это ещё не всё. Теперь придётся потерпеть.

– Ради прикосновения ваших нежных ручек, я готов… Ай! Ох!!! – Инкуб почувствовал колющую боль в теле, и руки его повисли как плети.

Василиса обошла кругом и ясно посмотрела в глаза:

– Сейчас будет больно. Но пока руки бесчувственны, сознание не потеряете.

– А до этого больно не было? – Инкуб беспомощно смотрел на Василису. Надо же, как близко она от него, а он ничего не может сделать – ни поцеловать, ни обнять. Члены не слушались его.

Василиса встала на колени и положила его неподвижную руку к себе на плечо. Разула правую ногу и сунула в левую подмышку, нащупала головку кости. Повернула руку и нажала на кость – в плече щёлкнуло, и у Инкуба потемнело в глазах. Он вскрикнул, и в шатёр тут же ввалился Афоня со стражниками.

Увидев полуголого Инкуба и Василису, он махнул рукой страже, и воины скрылись за пологом.

– А-а, вы тут милуетесь, мой бард. Прошу прощения, что помешал, – Афоня вслед за стражниками вышел вон.

Василиса быстро уколола, будто перекрестила Инкуба в области солнечного сплетения твёрдыми пальчиками, и руки Инкуба тут же вернули чувствительность и силу.

– Ну, как теперь? Поднимите руки! – улыбнулась Василиса.

Инкуб свободно поднял руки над головой и изумлённо покачал головой:

– Как мне вас благодарить, Василиса Михайловна?

– Сочтёмся как-нибудь, Инкуб…

* * *

Больше Василиса о тех днях в Старом Капеве ничегошеньки не помнила. Ничего! Ни как жила там, ни как возвратилась в Москву. Позже Инкуб объяснил Василисе, что на следующий день она упала с лошади и ударилась головой. Лежала бесчувственная два-три месяца, а как выздоровела, отправил её Инкуб Острый домой, в Москву к профессору Этернелю.

Подруга плюхнулась на скамейку и отвлекла Василису от воспоминаний. Эвка залилась смехом.

– Красавчик! Странно, что ты в него ещё не влюблена!

– Ну, не все такие влюбчивые, как ты…

– Как зовут «полковника»?

– Я только прозвище знаю… Инкуб Острый, – раздражённо буркнула Василиса.

Эвка перестала смеяться. Улыбка сбежала с лица, и девушка внимательнее присмотрелась к Инкубу.

– Инкуб Острый?

Василиса непонимающе взглянула на подругу:

– Ты его знаешь?

– Слушай, подруга, ты права, пойдём-ка отсюда. – Эвка вскочила со скамейки и потянула за собой Васу. – Где тут у вас можно культурно отдохнуть?

– Культурно? – Василиса пристально смотрела на Эвку.

«Она раздражает меня. Ведёт себя… как сучка в течке. Ты сама её пригласила, терпи…»

«Сейчас бы кофе выпить…»

Василиса представила себе пенящийся в турке кофе, сглотнула, ощутив во рту привкус обжигающего, ароматного напитка, и даже замычала от удовольствия.

– Ты чего? – удивилась Эвка.

– Да так, – Василиса махнула рукой в сторону оранжереи, – пойдём в павильон рядом с купальней. Там бар и музыка.

– Прекрасно! Давай напьёмся, подруга?

– Давай! – хмуро согласилась Василиса. – В конце концов, у меня выходной, а я ещё ни разу в жизни не напивалась.

«Сегодня подходящий день».

Васа незаметно посмотрела в сторону. Инкуб не сводил с неё глаз.

Зачем он смотрит на неё! Когда он так смотрит, кровь вскипает. У Василисы никогда не было мужчины, но при взгляде на Инкуба она чувствовала себя изощрённой любовницей. Ночи не проходило, чтобы она не представляла себя в постели с ним. Да и днём мысли о нём не давали покоя.

«Я больна им».

– Наперегонки, Васа! – взвизгнула Эвка и потянула Василису за рукав.

Девушки добежали до павильона и остановились – дверь заперта, что неудивительно. Павильон и купальню закрыли с наступлением холодов до следующего сезона.

Васа поёжилась и посмотрела через небольшое озеро. Дальний лес у подножия холма затянуло туманом. Почерневшие метёлки конского щавеля отчётливо выделялись на скошенной стерне влажного поля, завалившегося с косогора в низину.

Клён у деревянного крыльца купальни щедро засыпал влажные доски красной листвой. Осень. Ещё неделю назад октябрь прикидывался бесконечным бабьим летом, а теперь окончательно простыл, захворал, и, кажется, смертельно…

– Васа! – Подруга разбудила Василису от раздумий: – Шпилька есть?

– Есть, – Васа вынула из высокой причёски шпильку, и волосы разлились по спине упругой волной.

Эвка подмигнула Василисе:

– Сим-сим! Открой дверь!

Подруга ковырялась в замке, закусив от напряжения губу. Губы улыбались, но глаза, лихорадочно блестевшие на бледном лице, были полны тоски, как у больной собаки.

«Зачем она приехала? Два года ни слуху ни духу, и тут, нате… как снег на голову. И так изменилась».

Дверь наконец отворилась.

– Ура-а-а! – вопила Эвка. – Свобода-а-а! Ну, ты устроилась, Василиса! Какое место! И всё тебе! И бар с напитками тебе, и кремль тебе, и красавец Инкуб тебе!

– Ты – язычница, – кивнула Василиса.

– Расслабься! Ну, не все же, как ты – правильные, наивные и невинные дикарки! Давай веселиться!

– Давай, – тяжело вздохнула Василиса.

Эвка впорхнула в павильон. На минуту подруга примолкла – Васе со ступеней было видно, как она изучает полки с эксклюзивными коньяками.

– Что пить будем? Тут такой выбор – глаза разбегаются… Я и названий таких никогда не слыхала. Иди же, помоги мне…

Василиса не слушала подругу. Девушка поднялась на ступеньку и посмотрела на зеркало озера, подёрнутое мелкой рябью дождя. Она мечтательно прикрыла глаза и представила Инкуба.

Неожиданно нога поехала по скользкой листве, и девушка с криком ухватилась за дождевой сток, заваливаясь назад. Но сильная рука поддержала её за спину и локоть, удерживая от падения.

– Осторожнее на ступеньках, Василиса Михайловна.

Василиса обернулась. За спиной стоял Инкуб.

Как всегда, он выглядел безукоризненно. Тёмно-синий костюм сидит как влитой. Светло-коричневый с синим галстук с семью накидами в тон костюму и начищенным до ослепительного блеска коричневым туфлям. Кипенно-белая сорочка отражает дневной свет. Холёные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями перебирают агатовые чётки. Тонкий запах аира от свежих, тщательно выбритых щёк дурманит и манит.

Василиса не удержалась и дотронулась ладонью до этой свежести.

Инкуб тут же накрыл её руку своей, прижимая ладонь к щеке.

Василиса слышала прерывистое, горячее дыхание, когда губы коснулись полоски кожи в вырезе платья, нежно, почти невесомо, забираясь всё глубже в вырез.

Василиса в томлении обхватила его голову, и Инкуб склонился над нею в молении.

Инкуб всё шептал, будто стон:

– Прости за безногачие, ладо, о, ладо! Сделай это для мя, – и рука его нежно и настойчиво добивалась своего.

– Аз бесытен, ладо! – Он прижался к её плечу со стоном. – Не торопись, ладо… не торопись…

Любовник стонал утробно, как зверь, не владея собой.

Прижав спиной к стене павильона, закинул её ноги к себе на плечи так, что она с трудом могла пошевелиться. Он прижимал крепко, до боли в спине, одновременно продолжая быстро двигать ягодицами. Под его жадным натиском боль преобразилась в чувство, доселе ей не испытанное. Будто бы вскормлённое годами ожидания, оно овладело ею сразу, накрыло с головой, и она уже не понимала, какая часть тела ей подвластна, и что пространство и время вокруг заполнил небесный свет, яркими вспышками, пульсирующими в её плоти.

Василиса открыла глаза и увидела глаза любовника совсем близко, опьянённые страстью и нежностью. И тогда она укусила его в плечо, рядом с шеей.

– Ещё! – прошептал он и застонал. – Ещё! Укуси сюда, – он подставил руку в шрамах. Она укусила, оставив на ладони следы зубов.

Это будто удвоило его силы. На шее багровел кровоподтёк, на губе след от укуса.

Василиса с каждым мгновением улетела всё выше, пока наконец не поняла, что теряет сознание.

– Ещё только девять утра, – прошептала она, проваливаясь в сон.

– Уже десять утра, – прозвучал знакомый голос за спиной.

Василиса вздрогнула от неожиданности и открыла глаза. Видение как рукой сняло.

За спиной стоял Инкуб.

Васа почувствовала, как лицо занялось огнём. Она покраснела, но глаз от Инкуба не отвела:

– Я говорила вслух? Что вы слышали, Инкуб?

– Только то, что ещё девять утра.

Василиса зарделась с новой силой и отвернулась. В глубине павильона возилась Эвка.

– Мне показалось, что вы звали меня, Василиса Михайловна… Поэтому я пришёл.

Василисе хотелось сказать что-нибудь резкое Инкубу, но она вдруг осеклась, взглянув на него внимательно.

Они не виделись неделю. Василиса слышала, что Этернель послал Инкуба выполнять какое-то поручение в Старый Капев.

Инкуб изменился. Он был не в костюме, как обычно, а в стёганой чёрной коте, на которую надевают кольчугу. Рукава в нескольких местах прожжены. Лицо худое, бледное, почти землистое, небритое, в синей щетине, губы сжаты так плотно, будто отлиты из металла, тёмные глаза недобро сверкают под густыми бровями.

От Инкуба не пахло аиром. От него несло смертью. Василиса явственно почувствовала дымную копоть от запылённых волос, привкус конского пота и ещё вкус, который трудно перепутать с другим – железистый, сладковатый и тяжёлый запах крови.

Инкуб положил загорелую, в засохших царапинах руку на подпорку навеса и молча смотрел на Василису.

Она невольно взглянула на то место на ладони, где во сне оставила следы зубов. Следов не было. Не было их и на шее, и на щеке.

– Ч-что случилось? Ты… Вы где были? Почему так пахнет дымом? – спросила Василиса, задыхаясь от волнения.

Инкуб продолжал молча смотреть на неё. Василиса увидела в его глазах затаённый отблеск огня, дикой неуёмной силы, что привиделись ей во сне.

Но мужчина стоял неподвижно. Лишь только взгляд, касавшийся то губ её, то щёк, выдавал чувства.

– Ты ранен? Где? Покажи! У тебя кровь запеклась в волосах! – Василиса провела рукой по обветренной щеке и прикоснулась ко лбу.

Инкуб стоял на две ступени ниже и смотрел в глаза, нежно сжимая и поглаживая руку на своём лице.

– Я не ранен.

«Не гапи, не гапи… ладо моя, краса ненаглядная… Азмъ есьмь не язвенъ… безноштенъ да безневестенъ, але бо не язвестивъ [68]. Из бельчуга [69] стреляли мя, але бадака [70] убереглаши мя от безгоды… [71] Азмъ есьмь зело багненъ и безбаненъ, прости мя за то, лепота, ладушка, алость ненаглядная… Аще ли ни то говориши, то прости мя, кънягиня моя».

Он передвинул её руку, накрыв ею свои губы, и Василиса почувствовала, как из ладони разливается по всему телу жаркая волна.

Она поймала себя на мысли, что впервые поняла его странный язык.

Само вырвалось:

«Алежь аламъ [72] не уберег?»

Он кивнул, вздохнул глубоко. Смотрел на неё ясно, будто стремился запомнить навсегда каждую её черту. Взгляд скользил по губам, лаская их, но дозволенного Инкуб не преступал.

Инкуб взял руку Василисы в свою, будто хотел увести за собой.

Он улыбнулся, загадочно, как ей показалось, и опустил голову:

– Я уезжаю сегодня, Василиса Михайловна. Пришёл попрощаться.

– Как! Куда? – Сердце взорвалось и замерло.

– В Старый Капев, оттуда – идём на Галич.

– Надолго?

Инкуб кивнул:

– Надолго.

– Когда вернётесь?

– Через год, полтора, два, если всё удачно сложится.

Василиса быстро отвернулась, чтобы скрыть растерянность на лице.

«Как долго! Полтора, два года! Это же целая вечность!»

Инкуб взглянул на Василису мятежно. Одним нетерпеливым взглядом он охватил её всю, вбирая в себя. Его глаза лихорадочно блестели в ожидании. Василиса молчала.

– Может, так и лучше… Разлука на пользу… Если уж так сложилось у нас…

Он тоже молчал, держа её руку в своей. Но Василиса будто слышала его внутренний голос.

«Ждаши ли будешь мя, кънягинюшка?»

Она не ответила.

«Василиса… прилука ма… суженая ма… жена ма… искони досталась ты мне… Опалила ты мя, сожгла… Азъ хочу жити с тобой от младости и до старости… Ибо крепка акы смерть любовь…»

Василиса опустила глаза и молчала.

– Ну что же, прощайте, Василиса Михайловна, – Инкуб не сводил глаз с её губ.

– Прощай, Инкуб!

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Василиса смотрела, как Инкуб быстро уходит по дорожке к особняку. Вот он уже на крыльце. Не обернулся, не посмотрел на неё.

* * *

«Ибо крепка акы смерть любовь…»

И тут со спины налетела и обхватила за плечи Эвка:

– Что вы тут делали?

– Ничего, – в глазах у Василисы стояли слёзы.

– Знаю я это «ничего».

Эвка необъяснимым образом снова изменилась. Та же скромная и обаятельная улыбка, что и прежде, милый наклон головы, сдержанные плавные движения рук – и не скажешь, что пятнадцать минут назад орала во всю глотку.

– Ты, наверное, удивлена, что я к тебе в гости напросилась… Прости – не по своей воле. Мне приказано было встретиться с тобой, Василиса. Ты знаешь, кто он, Инкуб Острый? – Эвка кивнула в сторону крыльца.

– Кто? – Василиса испуганно взглянула на Эвку.

– Он Великий бард войска Бессмертного.

– И что? – не поняла Василиса. Она посмотрела в сторону крыльца. Там уже стояло четверо. Из-за ограды аллеи выскочил на гнедом жеребце всадник в алом плаще и, подлетев к крыльцу, соскочил с коня, опустился на колено и почтительно протянул Инкубу свиток.

– Ты хотя бы представляешь, кто такой – Великий бард? Он самый главный среди волхвов-облакогонителей! Даже седые старцы поклоняются ему! Считается, что Великий бард – второй в царстве после царя, его правая рука, и в обход всех наследных царевичей – единственный наследник трона. Он важней всех бояр и дворян, главнее всех князей, старше всех полководцев и военачальников! Он – бард! Он звук издаст на своей свирели – и вражеское войско побежит без оглядки! Он слово скажет – и всё войско как один головой кивнёт, он улыбнётся – и все девки у его ног!

– Так уж и все, – пробурчала Василиса ошеломлённо.

– Меня прислали сюда, чтобы я объяснила тебе некоторые правила общения с женихом.

– С каким женихом? – вскричала Василиса.

– С твоим! – постучала по лбу Эвка. – Инкуб Острый – твой жених, муж, можно сказать, это все знают и в Ноктисе, и Дагерленде, и в Старом Капеве, и в Старой Орше, и в Новгороде, и в Старой Ладоге.

– Но он же уже женат! Мне боярин Собота сказал.

– Про стольника Соботу ты помнишь, – с укором заметила Эвка, – а главного не знаешь! Нашла кого слушать! Собота – предатель, изменник! Он спит и видит, как барда нашего извести! Войско без защиты оставить! Ему в орде полцарства обещали, если он Инкуба Острого погубит.

– Но бессмертного Инкуба нельзя убить!

– Можно! И Собота знает как! Недаром он был много лет любимым стольником царя! Его десницей! Никто не мог Соботу победить – силён богатырь, один – сотни стоил…

– Значит, Инкуб не женат? – Василиса перебила Эвку.

– Великий бард обязан жениться до двадцати пяти лет, как и любой другой житель Старого Капева. Это непреложный закон для всех без исключения. Бард не имеет права руководить, принимать решения и вершить судьбы других, если не женат и не хочет детей и семьи. Если же откажется, то принимает обет безбрачия, пока не женится. Но ради соблюдения закона жена ему всё-таки положена: чучело соломенное в сарафан обряженное. В тереме в горнице стоит и князю и гостю всякому напоминает, что хозяин не венчан, вено не выкупил, обряда не прошёл.

– Чучело соломенное? – у Василисы выступили слёзы от досады.

– Ага. Страшное, что твоя свинья в зипуне. Так что князь Острый уже год тебя дожидается.

– Почему меня?

– Потому что он тебя выбрал. Почему – не знаю. Любой бессмертный, как родится на свет божий, ищет свою невесту по всей земле. И не важно, сколько времени на поиск уходит – может, и вся жизнь, может, вообще не найти… Это только так говорят, что бессмертные, мол, бессмертны. И у нас тело бренное свой предел имеет. В человеческом обличье или зверином живём долго, до тысячи лет, а потом в дух бестелесный обращаемся, добрый или злой – это у кого какая судьба. У каждого бессмертного лишь одна возлюбленная, на всю жизнь, до гробовой доски. Умрёт невеста – другой уже не будет никогда.

– Ох ты! – выдохнула Василиса.

– Так вот, как найдёт бессмертный жених невесту, начинает он её добиваться, ухаживать, и тут всё очень сложно – ни обнять, ни даже рукой коснуться жених невесты не может, пока она сама согласия не даст. Ни подарками бесценными, ни богатством, ни знатностью жених привлекать невесту не имеет права, если только она сама не попросит чего-нибудь. Разве только цветы может дарить да недорогие безделушки. Так что… невеста сама делает первый шаг. И так всякий раз до женитьбы, при всякой встрече.

– А почему жених не может?

– Не может, и всё. Обычаи такие, законы. Невеста должна принять жениха таким, какой он есть, хоть в рубище нищего, хоть кривого и хромого. Если жених нарушит порядок и сам первый тронет, обнимет, поцелует или обольстит невесту, он лишается права быть женихом и никогда больше не встретится с ней, а если встретится, то… может, слышала: мой меч – твоя голова с плеч!

Василиса испуганно охнула:

– Кажется, сегодня я первая до него дотронулась!

– Если бы сегодня! Два месяца назад в Старом Капеве сыграли свадьбу твою с князем Инкубом Острым! Вено он твоё выкупил, с качелей обрядовых свадебных похитил, «голубиную свадьбу» справили… Всё чин чинарём, по правилам. Правда, до брачной ночи у вас не дошло…

На третий день свадьбы, как раз под вечер, когда ваша первая брачная ночь должна была состояться, проводили вас с женихом в опочивальню и одних оставили. Только вы чашу зелена вина выпили, курицу обрядовую разделили, загудели сигнальные рожки по всей крепости. Брачной ночи не было, невесту не решетили, и потому брак считается недействительным.

На Старый Капев напала орда – предатель Собота привёл вражью рать к стенам города, ворота открыл. Со свадебного пира пришлось барду нашему уйти на битву. Три дня бились и три ночи. Город отбили, врага перебили. Лишь к вечеру третьего дня, когда бой затих, понял Инкуб, почему так легко победа досталась. Предатель Собота, воспользовавшись тем, что все мужчины в бою, тебя из терема похитил.

Князь Острый с другом верным боярином Афанасием четыре дня преследовали Соботу. Нашли в чистом поле шатёр, а в том шатре тебя, бездыханную, с раной под сердцем.

Эвка дотронулась рукой до места, где была рана:

– Помнишь?

Василиса задохнулась, в глазах потемнело. Еле слышно ответила:

– Ничего я не помню… Инкуб сказал мне, что я упала с лошади, ударилась головой, поэтому не помню, что произошло. Но я ничего не знаю о свадьбе. Почему же Инкуб мне не рассказал? Помню, как пришли в Старый Капев, как в лагере поселилась, разговор с Соботой помню…

– У тебя след от колотой раны под сердцем! Ещё не зажил до конца, болеть должен!

– Инкуб сказал, что я во время падения на хлыст напоролась.

– На хлыст? Колотая рана!

– Я не помню! Не помню!!!

– А не помнишь ты ничего, потому что плен твой у Соботы был так ужасен, что пришлось Инкубу тебе розу Алкею дать, чтобы забыла ты всё ужасное, что приключилось с тобой.

– Алкею? Это ту, что ты мне в нос сунула? Зачем?

Эвка запнулась, поняла, что сказала лишнего, но Василиса взглянула на неё хмуро и приказала:

– Рассказывай, ничего не утаивай, не то – мой меч…

Эвка вздохнула и покачала головой:

– Инкуб месяц у постели твоей сидел, ждал, пока ты на поправку пойдёшь, а как лучше тебе стало, отправился в Старый Капев обидчика твоего искать. Искал долго – все леса вокруг Нового Города облазил, всю дикую степь объездил, но Собота как сквозь землю провалился – видать, успел далеко в орду на юг уйти.

Вернулся Великий бард несолоно хлебавши. Но десятого дня сообщил барду гонец, что видел Соботу у половцев в Туни. Князь Острый на коня вскочил и туда. Три дня и три ночи скакал без передышки. Нашёл Соботу.

А тот его уже дожидается, да не один. Стоит перед войском, красуется. Орда за ним – тьма-тьмущая! Конь под ним племенной играет, меч в пурпурных ножнах каменьями самоцветными сверкает. На губах улыбочка змеиная, довольная. Выманил-таки Великого барда на погибель.

– Ну что, – кричит издалека, – Великий бард, князь Инкуб Острый, царевич Иван Кощеевич. Как ни силён ты, князь, да, видать, погибель твоя пришла. Один в поле не воин! Против тьмы ты бессилен.

– Ты пошто княгиню мою обидел, Собота? – спросил Инкуб сдержанно.

А Собота посмеивается:

– Не хотел обижать. На что она мне? Мне ты нужен, Инкуб. Но как иначе бы я сейчас с тобой встретился? Я же знал, что обиду ты не стерпишь, придёшь посчитаться. Что промеж нас с Василиской было, ты думай, гадай, но сладкая тебе досталась девка. Ты девку берёг до свадьбы, а я взял всё. Уж она в постели горяча, ласкова, томлива, тебе ли не знать. Хотя, откуда? До брачной ночи у вас не дошло… Прости за испорченную свадьбу. Одного жаль – голову твою буйную некому в подарочек послать.

Инкуб с коня спешился и говорит:

– Зато твою башку я знаю, кому послать. Не радуйся раньше времени, пёс смердящий. Иди-ка ко мне, сучий сын, силушкой померяемся.

Собота ухмылку с лица стёр:

– Уж кричала твоя Василиска перед смертушкой, криком кричала, когда насильничали её мои молодцы, просила пощадить жизнь её молодую, а пуще просила тебя пощадить, Острый!

– Врёшь!

– Не вру. Ты сам знаешь, оборотни врать не умеют. Хотя бы у дружка своего, боярина Афони, спроси, он подтвердит – сам оборотень. Что молчишь, Афоня? Оборотни не врут, так ведь? Вот видишь, мой бард, я правду говорю… Только один я с тобой драться не стану. Поскольку умереть ты должен сегодня. Можно сказать, я услугу тебе оказываю, Иван-царевич. Девка твоя мертва. Бессмертный не простит тебе её смерти. Да и сам ты себе не простишь, что не доглядел за невестой! И дудки твоей я не боюсь, Великий бард!

Инкуб стоял молча, не шевелясь. В лице – мертвенная бледность, спокойствие и отрешённость.

А в войске вражьем между тем начался ропот. Пришла рать в степь светлым морозным утром, а ныне утра и не видать. Откуда ни возьмись налетели тучи чёрные, ветер закружил крупные хлопья колючего снега. Под тучами низко вороны кружат, добычу высматривают.

Все воины знают, что воевать зимой – дело неблагодарное. Кони тощие, корма не засыпать, воды не найти, зверья нет. А уж если завьюжит, то – поворачивай домой, отсиживаться у печи – ни прицелиться толком, ни пробежаться по глубокому снегу.

А метель началась нешуточная. Во мгле орда и не заметила, как бард подошёл совсем близко и, встав перед ратью, вынул из-за пазухи дудочку, простую бузинную, каких у любого мальчишки-пастушка с полдюжины по карманам рассовано.

Дунул раз – протяжно, тонко, и у воинов копья из рук выпали, мечи на землю попадали. Кто поумнее да посильнее – в седло, и только пятки сверкают. Дунул в дудочку второй раз – низко и тоскливо, – у коней ноги подломилися, из ушей кровь хлынула, дунул в третий – и полегли все воины замертво, птицы с неба на землю попадали, звери в норы забилися.

Лишь Собота стоит, качается. Но уже не смеётся. Меч выставил, биться приготовился, ругает Инкуба на чём свет стоит.

Инкуб сквозь метель смотрел на врага спокойно. Лишь под натянутой кожей желваки выдавали его ненависть к Соботе.

– Пощади, Великий бард, облакогонитель! – взмолился Собота.

– Не за себя бьюсь, – ответил царевич, – за детей малых, что по милости твоей сиротами остались, за вдов, что ты лишил мужей своим подлым предательством; за дев поруганных погаными, что привёл ты на родную землю, за разорённые могилы отцов, сожжённые дома и терема, потоптанные поля, за смерть убиенного тобой Великого князя Андрея, за честь свою, за землю Русскую.

Собота оскалил зубы в глумливой улыбке:

– Василиску забыл. Я её тоже убил.

Инкуб вынул меч булатный:

– А тут ты ошибаешься, Собота. Царевна Василиса жива-здорова, – да как махнёт, так Соботу на две части и разрубил от плеча.

Голову отрубил и в мешок бросил, к луке седла привязал. А тело к хвосту аргиза своего верного Псоя приладил и пустил по степи. Где рука оторвалась – куст вырос, где нога – два куста, а где тело – роща осиновая встала.

Как с Соботой разобрался, Инкуб вокруг огляделся. Вьюга улеглась, всё белым-бело, и не видно ни по одной из примет, что рядом стояло вражеское войско – всё метель замела.

И пустился царевич в Тунь, в стан поганых. Рядом с ним друг верный – боярин Афанасий Дхоль. Они вдвоём Тунь сожгли, разорили, всех на мечи поставили – никого не пожалели, а на священном дубе надпись на дощечке оставили: мол, так будет со всяким, кто пригреет у себя предателя, убийцу царского, насильника и вора».

Глава 19

«Эвка вздохнула и посмотрела на притихшую Василису. Та сидела, низко опустив голову.

– А откуда ты всё это знаешь? – спросила она у Эвки.

– Афоня рассказал, он же всё время при барде. Верный друг. С детства они дружат, много лет. Не веришь, спроси Афоню… если успеешь. Через час они к часовне войско поведут.

– Значит, Соботу Инкуб убил?

– Убил и голову в усадьбу принёс. Она у него в опочивальне в банке с физраствором стоит. Видно, тебе хотел подарить…

– Про голову тоже Афоня сказал?

– Афоня.

– Я хочу посмотреть. Пойдём! – Василиса сорвалась с места и опрометью понеслась вниз к туевой аллее. – Не отставай!

– Ты куда? Разве Инкуб Острый не в усадьбе живёт?

– Я знаю, где он живёт. Инкуб никогда не ночует в усадьбе. Там, у ворот парка, выход на большак, он ведёт в лес. На опушке, у красной скалы, за осинником – хижина Инкуба, он так называет свой дом.

– Хижина? – переспросила удивлённо Эвка.

– Хижина. Инкуб не запирает двери.

Никогда Василиса не бегала так быстро. Задыхаясь, она подбежала к крыльцу и толкнула входную дверь.

– Дом как дом. Вполне прилично, – выглянула из-за плеча Эвка, – так всё чистенько… полы блестят… и кофе пахнет и чем-то ещё…

– Аир… это запах аира.

Эвка подтолкнула Василису в коридор и закрыла за собой дверь. Сразу шум леса стих, и уютная тишина дома заполнила всё вокруг.

Девушки прошли в просторную гостиную. Из этой комнаты три двери вели в другие помещения.

Эвка одобрительно покачала головой.

– Неплохая хижина. Я бы от такой не отказалась. Сколько здесь комнат? Четыре? Пять? Шесть? Посмотри, какой камин!!! Это обсидиан, что ли? Неплохо, неплохо… Лампады горят… камин ещё тлеет… так романтично! Вкус у Инкуба хороший… Всё так сдержанно, без вычурности. А у твоего па… профессора, я хотела сказать, вкуса совсем нет. Кругом золотая лепнина… и воняющий веками антиквариат… О, смотри-ка! Твой портрет! Ещё не закончен!

На высоком мольберте у окна стоял подрамник с натянутым полотном. На подоконнике в деревянном ящике лежали кисти и краски. Рядом папка с листами бумаги, и на всех Василиса – улыбается, смеётся, поправляет волосы, сидит, стоит…

– А Инкуб неплохо рисует! Ты прямо как живая! Он углём тебя нарисовал, а такое поразительное сходство! Ух ты!

– Ух ты! – передразнила Василиса. – Возьми лампаду! В доме нет электричества. Посмотри, что за той дверью.

Василиса застыла перед портретом. Инкуб нарисовал её сидящей за столом в задумчивой позе. Длинные рукава летника, подбитого куницей, спадают на ковёр. На заднем плане – приоткрытая дверь. В проёме – силуэт витязя.

«Куда я смотрю? В окно… Кого жду? Может быть, его…»

В соседней комнате послышался звук открытого крана. Эвка с шумом пила холодную воду.

– Тут кухня и чулан. Пить хочешь? А Инкуб один живёт? – не унималась Эвка.

– Тише ты! – шикнула Василиса. – Хватит трещать… фамильяра спугнёшь.

– Кого?

– Фамильяра. У Инкуба живёт фамильяр. Животное такое. Ну, как тебе объяснить… У Гарри Поттера – белая сова, у Бабы-яги – чёрный ворон, а у Инкуба – псина… красный волк. Где же голова?

– В спальне – так Афоня сказал. Я думала, ты знаешь, где у Инкуба спальня.

– Откуда мне знать? – огрызнулась Василиса. – Я здесь впервые. Наверное, тут, за этой дверью.

Она толкнула дверь, блестевшую тёмно-бордовым лаком.

– Палисандр, – уважительно погладила рукой лаковую поверхность Эвка, – дорогая вещь! Поверь, я разбираюсь. У меня дядя краснодеревщик, реставрирует уникальную мебель. У нас с мамашей (давно, ещё до смерти отца, когда мы жили на набережной Шевченко в высотке) был старинный секретер французской работы… Тоже с палисандровой отделкой. К сожалению, секретер пришлось продать. Стоит теперь в антикварном салоне дяди Бори и ждёт покупателя. За пять лет так никто и не купил. Я на память ключ стащила от потайного замка. Всё равно никто, кроме меня, не знает, как он открывается. Мать говорила, что потайной механизм сам Бомарше делал, и утверждает, что это его секретер. Там даже клеймо стоит. Хочешь посмотреть на золотой ключик!

Василиса удивлённо посмотрела на подругу:

– Ты ключ с собой носишь? Зачем?

– Ну, не знаю… как воспоминание о прежней жизни, – Эвка вынула из-за воротничка платья цепочку старинной работы с небольшим, в полпальца в длину, ключом. – Видишь клеймо? Четырёхлистник с птицей и латинская буква «А».

– Вижу. Такое же изображение на головке ключа, – Василиса потянула Эвку из комнаты, – это точно не спальня. Гардеробная! Значит, спальня в соседней комнате… Пойдём туда! Да, интересный ключ. Почему же на клейме «А», а не «В» – de Beaumarchais, Бомарше?

– Признаться, меня это тоже всегда интересовало. Мой дядя повернут на антиквариате и все уши мне прожужжал, что подлинное имя Бомарше – Пьер-Огюстен Карон. А Бомарше – фамилия первой жены, которую он, говорят, отравил из-за наследства. Она носила странное, совсем не французское имя, Франкё-Гондукка.

– Писатель Бомарше… Вот спальня!

– Прежде всего он был известнейшим часовым мастером. Знаешь, это же Бомарше изобрёл анкерный спуск… Но кто же этот таинственный «А»? Здесь темно… шторы задёрнуты.

– Подкрути фитиль у лампы!

Эвка подкрутила фитиль, и помещение озарил мягкий, жёлтый свет. Широкая постель, застеленная покрывалом из меха куницы, занимала полкомнаты и стояла резным дубовым изголовьем к стене. Из высокого окна из-за задёрнутых гардин лился солнечный свет. Луч, пробившийся в проём между шторами, ярко осветил противоположную стену и большую картину, нарисованную сепией. На полотне была изображена изогнувшаяся в экстазе обнажённая женщина, получавшая ласки от мужчины, лицо которого находилось в непосредственной близости от её живота. В женщине, разметавшейся на постели, удерживающей голову возлюбленного у своего лона, Василиса узнала себя, а в обнажённом мужчине – Инкуба.

– Холостой мужчина имеет право немного пофантазировать, – произнесла Эвка после паузы, – ну он, прямо Роден!

Василиса нервно сглотнула, не в силах оторвать взгляд от картины.

– А ты ещё говорила, что Инкуб на тебя не смотрел. Да он только на тебя и смотрит!

Эвка осеклась на полуслове и показала пальцем на столик у кровати.

Василиса при тусклом свете масляной лампы вначале ничего не заметила. Но приблизившись, увидела в углу большую стеклянную урну, внутри которой находилась человеческая голова. Выражение лица Соботы, даже с полуприкрытыми глазами, было несколько удивлённое.

– Так это правда… Он действительно подох! – Василиса плюнула в ненавистный оскал. Её лицо, раскрасневшееся от быстрого бега, выражало злорадство и торжество. Некоторое время она смотрела в изуродованное маской агонии лицо, потом повернулась к Эвке:

– Наверное, Афанасий рассказал, что было со мной в плену? Собота надругался надо мной?

Эвка пожала плечами:

– Зачем про такое спрашивать…

– Рассказывай!

– Ладно, слушай…

Инкуб с Афоней скакали по следам Соботы, пока не набрели на шатёр в степи. Рядом никого, костровая яма остыла.

– Они ушли ещё ночью, – заметил Афоня, наклонившись над потухшими углями.

Инкуб отодвинул полог шатра и… увидел тебя.

Ты была прикована к столбу. Руки стянуты над головой, зацеплены на крюк. Распущенные волосы, спутанные от сгустков крови, повисли сосульками вдоль обнажённого тела. Лицо в кровоподтёках, губа разорвана, на теле ссадины и синяки. Платье на земле в грязи… И под сердцем кинжал.

Казалось, что ты будто только умерла. Ещё тёплая была…

Увидев тебя, Инкуб издал такой дикий крик, что степь дрогнула.

По небу птицы с шумом пронеслись, по земле звери и гады пробежали. Вода в реке забурлила, небо молния расколола.

Крик Инкуба был так ужасен, что пробудил тебя от смерти… Ты судорожно вздохнула, вздрогнула всем телом, и Инкуб бросился к тебе.

– Кинжал в миллиметре от сердца прошёл… Чудом жива осталась, – пробормотал потрясённый Афоня.

Инкуб осторожно вынул кинжал из раны, крови почти не было.

– Её нужно согреть! Бедняжка совсем окоченела.

Инкуб снял руки пленницы с крюка и приказал Афоне:

– Положи япончицу на землю и помоги снять кольчугу! Согрею её! Своей япончицей прикроешь нас!

Инкуб бережно положил тебя на густой волчий мех, разделся и лёг рядом, прижавшись.

Афоня накрыл сверху япончицей:

– Сейчас костёр разведу, сразу согреешь её.

Он вышел, вскоре вернулся с охапкой хвороста, быстро развёл огонь, поставил треногу, зацепил на крюк котелок с талым снегом. Разделся сам и лёг рядом.

Когда Афоня дотронулся до тебя, ему показалось, что он коснулся льда. До того ты была холодная.

– Она не умрёт, мой бард. Мы её выходим.

На Инкуба было страшно смотреть. Лицо его потемнело от гнева. Облик постоянно менялся, глаза чернели, и будто бы орлиный клёкот вырывался у него из груди.

– Мы найдём его, Инкубушка, найдём! Вот только царевну до Старого Капева довезём и сразу в путь тронемся. Собота к половцам подался. Найдём!

– Убью собаку! Задавлю, как клопа!

– Убьёшь конечно… теперь главное, чтобы девушка выжила.

Инкуб замолчал. Он неотрывно смотрел в неподвижные девичьи веки.

Казалось, что минуты растянулись в часы. Так долго согревалось твоё тело. Инкуб рдел под япончицей, как печка, а ты была холодная как лёд.

Но вот Инкуб поднял голову:

– Ты слышал?

Почти не ощутимый удар сердца отозвался в его груди.

Спустя мгновение Афоня почувствовал ещё один слабый удар.

– Вот видишь, мой бард! Мы её выходим!

– Василису нельзя перевозить, рана откроется. Слишком много крови потеряла. Ребро сломано. Может, и два.

– Кровавой пены на губах нет. Значит, только трещина, лёгкие не пробиты, – успокоил Афоня.

Инкуб приподнял верхнюю губу больной и сглотнул. Во рту была кровь.

– Губы разбиты, но зубы целы… По всему телу синяки и ссадины, а на внутренней поверхности бёдер крови нет…

– Не мучай себя, мой бард. Если что было, через месяц-другой видно будет…

Инкуб вскинул на Афоню сверкающий взгляд:

– Ты не мог бы заткнуться.

Инкуб повернул девичью голову и ощупал затылок. У основания налился крупный желвак.

– Крови нет, – пытался успокоить его Афоня.

– Правая рука висит как плеть… вывернута. Пока в тепле отёки не пошли, пока царевна без сознания, нужно выправить плечо.

Афоня кивнул, а Инкуб хмуро смотрел перед собой.

– Помнишь, на турнире мне бастард Рыжебородого плечо выбил? Два месяца болело, ни один лекарь вправить до конца не мог… а царевна вправила.

– Помню, – хмуро отозвался Афоня, – знатно она тебе пятку в подмышку сунула, хруст снаружи был слышен.

– Да я бы на лоскуты позволил себя резать, лишь бы она прикоснулась ко мне.

– Знаю, брат, – вздохнул Афоня.

– Я тогда спросил, чем отблагодарить смогу, а Василиса ответила, что сочтёмся, мол, когда-нибудь…

Афоня молчал. Видела бы ты, как Инкуб колдовал над тобой. На следующий день дал он задание Афоне, чтобы тот скакал в Старый Капев, привёл подмогу и возок крытый, оббитый мехом медвежьим. Только так и можно было тебя перевезти. Долго ли, коротко ли… Четыре дня пути туда, четыре обратно. Осемь дней оставались вы в шатре, а ты всё не приходила в сознание.

По дороге в Лукоморье ты впервые открыла глаза и попросила воды. Руку к Инкубу протянула и тихо произнесла:

– Иванушка! – и снова в беспамятство впала.

Пришла в себя ты уже в тереме, спустя месяц.

– Я помню… – Василиса тяжело вздохнула.

– Дальше ты знаешь… Лекаря к тебе вызывали для осмотра в Старый Капев и позже в усадьбу к профессору. Он осмотрел тебя… и сказал, что угрозы для жизни нет…

Василиса закрыла лицо руками и пробормотала:

– Почему Собота так меня ненавидел?

Эвка потянула Василису прочь из комнаты:

– Так ли это важно теперь? Слушай, мне идти надо. Если захочешь что узнать, то звони. Но я только в полнолуние могу к тебе прийти… В другие дни никак.

– Зачем ты приходила? – остановилась у двери Василиса.

– Я уже говорила… Не по своей воле. Мне неудобно об этом говорить… У меня проблема. И, возможно, ты поможешь её решить. Вспомни, не говорила ли я тебе о старинной рукописи и о пузырьке с волшебным эликсиром?

– Нет. А что за эликсир?

– Ну-у, ничего особенного… Превращает бессмертного оборотня в человека. Оминум называется.

– Оминум? Нет, точно не говорила. Я бы запомнила.

– Ну, в общем, если вспомнишь хоть что-то, мало ли, может, случайно когда-то в разговоре упомянула, сообщи мне. Скажи Чуру, он знает, как со мной связаться.

«Странная она какая-то… На себя не похожа. Зачем ей эликсир, превращающий оборотня в человека?» – подумала Василиса.

– Не странней тебя, Василисушка, – хмуро взглянула Эвка, – зачем, зачем… неужто трудно догадаться?

«Она оборотень!»

Эвка криво усмехнулась:

– Не прошло и года, догадливая ты наша.

«Она мысли мои читает?»

– Конечно… как и все оборотни. Как и Инкуб твой ненаглядный. Все барды – волхвы и оборотни. Инкуб – огненный конь, символ победы над дьяволом. Тебе и рта открывать не надо – он слышит мысли, видит их, читает… И вполне возможно, что Инкуб прочёл твои… пока ты грезила о нём на крыльце.

Василиса густо покраснела:

– А ты откуда знаешь?

Эвка вздохнула и посмотрела на Василису с раздражением.

– Рыбак рыбака видит издалека… Я – оборотень, волчица, уже два года. А иначе как бы я преодолела временной барьер твоего… профессора?

– Временной барьер?

– Хватит прикидываться целкой! – грубо перебила Эвка. – Ты и сама оборотень! На твоём месте, если ты и впрямь так любишь Инкуба, как мечтаешь о нём в своих грёзах, я бы попрощалась с парнем по-людски. Кто знает, когда снова свидитесь. Подари ему поцелуй на прощание! Не убудет от тебя, лягушка!

Эвка рассмеялась, как ведьма:

– Ну ладно, мне пора! – И, махнув на прощание рукой, побежала по дорожке к воротам.

* * *

Василиса некоторое время стояла неподвижно у двери хижины и смотрела на усадьбу. Ей показалось, что там вдалеке на мраморном крыльце она видит Инкуба. Василиса глухо вскрикнула и бросилась к дому.

«Инкуб, должно быть, пошёл к профессору Этернелю!»

Пролетев вихрем по аллее, Василиса выбежала к курдонёру.

Инкуб всё ещё разговаривал с Чуром. Тот поклонился, и Василиса услышала почтительное:

«Мой бард…»

Афоня открывает перед Инкубом дверь:

«Мой бард…»

Василиса надеялась, что Инкуб обернётся, посмотрит на неё, но он не посмотрел, не замедлил шаг.

Дверь захлопнулась.

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Василиса побежала к крыльцу и удивлённо огляделась – на площади перед дворцом войска не было. Она прекрасно помнила, как перед путешествием в Старый Капев накануне перед дворцом разместился лагерь.

За час до похода на курдонёре в боевом порядке выстраивались шеренги солдат. Тогда, как и сегодня, лил дождь. Капли воды гулко стучали по шеломам и кольчугам, скатываясь с пик и с наплечных щитков. В лужах, как в кастрюле с супом, бурлили пузыри.

Она ещё раз огляделась. На курданёре ни души – вероятно, войско уже ушло час или два назад. Неужели Инкуб поскачет в Старый Капев один?

Чур, стоявший на нижней ступени, удивлённо уставился на неё:

– Что за вид, девица? Ты краснее свёклы! За тобой кто-то гнался?

– Нет, всё в порядке! Просто я очень спешу!

Василиса взлетела на третий этаж в прихожую и остановилась в первой из анфилад. Инкуб шёл впереди по соседней, беседуя о чём-то с Афанасием. Он протянул мызнику маленькую перламутровую шкатулку:

– Отдашь ей через три года. Здесь всего один лепесток розы. Загадаешь, чтобы всё вспомнила.

– Я всё сделаю, мой бард, – ответил Афоня и спрятал шкатулочку в карман брючей.

Василиса хотела крикнуть, но голос отказывался подчиняться ей.

– Инкуб! – прошептала она еле слышно.

Но он услышал и обернулся. Глаза их встретились.

Инкуб налетел вихрем, жадно сжимая в объятиях.

«Наречённая моя… жена… светлая кънягиня… алость нежная… ладо желанная!»

– Я буду ждати тя, кънязь!

Она обняла его голову, лаская волосы, осыпая лицо поцелуями.

«Желанный мой… сокол ясный!»

Инкуб перехватил, поймал её губы. Рот накрыла горячая волна. Князь прикусил губу, заставив разомкнуться девичьи уста, и поцелуй охватил дёсны и язык.

Сладостная пелена околдовала обоих, ноги оцепенели.

Инкуб, оставляя пламенные поцелуи на шее, плечах, горячей груди, опустился на колени, задыхаясь, зарываясь лицом в складки её платья. Он впивался губами в бёдра, ненасытно покрывая их поцелуями, вызывая у Василисы утробные, жадные стоны.

Афоня, наблюдавший жаркое прощание, громко откашлялся:

– Эй, ребята… остановитесь! Вам нельзя здесь это делать!

Но влюблённые не слушали его. Кружевная ткань затрещала в руке Инкуба. Он стонал, как зверь, совсем не владея собой, потеряв голову от ласок возлюбленной, подхватил её на руки и понёс в боковые покои анфилады…

Афоня снял с пояса охотничий рожок и громко протрубил.

– Остановись, мой бард!

Василиса вздрогнула от неожиданности, отпрянула, в смятении прикрылась руками. Инкуб отпустил Василису, тяжело дыша, отступил на шаг.

– Что же ты делаешь, мой бард, – процедил сквозь зубы Афоня, – совсем обезумел? Вот, возьмите, – Афоня протянул Василисе платок, показывая на подбородок, – вам обоим надо остыть и привести себя в порядок. Вы оба так горите, хоть прикуривай… Я там… в коридоре подожду.

Инкуб вздохнул, восстанавливая дыхание, и одёрнул коту, пригладил пятернёй разметавшиеся волосы.

– Прости, царевна… я должен идти, ладо.

Василиса бросилась ему на шею.

Он снял её руки и отступил на шаг.

«Не гапи, не гапи… ладо моя, краса ненаглядная… ладушка, алость ненаглядная… Аще ли ни то говориши, то прости мя, кънягиня моя… Азмъ воротиша к тебе».

– Дождитесь меня, княгиня Василиса Михайловна… Дождётесь ли? – Инкуб низко, в пояс поклонился.

– Дождусь… князь Иван Андреевич… – она поклонилась в ответ и хотела сказать, что всё знает о Соботе.

Она не успела договорить. В противоположном конце анфилад раздался зычный голос Этернеля:

– Афоня! Это ты шумишь?

– Я, государь, – ответил мызник.

– Найди мне Инкуба и Василису.

– Я здесь, государь, и Василиса Михайловна здесь, – ответил Инкуб, выходя на свет из тени боковых покоев.

Профессор Этернель стоял в дверях кабинета:

– Идите оба ко мне. И ты… Афанасий, – он развернулся и ушёл внутрь, не закрыв за собой дверь.

Василиса уже вполне владела собой, хотя сердце в груди ещё выделывало бешеные кульбиты. Она успела застегнуть пуговицы на планке платья и теперь смущённо опустила голову, поймав нетерпеливый взгляд Инкуба.

Инкуб молча разглядывал Василису. Он и раньше не стеснялся смотреть на неё, а теперь и вовсе осмелел. Глаза его, полные нерастраченной страсти, оценивали нанесённый ущерб: щёки алеют, как наливные яблоки; на груди и шее горят яркие звёзды поцелуев, припухший рот приоткрыт в полуулыбке, глаза манят.

«Моя женщина!»

– Там… виднеется… краешек, – Василиса смутилась, показав на карман Инкуба, из которого выглядывало белое кружево её трусиков.

Инкуб улыбнулся и спрятал кружево глубоко в карман.

Василиса приложила палец к губам, призывая к молчанию, и пошла вперёд. Инкуб с Афоней шли позади, держась поодаль, шагах в десяти. Она обернулась у дверей кабинета, взглянула на Инкуба. Тот не сводил с неё лихорадочного взгляда. Василиса снова приложила палец к губам и покачала головой.

– Ну что же ты так смотришь на неё! – не выдержал Афоня.

– Не смотри на меня! – прошептала Василиса.

– Вы оба знаете, я не могу не смотреть.

Профессор сидел за столом и что-то быстро строчил на желтоватом листе бумаги.

– Минуту, прошу вас, подождите, – сказал он.

Инкуб опустил глаза и, подчёркнуто спокойно скрестив руки на груди, встал у стены. Василиса быстро прошла в дальний тёмный угол и уткнулась в книгу. У неё всё ещё дрожали ноги от быстрого бега и любовного томления. Она медленно переворачивала страницы, стараясь брать сразу несколько листов, чтобы дрожь в руках не была так заметна.

– Василиса Михайловна, – профессор мельком взглянул на неё, – вы попали под дождь?

– Д-да… Забыла зонтик.

– Подруга уже ушла?

Василиса кивнула:

– У неё дела.

– Интересно, какие дела могут быть в воскресенье утром. – Профессор не мигая рассматривал Василису: – Вы заметили, у вас каблук сломан? Вероятно, вы очень быстро бежали?

– Я как раз шла переодеваться, – Василиса смущённо кашлянула и уткнулась в книгу.

– Ну, с этим успеется… Василиса, сходите в библиотеку и найдите мне жизнеописание протопопа Аввакума. Кажется, третий шкаф по правой стороне…

Когда Василиса скрылась за соседней дверью, Этернель пристально взглянул на Инкуба:

– А ты, мой бард, тоже вымок?

– Самую малость, государь.

Инкуб подошёл к столу профессора и, вынув из-за пояса богато инкрустированный самоцветами кинжал в золотых ножнах, положил его перед профессором.

Тот одобрительно кивнул и внимательно посмотрел на Инкуба:

– С приездом, мой бард. Цел, я погляжу… Но ты выглядишь усталым…

– Трое суток не спал, государь.

– Тебе бы в баню, мой бард. Пропах дымом и конским потом.

– Простите, государь, за безбанность – не успел. Торопился очень, к вечеру надо быть обратно – часть укреплений разрушена. Я собрал мужиков полста, лес валить. Если сегодня дружно возьмёмся, то к утру управимся. Затем уже и баню приму.

– Не годится асинскриту царскому лес валить, да и барду по чину не положено. Вот, хотя бы боярин Афанасий пусть этим займётся.

– Слушаюсь, государь, – отозвался мызник.

– А тебе, Инкуб, я сегодня другое поручение дам. Нагонишь войско завтра, и завтра же работу примешь.

Инкуб настороженно кивнул:

– Какое поручение, государь?

Бессмертный вертел в руках золотые ножны. Вынул острый клинок и внимательно посмотрел на свет. На вопрос не ответил и спросил:

– Ну, рассказывай, как дела в Старом Капеве? Ты уладил ситуацию?

– Да, государь.

– Что с изменником Соботой?

– Он мёртв, государь. Я настиг его у границы Дикого поля.

– Ты уверен, что он никому не проболтался о том, что произошло?

– Он не успел.

– Девушка ничего не помнит? – Этернель понизил голос и кивнул на дверь в библиотеку.

– Я дал царевне сон-травы. Хотя в этом не было необходимости. Она не помнит, что было с ней ни в тот день, ни во все последующие.

– Амнезия?

– Похоже на то. Василиса помнит лишь первый день в Старом Капеве.

Профессор покачал головой:

– В таком случае сон-травы недостаточно. Василиса может всё вспомнить в любой момент. Нужно дать ей лепесток розы Алкеи. Его чары действуют три года…

Инкуб взглянул на Этернеля:

– Даже если и вспомнит, может, это к лучшему… Всё самое плохое уже позади.

– Она обесчещена. Думаешь, легко ей будет вспоминать об этом?

– Но когда-то придётся вспомнить…

– Ты прав. Но пусть это будет позже. – Этернель откинулся в кресле, вертя кинжал в руке. – Ты уверен, что Собота не тронул её?

– Я вызывал лекаря, Андрея Алафу. Он осмотрел и уверил, что царевна по-прежнему чиста.

– Можно ли доверять его врачбе?

– Алафа – лучший в Лукоморье.

– Повезло… что Алафа – лучший… По тебе, алафа [73] – то, что девушка осталась чиста. Но если бы Собота не сделал чего-нибудь страшного с нею, стал бы ты за ним гоняться два месяца?

Инкуб мрачно взглянул на Этернеля:

– Я бы гонялся за ним за один только волос, что упал с её головы. Я верю Алафе.

– Почему же Собота не тронул её?

– Потому что любил другую и иной не желал. Собота хотел убить царевну, чтобы выманить меня из крепости. Он знал, что я буду мстить, и подготовился… собрал войско. Думал, одолеет меня… собака.

– А тебе, значит, любовь силу дала невиданную? – Профессор Этернель поднялся из-за стола и вышел на середину комнаты.

– Скорее, ненависть, государь.

– Собота хотел убить тебя, чтобы править вместе с моей бывшей супругой, царицей Марьей после того, как я лишусь силы от отравы, что она подмешала в кувшин с водой!

Инкуб согласно кивнул:

– Заговор с Марьей Моревной… наверное. Он хотел возвыситься… Но я думаю, тут сыграли главную роль другие причины. Вся эта история давно началась, когда я еще отроком был и служил при вас водочерпием, в парадной зале воду гостям подносил. Помните, государь… давно, тринадцать лет назад, после смерти Любима, моего верного дружка и преемника, вы назначили мне нового преемника – Соботу. Тогда я был беден как церковная мышь. Боярин Собота уже тогда затаил обиду, каждый хочет себе в преемники – равного, а тут нищий во власянице, у которого из богатств лишь золотой пояс да угол на кухне. Когда же спустя год я стал Великим бардом, он уже замыслил убить меня. Вспомните аркуд, которые напали на крепость? Именно в ту ночь, когда Марья Моревна отравила воду.

– Гадость какая! – передёрнул плечами Этернель. – Как вспомню, так тошно становится: наливаю воду в чашу, а в кувшине жаба сидит. И как прыгнет в окошко – только её и видели! – Этернель ударил кулаком по ладони и застонал. – Никогда не прощу себе, что пощадил эту гадину Марью! Уж больно хороша была, пожалел красоту её! Превратил в лягушку и отправил жить на болота! Теперь ищи-свищи! Затерялась среди тьмы-тьмущей!

Инкуб с сожалением посмотрел на Этернеля:

– Тогда, давно, царевича Любима казнили по навету Соботы. Царевич Любим случайно увидел Соботу с Марьей, в ту ночь, когда она жабью шкуру сбросила и в девицу превратилась… По закону, пока мы оба холосты и нет наследников – Собота мой преемник, а я – его. В случае моей смерти моё состояние переходит к нему, а я наследую всё его имущество – после его смерти.

– Поэтому Собота сорвал свадьбу. Брак считается недействительным, если не было брачной ночи. Убив тебя, Собота получил бы всё: твой титул, власть, земли, богатства – а они у тебя не малые, мой бард.

– Свадьбы никто не ждал. До весны – поры свадебных хороводов – ещё далеко. Никто не думал, что я женюсь в «волчью неделю».

– Признаюсь, это и для меня было неожиданностью, мой бард. Ты и до русальной недели не дотерпел.

– Поэтому Собота действовал быстро. Он знал, что брачная ночь, по обычаю, наступает только на третий день свадьбы. У него было время подготовиться и привести орду.

Инкуб горько усмехнулся:

– Свадьба Великого барда – большое событие. Накануне весь город гудел как пчелиный улей. На улицах дни и ночи шло веселье. Мёд лился бочками, столы ломились от яств… На реке поставили обрядовые качели, целовались голубиные свадьбы, кугиклы играли, барабаны били…

Воспользовавшись всеобщим весельем, Собота открыл временной проход и впустил врагов в город. Когда же защитники крепости рубились с неприятелем… он вывел Василису из города. Их обоих видели мои кмети у коновязи. Боярин Собота сообщил Буривою, что по моему поручению везёт Василису в безопасное место. Царевна шла свободно, без принуждения. Никто ещё не знал о предательстве Соботы, и их пропустили.

Мы рубились три дня и три ночи, государь… Я посылал в покои царевны, но её там уже не было. В пылу сражения я не мог отыскать её, лишь когда Буривой на третий день, когда мы одержали победу, сообщил, что видел Василису с Соботой, и по его словам, боярин вёл царевну в безопасное место, я понял, что стряслась беда.

К тому времени все в городе знали о предателе Соботе – ваш бывший стольник, тысяцкий войска, храбрейший и сильнейший богатырь…

Всё при нём, но Собота не бессмертен, искусством и боевым учением Живы не владеет, а значит – открыть временной проход сам не мог. Кто-то помог ему.

И все в городе подумали, что помощница – царевна Василиса, чужестранка, которую я привёз две недели назад.

По закону я должен был сам казнить предателей и прелюбодеев, как их прозвали в городе. Я, не мешкая, пустился в погоню. Со мною лишь верный конь да друг мой боярин Афанасий Дхоль. На четвёртый день погони мы нашли царевну. Что было дальше, вы знаете, государь…

Когда я вёз царевну по городу, собралась огромная толпа. Все думали, что я, проклятый жених, собственноручно убил новобрачную.

В покоях терема я выхаживал царевну больше месяца.

Вы спрашивали, откуда я знаю, что царевна чиста… Дело в том, что Собота уже несколько лет немощен. Я знаю… от моей бывшей рабыни Полянки, это точно. Он просто не мог… Но, чтобы снять с царевны подозрение о связи с Соботой, я вызвал врача Алафу, и он подтвердил, что царевна чиста. Когда же царевна очнулась, то ничего не помнила о страшных событиях, с ней произошедших. Я убедил царевну, что она упала с лошади и поранилась. Когда Василиса окончательно поправилась, мы покинули Старый Капев.

О том, что царевна жива, знают лишь несколько человек в городе: Буривой, Полянка – она ухаживала за больной, ваша ключница Индра и боярин Лука Луконич.

Этернель вздохнул и похлопал Инкуба по плечу:

– Не повезло тебе, Инкуб Острый… И от преемника ты немного получишь, мой бард. У Соботы долгов, что зерна в поле.

– Мне от врага ничего не надо.

– И всё-таки, кто открыл временной проход и впустил врага в Лукоморье?

– Я разберусь с этим, государь.

– Хорошо. Ну а теперь, Инкуб, пришло время последней велесовой метки. Готов ли к ней?

– Готов, господин.

– Ты знаешь, где её ставят и за что её дают. За спасённую любовь… за кровную месть… Ты заслужил награду.

В это время дверь из библиотеки открылась, и вошла Василиса с книгой. Инкуб не сдержался, мельком взглянул на царевну. Как ни короток был этот взгляд, огонь любви скрыть трудно.

Этернель подлетел как молния и с диким визгом рассёк Инкубу щёку кинжалом.

– Как смеешь ты, презренный раб, смотреть на ту, что тебе не ровня! – заорал Бессмертный.

Инкуб, обливаясь кровью, зажал рану рукой и быстро вышел из кабинета профессора.

Василиса закричала и упала в обморок.

Афоня вскочил, но Этернель грозно взглянул на него:

– Сядь!

Этернель медленно прошёлся по кабинету и обернулся к бледному Афоне:

– Последняя велесова метка на щеке, ты же знаешь, боярин?

– Знаю, государь, – кивнул Афоня.

Профессор сел за стол и взглянул на Василису. Она лежала неподвижно. Тело и лицо покрывала прозрачная, как хрусталь, корка льда. Теперь лёд таял, стекая с бледных щёк прозрачными струйками. У Афони брови были в белом инее, будто в кабинете ударил тридцатиградусный мороз.

В воздухе кружились редкие лёгкие снежинки.

– Есть ещё силушка, – улыбнулся Этернель, – ты вот что, Афоня. Отнеси царевну Василису в её покои. Вызови Индру – пусть посидит с ней. К Инкубу ни ногой! Сам разберусь. И чтобы никому ни звука! Вернёшься и расскажешь подробно, как дело было, как Великий бард войско вражеское положил.

– Слушаю, государь, – поклонился мызник.

Когда Афоня с Василисой на руках скрылся за дверью, Бессмертный подошёл к окну. На туевой аллее, уже у самого выхода из парка в лес, он заметил Инкуба, быстро шагавшего к хижине.

– Посмотрим теперь, как сильно ты любишь, Иван-царевич.

«Ибо крепка акы смерть любовь…»

Когда Василиса открыла глаза, профессор Этернель склонился над ней:

– Как вы себя чувствуете, дитя моё?

– Где Инкуб… где Иван-царевич? – спросила Василиса слабым голосом.

– Ушёл в поход. Велел кланяться и скоро не ждать. Посмотрите, Василисушка, что я принёс… Это роза.

– Красивая… – Василиса прикрыла глаза и отвернулась к стенке.

– Она не просто красивая… а волшебная. Всего одна такая на земле. Сорт Алкея. Растёт в моей оранжерее в «Зелёном Дубе». Стоит сорвать лепесток – тут важно не ошибиться, лепесток всего один из первого внешнего ряда, – и ты забудешь всё, что было, начиная с первого дня в Старом Капеве и заканчивая днём сегодняшним. Если просто вдохнуть аромат – можно всё вспомнить или забыть, но ненадолго. К сожалению, действие лепестка длится всего два-три года. Ты всё вспомнишь, когда другой такой лепесток коснётся твоих рук.

Ёнда! Да будет так!»

Глава 20

«Этернель заявился к Инкубу в хижину вечером.

Инкуб лежал на диване и чуть ли не грыз подушку от страшной боли в лице.

– Ты отравил кинжал? – простонал он.

Бессмертный бросил на стол пучок сухой травы, нагнулся над страдальцем и хмуро произнёс:

– Это кинжал Соботы. Он отравил, но я знал об этом. Последняя велесова метка – на лице, помнишь? Яд ноктинианской ведьмы. Рана никогда не затянется. Ёнда! С этого дня ты не сможешь и пальцем дотронуться до Василисы. Лишь только жар любви вспыхнет в крови, она сгорит в твоих объятиях. Не хочешь её смерти – не приближайся. Пока носишь эту метку – и не мечтай о ней, бессмертный князь Инкуб Острый…

Инкуб попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Слабость овладела членами. Даже воздух казался тяжёлым, неподъёмным на ослабевшей груди.

Этернель подошёл к камину, снял с огня котелок с кипятком и бросил в него щепотку снадобья.

– Не ожидал от тебя, мой бард… Ты, однако, смельчак. Осмелиться влюбиться в мою дочь, зная о предсказании. Тут надо быть или глупцом, или храбрецом. Неужели ты думал, что я позволю сбыться предсказанию? Неужели думал, что я допущу свадьбу?

– Я за жизнь не держусь, в отличие от тебя… – прохрипел Инкуб, – мне без Василисы жизнь не мила… Что тянешь? Доделай, что начал… теперь это проще простого, Бессмертный.

На худом лице Этернеля мелькнуло удивление.

Бессмертные могут убить друг друга единственным способом – срубить голову с плеч. Кол осиновый или пуля серебряная – это всё людские дела, да и не действуют они на демонов.

На столе у дивана лежал отточенный, обоюдоострый нож Инкуба. Бессмертный покосился на обессиленного барда – одно движение, и нет его.

Но профессор вложил нож в ножны, подошёл к очагу и отлил в глиняный бокал горячего отвару из котелка.

Поднял голову раненого, поднёс к губам напиток:

– Ёнда! Пей! Сейчас мне не нужна твоя смерть. Послужишь ещё… Пей… отвар голубиной травы и полыни… боль снимет, но не излечит. Великий бард, растерял ты свою силу великую на Василису.

– Василиса того стоила…

– Одного ты не знаешь, Иван-царевич… Все вы попали в мою ловушку. И ты, и Василиса, и Собота… Это ведь я ему полцарства обещал, если он свадьбу царскую сорвёт и орду в город приведёт. Я и проход временной ему и орде открыл, да так, чтобы на Василису все подумали… Чтобы не смогла она больше жить в Лукоморье, за тебя замуж пойти… Вот Собота тебя и заманил.

– Подлец! – прохрипел Инкуб. – Она же дочь твоя. В твоей власти тебе Василиса не помеха.

– Не скажи. Если у дочери царя рождается сын, то он имеет право править, если у царя нет наследника. Так царь Гостомысл Рюрика призвал, своего внука, сына дочери Умилы. По лествичному праву престолонаследия, кто на старшей дочери царя женится, тот и править будет, если нет мужского потомства. Так твой родственничек, царевич Гюргий, братец единокровный, сын отца твоего, князя Андрея Боголюбского, на царевне Тамаре в Колхиде женился. Сейчас правит, в походы ходит. Правда, надолго ли? Говорят, царица Тамара сама царствовать хочет. Такая же змея, как Марья Моревна… Уж она сына самого Боголюбского – святого воина русского, таким иродом представит, чтобы самой власть взять да ублюдка от давнего любовника наследником представить… Значит, недолго царю Гюргию на троне быть…

– Подлец ты, и Собота твой собака, червь земляной…

– Ты за царевну с ним посчитался! И я бы посчитался, не сомневайся, Иван-царевич. Я предателей не люблю. Кто однажды предал, предаст и в другой раз. Он-то, поди, обрадовался, что без защитника меня оставляет.

– От него одна голова осталась, и та скоро сгниёт, – выдохнул Инкуб. – И так со всяким будет, кто невесту мою обидит. Я отомщу…

Этернель склонился над обессиленным Инкубом:

– Это мы ещё посмотрим, Иван-царевич! Ёнда! С этого дня отзываться станешь на имя Аргиз. Быть тебе до зори чёрным, как ночь; быстрым, как ветер; страстным, как огонь; злым, как дьявол… волчья сыть… Ёнда! Ёнда!!! Только таким ты сможешь дотронуться до царевны… в образе зверя… Заклятье моё снимет девица, если понравишься ты ей… мара болотная, и назовёт она тебя по имени, что мать дала при рождении… травяной мешок… да поцелуй подарит! Лишь тогда власть моя над тобой кончится! Ёнда!

Инкуб сделал обжигающий горло глоток, и холод железными тисками сдавил члены.

А Этернель продолжал:

– Ёнда! Над тобой власть моя закончится, но не над Василисой! Лишь произнесёт она твоё имя истинное, в далёкой стране у Кавказских гор женщина, приходящаяся ей роднёй, станет шить платье из лягушечьих шкурок. Оденет Василиса платье, и быть ей лягушкой до конца дней своих! Никто не отменит заклятья, лишь смерть моя всё отменит! Пока имя своё не услышишь, до того дня Инкубом будешь днём, а ночью – Аргизом… Ёнда! Как услышишь имя своё – рана на лице в тот же час затянется, только шрам беленький останется! Ёнда!!!

Голос Этернеля тонул и растворялся в тишине. Инкуб слышал обрывки фраз. Они долетали до него, как сон или бред.

«Василиса!!!»

Этернель улыбнулся и откинул со лба больного слипшиеся в поту пряди:

– Помнишь, Инкуб… в детстве ты играл с доченькой в саду… Любила она тебя пуще других. Ты и песенке её научил, жалостливой такой… о Сулико. Царевна и сейчас её напевает, хоть и не помнит о тебе… Так ты ей приглянулся, что пришлось вас опоить дурман-травой… и разлучить. Никто не должен видеть тебя зверем, кроме тварей лесных и оборотней… А иначе я не ручаюсь за жизнь Василисы. Днём живи в Старом Капеве в тереме, здесь в хижине, а ночью прячься в потернах, зверь… И являйся по первому моему зову. А теперь приготовься к новой жизни… демон Аргиз!

Инкуб слышал своё дыхание и медленное, гулкое биение сердца. Холод сковал руки. Он сделал ещё один глоток отвара, и боль отпустила. Свет мерк перед глазами, заливаясь дымной удушливой завесой.

«Василиса!»

Сердце почти остановилось.

«Васи… ли… са…»

Остановилось.

И всё стихло.

* * *

Инкуб помнил, что погрузился в глубокий сон, а когда очнулся, лежал на полу. Обнажёнными плечами Инкуб чувствовал ледяной сквозняк из приоткрытой входной двери. Вот холод пробежал судорогой по ногам, раненый шевельнулся и резко вскочил.

Инкуб закачался, едва не пробив головой низкий потолок хижины, издал хриплый вопль и… ударившись четырьмя копытами о дубовые доски пола, вылетел в дверь.

Он летел долго, ветер свистел в ушах, но и он не смог заглушить голоса, который звал его во мраке ночи:

– Аргиз! Встань передо мной, как лист перед травой!

С рассветом Инкуб проснулся в своей хижине.

Клочки одежды, разодранной при обращении, валялись на полу. Он обнажённый и холодный лежал на диване. Воздух в комнате казался удушливым и зловонным, хоть входная дверь и была распахнута настежь. Ветер занёс за порог ворох сухих листьев. Они растеряли свою жёлтую, алую и багряную восторженность и тихо шевелились на полу, будто ощипанные перья птицы, попавшей под нож. От самых сухих остались хрупкие скелетики, готовые рассыпаться в прах от лёгкого прикосновения.

Инкуб не помнил, как оделся, как вскочил на коня, поскакал в Старый Капев. У крепостной стены кипела работа. Из дубовых стволов ставили разрушенную часть крепостной стены. Инкуб увидел Афанасия, кивнул ему и поскакал прочь, в терем.

Там, в покоях, он скинул с головы капюшон и, как был, повалился на кровать. Он застонал и вновь погрузился в сон. Проснулся уже ночью, на полу в хижине в образе коня.

Сон был похож на тёмную яму. Инкуб падал в неё и мгновенно отключался. Было ощущение кратковременного полёта, но не в пропасть или куда-то в адские, горящие смертоносным огнём, разверзшиеся тверди. Ощущение полёта над… Над чем именно, Аргиз не помнил. Но что странно, после сна он чувствовал себя необыкновенно бодрым и отдохнувшим и точно знал, что ничего кошмарного и пугающего во сне не было.

Аргиз подошёл к зеркальной створке шкафа и стал внимательно рассматривать своё отражение. Вороной конь, черней мрака, образ необузданной страсти и ужаса, тёмная тварь, демон-раб под седлом господина – вот он кто теперь.

Первым побуждением было выбить копытом зеркало, растоптать в мелкую пыль и развеять по ветру. Но Аргиз сдержался, наклонил точёную голову.

Отражение запотело под горячим дыханием. И всё же за мутной пеленой он разглядел блестящую, как бархат, чёрную кожу и огромный хвост, каждый вороной волосок в котором звенел и переливался острым металлическим блеском. Аргиз взмахнул им, и на столе, и на полу остались глубокие царапины.

Глаза грозного отражения в темноте горели дьявольским рубиновым огнём. Тварь мотнула головой, и рубиновые огни размазали холодный воздух, оставляя за собой сверкающий шлейф преисподней.

Но страшнее всего выглядели рёбра. Они выпирали, как у скелета, придавая сходство с живым мертвецом. Между ними, как жаберные щели у акулы, чернели продольные прорези, и через них, если внимательно приглядеться, было видно огненное бьющееся сердце.

Но Аргиз знал, что не умер. Он был тёплым, живым. Чувства обострились, силы удесятерились. Аргиз закрыл глаза, прислушался и ощутил тепло своей кожи, горячей, будто нагретой на утреннем солнце гальке. Все звуки, шорохи, шаги были ему знакомы, и знакомы по-новому. Писк мышей под деревянным полом, карканье проснувшейся на оголовке трубы вороны, подёргивание паука под потолком – он всё слышит и понимает каждый звук.

Воздух в комнате теперь казался упоительно свежим, и дышать было приятно и легко. Аргиз с удивлением осознал, что дыхание, которое ему представлялось как нечто естественное, может принести чувственное, острое удовольствие. Немалый новый рост, с которого конь смотрел на мир, давал окружающим предметам совершенно другой ракурс.

Деревянные доски пола казались распаханными полями под ногами, скомканные обрывки одежды – холмами и пиками гор, крошки на полу – людьми. Аргиз не сомневался, что стоит ему мысленно представить холмы, реки и лес вокруг такими же маленькими, как на полу, и он пронесётся над ними на крыльях легко, без усилия.

Аргиз пригляделся к отражению внимательней. Страшного рубца на морде не было. Гладкая, как масло, шкура покрывала его всего, без малейшего изъяна. Густая блестящая грива свешивалась до земли.

Присмотревшись ещё, Аргиз понял, что не лишён своеобразной привлекательности – высокий, крупный, тонконогий, с гибкой точёной шеей… Но надо быть полной извращенкой, чтобы полюбить подобное существо! А уж о поцелуе и помыслить страшно!

От горя он ударился о землю, и каково было его удивление, когда через несколько мгновений Аргиз узрел себя в образе человека Инкуба с рассечённой кинжалом щекой. Он ударился ещё раз, и ещё, и всякий раз превращение следовало своим чередом: из коня – в человека, из человека – в коня.

Теперь жизнь его разделилась на ночь и день. Чёрной ночью Аргиз прятался в потернах у входа в усадьбу, белым днём – отсыпался в Старом Капеве или в хижине.

Никто его не кормил, не холил, не звал по имени. Аргиз сам научился добывать себе пропитание и вскоре стал грозой домашней и дикой живности в округе.

Казалось, что в усадьбе о нём забыли. Только Афоня с истинно ликановским упорством приходил к хижине каждое утро. Инкуб не хотел никого видеть, скрывался, но через несколько дней, видя настырность мызника, впустил его в дом.

Афоня оглядел царящий в гостиной хаос и покачал головой:

– О-оспадя святый! Ай-яяй-яяй-яяаай… Ай-яяай!

Он взглянул на мрачного, как ночь, Инкуба, пожевал губами, снял сияющий чистотой фрак, закатал рукава белоснежной сорочки и скорёхонько прибрался в доме. Выгреб листву и клочки одежды, чисто подмёл, сноровисто смахнул пыль и затопил очаг в камине.

Хижина, как называл свой дом Инкуб, была небольшой, но уютной. Сюда привезли из дворца мебель, не нашедшую себе места в особняке. Бессмертный не любил стиль арт-нуво и отправил строгую обстановку из ореха и металла Инкубу. Инкуб, предпочитавший строгость и удобство форм, щедрому подарку не удивился. Афоне обстановка в хижине тоже была по сердцу. Жилище Инкуба он находил очень удобным и практичным и всячески восхищался художественным вкусом Инкуба.

Мызник вскипятил воду, поставил перед Инкубом чашку горячего чаю:

– Здесь четыре ложки сахара, как ты любишь.

Инкуб не ответил.

Афоня посмотрел, помолчал и ушёл.

К вечеру явился вновь, прихватив с хозяйской кухни сочный кусок ростбифа и бутыль красного вина.

– Уходи, – хмуро бросил Инкуб.

– Утром приду, рано, – упрямо буркнул мызник.

И пришёл. Принёс букетик голубых незабудок в веночке нежных листиков кориандра, затолкал его в стакан с водой и вздохнул:

– Это от неё… Передаёт привет и пожелания скорого выздоровления.

Инкуб сел за стол, взглянул на незабудки и, сжав кулак, уставился на свою руку.

– Ты хоть понимаешь, что это значит? – удивлённо спросил дворецкий. – Ты что? Ты же упустишь её!

На языке цветов незабудки в сочетании с кориандром означают любовь… и постель. Инкуб это знал.

– Я не могу… – прошептал он.

– Она же твоя суженая! Все в усадьбе только об этом и говорят!

– Вы все ошибаетесь. Я не могу… Вот… смотри! Инкуб взял букетик, встал на каменный пол у камина и закрыл глаза. Представил Василису, её губы и поцелуй, горячий, как огонь…

Лицо его стало меняться, занимаясь жаром. Пахнуло селитрой; алым пламенем вспыхнула и истлела сорочка, как спичка; в мгновение сгорели джинсы, и букетик незабудок рассыпался в прах.

Инкуб открыл глаза, горящие адовым пламенем, посмотрел на мызника, побелевшего от ужаса. Голос Инкуба напоминал треск горячих поленьев, но Афоня разобрал:

– Я теперь демон, и ничего человеческого во мне не осталось… Если прикоснусь к ней, она сгорит в моих объятиях.

В тот же миг Инкуб остыл без следа. Через секунду лицо и тело приобрели матовую шелковистость, чёрные волосы разметались по щекам. Идеален, как бог, только рана от ножа на лице пламенела ярче, кровавее.

Инкуб не спеша вошёл в спальню, достал из шкафа джинсы. Надел на голое тело стеганую, длинную, шерстяную коту, кожаный подкольчужник, сверху полнорукавную кольчугу, нацепил кинжалы и серебряную перевязь с мечом, взвалил на плечо чёрное глубокое седло:

– Мне пора, Афоня.

Мызник пришёл в себя, закашлялся в чаду палёной одежды, вскочил, распахнул настежь дверь.

– Ну, дела!

Он погрозил Инкубу пальцем. Каурые глаза смотрели жалостливо.

– Бессмертный своё дело знает! Ну, дела! Что же теперь делать… Надо думать… надо думать… Ай да Этернель! Вот ведь су… сын!

Выговаривая длинный поток грязных ругательств, он вывалился за порог и пошёл прочь. Спустя минуту уже от опушки Инкуб услышал его крик:

– Завтра приду! Надо думать!

Афоня вернулся после восхода солнца. Постоял у сосны, повздыхал и пошёл в сумеречную синеву леса, к серо-бурой вертикали скалы, под которой приютилась фахверковая хижина, крытая плотной, похожей на лапшу, соломой.

У входа он заметил длинную тень.

– Это ты, Афоня? Принёс? – Тень отделилась от стены.

– Принёс. А семена аконита?

– Проходи внутрь. – Инкуб крепко пожал протянутую холёную, белую руку и пропустил гостя в жилище. Молча указал на небольшой свёрток на столе.

Афоня развернул коричневую бумагу и удовлетворённо хмыкнул, посмотрел на Инкуба прямо, без боязни, покачал головой, глядя на огромный, незатянувшийся рубец, уродливо рассёкший щёку:

– Здорово он тебя. Мог бы и убить…

– Считай, что убил… – тихо ответил увечный, вынул из кармана пачку сигарет, выковырнул одну, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

– Да, рожа, страшнее свиного рыла… Теперь девчонке на глаза лучше не попадаться, испугаешь до смерти. – Афоня хлопнул по щетинистой рыжей щеке ладонью, прибив комара. Удовлетворённо хмыкнул, уставившись на Инкуба.

– Давай, что принёс, и проваливай! – разозлился калека и ожёг гостя недобрым взглядом.

Афоня положил на стол листок старинной рукописи, свёрнутый в свиток, и покачал головой.

– Да ты погоди, не серчай. Может, я помочь хочу… Случалось мне видеть такие раны прежде. Вроде затягиваются, а потом открываются хуже проказы. Это яд ноктинианской ведьмы. Действует медленно, но верно: месяц, и поминай как звали. У тебя в запасе от силы пара недель, потом уже ничто не поможет. Живой останешься, но лучше уж умереть – высохнешь, как лист осенний. Но существует противоядие. Вот, смотри, – и Афоня с улыбкой вынул из холщовой сумки небольшой флакончик, – если смазать язву эликсиром всего раз, она заживёт, но только до новолуния. Нужно обязательно смазывать рану ещё трижды: на месяц молодой, убывающий и в полнолуние, тогда рана затянется. Не навсегда, но уже не высохнешь – точно.

Увечный тяжело взглянул на гостя бездонно-чёрными очами. Даже в тусклом свете настольной лампы было видно, что лицо у Афони веснушчатое, словно гречихой усыпано. Короткие волосы огненно-рыжего цвета покрывают круглую, упрямую голову, подбородок, щёки до глаз, выглядывают кудрявыми барашками у самой шеи из-под ворота щегольской, фрачной сорочки.

Калека выпустил струйку белого дыма и спокойно спросил:

– Что просишь за противоядие, мызник? [74]

– Самую малость… Посвятишь одну девчонку в королеву Ноктиса.

– Какую девчонку? – напрягся убога.

– Ну, не твою же, – раздражённо огрызнулся рыжий. – Прочтёшь заклинание, проводишь в Дагерленд. Вернёшься и получишь эликсир.

– Ты же знаешь, что из усадьбы я отлучиться не могу. Только в Старый Капев. Иначе, если Этернель прознает, и Василисе не жить.

– Я кое-что придумал, – подмигнул Афоня.

– Ты, видно, забыл, Афоня. Заклятье Кощея снимет девица, если я понравлюсь ей… и назовёт она меня по имени, что мать дала при рождении, да поцелуй подарит! Лишь тогда власть Бессмертного надо мной кончится! Но не над Василисой! Лишь произнесёт она моё имя истинное, её родственница на Кавказе начнёт шить платье из лягушечьих шкурок. Оденет Василиса платье, и быть ей лягушкой до конца дней своих! Никто не отменит заклятья, лишь смерть Бессмертного всё отменит! Пока имя своё не услышу, до того дня Инкубом буду днём, а ночью – Аргизом. Как услышу имя своё – рана на лице в тот же час затянется, только шрам беленький останется. А пока в образе человеческом я и подойти к ней не смею. – Инкуб мрачно уставился на свою руку.

– Ты мне об этом говорил. Но я же сказал: есть у меня одна задумка.

– Почему я должен тебе верить?

Афоня прищурился:

– Ворон ворону глаз не выклюет… Разве у тебя есть выбор? Хочешь от раны смертельной исцелиться, человеком стать, девчонку завоевать? Целовать её, то-сё… жениться на любимой?

Увечный бросил окурок на давно немытый паркетный пол и затёр ботинком. Конечно, он хотел бы исцелиться, целовать её и уж тем более то-сё…

– Хорошо, я согласен. Куда надо ехать?

– Вот это другой разговор! – обрадовался рыжий. – А уж во мне не сомневайся. Вернёшься и эликсир сразу же получишь. Заживёт рана, болеть перестанет, на человека будешь похож. Конечно, заклятье лучше уж снять – чтобы наверняка. А то скажешь, что я обманул тебя, обидел.

– Не скажу, – отрезал увечный, – говорю же, заклятье только через три года силу потеряет…

Рыжий покачал головой. Он заметно волновался. Речь его изменилась, слова зазвучали ветхозаветно, по-древнерусски.

– Къняже, ты са на меня не гневаи. Симо же ти люди сулити много тебе, мой баръдъ.

– То мне ведомо, Афанасий. Адрес давай.

– Вот адрес. – Афоня успокоился и, протянув сложенный вдвое машинописный листок, заговорил уже без ветхозаветности: – Как доберёшься до Дагерленда, сразу же звони мне на сотовый… А теперь давай приведём тебя в порядок, не то всю округу распугаешь.

Рыжий открыл флакон, вылил содержимое на угол носового платка и протянул раненому:

– Вот… это первая порция. Приложи к рубцу и держи. Через час, когда рана затянется, приходи к парковым воротам. А я пока пойду… Она сказала, лучше прилечь на время…

– Она сказала? – Увечный схватил рыжего за горло и, приподняв, толкнул к стене, так что с потолка посыпалась побелка.

– Отпусти, демон! – прохрипел Афоня. – Девчонка эликсир сделала, кто же ещё, и передать тебе просила!

Рука калечищи разжалась, и рыжий повалился на пол.

– Осталась ещё силушка, это хорошо… Приложи платок, а через час поговорим! Фамильяра не забудь! – Афоня, кряхтя и кашляя, встал, отряхнул отглаженные, острые стрелки брюк и, чертыхаясь, вышел вон.

Раненый запер дверь и, как был, в пальто повалился на кожаный диван. Развернул свиток и прочёл:

«В лето 7271 года от сотворения мира прекрасная валькирия Светлая Гондукка, Всадница волка, заклинательница змей, повелительница серебряного копья в Облачном городе Кладурбим, что в Ноктисе, создала волшебное снадобье, способное вернуть первоначальный облик заколдованному человеку или превратить бессмертное существо Ноктиса в человека. Гондукка назвала снадобье Оминум – превращающий в человека.

Она наполнила снадобьем двенадцать сосудов и раздала сёстрам-валькириям. Если несколько капель снадобья нанести на лицо заколдованного, то он сразу же примет первоначальный вид и останется в таковом до конца своих дней. Бессмертный демон или ангел, желающий принять человеческий облик, должен выпить напиток, состоящий из настойки пиона и Оминума, в расчёте одна капля на один сим веса. Та же пропорция сохраняется для всех бессмертных и смертных, исключая ликанов и мореев. Их превратить в человека может только человек. Хранить снадобье надлежит в полной темноте…»

Увечный дочитал до конца, перечёл ещё раз, задумался и, отложив свиток, накрыл правую щёку платком с эликсиром… Глаза закрылись, и приснилась она. Податливая, тёплая, загадочная. Нежные руки манили и обещали неземное блаженство.

Во сне он грубо тискал её, но она принимала и ласки, и грубость, разжигая и без того ненасытную страсть.

Калека застонал тихо, да так, что дрожь пробрала бы всякого, и сбросил со щеки платок. Открыл воспалённые глаза, дотронулся до рубца. Рана болела по-прежнему, всё сильнее, час от часу.

«Лучше умереть, чем так мучиться!» – Увечный малодушно взял кинжал со стола и, обнажив клинок, направил в горло.

«Святая Богородица Пирогощая [75]… прими душу раба тваго Ивана…»

Он закрыл глаза и занёс руку для смертельного удара.

За приоткрытой рамой окна послышалось шумное пыхтение. В окне показалась симпатичная, мохнатая мордаха, и с подоконника на стол скатился круглый, как шар, рыжий волчонок. Щенок опрокинул бутыль с терновым вином, и та, упав со стола, разбилась в дребезги.

– Чёрт, Мгелико! Ты не вовремя! – процедил сквозь зубы калечный.

– Вовремя! – Фамильяр радостно тявкнул в ответ, улыбнулся, обнажив острый ряд сверкающих, металлических клычков, и принялся слизывать с пола лужицу вина.

Калека вложил кинжал в ножны, поднял платок, прижал к щеке. Теперь он держал эликсир долго, пока минутная стрелка на сошлась с часовой на десяти утра.

* * *

Инкуб поднялся и посмотрел в зеркало в прихожей. Чёрные прямые волосы, подстриженные неровными прядями, падали на щёки и высокий лоб. Он откинул их рукой, открывая суровое лицо. От страшного рубца не осталось и следа. Лишь тоненькая, будто ниточка, белая полоска напоминала о смертельной ране.

Увечный взглянул в отражение и подумал, что парень в зеркале, пожалуй, красив. Худое мужественное лицо оттеняла тёмная щетина, рельефные мышцы шеи выделялись в вырезе сорочки, глубокие кобальтовые глаза, с яркими синими ободками на зеницах смотрели спокойно и отчуждённо.

«Шанс найти оминум один на миллион, зелье давно утеряно. Но нужно постараться… даже если уйдут годы, он найдёт, обязательно найдёт… и станет человеком… и одолеет дракона… и завоюет её… свою невесту…

– Иван! Ай, какой красавчик! – завилял хвостом волчонок и улыбнулся, свесив на бок розовый длинный язык.

Исцелённый нагнулся и потрепал острые уши щенка – фамильяра он понимал без слов.

– Иван! Вано! Мой бард! – не унимался Мгелико.

Когда-то, очень давно так звала его мать. Иван не помнил, когда видел её в последний раз. Да и суждено ли свидеться…

Для всех остальных он Инкуб. Есть ещё одно имя, которое знает только хозяин.

В мраке ночи Бессмертный зовёт его Аргиз.

Инкуб посмотрел в окно. В далёкой голубой дымке привиделись над остроконечными пиками тёмных елей белые, оплавленные, как платина, вершины древних гор. Там далеко жили предки пращура Радегаста, ждала мать… Инкуб смутно помнил светло-русые, золотистые волосы и голову, склонённую над люлькой. Он не помнил ни улыбки, ни рук, ни черт лица, но глаза матери видел ясно: голубые, по-молодому быстрые, в контуре длинных, тёмных ресниц. Она пела ему, жаль только не вспомнить что…

Инкуб подхватил волчонка, нацепил на шею кожаный ошейник:

– Знаю, знаю, не любишь, но придётся потерпеть… нам предстоит работа. Пойдём-ка в усадьбу.

Афоня ждал его у входа в парк. Инкуб задержался у ворот, бегло взглянул на окна третьего этажа и отвернулся. Рыжий рассказывал о Дагерленде, Инкуб кивал, слушал вполуха. Голос у Афони хриплый, сухой, надрывный, будто перекатывался в глотке звериный рык. Такой голос совершенно не подходил лощёному дворецкому, не вязался ни с изысканной «бабочкой», ни с кипенно-белой сорочкой с сапфировыми пуговицами.

Медленно шли они прочь от усадьбы по аллее, уходившей в парк. Между стенами изгороди из сросшихся крон вечнозелёных туй стоял полумрак. Но вот ветер изменил направление, и Инкуб встал как вкопанный. Она рядом, с подветренной стороны, и он чувствует её присутствие.

Инкуб обернулся. Из-за угла дома вышла юная девушка в светлом пальто и встала у скамейки, на которой он ждал её нынче утром.

Он смотрел и не мог наглядеться. Никто не мешал, не говорил, что смотреть нельзя. Можно смотреть бесконечно долго, всепоглощающе, наслаждаясь, исступлённо созерцать каждую черту, грацию плавных, волнующих линий…

«Ладо ма… О, ладо!»

Инкуб так засмотрелся, что и дышать перестал, и не сразу услышал голос Афони:

– Проснись, спящая красавица. Дырку в ней не прожги! Возьми-ка оборотное зелье и пойдём отсюда. Зелье действует чуть больше часа, так что не тяни. Фамильяра не забудь напоить…

Инкуб дёрнулся, откашлялся в кулак. Взгляд тяжёлых, кобальтовых глаз обратился на мызника. Инкуб взял пузырёк с прозрачной желтоватой жидкостью, посмотрел сквозь стекло на небо.

– Сколько здесь? – поинтересовался он.

– На десять раз должно хватить, – ответил мызник, – один глоток, и ты в образе часов на восемь. Так что тут с избытком. Но лучше пить часов через семь – для верности.

– В кого зелье обращает?

– В старикашку с пятилетней внучкой. Иваном Владимировичем зовут.

Инкуб вскинул пристальный взгляд:

– Что же, кроме дряхлого старика, другого оборотного не нашлось?

Рыжий обиженно засопел. Даже веснушки на крапчатом лице дрогнули и будто осыпались.

– А ты в кого оборотиться хочешь, в Белоснежку? Персонаж настоящий, не выдуманный, не фантом! Теперь это большая редкость. Идеальное прикрытие! Ты выйдешь из «Зелёного Дуба», и никто не узнает, что ты покинул поместье! Даже Бессмертный, пока ты под защитой оборотного, не сможет вызвать тебя!

– Это хорошо. Бессмертный так ослабел за последнее время, что конь ему богатырский сейчас нужен, как попу гармонь… Но если всё-таки вызовет?

– Он ни за что тебя не найдёт! В крайнем случае мы скажем, что ты по делам в Старый Капев поехал, потом во Владимир на встречу с князьями Ростиславичами Всеволодом и Ярополком. Они тебе всё же родня. Совет им, мол, требуется, а князю Владимирскому – войско.

– Допустим. Мы с Бессмертным об этом говорили недели четыре назад. То-то Кощей удивится, что не дозовётся меня.

– Он за последний месяц сколько раз тебя вызывал? – Афоня сморщился, как от зубной боли.

– Ни разу. Ему сейчас не до меня.

– То-то и оно, и сейчас не вызовет. Выпьешь зелье до того, как пройдёшь временной переход. Понял? Попадёшь в лето позапрошлого года, в начало июня. Внешне от реального деда ты ничем не будешь отличаться! Если хочешь знать, мы с Чуром фамильяра Пи отдали королю Ноктиса, чтобы такое чудесное оборотное зелье заполучить!

Инкуб искоса взглянул на Афоню:

– Ты что, обиделся?

Тот, заметя насмешку в голосе, насупился.

Инкуб примирительно улыбнулся:

– Извини, друг, в последнее время я не в духе. Ну… не обижайся, расскажи о старике, о королеве.

Рыжий помолчал, кивнул – веснушки вернулись на место. Мызник говорил отрывисто, поглядывая на Инкуба, словно проверял, дошёл ли до того смысл сказанного.

– Старик – Иван Владимирович, профессор, вдовец, живёт в Кунцево на Козловке вместе с маленькой внучкой. В то время он будет в Торонто читать лекции по русской истории. Внучка с матерью. Вернётся только через неделю. Так что дом на Козловке пустует, тебя ждёт. У соседки ключи от дома, она приходит цветы поливать, придётся зайти к ней и взять ключи. Нашу королеву Ноктиса зовут Эвелина Конде.

– Я знаю.

– Откуда?

Инкуб промолчал, и Афоня добавил:

– Но все знакомые зовут её просто… Эвка.

Инкуб кивнул:

– Так она мне и представилась… Я имел честь познакомиться с королевой Ноктиса месяц назад, когда разобрался с Соботой и вернулся из Старого Капева попрощаться с Василисой… В тот самый день, когда получил последнюю велесову метку – этот шрам…

– Мой бард, и где же это произошло?

Инкуб вздохнул:

– Здесь в усадьбе «Зелёный Дуб». Королева Эвка сама заявилась сюда и попросила меня о помощи. Она утверждала, что два года назад я посвятил её в королеву Ноктиса. Я спросил, как это возможно, если сейчас мы видимся впервые. Но королева продолжала утверждать, что совсем скоро я отправлюсь в прошлое и там мы встретимся.

Афоня покачал рыжей головой:

– По закону в Дагерленде каждые семь лет правит новая королева Ноктиса. Каждый год из семи она принимает обличье одного из существ Ноктиса. И всего неделю в году королева может принимать свой первоначальный облик – человека. Если по истечении семилетнего срока она не станет человеком, то потеряет магическую силу и погибнет.

Инкуб кивнул:

– Всё верно, Афоня. Эвка знает, что превращение человека в королеву Ноктиса, так же как и обратное превращение оборотня в человека, возможно при помощи розы, вернее, розовых шипов. Причём в обоих случаях речь идёт об одной и той же розе – сорта Алкея. Так вот, королева просила, чтобы я при посвящении подарил ей эту розу. Тогда через семь лет посвящения она сможет обрести прежний человеческий облик. Если я сделаю это, королева отдаст мне оминум.

– Королева? Оминум? Тот самый?

– Угу… Оказывается, она потомок валькирии Гондукки по женской линии. В подтверждение правдивости своих слов Эвка заверила, что через месяц я получу древний манускрипт, написанный самой валькирией в Кладурбиме в Ноктисе, на древнем пуативинском языке.

– Ты и получил… Подумать только, как ловко она всё обставила! – поцокал языком Афоня.

Инкуб пожал плечами:

– Королева Ноктиса, всё же… она и Бессмертного обставит. Ты видел её, Афоня?

Мызник неожиданно смутился. В первый раз Инкуб увидел, чтобы Афоня покраснел.

– Однажды, тогда же, когда и ты, месяц назад здесь в усадьбе… издалека. Мы стояли на крыльце, а она с Василисой у ротонды разговаривала. Не знал, что они подруги.

– Я тоже.

– Красивая, милая, скромная… Она мне понравилась.

– Скромная? Да? – удивлённо спросил Инкуб. – Может, ты и прав. Эвка помогла мне в тот день. То ещё было знакомство! Когда Бессмертный полоснул меня по лицу, я из дворца выскочил и к себе в хижину. Уже до ворот почти дошёл – колени подгибаются, яд действует. Бреду, шатаюсь, кровь хлещет, а тут она откуда ни возьмись. «Давай, – говорит, – помогу, мой бард», – и плечо подставляет. Я думал, раздавлю малявку, а она сильная, дотащила меня до дивана в гостиной. Кровь остановила, села рядом и смотрит. Я ей, мол, спасибо за помощь, но проваливай, девка, не до тебя. А она сидит, сопит, повязки меняет, настои откуда-то из карманов повытаскивала, бинты, сама вся в пятнах крови – смотреть страшно… На тебя похожа, Афоня, – такая же упрямая. Вы бы с ней поладили…

– Ты мне не рассказывал, – тихо вздохнул Афоня.

– Что-то ты часто вздыхаешь при упоминании её имени? Влюбился, что ли?

– А если и так, что с того?

– Это многое меняет, Афоня. Уже два года из семи Эвелина – королева и оминум отдаст только через пять лет… Пять лет – это слишком много для меня, – покачал головой Инкуб.

– И для меня…

– Нужно уговорить её сделать это раньше. Уговори, Афоня! Сам сказал, что ворон ворону глаз не выклюет…

– Я уговорю, уговорю… Об этом не беспокойся. Только мне кажется, что оминума у неё нет. Зачем обещать сделать через семь лет то, что можно сделать сразу?

– Думаешь, обманула?

– Не совсем… Думаю, надеется найти его к истечению срока. Зачем тогда ей Алкея?

– Какого-то влюблённого волка она собирается обратить в человека. Уж не тебя ли, Афоня? И тогда через семь лет ты её обратишь и спасёшь от смерти? Только человек может обратить… Остаётся понять, насколько сильно ты влюбился, чтобы сделать это. Между вами уже что-то было?

– Не было, – огрызнулся Афоня, – какое это имеет значение? У тебя с твоей тоже ничего не было, однако ты на всё готов ради неё. Лучше про оборотное зелье послушай. У него есть недостаток. Оно очень нестабильно при проявлении… м-м-м… сильных эмоций. Выброс стероидов – и пиши пропало. Иными словами, чтобы удержаться в образе, нужно быть холодным, как рыба. Я бы не упоминал об этом, поскольку знаю, что ты прекрасно контролируешь себя. Но кое-что… может вывести тебя из состояния равновесия. Девчонка… твоя пассия… Василиса жила два года назад поблизости у дальней родственницы, тётки Живы, той самой прорицательницы, что нашему Бессмертному смерть предсказала, – Афоня поджал губы, – совсем недалеко от дома Ивана Владимировича, на соседней Тюльпанной улице. Девчонка подрабатывала в кафе «Тюльпан» на Козловке официанткой, пока жила у тётки.

– Я знаю, она мне рассказывала. Эвка и Василиса встречались в этом кафе и подружились. Потому-то Эвка и пришла в тот день в усадьбу – она её пригласила.

Мызник удивлённо поднял брови:

– Ты можешь случайно встретить Василису! Избегай встречи с ней! Мы все рискуем! Держись подальше от девчонки, иначе погубишь и себя, и её, и всех нас! И королеве тогда не жить!

– Я справлюсь.

Афоня состроил свою любимую гримасу:

– Если всё-таки встретишь её и начнёшь обращаться… изменения начнутся с голоса – он выдаст первым. Потом – глаза. Сразу принимай оборотное – это замедлит превращение, и тут же уходи!

– Я справлюсь, – повторил Инкуб. – Ты бы лучше подумал, Афоня, как после посвящения выманить королеву Ноктиса в Дагерленд. Сама по доброй воле она туда не поедет.

– Я уговорю, – отозвался Афоня.

Инкуб искоса посмотрел на Афоню. На широкой груди в такт шагам раскачивался на золотой княжеской гривне круглый оберег. С одной стороны серебряный, а с другой – золотой. На серебряной стороне – луна, перевёрнутая рогами вниз, и древние руны… На золотой – восьмилучевой коловрат и крылатый волк Семаргл [76], поднявший вверх открытую пасть. Старинный герб славянских князей Дхолей. На цепи покороче – искусно вырезанный деревянный крест с изображением Дажьбога [77] – покровителя волков.

Руны старославянские. После крещения Руси изучение руницы каралось смертью. Все рунические записи были уничтожены, а камни с рунами в храмах и на капищах были расколоты на мелкие осколки…

Инкуб нахмурился. Возможно, это единственная сохранившаяся надпись в мире, сделанная на старославянской рунице…

– Куда мы идём?

Афоня поскрёб рыжую щетину на подбородке, выплюнул соломинку и наконец ответил:

– В оранжерею, за розой.

– Но розу только цари бессмертные могут сорвать.

Афоня усмехнулся:

– Сильно же тебе Этернель по башке треснул – всю память отшиб… Ты, конечно, знаешь, кто ты, демон?

– Я – Инкуб.

Афоня щёлкнул пальцами:

– Точно. Но Инкуб – это прозвище, не имя. Там, в Дагерленде, куда мы отправляемся, таких инкубов полно… разных рас и разных верований, но всё же ты отличаешься от них, полукровка. Всем известно, бессмертные могут иметь потомство только от смертных женщин. Демонессы бесплодны. Девочки от таких браков рождаются смертными, способными к зачатию, а мальчики…

– Бессмертными… да, я знаю, – Инкуб пристально смотрел в хитиновые, каурые глаза Афони.

Такие, как мызник, всегда ведают больше других. Чутьё ликановское, ничего не попишешь. Инкуб переспросил:

– Но со мной не так, да?

– Ну да, не так… Твоя мать – сама бессмертная Лада, а отец – царь русский Боголюбский!

Инкуб посмотрел на мызника. Оборотни никогда не врут.

– Лада? Богиня Лада? Моя матушка? И давно ты знаешь?

Дворецкий кивнул и вдруг хрипло и громко рассмеялся, спугнув стайку воробьёв в кустах.

– Давненько… год уже.

– Я тоже давненько. – Инкуб усмехнулся. – Молчал год, что же сейчас проговорился?

– В Старом Капеве, зимой, в день, когда уходили в поход, стою на помосте. Передо мной море людское волнуется. Вижу ряды Садка у оцепления, Горын стоит, за ним Василиса… И так давнее вспомнилось ясно. Хотел всё тебе ещё в Старом Капеве рассказать, но ты же знаешь, как там повернулось, не до того было – не успел…

Афоня поморщился, как от зубной боли, и косо взглянул на Инкуба.

– За полгода до похода в Галич… в начале изока [78] вернулся я из Старого Капева в «Зелёный Дуб». Помнишь, ногу мне посекли сильно, и не смог я с тобой, впервые за всю нашу дружбу, в поход пойти. Остался при царе. Государь по старой памяти попросил меня за обедом вина ему в чашу подливать. Честь царская – стольнику работа лёгкая.

Как обычно, в первую седмицу [79], к Бессмертному брат Корней Горыныч в гости наведался. Остался обедать. Я прислуживаю, а самого трясёт, башка раскалывается – никак я не могу к переходам временным приспособиться. И вода мне не та, и еда, а пуще всего – погода заедает. В Лукоморье уже зима, а тут ещё лето, там год проходит, а в «Зелёном Дубе» – только месяц отлетел. И нога к дождю ноет – хоть отрубай. Хожу вокруг стола, клюкой стучу, ногу волочу, как старая бабка. Вина выпью – полегчает на время.

Сели братья после обеда в карты играть, мальвазию попивать. Разговаривают свободно – для них прислуга, как стена – и есть она, а глухая. Я прислуживаю, вина в чары подливаю, сам попиваю. Братья о том о сём говорят, я о своём думаю. Тут разговор о тебе зашёл. Каков ты молодец да храбрец, как ещё пять лет назад проявил себя на Хороле, как самого князя половецкого Кобяка в полон взял.

Горын головою кивает, мол, молодец, настоящий божий тур.

Я наливаю, да к разговору прислушиваюсь. Речь пошла о беспутном пьянице князе Владимире [80], которого выгнал отец из Галича. Что, мол, раньше родня не принимала его, опасаясь князя Ярослава Осмомысла. А теперь, когда Осмомысл умер, князь Владимир завладел отцовским столом в Галиче в обход брата своего сводного Настасьича [81] и предаётся там пьянству и разврату с попадьёй-колдуньей. Что, мол, недолог час, когда галичане восстанут против Владимира, а поскольку бежать ему некуда, кроме как в Венгрию к родне, к королю Беле, то непременно вмешается родственник короля – Фридрих Рыжебородый [82], а это неизбежно втянет нас в междоусобицу, поскольку с Рыжебородым у Бессмертного самые наилучшие отношения.

В тот день Бессмертный проиграл Горыну много серебра и злата. Змей и скажи, что долг карточный брату простит, если ты, Инкуб, у него служить станешь в помощниках, такой расторопный да ловкий.

А царь брату, мол, бессмертные наследники царского рода только ему, Кощею, прислуживать могут. И похвастался, как отдал тебя, мальчишкой, принцу Оробасу на воспитание, как заклятье навёл. И добавил, что только ты сам себя освободить сможешь, когда человеком станешь и его, Бессмертного, одолеешь. И посмеялся, что, мол, никогда этому не бывать, потому как никто от бессмертия добровольно не отказывается.

Горын бородку погладил и говорит брату:

– Вскормил ты зверя, брат, а сам того не ведаешь.

Бессмертный только улыбнулся и похлопал Змея по плечу:

– Какая кошка между вами пробежала? Были друзья – неразлейвода…

– Ты знаешь, какая кошка, – вздохнул Горын и поправил козырь на кафтане. – Скажи лучше, как племянница Василиса поживает? Небось ещё краше стала?

Бессмертный хитро улыбнулся:

– Глаз не отвести…

– Чем она занята?

– По-прежнему учится. Живёт у дальних родственников у тётки Живы… у той самой Живы… учится у неё премудрости.

– При такой красе премудрость, конечно, необходима, – улыбнулся Горын.

– Не скажи, с ней интересно. Будет о чём мужу поговорить между рождением детей. Я дур не люблю… потому и учу. Но Иван тебе её не уступит.

Горын расправил плечи в сверкающем слузе [83]:

– Это мы ещё посмотрим. Когда в Лукоморье её отправишь?

– Не готова она ещё. Подождём до листопада [84]. Сначала в «Зелёный Дуб» девицу привезу, а потом уж и до Старого Капева дело дойдёт. А ты не вздумай ей на глаза показываться.

Горын опустил голову:

– Она же не знает, кто я, а мне взглянуть на деву – жизни глоток.

– Ишь ты… Потому и нельзя, что испугаешь. Ты на себя посмотри – высокий, плечистый, руки по локоть в золоте, ноги – в серебре, глаза горят. В грядущем времени – мужики вялые, хлипкие, ножа в руках не держали – не то что меча. А ты – другой, сразу привлечёшь внимание.

– Так мне того и надо – привлечь её внимание – Горын провёл рукой по русым волосам и поправил спатарь [85] в пурпурных ножнах между широко расставленных ног.

– Знаю я тебя, Змей. Для тебя, где мёд – там и ложка.

– У меня серьёзные намерения, – Горын тяжело вздохнул.

– Ты, я вижу, маешься, братец. Глаза, как у молодого тельца – с поволокой.

– Ох, маюсь…

– Говорят, ты всех наложниц отослал, один теперь живёшь?

– Отослал, – усмехнулся Горын, – давно уже… как её увидел. И чёрт в монахи ходит, братец.

– Не боишься её в жёны брать? Всё-таки кровное родство…

– Мы с тобой братья родные, но не единоутробные, а единокровные – матери разные, отец один. У нас разные родовые имена. Значит, по закону я могу взять её в жёны.

– Знаю, знаю… не серчай. Как в Лукоморье дочь отправлю, высылай сватов…

Разговор у них опять пошёл о князе Осмомысле. Горын заметил, между делом, что, мол, такой был мудрый да могучий царь Осмомысл, всю родню в страхе держал, войско имел, что могло шеломами Днепр вычерпать, а любовь свою, Анастасью, сберечь не смог. Обезумевшая толпа с боярами сожгла её заживо, привязав к столбу перед теремом, а Осмомысла смотреть заставили на очистительный огонь и крест целовать на том, что с законной супругой Ольгой помирится и сына Владимира простит и приблизит. Вскоре и до Владимира черёд дошёл. Тоже хорош – любовницу свою от живого мужа, попа, отнял. Двух детей от попадьи имеет, а защитить супругу не может – народ галицкий грозится сжечь её, как Анастасью у отца.

А Бессмертный отвечает брату:

– Ты не хуже меня знаешь, братец, что Инкуб Острый, Иван-царевич, которого ты в счёт карточного долга просишь, брат двоюродный князю Владимиру, племянник его матери княгини Ольги, племянник Всеволоду III [86], внук Гюргия Долгия Руки и родной сын царя Андрея Боголюбского. Если наш Иван-царевич захочет претендовать на галицкий стол, у него есть все шансы, да что на галицкий – на владимирский престол!

– Что же он медлит? – усмехнулся Горын.

– Кто его знает… Иван-царевич так хитёр-мудёр, что не поймёшь, что у него на уме. Весь бы прост – да лисий хвост… Если в поход пойдём на Галич, Иван-царевич полки поведёт. Может, и возьмёт власть. А ты, Горын, над Иваном не властен – он царевич Лукоморья. Его указы в Лукоморье сильнее моих. Не кидайся на Ивана-царевича – силушкой-то вы равны, здесь хитростью надо брать. Иван-царевич – сильный волхв и знает, что ему на роду написано… и тебе, и мне. А вот мы того не ведаем.

Афанасий ухмыльнулся:

– День был солнечный, жаркий, ленивый. Тёк, как кисель. Только мухам отрадно. Вид из окна – поспевающие хлеба и всклоченные белые тучки на синем небе до самого дальнего леса. Словом, скука смертная.

Я из чары отпил и громко икнул. И тут Горын взглянул на меня, узнал и очень удивился:

– Никак ты, боярин Афанасий Дхоль?

– Я, государь Корней Горыныч. Будьте здоровы! – И я поднял чару с вином и осушил.

Горын усмехнулся:

– И тебе не хворать. Почему же ты не в походе?

– Тут мои услуги больше нужны.

– Ну да… Как бы на хмель не мороз – он бы тын перерос, – засмеялся Горын.

– От раны я лечусь.

Тут он ещё больше удивился:

– Так на тебе всё заживает как на собаке.

– Не в этот раз, государь, – а у самого уже всё плывёт перед глазами, – одна валькирия постаралась… у неё меч ноктинианским ядом был смазан.

Горын сочувственно поцокал языком:

– Видать, очень нравишься ты ей, если так боялась твоей победы. Беда, однако, – Горын глазами на меня сверкнул, – много слышал из сказанного, Афанасий?

– Да всё, почитай, слышал, государь. – Я икнул ещё громче и уселся в кресло.

– Эва, братец, как ты набрался-то…

И тут в соседней зале раздаётся звон, треск, чей-то жалобный вой и отборная матерная брань. Двери распахиваются, и входишь ты.

Злой как чёрт. Шелом под мышкой, немытые, пыльные волосы прядями закрывают лоб. Лицо в саже, кота на рукавах в обгоревших проплешинах, кольчуга порвана, зерцало на груди погнуто от удара мечом, рубаха на подоле и пурпурный бархатный плащ болтаются рваной грязной бахромой. Увешан мечами, костенями, ножами, как морской разбойник. В руке – мешок.

Вошёл, поздоровался, поклонился, царю-батюшке руку поцеловал.

Горын встал, обнялся с тобой и скривился:

– Чем от тебя так пахнет, Иван-царевич?

– Аиром, Горынушка, аиром… Люблю люльку с аиром выкурить.

– Тебе в баню надо, мой бард.

– Потом… вечером… Как же у вас тут жарко! – Ты отбросил в сторону мешок и скинул лохмотья бархатного плаща.

– Чья голова в мешке, мой бард? – спросил царь.

– Хана Козла Бурновича. Отъездился, поганый… К вечеру вернусь в Старый Капев. Должок ещё один заплатить надобно…

Кощей одобрительно кивнул:

– Езжай, Иван-царевич, езжай, сын мой, уплати должок. Так ты из-за Козла приехал, мой бард?

– Не только, государь.

Тут ты сел на стул, положил ноги на другой, откинул прядь с прекрасного чела и взглянул на Горына.

– Я жениться надумал, государь-батюшка.

Кощей кивнул:

– Женитьба дело хорошее. Давно пора. Кого имеешь на примете?

– Пока не выбрал. Хочу объявить в Лукоморье смотр невест.

Я услышал, как Горын скрипнул зубами и опустил голову, чтобы ты не заметил, как налился яростью его взгляд.

Ты отпил из чары и продолжил:

– Всех девушек, всех сословий и званий приказано собрать в Старом Капеве. Я уже подписал указ и отправил во все концы Тридесятого царства. Этот свиток вручаю вам лично, государь. Ибо на смотр должны быть приглашены все без исключения девицы и царские дочери тоже. Отцы, утаившие дочерей, лишаются родового имени, титула, дома, семьи, земли и изгоняются из страны под страхом смерти… вместе с остальными членами семьи. Так гласит закон…

Кощей и Горын молча смотрели на тебя.

– Извините, что наследил – я должен откланяться… Честь имею.

Ты поднялся, поклонился в пояс и был таков.

Горын схватил мешок с башкой Козла и со всей силы швырнул её в открытое окно. Под окном гулко хрустнуло.

– Наглец! – прошипел Горын.

Дверь открылась и показалась твоя запылённая голова.

– Государь мой, позвольте забрать боярина Афанасия Дхоля в поход. Не то он сопьётся тут к чертям собачьим.

– Иди! – махнул рукой Бессмертный.

Афоня прищурил каурые глаза, взглянул на Инкуба по-волчьи:

– О чём разговор у них шёл дальше, я не слышал, поскольку ты волок меня по коридору вон из поместья, за что я тебе очень благодарен, но догадаться нетрудно… Думаю, обсуждали они, как Василису в Лукоморье заманить, чтобы сама пришла, по доброй воле».

* * *

«Я всё ещё спала. Сон затягивал меня в свои дебри всё глубже. Слои сновидений, как прозрачная кисея, запелёнывали меня, круг за кругом. Я видела эти слои и плавно переходила из одного в другой. Мне не хотелось просыпаться. Вот бы остаться во сне. Во сне так тепло, так покойно. Вот возьму и не вернусь. Останусь бродить среди сновидений… В пустоте… Я представила себе осеннюю гладь пруда с широкими ладошками кленовых листьев. Серая белка карабкается на сосну. Горит костёр из осенних листьев в парке. Странно горит… без копоти… без дыма… Вот поверхность пруда пошла широкими кругами, и тупая змеиная голова метнулась к берегу, стряхивая с блестящих чёрных крыльев потоки прозрачной воды.

– Василиса-а! – произнёс дракон зычным голосом, и чешуйчатое тело двинулось ко мне.

Я вздрогнула и пришла в себя. Рассветный свет стоял в окнах белым ореолом. Предметы в комнате отбрасывали длинные чёрные тени. Я по-прежнему в поместье «Зелёный Дуб». Пошевелила ногами, руками. Ничего не болит. Чувствовала я себя даже бодро, но послевкусие после снов осталось неприятным.

«Приснится же такое! Чур, наверное, разгадал бы этот сон…»

«Сколько же я спала? День, два? И где Аргиз?»

Я приподнялась на локте:

– Аргиз! Где ты?

– Его нет, – ответил молодой знакомый голос из сна, и я вздрогнула всем телом.

У двери моей спальни, свободно раскинувшись в кресле, сидел Инкуб. Вероятно, я всё ещё сплю.

«Ты спишь, ладо», – отозвался тихий голос.

Я вспомнила, как лежала в опочивальне в Старом Капеве. Сил не было, чтобы поднять голову, но я приоткрыла глаза и слабо произнесла:

– Пить…

Казалось, голос не мой, до того тихо он звучал, как ручеёк.

Тут же из кресла рядом с кроватью поднялся Инкуб и, наклонившись надо мной, поднёс к губам канопку с питьём:

– Пей, ладо.

Я приоткрыла глаза шире. Инкуб был один. Он напряжённо смотрел на меня. В запавших ямах глазниц слюдой блестели белки.

– Что со мной? – голос прошелестел еле слышно.

– С лошади упала, поранилась.

Я попыталась подняться, но Инкуб положил мне руки на плечи:

– Лежи… Тебе нельзя двигаться.

– Тело затекло… Не чувствую ног… Я не помню, чтобы падала с лошади.

– А что помнишь?

– Снег помню.

«Я вспомнила шатёр и белое свечение снега. Он падал и таял, не долетая до земли. Рядом горел костёр. Собота сноровисто кидал в огонь хворост, ветки орешника, охапки сухой травы – запас, приготовленный на ночь. Он мельком взглянул на меня, прикованную к шесту, и опрокинул в рот бутыль медовухи. Кадык поднялся несколько раз и опустился. Огонь заревел, взлетев высоко. Яркие искры раздвинули снежную пелену».

Инкуб приподнял мою голову, и я сделала несколько глотков прохладной воды.

– С… Собота… предатель… – прошептала я.

– Я знаю, не думай о нём.

– Я не открывала временной проход…

– Не думай об этом. Тебе нельзя волноваться.

«Рёв костра смешивался с воем метели. Собота, пьяно пошатываясь, подошёл ко мне.

– Я бы разрезал тебя на мелкие кусочки и отослал к твоему возлюбленному Инкубу Острому в плетёной корзинке, но, боюсь, тогда твой папаша не отдаст мне полцарства… Мы так с ним договаривались, если Инкуба погублю.

– Против Инкуба у тебя кишка тонка, – ответила я смело, перекрикивая шум костра.

– Посмотрим… против орды твой царевич не сдюжит. Один в поле не воин.

Он подошёл к моей лошади. Она шарахнулась, присела на задние ноги. Собота намотал уздечку на кулак, чтобы лошадь не встала на дыбы. Достал кинжал и быстро полоснул коня по шее. Кровавая струя залила ему грудь, задымилась в холодном воздухе. Конь захрипел, дёрнул что есть силы, но Собота держал крепко и стоял, как скала. Лошадь упала на колени и грузно повалилась на бок.

Собота взял меч и с размаху отрубил коню голову. Снял наголовье и узду, голову насадил на шест орешника. Он начал танец, от которого волосы поднялись дыбом.

– Приходи, Инкуб Острый! Приходи! – сорванный хриплый голос перекрывал гул метели и костра.

Он призывал Инкуба, пока костёр не убавил жару наполовину. Метель стихала, снежный заряд ушёл, оставляя лёгкие искорки снежинок и чистое голубое небо».

– Я не открывала временной проход. Кто-то помог ему… – мне с трудом давалось каждое слово.

– Знаю. Не разговаривай, тебе вредно говорить, ладо.

Я прикрыла глаза, наблюдая за Инкубом через опущенные ресницы. В дверь вежливо постучали. Нагнувшись, чтобы не задеть головой дверной проём, в спальню вошёл Горын.

– Здрав будь, мой бард. Как она?

– В себя пришла утром.

Я видела, как Горын наклонился надо мной:

– Что ж ты за девицей не уследил, мой бард.

Инкуб молча вздохнул.

– Мне надо осмотреть Василису, – Горын решительно откинул одеяло.

– Осматривай, – оскалился Инкуб.

– Почему раньше меня не позвал? Не тебе одному она дорога.

Инкуб лишь сверкнул глазами.

Горын завернул подол сорочки до шеи, скользнул взглядом по обнажённому телу, задержался на тёмном треугольнике ниже живота.

– Ты на рану смотри. Хватит пялиться, Корней Горыныч, – процедил Инкуб.

– Не учи учёного, – огрызнулся Горын, – исхудала она очень. Рана сочится под грудью. Месяц прошёл, а не заживает. Ты знаешь, что Собота все свои клинки ядом ноктинианской ведьмы смазывает?

– Нет.

Горын достал из-за пазухи стеклянный пузырёк с желтоватой жидкостью:

– Это противоядие. Надо держать на ране по часу на месяц молодой, среднюю и полную луну. Пройдёт, и следа не останется, – он намочил снадобьем тряпицу и приложил к ране. – Здесь ещё на два раза.

Я почувствовала лёгкое прикосновение тёплых пальцев. Приоткрыла глаза. На мелькнувшей у лица руке ярко блеснули перстни.

Инкуб опустил сорочку и прикрыл меня одеялом.

– Благодарю за врачбу, Корней.

– Не для тебя стараюсь, – Горын заметил, что я открыла глаза, и вынул из-за пазухи букетик ландышей и вложил мне в руку, – выздоравливай, Василисушка.

Он пошёл к двери, на ходу надевая высокую царскую шапку.

– С Соботой помочь?

– Сам справлюсь… Задавлю собаку… – процедил Инкуб.

– Он в Тунь ушёл с ордой. И вот ещё что, мой бард. Бульону голубиного сварить, крепкого. И ей бы птичьего молока. Достань! Это ты сможешь. За день на ноги поставишь…

Инкуб поклонился, и Горын вышел за дверь.

– Иван! – прошептала я.

– Всё будет хорошо, ладо ма, – ответил царевич».

– Аргиз! – вскрикнула я снова.

– Нет его, – повторил Инкуб.

Он поднялся из кресла, выпрямившись в полный рост. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я уставилась на него, не понимая, что происходит, и действительно ли стоявший передо мной мужчина – тот самый Инкуб, с которым я рассталась почти три года назад… Или расставание мне только приснилось. Жаркие объятия, тягучие страстные поцелуи…

Инкуб мало изменился с тех пор. Может, только морщинка между бровей стала глубже и взгляд жёстче. Как слюда блестят белки в глубоко запавших глазах. Одевается по-другому. Раньше он носил дорогие костюмы. Теперь джинсы и футболка выгодно подчёркивали атлетическую фигуру.

Инкуб стоял, подпирая стену. Руки в наколках и тонких лесенках белых шрамов скрестил на груди.

«Это и правда Инкуб».

– Здравствуй, Инкуб! Ты, наверное, снишься мне, – голос от волнения сел. Мне хотелось броситься к нему, вцепиться в плечи, только бы не ушёл.

«Я всё ещё сплю!»

«Ты спишь, ладо!»

– Здравствуйте, Василиса Михайловна, – ответил он сдержанно, не сдвинувшись с места.

– Я очень рада видеть тебя! – В горле застрял комок.

– А я-то как рад… словами не передать!

«Он издевается?»

Я внимательно вгляделась в его глаза. Кажется, он говорит серьёзно.

Инкуб отвалился от стены и подошёл к кровати:

– Как вы себя чувствуете? Голова не болит?

– Нет, всё прошло. – Я откинулась на подушки, все ещё не веря, что вижу его.

«Инкуб живой… Три года ни слуху ни духу…»

«Как, однако, он сдержан. Не верится даже! Не обнял! Руки не подал!»

В то же время на мне была свежая ночная сорочка, волосы аккуратно расчесаны и разложены по подушке, рядом на столике дымилась чашка свежего чёрного чая и в хрустальном бокале благоухала рубиновая роза.

– Кто-то из слуг остался в доме?

– Нет, мы одни здесь.

– Кто же меня переодел и уложил в постель?

Инкуб пожал плечами:

– Это сделал я, царевна.

– И чай тоже ты заварил, и розу сорвал?

Инкуб кивнул головой.

«Да!»

Было что-то знакомое в этом повороте головы. Я посмотрела на дверь, и привиделся мне Аргиз. Конь будто стоял за распахнутой дверью, чёрный, со сверкающей гривой, красивый и ужасный одновременно, с пылающими умными глазами.

– А где Аргиз?

Инкуб смотрел на меня, не сводил блестящего лихорадочного взора.

Я дотронулась рукой до его груди и тут же отдёрнула. Невыносимый жар обжёг пальцы.

«Так это был не сон!»

Я прикрыла рот рукой, чтобы не закричать.

– Как! Ты! Аргиз? Иван-царевич! Нашлась всё-таки женщина, которая назвала тебя по имени! И поцеловала! И эта женщина… я?!

Инкуб кивнул и усмехнулся:

– Я же говорил, что нравлюсь тебе.

– Поверить не могу! Где же ты был так долго? Почему не давал о себе знать? За три года – ни весточки, ни строчки!

– Вы сами всё видели, Василиса Михайловна. Бессмертный наложил заклятье, велел поселиться в потернах и не выходить оттуда под страхом… вашей смерти. Афоня передал вам шкатулочку с лепестком?

– Да.

– Верный друг, – прошептал Инкуб, – дождался всё-таки…

– Мне кажется, я многое вспомнила.

– Вот и прекрасно… Вы крепко спали. Обычно во снах узнаёшь больше, чем из воспоминаний.

Я откинулась на подушки и посмотрела на расписной потолок. Смешные херувимы целились в меня из лука, прячась за курчавыми барашками облаков.

– Мне снилось, что ты поил меня птичьим молоком.

Инкуб улыбнулся:

– Нелегко было его достать.

Мне припомнилось яичко, небольшое, голубиное, нежно-голубое. В руках оно было мягкое, как пластилин, но прочное, не билось. В чашку по капельке стекало из него птичье молоко и превращало воду в ней в сверкающий золотыми искрами целительный напиток.

– Но ты же горы ради меня сдвинешь, не правда ли?

Инкуб кивнул.

– Конечно, не сомневайся. До конца дойду, до предела, ладо, – ответил Инкуб горячо.

– Одно мне пока не понятно. Почему отец оказался закованным в цепи в подземелье? Кто заковал его?

– Я заковал, чтобы воду не пил. – Инкуб кивнул. – Эта история всем известна в «Зелёном Дубе». Десять лет назад отец твой женился на Марье Моревне. Был он тогда молодцем хоть куда. И лицом красив, и телом статен, и богат, и умён, и удачлив. Новая супруга – красоты писаной, нежна, мудра. И жили они душа в душу, пока Марья не надумала прибрать богатство мужа себе и единолично править. Изменница подмешала в кувшин с водой отраву. Яд Бессмертного не убил. Бессмертный узнал об измене, превратил царицу в лягушку и сказал, что сидеть ей на болоте девять лет зелёной страшной жабой, и лишь раз в месяц при полной луне может она в человека превращаться.

Марья от злости позеленела и кричит бывшему супругу:

– Не пить тебе больше воды, Кощей! С каждым глотком будешь силу терять и сохнуть! Жив останешься, но иссохнешь, как лист дубовый осенью, как кости мертвеца! Пока добрый молодец, бессмертный, ставший смертным по своей охоте, жених твоей дочери, не освободит тебя! Из его рук лишь напьёшься досыта, и сила вернётся к тебе!

Так и случилось. День ото дня слабел богатырь. Кожа сморщилась, тело исхудало, будто состарилось разом на пятьдесят лет! Бессмертный, когда совсем ослабел, приказал мне и брату Горыну отвезти его к подземному озеру, приковать цепями пудовыми к скале, чтобы не смог он вырваться и воды напиться. На берегу ведёрко серебряное приказал оставить и не беспокоить, пока жених не придёт, из плена его освободит. С тех пор уже почти три года висит, ждёт освободителя.

– Значит, Марья Моревна теперь на болоте живёт?

– Жила на болоте за крепостной стеной. Девять лет прошло, может, и ускакала уже в далёкие края.

Инкуб пододвинул кресло и сел рядом с кроватью. Он посмотрел на меня, как в тот злополучный день – восторженно, восхищённо.

– Ты ещё лучше стала, ладо, – сказал он тихо, – расцвела, краса ненаглядная… соками налилась, как яблочко наливное.

Он поднялся из кресла и подошёл к окну. Хмуро смотрел на голые ветки Мельян-Дуба за мутными, как слюда, стёклами.

– Теперь я свободен…

– Что же ты грустишь, Иван-царевич?

– Никогда не забуду день, когда ты прощалась со мной, ладо… Я люблю смертную женщину. Она царевна, а я демон. – Инкуб начертил на стекле странные значки, похожие на руны.

Инкуб вздохнул так тяжело, что у меня слёзы на глаза навернулись.

– И нам никогда не быть вместе?

– Как знать… Единственное средство, способное превратить меня в человека, утеряно, и я не знаю, где искать его.

Инкуб вынул из кармана лист старинной рукописи, безжалостно сложенный вчетверть, и протянул мне:

– Здесь всё сказано.

Я развернула лист. Латинские буквы, написанные от руки на атласном, как шёлк, пергаменте, чётко выделялись на белом фоне.

– Я не знаю французского.

– Это пуативинский язык, он древнее. Я переведу.

«В лето 7271 года от сотворения мира прекрасная валькирия Светлая Гондукка, Всадница волка, заклинательница змей, повелительница серебряного копья в Облачном городе Кладурбим, что в Ноктисе, создала волшебное снадобье, способное вернуть первоначальный облик заколдованному человеку или превратить существо Ноктиса в человека. Гондукка назвала снадобье оминум – «превращающий в человека».

Она наполнила снадобьем двенадцать сосудов и раздала сёстрам валькириям…»

– Из двенадцати сосудов остался только один. Все остальные давно утеряны. – Инкуб свернул пергамент и положил в карман.

– В Кладурбиме?

– В Ноктисе.

– В Ноктисе… Горын упоминал это название. Где это… Ноктис?

– В землях Даггерленда. Это древнее государство, когда-то очень давно занимало часть суши, соединявшей Европу с Британией. После оползня Стурегги остался лишь остров…

«Господи! В Британии!»

– Я думаю, оминума в Ноктисе давно уже нет. Эликсир здесь, в Москве, спрятан где-то так хорошо, что уже двести лет о нём никто ничего не слышал. – Инкуб смотрел на меня с такой грустью, что мне захотелось плакать.

– И что же делать? – всхлипнула я.

– В нашем мире такие новости разносятся быстро. Возможно, есть средство узнать, где оминум. По слухам, одна московская ведьмочка нашла его. Но вот беда, она напрочь забыла, где находится тайник. Так уж получилось, что ведьмочка пришла в дом к опытному ведуну с этим самым листом пергамента и попросила перевести текст. А потом зашла в ванную комнату и любопытства ради открыла этот пузырёк.

Инкуб вынул из кармана брюк небольшой пузырёк с приятно пахнущей, зеленоватой желеобразной массой.

На этикетке в ромбе четырёхлистника птичка с жёлтой грудкой и сизыми крылышками держала в клюве веточку с плодом, похожим на лимон.

– Kladurbim… Pharmacy «Tres column»… Elixir oblivionis… [87] – прочла и удивилась: – Это латынь? А что в пузырьке?

Инкуб кивнул:

– «Птичий язык», эликсир забвения и воспоминаний. Действует верно, но в определённом временном промежутке. Девчонка нанюхалась эликсира, да ещё и лепесток розы Алкея стащила и желание загадала, что вспомнит всё, когда волка полюбит. Пришлось срочно посвящать её в волка-оборотня, но, к сожалению, память это ей не вернуло.

– В оборотня превратилась? А давно это было?

– Пять лет назад уже…

– Моя подруга… та, что в усадьбе навещала меня в тот день… призналась мне, что она оборотень. И посвятили её пять лет назад. Странное совпадение. Эвка! Эвелина, помнишь?

«Кажется, она тоже искала этот эликсир!»

– Это не совпадение. Эвелина – и есть та самая ведьмочка. Вы были подругами. Она делилась с тобой… может быть, что-то могла рассказать.

– Если бы знала, разве стала бы скрывать!

Инкуб вздохнул:

– Эвелина сказала то же самое.

За окном на подоконник села маленькая серая птичка с жёлтой грудкой. В клюве она держала веточку с миниатюрным лимончиком.

– Смотри, такая же, как на этикетке!

Инкуб отмахнулся:

– Ничего удивительного. Птаха всегда сопровождает того, кто знает «птичий язык». Птицы быстро разносят вести. Вдруг что-то вспомнишь… Просто птице скажи. Ты сможешь. Она мне передаст. Василиса, в следующий раз мы встретимся, когда я уже буду человеком. Совсем другим, не похожим на меня нынешнего… Ничто тебе не напомнит обо мне. Цвет глаз, волос, походка – всё изменится. Если же не суждено мне найти оминум, то и вспоминать меня не стоит, ладо.

– Как же я узнаю тебя?

– Ты полюбишь меня, ладо. Так же крепко, как и сейчас. Ты же по-прежнему любишь меня, Василиса?

Я кивнула, проглотив комок в горле:

– Разве иначе я вернулась бы… А если я не вспомню?

Инкуб ласково улыбнулся:

– Не бойся, ладо. Я не отступлю и постараюсь сделать нашу первую встречу незабываемой.

– Я укроюсь на острове до поры.

– Помни о предсказании. Вернёшься в Тбилиси через три года, и там мы встретимся.

«Неужели он не поцелует меня?»

Инкуб смотрел на меня с такой грустью, что и передать невозможно.

«Я не могу, ладо!»

Он нагнулся и осторожно, невесомо поцеловал меня в лоб:

– Вот и всё! До встречи, наречённая моя! Увидимся через три года… Когда проснёшься, меня рядом уже не будет.

Губы Инкуба были так горячи, что я отпрянула:

– Какой горячий поцелуй!

Инкуб не ответил. В мгновение ока он ударился оземь и стал, как прежде, Аргизом. Остатки джинсового денима и футболки разлетелись клочьями по комнате.

«Спи, ладо. Я рядом…»

* * *

Очнулась я резко. Голова гудела, и ноги застыли от холода. Я сидела за рулём прокатного джипа, положив голову на руль. Спросонья огляделась вокруг. Смеркалось, чуть накрапывал осенний дождь. Машина стояла на обочине безлюдной загородной грунтовки. Впереди светились оконца небольшого села, рядом за шлагбаумом темнела в ранних сумерках поросшая низким осинником просека.

«Зачем я здесь? Как оказалась за городом? Кажется, я хотела полюбоваться лесом… вот и полюбовалась…»

Рядом остановился баклажанный «жигулёнок», и круглолицый водитель опустил стекло. Я опустила своё.

– Ну что, опять к нам? Нашла Афоню-то, девонька?

– Афоню?

– Ну да, тебе проехать нужно было по просеке, он вроде знал, как…

Я взглянула на незнакомого водителя, на непроходимые чащи осинника:

– Нет… не думаю, что мне туда нужно. Как ваше село называется?

«Разве мы раньше встречались?»

– Ликино, – у мужика вытянулась физиономия.

– Спасибо, – закрыв стекло, я проехала вперёд по узкой грунтовке, чтобы развернуться.

Разворот я нашла в конце улицы, у деревенского дома с резными наличниками, стоявшего в тени разросшегося яблоневого сада, пестревшего желтизной и гроздьями неубранных яблок.

Я вышла из машины и пошла к небольшому прудику, покрытому опавшей листвой. На деревянных мостках к доскам прилипли влажные, ещё яркие листья. Я подошла к краю мостка и заглянула в прозрачную глубину. Вначале я ничего не увидела. Но вот листва разошлась, открывая поверхность воды. На дне, у тёплого ключа, бьющего из-под махровой илистой кочки, свернувшись в кольцо, сложив крылья, спал дракон. Он положил змеиную голову на хвост, ровно и глубоко дышал. Под хвостом что-то ярко блеснуло, переливаясь всполохами солнечного света и воды.

«Это же… это же гроб! Хрустальный!»

Я представила себе кромешную тьму подземелья и качающийся на четырёх цепях гроб.

«Это для тебя, Василиса! Нравится?» – послышался голос из воды, и зеркало пруда заволновалось под взмахом змеиного хвоста.

«К… конечно!»

«Третий гроб!»

Змей по-прежнему спал, свернувшись в кольцо.

«Ну, спи, спи, Корней…»

Когда я села за руль и тронулась с места, с яблони слетела небольшая птичка с длинным хвостом. В клюве она держала веточку. Птичка села на деревянном штакетнике, выпустила веточку из клюва и, подняв головку, издала руладу мелодичных, приятных звуков:

– О-оми-и-и… ну-ум! Оминууум! О-оооминум!

Я опустила стекло, остановилась, заслушавшись. Птичка скакала по забору и пела, нисколько меня не боясь.

– Ооо-минум! Ооо-о-миии-нуум! – заливалась пичужка.

– Ты говоришь «оминум», птичка? – спросила я и рассмеялась. – Ну вот, я уже разговариваю с птицей!

– Оминум, – произнёс низкий голос из сада.

Я вгляделась в тень под деревом. К калитке приблизился высокий рыжеволосый мужчина в тёмно-сером плаще до пят. Он смотрел на меня. И я невольно загляделась на парня. Под плащом блеснули золотом кольчужная бадана и щиток зерцала на груди с изображением вороного коня, вставшего на дыбы. За спиной богатыря возвышался такой же каурой масти, как и парень, крупный жеребец. В переметных сумках, перекинутых через луку седла, тускло блестело холодное оружие и переливалась парча богато расшитой золотом одежды.

Витязь держал левую руку на перевязи длинного меча в алых ножнах, а правую прижал к груди и низко мне поклонился. Каурые глаза в упор смотрели в мои, а по узким губам пробежала сдержанная улыбка.

Я кивнула в ответ и, развернув машину, поехала прочь из Ликино.

«Странные здесь жители… В кольчугах ходят».

«Однако, уже пять часов! Скоро начнёт смеркаться! Мне надо успеть на самолёт! Долго же я спала!»

«Оминум!»

«Омиии-нууум!» – пропела на прощание птичка где-то рядом.

«Оминум! Я раньше слышала это слово? И совсем недавно! Или давно?»

Внезапно я вспомнила! Подруга Эвка рассказывала мне, что видела пузырёк с жидкостью «оминум» в тайнике секретера Бомарше. То ли в квартире у матери… то ли в антикварном салоне её дяди. От неожиданности меня бросило в жар, и я остановила машину на обочине и опустила стекло. Осенний пряный воздух ворвался в салон, и я произнесла вслух, обращаясь к птичке:

– Точно, дядя Боря! Антиквар! У него антикварный магазин на Петровке. Смешливый лысый человечек! Эвка случайно обнаружила тайник и спёрла ключ на память. Носит ключик на цепочке, всегда при себе держит… Точно! Она показала мне старинный пергамент. Эвка рассказывала, что ездила к какой-то знаменитости, чтобы перевести текст с пуативинского! Странно… но текст врезался мне в память! Как же там? Кажется, так начинается… «В лето 7271 года от сотворения мира прекрасная валькирия Светлая Гондукка… создала волшебное снадобье… Оминум – «превращающий в человека». Желающий принять человеческий облик демон должен выпить напиток, состоящий из настойки пиона и оминума, в расчёте одна капля на один сим веса…»

«Оооо-миии-нум!» – услышала я пение птички совсем рядом и вспомнила, что на Эвкином ключе тоже было изображение птички с веточкой в клюве.

«Вот почему я вспомнила!»

«Надо разыскать Эвку и рассказать об оминуме! Но Эвелина говорила при встрече, что всего неделю в году она в образе человека! Кажется, сейчас! До новолуния! Надо спешить! Самолёт в девять, если потороплюсь, успею к Эвке! Я знаю её адрес! Только бы она была дома!»

Я гнала в город как сумасшедшая.

В густых сумерках на подъезде в Москву у светофора причудилась мне тень огромного вороного коня со сверкающей гривой. Конь встал на дыбы, громко заржал… и исчез. Следом появился крупный красный волк дхоль. Волк щёлкнул зубами и, махнув рыжим хвостом, скрылся в кустах на обочине. За волком на обочину выскочил щенок, оскалил железные клычки и побежал вслед за волком.

«Лудь!» – послышался шёпот из чёрных кустов.

Я вздрогнула и нажала на газ, оставив светофор позади.

«Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

«Спасибо, ладо!»

Чего только не привидится на ночь глядя на тёмной дороге!»

Глава 21

– Вот и всё… Теперь ты всё знаешь…

Я ждала реакции Вано.

А он будто отрешился от всего, выслушав мою исповедь, не отрываясь смотрел на горящие поленья в печи. Пламя ярко освещало черты красивого лица и сильные руки, скрещенные на груди. Через стеклянный потолок террасы светил тонкий серп серебряного месяца. Солнце зашло, но яркий край неба на западе ещё напоминал о его присутствии.

Там, во мраке ночи – тишина и покой.

«Но нет мне покоя!»

Мои чуткие уши слышат не только ночные звуки в доме и на серых холмах Нарикалу, но и биение сердца любимого.

Он наконец посмотрел на меня.

«Вот и ты, моя долгожданная награда… Конь и полцарства в придачу… Царевна… Лягушка моя бестолковая – дочь царя. Его Царство окружает тебя подобно платью из золотой парчи. Царевна моя! Лебедь белая! Платье твоё столь огромное, что ты представляешься мне в этом платье муравьиной маткой. И вся жизнь муравейника в твоих руках. А ты не знаешь, не ведаешь… Я даже завидую Афоне с его подружкой из кабака. Та хотя бы доступна. Он может подойти к ней, взять за руку, не опасаясь за её судьбу. А я не могу даже приблизиться к тебе, ладо, с риском не наступить на необъятный подол… Как же мне быть?»

Иван вынул из кармана небольшую табакерку. Не спеша набил маленькую трубку с янтарным мундштуком. Он затянулся, и запах лесных фиалок лёгким облачком разошёлся по комнате.

«Это не табак! Это барвинок! Инкуб тоже курил трубку с барвинком!»

Я и сама иногда курила этот магический цветок русичей. Успокаивает, но не туманит сознания. Достать эту редкую траву было непросто, а для курения – невозможно!

«Откуда она у него?

Вано не слышал моих мыслей. Он стоял у камина, и красный огонёк трубки пламенел в темноте. Но я слышала его.

«Бедная девочка, думала спрятаться на острове – от жизни не спрячешься, жизнь не любит отшельников… Такая нежная, как весенний цветок! Вот задала мне задачку… То ли страшно за тебя, то ли совесть мучает…»

«Но как рассказывает! Заслушаешься! Очи сверкают, губки дрожат… Сладость! Так и бы и проглотил целиком! Только и думаю, как целую-милую тебя ночи напролёт! Ах, красота моя, что же ты делаешь со мной! Ладо! Алость нежная! Потому и желаю тебя каждую минуту! Ты могла бы не говорить мне ни слова – я всё понимаю без слов. Я слышу твой голос, даже если ты молчишь!»

Вано потёр ладонью левую сторону груди, унимая сердцебиение, взглянул на меня и улыбнулся:

– Ты прекрасный рассказчик, Василиса.

Я чуть не разрыдалась от разочарования. Отвернулась, чтобы Иван не видел моего лица. Как же так! Я такое… такое ему рассказала! А он думает, что это… сказочки! Чего доброго, скажет, что на нервной почве у меня разыгралось воображение, и я наплела ему с три короба небылиц!

«Не скажу, ладо!»

Вано подошёл близко. Глаза его непокорно сверкали в свете кострища. Такой знакомый мятежный взгляд, как у… Инкуба.

– Но твой рассказ не окончен, Василиса… А я знаю, чем закончится эта история.

«Не может быть! Они совсем не похожи! Неужели это он…»

Вано достал из сундука пледы и расстелил их на диване.

– Что ты делаешь? – Я видела затаённый блеск в его глазах. От его былой робости не осталось и следа.

– Готовлю концовку.

Вано снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула, потом снял сорочку. Любовник обнажался передо мной, и я как зачарованная смотрела на его плоть – на шее тускло блеснула цепочка старинного плетения и потемневшее серебро медальона. Причудливые узоры древних рун тонкой филигранью оплетали его. Такой же, сколько помню себя, носила я с детства.

– У тебя этот медальон? Откуда?

– Он всегда со мной… сколько помню.

Я приблизилась к Вано, открыла медальон: внутри переливчатой финифтью тускло поблёскивал мой портрет. Я недоумённо уставилась на Вано.

– А свой покажи? – хрипло прошептал Вано, и губы его коснулись моих волос.

– Ты знаешь, что у меня такой же?

– Мне ли не знать.

Я открыла свой медальон и посмотрела на изображение внутри. Точная копия Вано – русоволосая, синеглазая, смотрела на меня с портрета.

«Не может быть! Это ты! Я поверить не могу! Иван-царевич!»

* * *

«Я вспомнила вечер накануне брачной ночи в Старом Капеве.

Когда Инкуб вошёл в мою опочивальню, я стояла у очага. Он подошёл сзади и обнял за плечи:

– Замёрзла, голубка? Я согрею…

– Подожди… подожди… не спеши!

– Я не спешу, ладо! – Инкуб подхватил меня на руки и понёс в постель. Его тёмные очи ярко сверкали, волосы иссиня-чёрными прядями закрыли лоб, когда он наклонился надо мной. Из узкого выреза сорочки выпал и закачался перед моим лицом знакомый медальон.

– Подожди же, – я упёрлась руками в твёрдую грудь, – откуда у тебя этот медальон?

Инкуб выпрямился и озадаченно посмотрел на меня:

– Ты шутишь… неужели и впрямь не узнаёшь меня?

– Мне… мне в детстве подарил такой же медальон Иван-царевич!

– Я и есть Иван-царевич! – улыбнулся Инкуб.

– Но как же… на портрете… светлые волосы, синие глаза…

– Прошло много лет с тех пор. Светлые волосы могли и потемнеть, а очи темнеют, когда я смотрю на тебя, царевна.

Тени очага ярко плясали на стенах. Глаза Инкуба, казавшиеся мне чёрными, были и правда синие, почти кобальтовые, с ярким голубым ободком вокруг зеницы.

– Убедилась? – Инкуб был уязвлён. – Может, Афоню позвать, чтобы он подтвердил мою личность? Можно и весь город… если пожелаете, Василиса Михайловна.

– Но… ты же Инкуб.

– В чём противоречие? Ну да, я Иван-царевич, Великий бард Лукоморья по прозвищу Инкуб Острый… – Инкуб вздохнул. – А вы, Василиса Михайловна, хоть и Премудрая, обладаете потрясающей способностью – блуждать в трёх соснах.

– Ты мог бы и раньше мне сказать, – попыталась я защититься.

– Весь город три дня подряд кричал на всех улицах и площадях: «Иван-царевич!»

– Извини…те меня… я и правда бестолковая…

– Так ты поцелуешь меня? – Глаза Инкуба зло сверкнули. – Тогда прощу.

Я привстала на цыпочки и поцеловала Инкуба в гладкую щёку. Он смотрел на мои губы:

– Неплохо… но для прощения недостаточно. Ещё… – потребовал он, но голос уже рокотал пылко и нежно.

Мои губы потянулись вверх, повинуясь не разуму, а глазам, что смотрели нетерпеливо и страстно на мои губы.

Инкуб обнял меня, поддавшись навстречу, и я удивилась, сколько нежности было в его порывах. Наши губы встретились, и поцелуй охватил головы и тела.

Я помню, что оба мы уже задыхались, когда Инкуб, прервавшись на мгновение, стянул с себя сорочку и, обнажённый, навис надо мной. Его рука легла на моё бедро и потянула вверх подол ночной рубашки…

В ту секунду взгляд мой скользнул по окну, и я увидела слабое свечение.

«Неужели уже рассвет? Почему на западе?» – мелькнула странная мысль.

Инкуб недоумённо посмотрел на меня и оглянулся на окно.

В тот же момент в коридоре послышался грохот кованых сапог, звякнули топорища секир, и дубовая дверь в опочивальню, оббитая изнутри войлоком, сотряслась от ударов:

– Великий бард! Инкуб!!! Царевич!!! Беда!!!

Инкуб скатился с меня, в мгновение ока натянул порты.

– Это я – Афоня! Отворяй, мой бард! На город напали!

Дверь, тяжёлая, как ворота, с лязгом сорвалась с петель, и в комнату ввалился Афоня с полным вооружением в руках. Он с грохотом скинул на пол кольчугу, портупею, кинжалы и мечи – полутораручный для ближнего боя и лёгкий сабельный.

– Кто напал? Когда? – Инкуб споро натягивал на сорочку стёганую коту. Афоня уже пристраивал ему на плечи кольчугу – блестящая чешуя со звоном упала до колен, и Афоня, пристёгивая одной рукой на шее и шеломе бармицу, протягивал портупею с зерцалом, на котором красовался вставший на дыбы вороной конь.

– Орда! Прошли временной переход!

– Но открыть временной переход может только волхв высшего уровня, владеющий Живой! – Инкуб с хрустом затянул ремни турьей кожи и нацепил на пояс два кривых охотничьих ножа и прямой, чеканный кинжал, заткнул за пояс топорик с длинной рукоятью.

– Среди нас предатель, мой бард! Стража на юго-западных Волховых воротах перебита. Враг уже занял южные потерны! Бой у Матрёниных ворот! На стенах сотни Буривоя и Луки Лукинича! Остальные вои собираются из домов и казарм.

– Сколько надо времени, чтобы всех собрать?

– Минут десять! Но каждая минута дорога, мой бард! Мои кмети ждут нас у дверей терема. Ещё десяток охраняют покои царевны.

– Командиров ко мне! – Инкуб пристегнул наплечные щитки и наручи.

– Уже ждут! – Афоня прилаживал щитки на сапоги и цеплял шпоры.

– Если центральные потерны не заняты, мы можем провести конников и ударить орде в тыл! Отвлечь от стен города!

Инкуб надел железную рукавицу, взглянул на меня, взял с сундука и бросил на постель платье и летник:

– Одевайтесь скорее Василиса Михайловна! Оставайтесь здесь и ждите вестей от меня. Я пришлю гонца, как только смогу. – Он подошёл, нагнулся и поцеловал меня в губы. – До встречи, ладо!

– До встречи, ладо, сокол мой ясный! – пришла я в себя и бросилась Инкубу на шею.

– Всё, пора! Идём, Дхоль!

Инкуб, звеня оружием и шенкелями, выбежал в коридор. Спустя мгновение я увидела его под окнами терема верхом на аргизе Псое.

Поднимая копытами белый снег, освещая факелами тёмные стены города, отряд с гиканьем и свистом пронёсся прочь к Рыночной площади.

Я оделась, заплела косы, надела кокошник, накинула шушун поверх платья и летника. Сердце моё стучало как сумасшедшее. В мутных стёклах окна отражалось зарево пожара на западе. Горела деревня у городских стен.

Афоня рассказывал, что в случае нападения на город жители деревни обязаны сами поджечь свои дома, лишая таким образом неприятеля материала для строительства осадных лестниц.

Через полчаса на пороге моей комнаты появился боярин Собота. Боярин был тысяцким в войске. О нём ходили разные слухи. Говорили, что он был непобедим в ближнем бою и обладал силой медведя.

В комнату вошёл средович [88], ещё молодой и красивый лицом мужчина в военных доспехах и высоком шеломе, украшенном в навершии длинными перьями. Хорош собой, но было в боярине что-то порочное, особенно в алых, сочных губах.

Я поднялась навстречу:

– Тебя князь Острый прислал, боярин? – Я удивилась, что тысяцкий не при своём войске, как надлежит во время боя.

– Да, князь прислал, – ответил Собота, и глаза его лукаво блеснули. – Великий бард велел отвезти вас в надёжное место. – Боярин вёл себя спокойно, говорил убеждённо, и я поверила ему.

– А как же князь?

– Позже князь пришлёт за вами, царевна… Поспешим! Пока открыты потерны, мы должны выйти из города! Когда спустимся к коновязи, не берите крупную лошадь, возьмите маленькую, охотничью, ту, что справа у колодца – она выносливей.

Мы спустились вниз. Охрана терема, поклонившись боярину и мне, пропустила нас, когда мы подошли к коновязи, и отвязав коней, взяв их под уздцы, отправились к центральному входу в потерны. Там, у широких ворот, уже скопилось сотни две всадников, но Собота потянул меня за рукав летника к низкой полукруглой дверце за кустом бузины:

– Нам сюда. Видите, обычная лошадь не прошла бы здесь.

Спустя, наверное, час – точнее сказать не могу – мы вышли из подземелья где-то в лесу.

Вокруг стояла тишина. Я огляделась: далеко за деревьями пламенел пожар.

– Часовня там! – показал боярин и выставил вперед факел. – Скорее, нас могут заметить!

Собота прекрасно чувствовал себя в лесу и видел в темноте не хуже кошки. Кажется, и факел был ему не нужен.

Нас никто не заметил, мы беспрепятственно прошли часовню.

– Не забудьте закрыть временной переход! – напомнил Собота.

Лошади, освещаемые яркой луной, лёгкой рысью поскакали прочь от города.

– Куда мы едем? – спросила я у Соботы, беспокойно оглядываясь уже на далёкое зарево пожара.

– В Тунь.

– Но… это же половецкие земли.

Собота молчал.

– Почему ты молчишь, боярин? Скажи, князю не угрожает опасность? Где аркуды? [89] Вчера ты говорил мне, что если открыть проход в часовне, то аркуды уйдут!

Собота засмеялся:

– Аркуды ушли, царевна, и больше не появятся здесь. Скажу по секрету, я и сам – аркуда.

– Но на город напала орда!

– Такое бывает, если оставить временной проход открытым? Но вы же не нарочно это сделали, царевна?

Сердце моё остановилось.

«Так это я открыла вчера временной проход и впустила орду!!! Я – предатель!»

– Я не открывала! Кто-то другой открыл! Я возвращаюсь!

Собота взял под уздцы мою лошадь:

– Это вряд ли!

– Инкуб будет искать меня!

– Очень на это надеюсь!

Собота с размаху ударил меня по голове. Земля совершила кульбит, и зимняя ночь накрыла меня тёмным покрывалом.

Очнулась я от холода. Промёрзшая земля с жухлой травкой лежала у меня под щекой. Пахло снегом и конскими яблоками.

Мимо лица прошлись туда-сюда сафьяновые сапоги и застыли у ямы, в которую Собота устанавливал высокий столб. От столба в разные стороны, разложенные по земле, тянулись пеньковые растяжки.

«Шатёр ставит», – догадалась я.

Собота зарыл столб, потопал вокруг сапогами и, взявшись разом за растяжки, одним махом, как зонт, раскрыл шатёр.

Боярин был без кафтана, в рубахе с засученными по локоть рукавами. На запястьях и выше я заметили ровные лесенки велесовых меток. От разгорячённого тела валил пар. Собота довольно оглядел работу и обернулся ко мне:

– Доброе утро, царевна. Как почивали?

Я шевельнула сухими губами:

– Подлец!

Собота усмехнулся и как тряпичную куклу поднял меня с земли. Он зацепил стянутые цепью руки на крюк над головой и вытащил кинжал из ножен.

– На твоём месте я бы не храбрился, царевна. Обещаю, твоя смерть будет мучительной и долгой. Даже если твой драгоценный Инкуб остался жив – в чём я сомневаюсь, – он не скоро тебя найдёт. Думаю, сейчас в Старом Капеве битва идёт жаркая. Чтобы отбросить неприятеля, биться нужно ещё день да ночь, да ещё день, может, и ещё ночь. Три дня сечи, да пока сюда доскачет – ещё три дня. Столько на холоде без воды и питья ты не выдержишь.

В голубых глазах Соботы не было жалости. Он сухо посмотрел на меня:

– Много лет назад и я любил… Я ведь из Кучковских, ты верно знаешь? Нет? Моё подлинное имя Пётр Кучков по прозвищу Стырята.

Мой род древний, из земель города Вольного, что в устье Одера. Когда русский царь Гостомысл строил Новый Город на Волхве, за усердие и помощь одарил он своего воеводу Люта Свинельнича по прозванию Кучков, прапращура моего, землями на Москве-реке, что в народе Смородиной зовётся.

Пришёл Лют с дружиной к Москве-реке и видит: на холме высоком, что над Козьим болотом, камень лежит белый и на нём написано: «На этом святом месте быть городу».

Лют огляделся: кругом ни души, бор сосновый шумит на берегу большого пруда, ручей бурный Черторый [90] у холма журчит, а на холмах берёзовых, счётом семь, места ровные, словно для сёл Господом подготовлены.

Прошли годы, и расцвели сёла красные на семи холмах, укрепился род боярский Кучковых.

Сильнее нас никого на Руси не было ни в Новгородской земле, ни в Суздальской, ни в Кийе, ни в Чернигове, ни в Рязани. Крепко с княжескими родами мы были родством повязаны. В каждом роду, в каждой семье боярской – и родня, и друзья.

А любил я Улиту, дочь старого боярина Степана Кучкова, сестру троюродную. Был ей женихом, а боярину – будущим зятем. Весной свадьбу должны были играть, но, на беду, в земли Московские, как лёд на реке сошёл, пришёл по Клязьме князь Гюргий Долгия Руки, дань собирать, мыто взыскивать.

Принял боярин Кучков дорогого гостя: пир семь дней гудел, мёд столетний открыли, улицы цветами выстлали; зрелища, подношения и одарения длились неделю…

Понравились князю села Московские, красные, а пуще приглянулись несметные богатства Кучковские. Нашёл князь повод и казнил боярина Кучкова, любимого своего тысяцкого. Богатства забрал, казну три дня вывозил во Владимир. А дочь боярскую, мою невесту Улиту прекрасную, сыну своему, князю Суздальскому Андрею в жёны отдал.

Её кости уже много лет гниют в сырой земле. Тогда и моя жизнь кончилась… Я долго ждал мести и отомстил за наш род. С каким удовольствием я убивал Андрея, тебе, Василиса, и не представить. Резал жилы на руках, чтобы он медленно истекал кровью…

* * *

Я вспомнила, как на прошлой неделе Инкуб рассказывал мне о давнем злодействе – убийстве царя, Великого князя Андрея Боголюбского. Знал он об этом от монаха Луки, что служил тогда в Боголюбове. Брат убиенного Андрея, Великий князь Владимирский и Суздальский Всеволод, за смерть с боярами Кучковыми расплатился лютой смертью, но кое-кому удалось бежать.

Списки с именами воров и заговорщиков глашатые каждое утро кричали по базарным площадям. Все воры из красных сёл, что на Москве-реке и на Неглинке-реке, из бывших владений старого боярина Кучкова, а ныне из нового града, что Кучковым-Москвой зовётся…

Ключника Анбала и Кучковичей, да распутную Улиту уже казнили, казнили ещё человек двадцать из челяди, а остальных не нашли.

Монах рассказал, что в ночь убийства царя Андрея секли мечами, кололи копьями.

Особенно старался Кучкович и друг его, Стырята.

«Удар у Стыряты был особенный, под углом с протяжечкой», – так рассказывал Лука, ставший случайным свидетелем убийства.

«Покойный князь очень уж любил водицы колодезной, холодной испить перед сном. Особая в Боголюбово водица, целебная».

Вот Лука водицу и носил. У княжеской опочивальни ушат с водой принимал любимый слуга князя – Прокопий.

«В ту летнюю ночь луна светила ярко. В Боголюбово ночи в изоке месяце светлые, ясные, не то что здесь в Лукоморье. Иной раз так светло, что ни факела, ни лампады не надо с ночи до утра».

Вот эта светлота и вышла на руку злодеям. Если бы ночь темна была, то, может, и жив бы остался князь Андрей. В покровах тёмного дворца воры нипочём бы его не отыскали…

И Лука рассказал, что вошёл в княжеские хоромы примерно в первом часу ночи [91], сразу после вечерней зорьки. Обычно в это время князь ещё не ложился. Почивал князь отдельно уж лет десять, не на супружеском ложе с изменницей, похотливой Улитой, а наверху, в горнице у лестничной башни, что соединялась проходом с собором Боголюбского монастыря.

Когда Лука пришёл к башне с ушатом воды, Прокопий его не встретил. И стражи у лестницы не было. Лука очень удивился, поставил ушат на пол, прислушался.

За дубовыми дверями была слышна неясная возня. Лука открыл дверь и услышал шум жуткой драки. Он побежал наверх. Там, в глубине коридора, толпа с криками и матами ломала дверь в княжескую опочивальню. Лука в полумраке коридора наткнулся на окровавленное тело Прокопия.

Человек двадцать вломились внутрь. Лука за сердце схватился, но пошёл за ними.

Кучков зять, играючи саблей, наступал на безоружного царя Андрея. За ним толпились сподручники, с мечом наступал Яким Кучкович. За Якимом, с саблей, визжа, как нечестивый половец, бросился Стырята.

Оба, зять и Стырята, наслаждались казнью. Убивали не торопясь, наносили удары издалека, концами клинков, с протягиванием, разрезая плоть князя по рукам и стегнам, и спине. Князь защищался как мог, но душегубы, горячась от ярости, били его по рукам саблями всё жестче. Яким ударил мечом в затылок, а Стырята наискось в рамо и в ключицу. Сильнейший удар саблей нанёс зять и отрубил князю десницу ниже локтя.

Кровь хлынула рекой, князь упал, а Лука вышел из оцепенения:

«Что ж вы, душегубы, нечестивцы, делаете с царём своим!»

Дальше он ничего не помнил, поскольку получил в лоб удар мечом.

Очнулся, когда совсем рассвело. Удар мечом не погубил Луку. Над бровями горел обширный запёкшийся порез, из которого кровь уже не лилась, и голова шла кругом. Видимо, Яким, ранивший Луку, взял в спешке в руки первое попавшееся оружие и не очень-то умело им владел.

Лука встал; пошатываясь, пошёл в княжескую опочивальню. Тела князя там не было, а в комнате стоял страшный беспорядок и запустение.

Всё было разграблено.

К рассвету воры Кучковичи уже успели разграбить царский дворец. Не осталось ни ковров, ни сундуков, ни одежды, ни серебряной и золотой утвари. Исчезли иконы в окладах, книги в драгоценных жемчужных переплётах, сундуки с ризами и оружием, корона царская, накладные жемчужные пояса, алмазные перевязи, выбисеренные сёдла, золотые доспехи, меч Святого Бориса, золотые рыцарские шпоры и драгоценные золотые наплечники со святыми образами, подаренные Великому князю Андрею самим императором Великой Римской империи, давнишним его приятелем – Фридрихом Рыжебородым.

Когда Лука спустился вниз и вышел на улицу, простые люди грабили княжеский дворец и город. Снаружи опустошение выглядело ещё страшнее, чем внутри дворца. Тащили всё, что не унесли Кучковичи. Дошло до того, что поставили лестницы и полезли на лопатки [92], снимать иконы, сбивать золотые пластины с Золотых ворот.

Тело князя лежало в огороде. Над ним плакал его старый слуга киянин Фома. Увидев Луку, сказал:

«Оубьен же бысть въ соботу на ночь и о свете заоутра мёртвъ…»

Инкуб рассказывал, что Собота – любимый стольник Бессмертного – уж очень подходил под описание Стыряты. И ростом, и статью, и цветом зениц, и власт.

Особые приметы и те совпадали: на запястье десницы [93] – наколка в виде якоря и адрила [94]. Бессмертный, ежели в походы ходил по воде, всегда в аламундари [95] Соботу ставил. А Стырята тоже был аламундарём у боярина Кучкова, потому и прозвище такое получил, от «стырь» – рулевое колесо.

Я исподлобья смотрела на цареубийцу.

* * *

Собота развёл костёр, завесил плотно полог в шатре. Вскоре внутри стало тепло и сухо.

Собота уселся подле костра на меховую япончицу и уставился на меня рыбьим взглядом. На правой руке ближе к ладони темнела наколка якоря и паруса.

– Через час я уйду. Одна останешься, царевна. А пока я здесь, хочешь знать, как всё произошло пятнадцать лет назад?

Я молчала. Собота хмуро смотрел на меня из-под бровей.

– Я расскажу… Никому никогда не рассказывал… А тебе расскажу… Вскоре, как казнили старого Степана Кучкова, кмети княжеские схватили его детей и племянников, что были вместе со Степаном в охотничьем тереме на Кучковом поле. Место пустынное, одичалое, ни кола ни двора – только и славилось доброй охотою да дорогой на Владимир, что шла по левому берегу реки Неглинки.

Как сейчас помню… В палатах кучковских стою на коленях перед князем Гюргием – без златого пояса, как раб, руки белые за спиной стянуты, что на дыбе, к смерти лютой готовлюсь. Рядом князь Андрей стоит, рукоять меча поглаживает.

Слышу голос нежный, возлюбленный, моей ненаглядной. Мол, князюшка Гюргий, отпусти ты Петра – ни в чём он не повинен, а я за то женой доброй стану твоему сыну князю Андрею.

Отпустил меня князь с тем условием, что на сборы мне – день до утра, и ноги моей не будет ни во Владимире, ни в Новгороде, ни в Суздали, ни в Ростове, ни в Кийе.

А вечером слышу у опочивальни скребётся кто-то. Это Улита, душа моя, пришла со мной попрощаться. Всего-то и было у нас пять минуточек, но мы своего не упустили. Очень надеюсь, что старший сын Улиты – от меня.

Говорит мне душа моя:

– Беги, беги, Петруша! Утром казнят тебя! Беги! Ночь лунная, а как на другой берег Москвы-реки переберёшься, они тебя уже не схватят…

Дала мне мошну с гривнами.

И побежал я в чём был.

Москва-река широкая, холодная – лёд как неделю сошёл. Но только в реке было моё спасение. На счастье, мой батюшка покойный был у старого Кучкова первым аламундарём. Меня по рекам да морям в плавание брал с малых ногтей. Потому к шестнадцати летам я уже хорошо знал московские реки.

Ближайшая удобная переправа была у Всходни, там налажен был волок кораблей от Клязьмы в Москву-реку и сбор мыта за проезд. До дальней переправы, что без сотенной стражи и мытных сборов – бежать вёрст пятнадцать. На коне-то – легко, а вот без коня – беда. Ночи студёные, лютые, волчьи.

Кто ночью по лесам бегал – тот ни чёрта, ни лешего не боится. А в лесах наших московских всякого можно встретить, особенно если сказкам страшным с детства научен. Но и без сказок и суеверий хватает напастей: и туманы молочные, и огни болотные, и звери свирепые…

Но я добежал. Застава спит, ничего не ведает. Только у адрильщика в сторожке лампада горит. Я туда. Так, мол, и так, надо мне на ту сторону переправиться.

– Как же, – отвечает адрильщик, а глаза хитрые, лукавые, – переправлю тебя, княже, вот только грамоту от Гюргия Долгия Руки покажи.

Я гривну серебряную ему показываю:

– Вот моя грамота.

– Добро, пойдём.

А уже зорька близится. Я по сторонам поглядываю – нет ли погони. И показалось мне, будто услышал я далёкий гон собачий. Пустили по следу выжлеца! [96]

Я лай сразу признал и пригорюнился… Однажды сказал матушке своей: мол, если со мной случится что, пропаду и не вернусь, пусти по следу моему любимого выжлеца Ржаного – он меня, живого или мёртвого, где угодно найдёт. Только матушка об этом уговоре знала. Знать, под пытками лютыми призналась ворогам. Ну, думаю, если сейчас слабину покажу, то адрильщик сдаст меня преследователям.

Переправщик лодку от цепи отвязывает, вёсла в уключины вставляет, на вёсла садится и руку протягивает:

– Давай гривну, добрый молодец!

Глаза хитрющие – задумал что-то недоброе. А лодка всего одна.

– Сейчас, – говорю, – из сапога достану.

Не успел тот и слова в ответ сказать, а я уже пырнул его ножичком. Сам в лодку спрыгнул, сел на вёсла и погрёб.

Как до середины доплыл – появились на берегу мои преследователи. Луки натянули, но стрелы уже не достали меня. Река повернула, и только они меня и видели.

Я на берег выбрался, лодку затопил и побежал к лесу. На опушке ручей журчит – я по нему бегу, чтобы сбить следы. Бегу, плачу. Мать жалко, сам не знаю, куда идти…

Долго ли, коротко ли, к утру набрёл на домовину [97]. Забрался внутрь, лёг рядом с истлевшим покойником, сам не заметил, как уснул.

Просыпаюсь от возни у домовины. Кто-то ходит, шумно дышит. Я сразу понял – аркуда. Молодая медведица с тремя медвежатами почуяла меня. Я сквозь щель гляжу: медвежата совсем малые. Забрались на домовину, ходят, доски царапают. А я ловок был – выскочил из домовины, ударил двоих мишек лбами, из них и дух вон. Хватаю третьего, собираюсь и его жизни лишить.

И тут медведица поднялась на задние лапы и взмолилась человеческим голосом:

– Ой ты, гой еси, добрый молодец! Пожалей моего медвежонка! Оставь жить! За то помогу я тебе, сослужу службу! Будешь силу иметь трёх медведей!

Никогда прежде не слышал, чтобы зверь человеческим голосом разговаривал. Оставил я медвежонка, а медведица говорит:

– Слезай с домовины, силой тебя награжу!

Я слез – двум смертям не бывать, а одной не миновать. Тут меня медведица – хвать по плечу, дух из меня и выбила.

Очнулся я уже вечером. Лежу в домовине, думаю, что уже умер и в ад попал. Кругом всё шумит, гудит, домовину шатает из стороны в сторону, ветер воет, деревья надо мной трещат – снаружи буря страшная! Всю ночь бушевала непогода. К утру стихло. Я лежу в гробу и думаю, уж не привиделась ли мне медведица. А иначе как после медвежьей лапы жив остался.

Вылез я из домовины, смотрю – лежат рядом косточки медвежьи, вороньём поклёванные. Значит, не привиделось… Пошёл прочь от этого места. Сам не знаю, как дорогу нашёл к большаку на Тихьверье [98]. Там жила родня моей матушки. Я надеялся получить в Тихьверье помощь, коня и добраться сначала до Русы [99], а потом и до Старой Ладоги. А там уж наняться рулевым на корабль и убраться подобру-поздорову от длинной руки князя Гюргия.

Так и вышло. Нанялся на судно к известному в Новом Городе словену Щеку, и началось моё многолетнее путешествие по миру. С тех пор стал я зваться Соботой, чтобы не забывать, в какой день со мной событие бедовое приключилось, а прозвище Стырята заменило мне имя отцовское – Кучков.

Где я только не бывал: в стране данов, во владениях померян, лютичей. Довелось мне бывать и на славном острове Буяне [100] – в столице Арконе, где на городской площади стояло четырёхглавое изваяние бога войны Святовита Белобога высотой в пятьдесят локтей. Я гулял у стен Царьграда и Карсуни, любил дев Рима и Венеции, пил вино в погребах Парижа.

Вернулся в русские земли уже бывалым морским волком, с набитыми золотом кораблями, полными дорогими тканями, коврами, диковинами, с крепкой дружиной. Решил, что пора осесть, семью завести.

Да только в земле Русской мало чего изменилось: войны междоусобные между князьями стали ещё яростнее. То ростовцы идут на Рязань, то суздальцы на Кий, то новгородцы на Ростов, то черниговцы на Новый Город. Везде сеча и стон по Русской земле.

Только ступил на пристань в Великом Новом Городе, услышал родную речь, и всколыхнулась в сердце старая обида. Не смог забыть я Улиту.

И вот уже ближе к вечеру сижу один в кабаке, думу горькую думаю: как бы мне из Новгородской земли до князя во Владимире дотянуться, отомстить за честь поруганную, за смерть матери и дяди, за волости отобранные.

Супротив меня за столом сидит витязь с кметями. В раменах широк, в поясе узор, лицом дюже пригож. Руки по локоть в золоте, ноги по колено в серебре, на груди сигула княжеская, борода рыжая, власты шёлковые, очи – луки половецкие, с прищуром, зелёные, рысьи.

И говорит вдруг вроде бы и не мне:

– Не тужи, боярин. Твои враги сами себя порешат, дай срок, – а сам витязь смотрит, глаз с меня не спускает.

И кмети его глядят на меня, как один.

Я отряхнулся от дум, оглянулся и только тогда понял, что в кабаке гуляет витязь с дружиною – других людей новгородских, кроме меня, нет. Чашник при витязе – и тот из своих.

Смотрю – у дверей стража стоит: меня в корчму пропустила, а других новгородцев снаружи держит. И все сидят так тихо, что комара слышно – с тех пор, как я вошёл и зелена вина потребовал. Лица угрюмые, темнее полночи.

Я чую неладное, но встал, поклонился витязю и спрашиваю:

– Чем служить могу, государь мой? Али помощь нужна?

По столам смешок прошёл, и витязь улыбнулся. Похвалил он меня за речи учтивые, говорит:

– Я – Кощей Навий, царь Лукоморья. Не хочешь ли служить мне, Собота-богатырь?

Слышал я о Царе Навьем, Кощее Бессмертном и о таинственной стране Лукоморье с богатыми городами да красными сёлами. Да только никто не знал, как в ту страну добраться. Люди говорили, что только тем, кто знает силу волхвов да особыми словами владеет, ход туда есть.

Я рот от удивления открыл, гляжу на царя, дивлюсь.

– Видал, – говорю, – истукана каменного Белобога, а теперь живого Чернобога вижу.

– А ты смел, как я погляжу, – отвечает Бессмертный. – Мне такой смелый в аламундари нужен. Хороший ты аламундарь, Стырята?

– Адрило держать могу, – усмехнулся я вопросу царя.

Царь кивнул одобрительно, будто я уже согласие дал.

– Спрашивай, Стырята, чего знать желаешь.

Я и спросил:

– А что, посты у вас в Лукоморье так же, как и в русских землях, соблюдают?

Бессмертный улыбнулся в рыжую бороду:

– Пожалуй, что так же. Святые у нас одинаковые, и праздники, значит, тоже. Из всего лета [101], почитай, дваста [102] дней – постные.

– Как так? – не поверил я.

– Сам посуди. Лада всё равно, что ваша Богородица, Велес – Николай Угодник, Перун – Илья Пророк, Макошь – Пераскева-Пятница, Иван Купала – Иоанн Предтечи, Егорий Вешний – Георгий Победоносец… В едины дни их чествуем и мы, и вы, но называем по-разному. Праздники у нас одни: и Вербная неделя, и Вербное воскресенье, и Страстная неделя, и Фомина неделя, и Красная горка, и Вьюнишник, и Коляда, и Святки, и Водокрещение…

Я не поверил, нахмурился, но промолчал, не желая обижать царя.

– Аль подойду ли я тебе, государь мой? – спрашиваю. – Тебе, царь, поди, особого рода люди нужны.

– Подойдёшь, аркуда. А иначе бы я на тебя не посмотрел. Сила в тебе медвежья, чувствую я в тебе зверя. Поди, в аркуду ещё ни разу не обращался?

– Откуда ты знаешь, царь? – Я о встрече с медведицей ни одной живой душе не рассказывал.

– Знаю, вижу… Подойди ко мне, Собота.

Я подошёл, и царь дотронулся до моего лба. И тут меня всего ледяным холодом обдало, могильным, еле на ногах устоял – думал, смерть моя пришла.

– Не бойся, оборотень. Будешь служить мне верно – десницей сделаю, приближу. Срок испытаний тебе – одно лето. За это время, чтобы все велесовы метки и на руках, и на раменах, и на стегнах были! Откажешь мне, Навьему царю: мой меч – твоя голова с плеч!

Делать нечего… я поклонился царю в пол:

– Приказывай, мой государь.

Бессмертный протягивает мне власяницу: колючую, как шиповников куст:

– Одевай, носи до дыр, пока сама не упадёт. Это первое твоё послушание. Второе – на полную луну обратишься в аркуду. Ермий тебе поможет.

Из-за стола встаёт высокий белобородый старик в золотом венке из дубовых листьев, по виду из вольков, из друидов – не из наших волхвов, но по-русски говорит чисто, будто на Руси родился.

– Пойдём, – говорит, – всё сымай, кроме порток и поршней. Пояс оставь златой – без пояса даже смерды не ходят.

– А как же добро моё, корабли? – опомнился я.

– Дык, никуда они не денутся. В Новгород тебе дорога не заказана. Оставь здесь приказчика – пусть за добром доглядывает. Ты лучше думай, Стырята, как в медведя обращаться будешь. В первый раз так кости выкручивает – хоть помирай… Полная луна уж завтра: к тому же – святой вторник, гадание на священном коне…

С тех пор стал я Кощею служить. Приблизил он меня, одарил, сделал любимым стольником.

И вот однажды, это было уже после отравления киянами Гюргия Долгия Руки и сына его Глеба, новгородский воевода принимал у себя Бессмертного. Утром на народном вече было решено на княжий стол в Новгороде посадить младшего сына Великого князя Андрея, моего кровника.

Каково же было моё изумление, когда встретил я своего врага лицом к лицу. В палаты воеводы входит сам князь Андрей, муж моей Улиты.

Князь, когда женился на ней, уже юношей не был. Чай старше Улиты лет на двадцать. Вижу – постарел, поседел, хоть и силён ещё, но уже сдаёт. На меня взглянул – не узнал, годы и меня изменили.

Сидит Андрей не весел, голову на грудь повесил. Одежды чёрные, траурные, золотом на плечах сверкают, глядит мрачнее тучи.

– Что не весел, князь? Зачем звал меня в Новгород? – спрашивает князя Бессмертный.

Андрей вздохнул горько и говорит:

– Чай, не слыхал? Тризну по сыну справил… Хотят вороги извести мой род на корню. Отца отравили, брата Глеба кияне окаянные сгубили, все мои братья и сёстры, кроме Ольги, уже мертвы, сын старший Изяслав убит, средний Мстислав убит… остался младший, малолетний кощей [103] Гюргий Андреевич, последний наследник моего рода.

– Так радуйся, друже. Твои братья и вовсе наследников не оставили, – усмехнулся Бессмертный.

– Мал ещё Гюргий, неопытен, всего-то двенадцати лет. Матерью Улитой избалован, и настраивает она сына против отца… сука похотливая. Чувствую, смерти Улита моей хочет, заговор готовит.

– Так казни её, – криво усмехнулся Бессмертный и на меня глазом рысьим косит.

Я и ухом не повёл, а внутри ненависть клокочет, будто ключ горючий.

– Не могу, – нахмурился Андрей, – жалею её, змею подколодную… После моей смерти недолго жить Гюргию. Без защиты царевич останется… всю родню истребили… лёгкая добыча для стервятников… Так что некому будет дело моё продолжить, память для людей сохранить о делах мои боголюбивых.

– Что ж ты раньше времени кручинишься?

Князь посмотрел хмуро:

– Ты знаешь, царь Нави, я просто так говорить не стану.

– Что же ты от меня хочешь? – спрашивает Бессмертный.

Князь вздохнул, русые пряди рассыпались вдоль лица. Он некоторое время обдумывал, стоит или не стоит говорить, но всё же сказал:

– Знаешь ли ты прорицательницу Живу?

– Как не знать? Мы с ней родня, хоть и дальняя, – кивнул Бессмертный.

– Двенадцать лет назад… когда выгнал я из княжества свою мачеху царевну Ольгу со сводными братьями перед походом на булгар, Жива явилась ко мне во Владимир.

В глазах Бессмертного вспыхнул интерес, он даже вперёд подался:

– Никак предсказала тебе?

Князь Андрей кивнул:

– Предсказала… что от рода моего и следа не остаётся. Все братья умрут без наследников ещё при жизни моей, а сыновей убьют и «сам ты оубиен будешь».

Хотел я схватить колдунью и повесить за такие слова на городских воротах, а она мне молвит:

– Останется в живых единственный сын, ещё не рождённый! Он прославит царский род. Твоё имя забудут, а его будут помнить и чтить в каждой семье, в каждом доме! Хочешь ли такого сына?

– Кто же не хочет? – отвечаю.

– Тогда слушай… Как поедешь на охоту, сверни с большака налево, в суздальскую священную рощу. Доедешь до вековых дубов – коня оставь и иди дальше по тропинке один. Дойдёшь до избушки, постучишь в дверь три раза, скажешь слово заветное (и тут Жива мне слово прошептала на ухо) – дверь и откроется. За столом увидишь девицу в покрове. Ты покров не снимай, на красу её не гляди. Дева тебя накормит, напоит, спать уложит. Как ляжешь с нею, лампаду погаси – на неё не гляди. Проведёшь с девой тёмну ноченьку, а утром уедешь. Вернёшься ровно через девять месяцев, в день Священного огненногривого коня, в первый день листопада – посмотришь на новорождённого сына Ивана-царевича и на мать. И никому, ни единой душе об этом не говори и дорогу в священную рощу забудь. Как пройдёт десять лет, вернись туда, забери сына у матери и держи при себе.

Сказала сие Жива, рукой повела и исчезла, будто не было её.

Я ночь не спал, ворочался, наутро собрался на охоту. Взял с собой слугу Прокопия да выжлеца покрупнее. Пострелял серых уточек, хотел уже домой возвращаться. Едем вдоль опушки по лесу. Вижу – гать ладная, хорошо уложенная, с большака отворачивает в чащу.

– Что это за дорога? – спрашиваю Прокопия.

– Да, бис его знает, батюшка, – отвечает слуга, – никогда не видел прежде. Вроде раньше тут была старая дорога на Суздаль. Говорят, ещё лет двадцать тому назад росла там роща священная, да епископ Ростовский Леон повелел всё вырубить. Чудеса!

Поехали мы по той дороге, доехали до дубравы. Стоят деревья вековые, руками вдвоём не обхватить. Велел я Прокопию ждать, а сам пошёл по тропинке один дальше. Вижу, избушка стоит в лесу, в оконце огонёк горит. Я к двери подошёл, постучал три раза, слово заветное сказал, дверь и открылась.

Сидит на скамье за столом девица, на голове – покров лицо закрывает, но покров неплотный – кое-что разглядеть можно. Чую – красы писаной дева. Но я не пялюсь, как было велено. А дева меня угощает яствами сладкими, мёдом поит.

Накормила, напоила и в баню мыться повела. Уж слаще бани у меня ни раньше, ни потом не было. При одном взгляде на девицу кровь моя огнём занялась, и провёл я с ней всю ноченьку. А как под утро уснула ладушка, я взял лучину и посветил ей в лицо. Господи, чуть не ослеп! Такой красы невиданной была дева!

Я тихонько оделся и вышел вон. Сам от радости ног под собой не чую. Дошёл до дуба, сел на коня, вернулся домой. На следующую ночь, мочи нет, думы только о деве под покровом. Еле утра дождался, поскакал туда. Но сколько ни искал – ни дороги, ни дубравы не нашёл. Лишь пни трухлявые от священной рощи остались.

Опечаленный вернулся я домой.

Долго ли, коротко ли, улеглась печаль у меня на сердце. Пошёл я в поход на булгар, одержал над ними победу и домой воротился с почестями. А день, когда в рощу ехать, помню точно, первый день листопада – день Священного огненногривого коня. Все дела за неделю отменил, сижу в хоромах – жду срока, как юнец безусый. Еле дождался назначенного дня. Чуть рассвело, а я уже на коне – поскакал, как ветер!

До гати доезжаю – на прежнем месте и дорога, и дубрава, и избушка. Я вошёл. Сидит она, краса моя желанная, покровом прикрывается, на руках царевича держит. Младенец красивый, крепкий, кругленький, глаза, как озёра – синие, мамкину грудь сосёт.

Меня при взгляде на красу аж зашатало. Смотреть – мочи нет, до того хороша.

– Кто ты? – спрашиваю я девицу. – Как зовут тебя, краса… чьего ты роду-племени, алость ненаглядная?

– Я – Лада, Родного Рода, – отвечает красавица. – Иди теперь, царь. Посмотрел на сына, возвращайся через десять лет – отдам тебе Ивана-царевича.

Выхожу из избы, встал на крыльце, а вокруг лепота, словами не описать – в лучах ярила сверкающим прозрачным покровом первый снег лёг. Оборачиваюсь, а в избушке пусто, будто не было никого.

Вернулся в терем… С тех пор покров моей красавицы, будто снег белый, сверкающий, мне снился ночами. И велел я учредить праздник новый на Руси – Покрова Богородицы нашей… С тех пор каждый первый день месяца листопада отмечаем Покров…

Тут князь Андрей замолчал. Огладил бородку, искоса посмотрел на царя.

– Так, ты что же, князь, саму богиню Ладу обрюхатил? – со смешком спросил Бессмертный.

– Выходит, что так, – ответил князь без тени усмешки.

– И где же твой сын? – Бессмертный по-прежнему улыбался. – Десять лет уж прошло, поди.

– Здесь. Я привёз его к тебе, царь Нави.

Князь Андрей громко хлопнул в ладоши и в палаты за руку с Ермием вошёл мальчик лет десяти. Вошёл, остановился, вопросительно посмотрел на отца.

– Поклонись, Иван-царевич, царю Навьему Бессмертному. Отныне будешь с ним, – хмуро произнёс Андрей.

Мальчик поклонился.

Бессмертный, уже без недоверчивой улыбки, спрашивает:

– Как звать-величать тебя, отрок? Сколько лет тебе исполнилось?

– Звать Иваном, государь, а лет мне полных десять, – не оробел царевич.

– Подойди, посмотрю на тебя.

Мальчик подошёл ближе. Одет он был скромно: в вайдовый кафтанчик из тонкой шерсти, из-под высокого бархатного козыря которого выглядывала белая сорочка, традиционно расшитая по вороту, рукавам и подолу красными оберегами. В длинных, до пола, рукавах кафтана, через прорези на уровне локтей, видны крепкие, загорелые руки в застарелых царапинах. Порты и сапоги без вышивки вовсе – ни золотом не расшиты, ни жемчугом. Только по инсигнии – золотому витому поясу с наконечниками-ужами, и можно было признать в мальчике царевича.

Царевич шмыгнул носом и хлопнул длинными, как у девчонки, ресницами от близости царя.

Бессмертный наклонился низко и уставился на мальчишку, забормотав, будто думал вслух:

– И правда полукровка… Как же ей удалось скрыть… бессмертный, но по виду как человек… Глаза хоть и черны, но с голубым ободком по зенице… кожа тёплая, кровь горячая, сердце бьётся, и он чувствует боль и страсть, как человек, а не демон… Сколько времени мальчик с тобой? – обратился Бессмертный к князю Андрею.

– Неделю. Прошу, царь, спрячь царевича, пока в возраст не войдёт. Не могу я при себе сына оставить – враги кругом. Не ровён час, отравят или зарежут наследника.

Ермий охнул и показал рукой на царевича. Чёрные волосы, будто подёрнутые иссине-пепельным отблеском, поменяли цвет на русый, голубая кайма в глазах расширялась, превращая зеницы в ярко-синие, почти кобальтовые.

Бессмертный зацокал языком и покачал головой, впечатлённый необычной внешностью мальчика:

– И часто царевич так меняется?

– Обычно к вечеру. Превращение всегда происходит неожиданно. Он и сам не знает отчего, – ответил Андрей.

Бессмертный погладил мальчика по голове:

– Хорошо… я возьму царевича к себе… но лета через два, когда окрепнет. А пока будет при няньке.

Бессмертный подошёл к большому зеркалу у стены и дотронулся до середины посохом с огненным опалом в навершии:

– Принц Оробас! Явись ко мне!

В ту же секунду из зеркала вывалился хромоногий вороной конь. Ударился о землю и принял облик всадника на лошади.

Конь под всадником в тёплой попоне не мялся, даже головой не крутил. Слуз сверкал, покрытый прозрачными каплями льда там, где мятель из плотного войлока не прикрывал его. Спатарь лежал на бедре как приклеенный. Под длинной кольчугой белела расшитая красным по подолу рубаха с закатанными по локоть рукавами. Ни кафтана, ни шубы. На обнажённых жилистых запястьях – старые велесовы метки и кожаные наручи. Правая рука – на узде. В левой руке – рогатина-рожон. Пясть [104] и пальцы перевязаны кожаными полосками, чтобы не скользила тетива лука.

За спиной – как две колонны, два сложенных чёрных крыла спадают до земли по бокам коня.

Сам всадник, славоочий [105], русовласый, был спокоен, как смок [106].

– Что звал, царь Навий? – спросил он негромким приятным голосом.

Князь Андрей тихонько спросил, обращаясь ко мне:

– Кто это, боярин Собота?

– Принц Оробас – предводитель небесного воинства. – Я впервые заговорил с Андреем и не упустил возможность как следует напугать князя.

Андрей побледнел:

– Так… вроде Архистратиг… Архангел Михаил – предводитель небесного воинства.

– Михаил – с одной стороны, а Оробас – с другой.

Теперь Андрей побледнел как полотно, но всё же спросил:

– А как Бессмертный вызвал Оробаса?

– Известно как – заклинанием из древней книги, самим царём Соломоном написанной.

– А почему принц на коне, а конь – хромой?

– Говорят, что Архистратиг Михаил так быстро скинул опального ангела вниз с небеси вместе с конём, что, когда Оробас упал на землю, сломал ногу и он, и конь. С тех пор оба хромают…

Князь удивлённо посмотрел на меня:

– Оба?

Я кивнул:

– Принц Оробас твоего царевича хорошо обучит. Но ты бы не о нём беспокоился, а о другом учителе, что после Оробаса будет… об Ермие.

Князь искоса посмотрел в сторону старца-друида с дубовым венком на голове и деревянным, искусно вырезанным кельтским крестом на груди:

– Он вроде из друидов?

– Да, из кельтов… их много при твоей бабке Гите [107], жене Володимира, на Русь пришло. Считай, те же волхвы, что и наши. Ермий царевичу все велесовы метки за одно лето поставит. Уж поверь… по себе знаю… Говорят, в юности Ермий убил единорога и на родине имя носил Эмайн Аблох… Аблох – аблеко… [108] не понимаешь?

Андрей не понял.

Я объяснил:

– По-русски с кельтского: аблох – аблеко – яблоко, эмайн – имение… вместе – яблоневое имение. Не понятно?

– Нет.

– Яблоневое имение – легендарная страна с молодильными яблоками, страна Вечной молодости. Ермий знает, где она – Эмайн Аблох, где молодильные яблоки растут – над временем он властен, понимаешь?

Князь Андрей сглотнул и кивнул головой:

– Теперь понимаю…

Бессмертный тем временем отвечал Оробасу:

– Воспитанник у тебя новый появился, мой принц. Чай, лет двадцать, как не было новичков? Отдаю тебе царевича. Научи его владеть мечом и копьём. Приглядывай, не обижай, но и не балуй. Через два лета вернёшь мальчишку.

– Ишь ты какой… – присвистнул Оробас, глядя на мальчика. – Он что же, из сидов? [109]

– Нет, из русичей.

– Пригожий, что твой Инкуб. Как звать?

– Так Инкубом и зови, мой принц, – ответил за царевича Бессмертный. – И хорошо бы, чтобы мальчик не помнил ничего, что было с ним до сего дня.

– Как прикажешь, царь Нави, – поклонился Бессмертному Оробас, схватил царевича за ворот, перекинул поперёк седла и тут же исчез вместе с хромоногим конём в зеркале.

Князь Андрей стоит ни жив ни мёртв. На лице тёмная паутина страха, лицо угрюмое. Когда спустя минуту Андрей в себя пришёл, спрашивает Бессмертного:

– Как мне узнать, что с царевичем Иваном происходит? Сам мне напишешь али кто сообщать станет…

– Вот боярин Собота и станет сообщать, – Бессмертный подмигнул мне.

– Уж я ничего не упущу, княже, – поклонился я князю Андрею. – Каждый месяц буду писать, а то и сам лично приеду.

* * *

Собота подбросил хворосту в костёр и посмотрел на меня из-под густых бровей:

– Разве не интересно то, что я сейчас рассказал тебе, царевна?

«Интересно, аркуда».

«Зря ты рассказал.

Зря.

Зряя-а-а-а».

Глава 22

«Сонное зимнее утро поднималось над степью. Обычно томительно-длинное утреннее время нравилось мне, но не сегодня. Сквозь щель в пологе шатра по ногам сквозило мертвенно-белым снегом. Руки, скованные цепью, похолодели – кровь отлила вниз, и теперь я почти не чувствовала их.

«Так недолго и богу душу отдать», – подумала я, наблюдая за Соботой.

Собота замолчал и теперь смотрел на меня внимательно, не отводя взгляда.

О чём он думал, я понять не могла: на голове боярина блестел замкнутый серебряный обруч, защищавший его от способности волхвов – читать мысли. Но взгляд Стыряты не сулил ничего хорошего.

Собота встал с япончицы, подошёл и, нагнувшись, снял с меня сапожки. В молчании он связал босые ноги верёвками, привязывая к столбам.

Я вдруг отчётливо вспомнила, как профессор Этернель объяснял мне технику раздельной концентрации Живы, когда нужно замедлить транс и впасть в анабиоз.

Собота тем временем стянул с себя грязную полотняную рубаху в пятнах конской крови и стал шумно мыться, поливая себя из кожаного ведра, подвешенного у входа. На спине, груди, руках пестрели лесенки велесовых меток. Сколько же их всего?

– Много, – словно прочитал мои мысли Собота, – во имя царя Навьего я совершил немало подвигов. Вот только последней метки нет у меня – на лице. Метки за спасённую любовь… её, как ты теперь понимаешь, и быть не может. И твой благоверный Инкуб её тоже не получит…

– Зачем я тебе нужна, Собота?

– Представь, очень нужна. Как приманка. Ты – блесна, наживка, на которую клюнет твой ненаглядный. Этому зверю ничто не дорого на свете, кроме тебя. За тобой, царевна, наш царевич пройдёт огонь и воду, и медные трубы, тридцать три пары сапог железных истопчет, тридцать три коня загонит, а отыщет тебя, живую или мёртвую… Инкуб заявится отомстить, а я буду ждать. Я хорошо подготовился. Даже корзину сплёл своими руками – для его головы. Пошлю подарочек Марье Моревне – она обрадуется: кроме Инкуба Острого никто Бессмертного из полона не освободит!

– Какого полона? – не поняла я.

– Вечного! Я же говорю: хорошо подготовился!

Собота обтёрся полотенцем, натянул свежую сорочку, застегнул на крючки шёлковый зипун, сверху надел боярский кафтан с высоким, расшитым золотом и жемчугом козырем.

Я пыталась выиграть время – мне необходимо было войти в Брань, чтобы замедлить жизненные соки и обрести силу для выживания. Я никогда не делала этого раньше в условиях опасных для жизни. Одно дело – войти в Брань и произнести бранное слово в тишине светлой горницы или на цветущем лугу, другое дело – привязанной к столбу, на холоде, когда зуб на зуб не попадает, и враг перед тобой волен и опасен.

– Пора прощаться, царевна. – Собота приставил кинжал к груди и распорол лоскут адамаста.

Парчовое платье, сшитое вручную, разъехалось по швам.

– Вообще-то я не сторонник насилия над девами. Ты всё ещё девица? Инкуб не успел сделать тебе ублюдка? – Собота хохотнул. – Так может, у меня лучше получится?

Кинжал располосовал платье, и Собота отбросил его на землю.

Он уставился на мою обнажённую грудь и вцепился в неё руками.

– Хороша! Твой князь так берёг тебя, так нежил… всё ждал, пока ты сама ему на шею бросишься…

Я плюнула в лицо предателю:

– Инкуб разрубит тебя на куски и разметает по полю!

Собота вытер губы и наотмашь ударил меня по лицу.

Собота бил, пинал ногами. Теряя сознание, я чувствовала, как он раздвигает мне ноги и хватает железными пальцами за ягодицы.

– Лудь! – из последних сил прошептала я. – Луу-удь!!!

Собота отпрянул как ошпаренный.

– Ах ты, ведьма! Ведунья проклятая!

Под грудью я почувствовала острое прикосновение кинжала. Как шёпот долетели последние слова Соботы:

– Теперь князь Инкуб Острый придёт ко мне! Шатёр хорошо заметен издалека… Он обязательно увидит тебя в последний раз, царевна».

* * *

Я смотрела на Вано, а он на меня. Тонкий шрам на правой щеке сверкнул белой ниточкой при свете очага. Глаза Вано в полумраке казались бездонными, а волосы, падающие вороными перьями… как у Инкуба…

«О чём ты задумалась, ладо?»

Я видела, как он сжал руки в кулаки, пытаясь обуздать свою силу. Он сглотнул, провёл ладонью по лбу, и дыхание стало ровным, спокойным.

«Но зачем тебе об этом знать, любимый?»

– О чём ты задумалась, ладо? – Вано взял меня за руки, нежно поцеловал запястья, в тех местах, где остались побелевшие шрамы от цепи Соботы.

– Да… так, вспомнила одного подлеца.

– Забудь о нём… любимая… Он давно истлел в Диком поле… его кости разметал вороной конь. – Вано обнял меня: ладонь скользнула под грудью, где след от ножа всё ещё пламенел в непогоду и отзывался тупой болью. – Невозможно лишить чистоты то, что чисто и свято по природе своей… что бы он ни сделал… для меня ты всегда самая желанная…

– Откуда ты знаешь… про Дикое поле?

– Мне ли не знать…

Что-то знакомое почудилось и в ответе, и во взгляде, и в усмешке одними уголками рта.

От нежных прикосновений мне стало легче. Я прижалась щекой к горячей груди.

– Я давно хотела спросить, Иван… Эти метки – велесовы?

– Велесовы, верно.

– Но их же получают только волхвы? Так ты… волхв?

– Совершенно верно.

– Откуда у тебя этот шрам на щеке?

– Засмотрелся… на царевну. – Вано смотрел на меня пристально из-под чёрных ресниц.

– Чем же так можно ударить?

– Кинжалом.

Я изумлённо уставилась на Вано.

«Выйди ты уже из леса!» – прозвучал в голове насмешливый голос.

А вслух он почти повторил слова Инкуба в ту роковую ночь в Старом Капеве:

– Василиса Михайловна, у вас есть потрясающая способность плутать среди трёх сосен, – Вано тяжело вздохнул.

И тут всё сошлось! И медальон, и луна в окне, и знакомый насмешливый голос, и ровные лесенки велесовых меток на руках!

«Кто бы ты ни был… Я люблю тебя!»

– Кто бы ты ни был… Аргиз! Иван-царевич! Инкуб Острый! Значит, ты всё-таки нашёл оминум! Ты выпил эликсир и стал человеком!

Иван сдержанно улыбнулся:

– Чем только не пожертвуешь ради демонической любви к красотке.

– Ах ты… волчья сыть, травяной мешок! Ты и розу нашёл!

Я бросилась на шею Ивану. Иван засмеялся и закружил меня по комнате.

Я, задыхаясь, смотрела в его глаза.

«Я сразу, ещё в поезде, поняла, что ты мой суженый, мой Иван-царевич! Как только ты обратился ко мне! И помощь предложил! И «Сулико» спел! Я полюбила тебя сразу! На всю жизнь! Ради тебя вернулась! Просто поверить не могла! Люблю тебя, сокол ясный!»

Иван взволнованно произнёс:

– Хочу услышать это… Скажи вслух… – голос охрип. Я видела, как потемнели его глаза и затрепетали ресницы. Руки легли на бёдра, мяли подол. Губы прижали пульсирующую жилку на шее и жаркое дыхание обожгло кожу.

– Люблю тебя, – прошептала я страстно.

– Ты не пожалеешь, царевна. Я ради твоей любви жизни не пожалею… горы с места сдвину… – он жарко целовал меня, прижимаясь крепче, распаляясь любовным пылом.

– Как же ты не сжёг меня в первую ночь, Ар-гиз?

– Разве не сжёг? Ты пылала в любви! Надеюсь, Инкуб соблазнит нас сегодня ночью! – Руки у него дрожали от нетерпения. – Поцелуй же меня! – Иван притянул меня к себе. Голос, низкий, рокочущий, стал похож на рычание зверя:

– Я больше не выдержу без твоих поцелуев!

«Прилука ма… зазноба… искони досталась ты мне… Азъ есмь моуж тебе, и ты есмь ма жена…»

Иван поймал губами губы, настойчиво и жадно, требуя ответа. Если бы кто-нибудь открыл дверь на террасу, то увидел сцену непристойную и звериную.

«Услада ма… Азъ бесъсытенъ тобою, ладо…»

«Люблю тебя, Иван!»

«И кънязь любитъ тя, зело-де любитъ…»

Я не помню, сколько времени прошло. Несколько часов, наверное. Только звёзды на небе стали светлеть, и первая птица робко пискнула в густой кроне каштана. Я проснулась резко, как от толчка, и лежала в объятиях Ивана. Он широко раскинулся на ротанговом диване, грудь размеренно поднималась и опускалась, одна рука свободно свешивалась, почти касаясь пола. Другая обнимала меня. Волосы у него почему-то снова стали чёрными, так что теперь без сомнения, рядом был Инкуб. Почувствовав мой взгляд, он приоткрыл глаза:

– Как спала, княгинюшка? – Инкуб ласково обнял меня и поцеловал в лобик, как маленькую.

– Никак не могу привыкнуть к твоим обращениям, – я кивнула на почерневшие волосы.

– Ты же Инкуба больше любишь, чем Ивана? Скажи, каким я больше нравлюсь тебе, таким и останусь. – Он притянул меня к себе. – Всё в порядке, любимая?

– Всё отлично.

Мне не хотелось говорить, что мне снова приснился сон. На этот раз настоящий кошмар.

– Я же вижу, что что-то не так. Скажи мне, – настаивал Инкуб.

– Сон приснился, плохой. Очень плохой.

Инкуб вздохнул:

– Расскажешь? О чём он?

– О нас. Ты убиваешь меня во сне.

– Вот как? – Инкуб жарко навалился на меня, горячие поцелуи обожгли шею.

– Разлучить нас хотят, Иванушка! – всхлипнула я.

– Уже не получится… Мы теперь вместе навсегда, до гробовой доски. Забудь сон, меня вспоминай!

– Я очень боюсь! Я не хочу быть лягушкой! Не хочу!

Инкуб сел на диване и серьёзно произнёс:

– Ну а если это единственный путь к свободе, Василиса! Если нельзя по-другому? За свободу надо платить…

– Значит, это правда? И ты убьёшь меня?

Инкуб сдвинул тёмные брови:

– Я готов ко всему, а ты? Думаешь, мне легко?

– Убьёшь, – сказала я убеждённо.

– Забудь! – Инкуб встал и вытряхнул из кармана брюк пачку сигарет, отбросил, подошёл и поцеловал в губы.

Легко сказать: «Забудь»! Я как наяву помню зал заседаний суда в Тбилиси и Вано… Сон. Как явь. И голос садовника Чура рассказывал:

«Иван ничего не понимал.

Он помнил зал заседаний суда, судебного обвинителя – светловолосую, голубоглазую женщину. Помнил, как в наручниках привели его в суд и как зверя посадили в клетку.

Небольшой зал суда был забит битком. На жёстких стульях сидели родственники Василисы. Тётя Макоша в чёрном платье утирала батистовым платочком глаза, ятровки шмыгали красными носами, мужчины с чёрными, траурными повязками на рукавах хмуро смотрели перед собой.

Где-то в углу в последнем ряду сидел Афоня, не глядя, не поднимая глаз на Ивана.

– Встать, суд идет! – громко объявил государственный обвинитель, и толпа поднялась разом.

Наступила тишина. Судья в чёрной широкой мантии подошёл к высокому столу на постаменте, строго взглянул на собравшихся и положил перед собой увесистую папку с уголовным делом.

Судья говорил быстро, почти не делая паузы между словами:

– Здравствуйте… садитесь, пожалуйста. Я вижу – здесь пресса снимает. Прошу вас, господа журналисты, по залу во время заседания не ходить. Снимаете до перерыва. Только когда начнётся перерыв, можно выходить. Это всем понятно? Слово предоставляется государственному обвинителю Кобаладзе Ольге Андреевне. Пожалуйста, прошу вас.

Из-за стола справа поднялась худенькая, строгая женщина. Она заметно волновалась. Коротко взглянула на Вано и тут же отвела глаза. Она взяла со стола лист бумаги и стала читать:

«Ваша честь, участники процесса! Убийство есть самый тяжкий вид преступлений. Устанавливая данное преступление, законодатель учитывал то, что оно направлено на самое ценное, что есть у человека – его жизнь, данную ему природой и Богом. Именно поэтому за данное преступление предусмотрено очень суровое наказание, предусматривающее лишение свободы сроком от шестнадцати до двадцати лет, а в крайне тяжёлых случаях, если преступление совершено с особой изощрённой жестокостью и цинизмом, и обвиняемый не признал своей вины и отказался сотрудничать со следствием в ходе расследования, также и высшую меру наказания – смертную казнь.

Сегодня на скамье подсудимых находится молодой человек, который нарушил одну из главных заповедей: «Не убий!» Он посягнул на высшее право человека – право на жизнь. Подсудимый поднял руку на беззащитную, слабую девушку – свою невесту, беременную женщину, с которой хотел сочетаться законным браком, иметь и воспитывать детей. Подсудимый покусился на жизнь матери своего будущего ребёнка и, таким образом, речь идёт уже не об одной жизни, а о двух. Подошло к концу рассмотрение уголовного дела подсудимого Рюрикова-Острого Ивана Андреевича по части 3, статьи 108 УК Грузии.

Пятого мая сего года приблизительно около двух часов ночи подсудимый Рюриков-Острый поджёг сарай, по адресу улица Русская, строение 5, в котором находилась гражданка Этернель Василиса Михайловна, его невеста. На почве неприязненных отношений и ревности к потерпевшей, вызванной неоправданными подозрениями, у подсудимого созрел умысел, направленный на убийство потерпевшей.

С этой целью он оглушил девушку ударом по голове тяжёлым предметом, затем ударил ножом. Затем подсудимый Рюриков-Острый изнасиловал потерпевшую в бессознательном состоянии. Пользуясь поздним временем и тем, что с высокого берега пожар у воды виден не будет, и малой площадью строения, подсудимый облил керосином из керосиновой лампы сарай и поджёг.

Подсудимый Рюриков-Острый решил скрыть следы преступления. Когда через час сарай выгорел дотла, подсудимый Рюриков-Острый скрыл останки девушки и позже сбросил в Куру. Смерть потерпевшей Этернель Василисы Михайловны наступила в результате полученных ножевых ранений в области сонной артерии. В результате судебных заседаний подсудимый Рюриков-Острый в совершении преступления не признался и полностью отрицает свою вину, от дачи показаний отказался.

По данным судебно-медицинской экспертизы, обвиняемый держал нож в левой руке. Он подошёл к невесте спереди и нанёс два удара ножом в область шеи. Точного количества ударов он не помнит, так как находился в шоковом состоянии. Около трёх, трёх тридцати часов ночи, когда сарай выгорел дотла, он вернулся, обернул тело невесты в простыню и положил на заднее сиденье автомобиля. В это же утро – в шесть утра, подсудимый на автомобиле выехал в сторону села Рустави и сбросил труп невесты в реку. Вода в том месте стоячая, болотная, прибрежное дно покрыто зарослями аира, поэтому тело девушки осталось там же, где подсудимый его оставил до момента обнаружения тела следственно-оперативной группой.

Чтобы отвести от себя подозрение, подсудимый сообщил об исчезновении невесты в правоохранительные органы. В ходе проверки подсудимый Рюриков-Острый отказался продемонстрировать, каким образом было совершено преступление, а также отказался указать место, где именно оставил труп невесты.

Судебно-медицинская экспертиза указала непосредственные причины смерти потерпевшей из-за абсолютной кровопотери, образовавшейся в результате одиночного разрыва сонной артерии, левой внутренней яремной вены. Рана имеет характер прижизненной и могла возникнуть непосредственно перед наступлением смерти от пятидесяти секунд до нескольких минут от действия колющим предметом типа ножа. Глубина проникающей раны составляет около шести сантиметров и классифицируется как телесное повреждение, опасное для жизни.

Смерть Этернель Василисы Михайловны наступила около месяца назад с момента прохождения медико-криминологической экспертизы. По данным экспертизы, потерпевшая была беременна и находилась на втором месяце беременности. Труп был опознан родственниками, которые единодушно узнали в убитой Этернель Василису Михайловну.

Допрошены свидетели Николадзе, Ягова, Ясуни Макоша и её дочери, Ясуни Желя и Жевана, Тина Ахалая, Каха Антелава, Элене Тапчян, Игорь Чёрмный, Леван Бабадиши.

По словам свидетелей, Рюриков-Острый накануне угрожал смертью невесте, кричал, что убьёт, в течение месяца преследовал её, находился всё время в крайне возбуждённом состоянии. Также свидетели видели кровь на рубашке подсудимого и платке, который он попытался скрыть, спрятав в карман брюк.

Свидетельница Николадзе Марья Моревна также подтвердила, что видела подсудимого Рюрикова-Острого выходящим из дома вслед за потерпевшей около двух часов ночи до преступления. Его также видела тётя потерпевшей Ясунь Макоша. Подсудимый Рюриков-Острый был крайне возбуждён и крикнул свидетельницам: «Что вы задумали?»

Потерпевшая занималась спортом и совершала пробежки перед сном, чем вызывала ревность и подозрения жениха.

В тот вечер потерпевшая Этернель должна была встретиться с родственником Корнеем Горыном, прибывшим в Тбилиси проездом. Это подтвердила свидетельница Ясунь Желя, взявшая трубку телефона и говорившая с родственником. Подсудимый ревновал к родственнику Горыну и грозился убить его. Свидетельница также видела подсудимого, выходившего из дома. По её словам, он был в бешенстве. Она также видела его возвращение.

По свидетельству тёти потерпевшей, Макоши Ясунь, подсудимый скрыл от неё исчезновение племянницы, сказав, что потерпевшая Этернель уехала. Ранее тётя потерпевшей призналась, что вынуждена была принимать в своём доме подсудимого Рюрикова-Острого, так как боялась его крайне агрессивного нрава.

Свидетели Ясуни подтвердили, что между подсудимым Рюриковым-Острым и его невестой были непростые отношения. Потерпевшая отказывала подсудимому во взаимности, не принимала его как жениха. Они часто ругались и ссорились, в результате чего можно заключить, что вследствие постоянных отказов у подсудимого Рюрикова-Острого возникло стойкая неприязнь к невесте. Он решил убить невесту в последний день её пребывания в доме Ясунь Макоши, чтобы у родственников не возникло подозрений в её неожиданном исчезновении.

Настоящее уголовное дело не представляется сложным в доказательстве вины подсудимого. Об этом свидетельствует тяжесть нанесённых телесных повреждений, а также глубина ножевых каналов от пяти до шести сантиметров, и дальнейшие действия подсудимого.

Подсудимый не попытался оказать помощь невесте, спрятал тело в машине, чтобы утром сбросить его в реку на окраине города. У подсудимого Рюрикова-Острого не отмечалось психологического аффекта. Действия его носили целенаправленный характер».

Государственный обвинитель сделала паузу и обратилась к судье:

– Далее об исчезнувшем теле. Читать?

Судья кивнул, и обвинитель строго взглянула на Вано и, окинув взглядом зал, продолжала:

– Тело невесты, Этернель Василисы Михайловны, исчезло из морга самым загадочным образом на следующий день после судебно-медицинской экспертизы. Предполагается, что это произошло в воскресенье в ночь с шестого на седьмое мая приблизительно в два-три часа ночи. Поскольку обвиняемый Рюриков-Острый находился под стражей, ему не могут быть предъявлены обвинения в похищении тела, но свидетель – сторож, видел входившего в указанное время в морг человека, который представился как Корней Горын – родственник, с которым должна была встретиться Этернель Василиса Михайловна в ночь своей гибели. Из особых примет свидетелем было указано, что ноги по колено у Корнея Горына были в серебре, руки по локоть в золоте. При нём было холодное оружие, типа меч, под угрозой которого сторож пропустил Корнея Горына в морг и показал, где находится тело потерпевшей.

Подсудимый отказался назвать местонахождение Корнея Горына, к которому, по словам свидетелей, неоднократно ревновал невесту и который выкрал тело Этернель Василисы Михайловны из морга.

Поскольку подсудимым было совершено особо тяжкое преступление против жизни человека, предлагаю для восстановления социальной справедливости и во избежание повторения новых преступлений назначить подсудимому наказание, связанное с изоляцией от общества.

С учётом изложенного, предлагаю признать обвиняемого Рюрикова-Острого Ивана Андреевича виновным в совершении данного преступления и назначить ему в соответствии с частью 3-й статьи 108-й Уголовного кодекса Республики Грузия срок лишения свободы в один год и три месяца в колонии строгого режима в Глдани. По истечении данного срока назначить высшую меру наказания – смертную казнь».

Зал суда зашумел, заволновался. Лишь один человек выглядел спокойным. Иван сидел прямо, плотно сжав губу. Он не реагировал ни на свет камер, ни на возмущённые выкрики из зала суда.

При оглашении приговора он встал и равнодушно посмотрел на судью.

Тот быстро читал с листа:

«В ходе следствия были обнаружены улики, доказывающие вину подсудимого. В частности, были изъяты нож, которым были нанесены тяжкие телесные повреждения, приведшие к смерти потерпевшей; платок с кровью потерпевшей. В комнате подсудимого было обнаружено разорванное нижнее бельё потерпевшей со следами вагинальных выделений и спермой подсудимого Рюрикова-Острого.

Свидетельские показания и данные улики являются основой судебного приговора. У суда нет оснований рассматривать данные действия как совершенные в состоянии аффекта. Подсудимый осознавал характер своих действий и руководил ими.

В результате судебно-медицинской экспертизы и психолого-психического освидетельствования у подсудимого психопатических черт характера не выявлено. Суд признаёт собранные для дела доказательства достаточными для вынесения приговора по статье 108-й часть 1-я УК Грузии и приговорил признать обвиняемого виновным в совершении преступления».

– Подсудимый, вам понятен приговор? Вам понятно решение суда? – спросил судья.

– Да, – впервые за месяц Иван произнёс вслух, – мне всё понятно.

– Слава тебя, ос-споди! – выдохнул на заднем ряду Афоня. Заговорил! Наконец-то!!! Вернулась сила! Ну, теперь будет дело! Давно бы так, мой бард!

– Ваше последнее слово, подсудимый… Вы отказываетесь говорить, подсудимый?

Иван молча оглядел тёмным взглядом притихшую родню.

«Вот вам моё последнее слово… Я знаю, что вы слышите меня. Змеиное гнездо… долго готовились. Но недолго вам торжествовать! Уж, вы у меня попляшете, дайте срок! За навет напрасный, за клевету, за Василису, за всё ответите! И тебе, Марья, не жить! Ты же слышишь меня, Моревна ненасытная? Попомни Соботу! Жаль, не увидишь уже моего подарочка, головы предателя! Платье из лягушечьих шкурок ты Василисе подсунула! Знала, что обернётся она лягушкой, и только Бессмертный может ей облик прежний вернуть! Жабы! Вы, видать, забыли, кто я? Попомните, на кого беду навлекли, на кого тявкнуть посмели… Привяжу вас к коню Аргизу, разметаю косточки по белу свету! Там, где нога оторвётся – сосна вырастет, там, где рука – осина, а где тело – лес встанет! Не ждите пощады!»

Тётя Макоша, услышав мысли Ивана, схватилась рукой за сердце, а Марья испуганно взглянула на сестёр.

Осуждённого отвезли в городскую тюрьму. Он хмуро смотрел перед собой, игнорируя насмешливые выкрики надсмотрщиков и заключённых. Завтра утром повезут в Глдани – ожидать смертного приговора. Здесь в сравнении с Глдани курорт – один в камере.

Иван некоторое время стоял, глядя через тусклое оконце под потолком на рассеянный пучок белого света. Солнце клонилось к закату. Иван выставил перед собой руку, всматриваясь в неё через свет. Он сильно исхудал за последние два месяца, пока длилось следствие. Почти ничего не ел, только пил воду.

«Ничего, голод полезен».

Узник растянулся на тощем матрасе, закинув руки за голову, прикрыл глаза. Привиделось ему подземелье под Чёрной горой и чертоги Змея Горына. Среди мрака холодных камней на четырёх цепях неподвижно, отражая тусклый свет, висит хрустальный гроб. В том гробу – Василиса. Из темноты в яркий овал света выступает Горын.

«Царевна-лягушка под надёжной охраной», – раздаётся змеиное шипение.

Иван приподнялся на локте, прислушиваясь к шуму в коридоре. За кованой дверью творилось что-то невообразимое: крики, пальба, вой, стоны.

Дверь с грохотом отворилась и слетела с петель. В камеру ворвался, сверкая пламенеющим жёлтым взглядом, огромный красно-серый волк.

Иван-царевич одним махом взлетел к нему на спину:

– Что так долго, Афоня?

Волк в один скок пересёк длинный коридор и выскочил на улицу.

– Временной переход в Глдани разрушен! Родственнички Василисины постарались! С землёй сровняли! В Москву нам надо! Домчимся до Лукоморья к утру, Инкуб Острый! Пора тебе, мой бард, по душам с Горыном и царём Бессмертным поговорить! Вызволим мы твою ненаглядную Василису! Я всё подготовил: и оружие, и конь твой Псой уже ждут тебя, Иван-царевич!

– Подожди, Афанасий, не спеши. Заедем-ка к тётке Макоше и Марье Моревне, ятровкам. Спросить охота, что за спектакль они устроили, сколько судье заплатили. Как платье шили? Как Василису на погибель заманили?

– И то правда, – ответил волк, – и мне охота отплатить за тёплый приём ответным теплом!

Иван щёлкнул пальцами, и откуда ни возьмись в руках у него оказался ярко горящий оранжевый факел.

– Ответным теплом отплачу, изволь. Подпущу красного петуха! Гореть будет ярко! И следа от этого проклятого места не оставлю! Мне охота посмотреть, как их косточки по полям да кочкам мой аргиз-конь разметает!

Спустя час изумлённые горожане, жившие у подножия крепости Нарикала, наблюдали, как через мост на Русскую улицу несётся витязь на невиданном вороном коне. Лицо воина было закрыто чёрной половецкой маской из воронёной стали. Очевидцы божились, что одет был всадник в полнорукавную походную кольчугу. Ноги по колено в серебре, руки до локтя в золоте. Шелом с высоким шпилем с прикреплённой к нему бармицей закрывал кудри и плечи. Серый мятель из дублёной кожи блестел в потоках дождя, под ним сверкал тяжёлый полутораручный меч.

На пеньковых верёвках от луки седла, привязанные за ноги, подскакивали на кочках брусчатки четыре женских тела, облачённые в парчу и шелка. Рядом, щёлкая зубами, бежал огромный красно-серый волк.

Несчастные ещё были живы и кричали отчаянными, полными ужаса голосами, тонувшими в шуме дождя:

– Прости нас, Иван-царевич! Нас заставили оболгать тебя! Царь Нави заставил! Только он заклятье с твоей лягушки снимет!

– Пощади нас, Аргиз! Нас заставили! Под страхом смерти!

– Пощади, князь Афанасий! Кощей нас заставил!

Волк клацнул страшными зубами и произнёс по-русски:

– Предателям пощады нет! Вот ведь, как всё закончилось!

– Всё только начинается, Афанасий! Скачем в «Зелёный Дуб», – отозвался Иван-царевич.

Всадник нёсся дальше, и последнее, что видели казнённые, это чёрный дым и высокий столб красного пламени, объявший большой старинный особняк за мостом».

Вот ведь, приснится такое. Я погладила рукой гладкую кожу на бедре. Неужели когда-нибудь она превратится в лягушечью? Станет холодной и лип-кой?

– Я очень боюсь, Ваня, – прошептала я, глядя в бездонные глаза жениха.

– Не бойся, я же с тобой. – Иван отвлёк меня от тревожных мыслей, я нашла успокоение в его поцелуях и объятиях.

Через час Иван стоял у огня, умиротворённый, немного отрешённый. Он улыбнулся, оглядывая восхищённо обнажённое тело, вбирая его целиком одним взглядом.

Он уже успел привести себя в порядок и выглядел безукоризненно. Разве только на шее пламенел след поцелуя, и очи сверкали ярче обычного.

Иван помог надеть и застегнуть сарафан, придирчиво осмотрел всю, поправил волосы.

– Ты выйдешь за меня. Сегодня же распишемся, – сказал он убеждённо. – А теперь пойдём отсюда, тебе незачем здесь оставаться. Переночуем у меня – нам определённо нужно места побольше, – Иван тронул носком ботинка осколок разбитой вазы, – а завтра утром уедем в Лукоморье.

Я смотрела на возлюбленного.

– Хорошо, я поеду с тобой, – ответила я, лукаво улыбаясь, – но при одном условии.

– Каком? Говори! – вскрикнул Иван, горячась.

– Ты никогда больше не дашь мне противную розу Алкею. Я вспомнила свою жизнь и не хочу ни на минуту забывать, кто я и как жила!

– Твоё слово – закон, моя княгиня. – Иван согнулся в поклоне.

– Хитрец! Разве ты по-прежнему можешь попасть в Лукоморье?

Иван улыбнулся и подхватив меня на руки, закружил по комнате:

– Конечно, ладо! Я смертен теперь, но всё остальное осталось при мне: и силушка богатырская, и удаль молодецкая, и добра мне дал Бог, и злата, и серебра, и москотья, и красавицу-жену. Да и бессмертным снова стать не так уж и трудно: достаточно выпить драконьей крови из серебряного кубка… мне и тебе.

– О да! Это очень просто! Убить дракона! Горына! Корнея Горыныча!

– Тебе его жалко? Он тебе нравится? Если так, то оставлю в живых, останусь смертным, – в голосе Ивана послышалась ревность.

– С чего мне его жалеть? Не Горыну я обещана в жёны. Он меня на остров не посылал, ждать три года – не ждал, в Ноктис за оминумом не ходил, бессмертия ради меня не терял, розу Алкею из-за океана не вёз, и из грядущего полона не он меня освободит!

Иван жарко прикоснулся ко мне:

– Ибо крепка акы смерть любовь, ладо ма.

– И ты по-прежнему Великий бард Лукоморья? И мысли читать, и оборачиваться аргизом можешь, как и прежде?

– И аргизом… и мысли читать… А тебя я и без слов понимаю, ладо, всегда… почти всегда.

– Как мы попадём в Лукоморье, мой бард?

– В моём саду в Глдани есть временной переход – такая же часовня, как и в «Зелёном Дубе». Я уверен, что в Старом Капеве нам будет лучше, чем здесь. Помнишь нашу опочивальню? Там широкая и мягкая постель… Но очень холодная без тебя…

Иван снова принялся целовать меня. Руки легли на бёдра, и подол пополз вверх под нежными и настойчивыми прикосновениями.

«Азъ бесъсытенъ тобою, ладо… прилука ма…»

В коридоре раздалось частое цоканье каблучков.

«Желя!»

Иван неохотно отступил и сел на стул:

– Кажется, нас обнаружили твои псевдородственнички…

Я едва успела перевести дыхание, как на террасу ворвалась ятровка:

– Что вы тут делаете? – Она быстро оглядела комнату.

– А ты что тут делаешь? – прошипела я в ответ.

– Я хотела сказать, Васа… тебя к телефону.

– Хорошо, сейчас подойду. Ты иди, Желя…

Когда ятровка скрылась за дверью, я обернулась к Ивану:

– Я прогуляюсь немного, мой бард. Подышу свежим воздухом… одна.

– Прогуляйся, ладо… отчего же не прогуляться, – хмуро согласился Иван, – я подожду тебя здесь.

Телефон ответил короткими гудками.

– Кто меня спрашивал?

– Не знаю, – пожала плечами ятровка, – мужчина. Он не представился, но сказал, что родственник Горын должен передать тебе важные сведения о каком-то… профессоре Эрнеле.

– Может, Этернеле?

– Да! – радостно кивнула Желя. – Сказал, что будет ждать на Русской через полчаса, у дома тёти Тамары.

– Так поздно?

– Ещё просил передать, что спешит и другого времени встретиться у него не будет.

Я поблагодарила, поднялась к себе в комнату и переоделась в спортивный костюм.

«Ну что же, заодно и прогуляюсь!»

По вечерам, уже много лет, я совершала пробежки и, признаться, не видела причины менять привычки. Перед ужином, который мог затянуться у родни далеко за полночь, я совершала пробежку вдоль Куры.

Как-то, пробегая вдоль Русской улицы по петляющей, каменистой тропинке, я заметила сестру Марью, спускающуюся к воде. Я хотела её окликнуть, но передумала. Сестра спустилась по крутой тропке, еле заметной среди высоких камней, и зашла в маленький серый сарайчик, похожий на пристанище бомжа, скрытый в тёмных густых прибрежных кустах.

В сарайчике загорелся свет, но я не удивилась – все знали о болезненном пристрастии сестры к рыбалке.

Я усмехнулась:

«Ага! Марья, Марья! Вот где ты скрываешься по утрам и вечерам! Говоришь мужу, что в салоне, а сама к удочкам и мотылю!»

Месяц я бегала мимо маленького сарайчика, и всякий раз там горел свет.

Сейчас, подбегая к Русской, я поняла, что дом тёти Тамары находится напротив тропинки, ведущей к сарайчику.

Господи! Разгадка всегда была рядом, а я ломала голову, зачем тётка Макоша вызвала меня в Тбилиси. А Марья-то хороша! Неужели и правда: жаба зелёная Марья, как кошка влюбилась в Соботу и пыталась лишить отца силы с его помощью! Ах ты, Марья Моревна, ненасытная! Настало время поговорить по душам! А Инкуба как ловко использовали! Если бы со мной что-то случилось, только отец смог бы снять заклятие! Только он, больше никто!

«Так вот почему Иван вернётся в подземелье в чертоги Лукоморья! Чтобы меня спасти! Ну, мы ещё посмотрим, кто кого! Я просто так не дамся! Я иду к тебе, Марья Моревна!»

Я взглянула на часы. До встречи с Горыном ещё есть время. Осторожно я стала спускаться по тропинке к реке.

Домик стоял у самой кромки воды. В этот раз свет не горел, и я разозлилась на саму себя, досадуя, что впустую пришлось спускаться в темноте с риском сломать шею.

Я распахнула шаткую дверь:

– Эй, Марья! Как клюёт? Много рыбы наловила? Выходи же, я знаю, что ты здесь!

Внутри было совершенно темно. Лунная дорожка отразилась на гладкой поверхности у стены. Я подошла, чтобы рассмотреть: в свете луны тускло блеснула старая, масляная лампа. Рядом на полочке лежали спички. Комната постепенно наполнилась тусклым жёлтым светом и из темноты выступили очертания предметов. Их было немного: высокое, в человеческий рост зеркало у входа, деревянный стул перед квадратным столом. На столе – коробка с рукоделием и древняя зингеровская машинка. Рядом на плечиках нежно мерцала, бриллиантово искрясь, серебристая, тонкая выкроенная ткань, почти готовое уже длинное платье.

Присвистнув от удивления, я приложила платье к плечам и подошла к зеркалу. Ткань светилась оттенками зелёного и голубого, переливаясь в лунном свете и красиво подчёркивая изгибы фигуры. Недолго думая, я натянула платье поверх футболки и шорт. Ткань облегала плечи, драпируясь в причудливые складки на бёдрах, скользила по рукам, как вторая кожа.

«Какое красивое платье! Почти готово… осталось только немного подшить! Чудесная ткань! Волшебная!»

Я подкрутила фитиль в лампе, прибавив света.

И в ужасе замерла!

Повсюду на стенах были развешаны распятые на медных гвоздиках тонкие лягушачьи шкурки! Их было десятки, сотни! А в углу, в заросшем тиной аквариуме, копошились желтобрюхие тела ещё живых лягушек.

Онемев от ужаса, я ринулась прочь. Низкий дверной косяк двинулся мне навстречу, я с размаха ударилась лбом и… потеряла сознание.

Очнувшись, я увидела над собой напряжённое лицо Ивана. Он прикладывал к ране влажный платок:

– Как ты? Идти сможешь?

Всё ещё не обретя дара речи, я молча указала рукой на лягушачьи шкурки, растянутые по стенам.

Иван почесал затылок:

– Исследования – хороший опыт никогда не повредит, но во всём нужна мера. Это уже слишком… Зачем это тебе, Василиса?

Теперь я задохнулась от неожиданности:

– Мне?! Это не моё! Не моё!!! Ты что, не веришь мне, Иван?

Иван вздохнул, поднёс к губам мою руку и горячо прижался к ней губами.

– Выйдешь за меня замуж, и даю слово, никто не узнает о твоём увлечении!

– Это не моё!

Иван смотрел на меня недоверчиво:

– Каждый вечер ты где-то пропадаешь. Тебя нет час-два… Оказывается, ты здесь шьёшь себе эксклюзивный наряд из лягушачьей кожи, – он погладил радужную лягушачью шкурку на моём дрожащем плече. – Ну, так что, согласна? Ты никуда не уезжаешь. Сегодня распишемся, а в Лукоморье свадьбу сыграем. Я тебя теперь не отпущу… Без тебя мне свет белый не мил, Василисушка. Да и пропадёшь ты одна на своём острове! Мы поедем в Лукоморье! Там ты нужна больше, чем здесь! И сними сейчас же это гадкое платье! Оно тебе совсем не идёт!

Расценив молчание как согласие, Вано подхватил меня на руки и вынес из сарая, опрокинув на стол горящую масляную лампу. Сухое дерево занялось мгновенно. Сарайчик вспыхнул, как факел, скрывая внутри страшные улики.

Иван стянул с меня платье:

– Не знал, что ты так любишь шить!

Я уже пришла в себя и сердито взглянула на Ивана:

– Сколько раз тебе говорить, платье не моё! Это Марья Моревна сшила!

Иван побледнел и вскинул на меня горящий взгляд.

– Как Марья Моревна! Ты что же, забыла о предсказании?! Тебя заманили в ловушку! Зачем ты пошла сюда одна!? Нужно было сразу ехать ко мне!

Теперь побледнела я:

– Но я… я столько раз здесь бегала одна… Мне сказали, что есть новости об отце…

– Какие новости могут быть о Бессмертном! Он висит на скале и с места сойти не может!

– Горын должен был передать…

– Он здесь?

– Не знаю! Я не видела его!

– Корней здесь! Не может быть! Ты должна была встретиться с Горыном? Не с ним ли ты каждый вечер встречалась?

– Оставь свою ревность, Иван! Мне не до неё! Ты знаешь, зачем я вернулась в Тбилиси. Всё предопределено! Сам сказал, что за свободу надо платить!

Иван схватил лягушечье платье и бросил в огонь. Оно с шипением занялось синим пламенем, как фейерверк.

– Что же теперь будет? – Я заворожённо смотрела. Вот сейчас догорит и…

Иван крепко прижал меня к себе:

– Ты знаешь, что будет… главное, не бойся, ладо. Я очень надеялся, что до этого не дойдёт… Я тебя на земле и под землёй найду! Мы будем вместе! – Он улыбнулся сквозь слёзы, дотронулся до браслета на моей руке. Огненные опалы ярко светились в пламени, охватившим сарай. – Не потеряй его, лягушка моя непутёвая! По браслету найду тебя! Спрячься, как ты умеешь! И жди своего царевича! Если ты погибнешь, то и мне не жить!

– Отомсти за меня! – Я чувствовала, как холодеет кожа в тех местах, где лягушечье платье касалось тела.

Я видела глаза Ивана, полные слёз. Он кивнул и крепко обнял меня, жарко поцеловал в холодеющие губы… Потом рука его с зажатым кинжалом в ладони поднялась надо мной…

Я плохо помню, что было дальше.

Перед глазами мелькнуло покрывало чёрной воды. Я услышала звериный, отчаянный крик Ивана:

– Василиса! Нет!!!

Змеиный хвост разматывался в воде, как канатная бухта.

Вдруг стало так холодно и тоскливо, и я опять на какое-то время потеряла сознание.

Очнувшись, я услышала ласковый голос:

– Ну, иди, иди ко мне, бедненькая моя!

Руку к тёмной поверхности воды протягивал высокий, костлявый старик, пытаясь поймать меня в огромный сачок.

– Это ошибка! Не моя лягушачья кожа! Не моя!!! – пыталась крикнуть я, испуганная ярким мерцанием бездонно-чёрных глаз.

Но изо рта вырвалось жалобное «ква-ква!», нарушив мёртвую, пустую тишину Тридевятого царства.

* * *

Недалеко от Глдани, что близ города Тбилиси, в небольшом перелеске есть маленькое болото. В зиму оно не замерзает, окружённое со всех сторон стрелами аира. А в жаркие месяцы болотце почти пересыхает и зарастает. Остаётся маленькая кочка, окружённая голубоватой прозрачной водицей. Ни зверь, ни птица той водицы не пьют. Сидит на кочке лягушка болотная, зелёная, маленькая. На голове золотая корона о девяти лепестках, а во лбу горят опалы огненные.

«Иван! Ванечка!» – доносит ветер тяжкий вздох.

И приносит ответ:

«Василиса! Кънязь любитъ тя, зело-де любитъ… Ибо крепка акы смерть любовь…»

Конец первой книги

22 сентября 2015 года – 30 января 2018 года, г. Москва

Примечания

1

Мгелико – грузинское имя, «волчонок».

2

Да. Очень хочу отдохнуть. Можно закурить? (Искаж. груз.)

3

Что с вами? (Искаж. груз.)

4

Нельзя! (Искаж. груз.)

5

Это меня не касается. (Искаж. груз.)

6

Да, очень красиво… Воздух сегодня очень прозрачен, как водяной сапфир… (Др. – рус.)

7

Ятровки – родные сёстры и жёны братьев друг для друга.

8

Что с тобой? Ты бледна. (Искаж. груз.)

9

Я плохо себя чувствую… Наверное, у меня температура… (Искаж. груз.)

10

Швейцарская высшая техническая школа Цюриха.

11

Объярь – старинная шёлковая ткань типа муар. (Др. – рус.)

12

Муравчатый – цвет светлой травы. (Др. – рус.)

13

Драконья зелень – тёмно-зелёный цвет. (Др. – рус.)

14

Таусиный – тёмно-синий цвет. (Др. – рус.)

15

Кутня – шерстяная ткань. (Др. – рус.)

16

Рясны – жемчужные нити, свисающие с кокошника до плеч. (Др. – рус.)

17

Обнизь – жемчужная сетка на кокошнике. (Др. – рус.)

18

Здесь и далее по тексту адаптированный древнерусский текст. – Прим. авт.

19

Смотрите на бесстыжую эту лису, как вот она кривляется. (Др. – рус.). – ЖАЮ, 38а.

20

Ветхий Завет. Песнь песней Соломона. Гл. 8–6.

21

Бара – болото. (Др. – рус.)

22

Агалматъ – статуя. (Др. – рус.)

23

Безмлевие – безмолвие, тишина. (Др. – рус.)

24

Ожъ произошедши? – Что произошло? (Др. – рус.)

25

Никто не знати, аможе сей амболъ приведёши тя, царевна. – Никто не знает, куда этот путь привёл тебя, царевна. (Др. – рус.)

26

Аможе аще… – Куда бы ни было… (Др. – рус.)

27

Ачесь. – Хоть сейчас. (Др. – рус)

28

Азъ говориши сие! Даждь Богъ помогаши! Врачьба бо есть сие, а не злодейство! – Я говорил! Даждь Бог помог! Лечение это, а не колдовство! (Др. – рус.)

29

Пропилеи – парадный проход, проезд, образованный портиками и колоннадами.

30

Дуб зелёный на морском берегу. (Лат.)

31

Курдонёр – от фр. Cour d’honneur – почётный двор. Ограниченный главным корпусом и боковыми флигелями парадный двор перед зданием.

32

Бреста – намордник, маска. (Др. – рус.)

33

Анфемъ – шнурок. (Др. – рус.)

34

Амеля, Емеля – мужское имя в дохристианской Руси, название культового растения – омелы.

35

Берма – ровная терраса в основании вала или стены, предотвращающая осыпание вала в ров.

36

Байдáна – кольчуга из крупных плоских колец.

37

Конёк, причёлины, полотенца, наличники, ставни – элементы русской избы.

38

Брадьв – секира, топор. (Др. – рус.)

39

Шугай – женская короткая верхняя одежда в Древней Руси.

40

Вайдовый – синий. (Др. – рус.)

41

Мятель (мятл) – древнерусская мужская широкая верхняя одежда наподобие плаща.

42

Козырь – высокий, стоячий воротник. (Др. – рус.)

43

Бичь – плеть. (Др. – рус.)

44

Боуксина – охотничий рог. (Др. – рус.)

45

Бреста – аркан, узда. (Др. – рус.)

46

Бехтерец – доспех из стальных, железных или медных пластинок. (Др. – рус.)

47

Бельчуг – лук. (Др. – рус.)

48

Асинкрит – царский секретарь. (Др. – рус.)

49

Пардусъ – леопард. (Др. – рус.)

50

Бардъ – певец волхвов (у кельтов – певец друидов).

51

Аршин – древнерусская мера длины, составляет 71,12 см. Рост в три аршина – приблизительно 214 см.

52

Ляча – копьё. (Др. – рус.)

53

Инсигния – витой княжеский пояс, пояс силы.

54

Плуг – защитная стойка в технике боя с мечом.

55

Безотечь – сирота, без отца. (Др. – рус.)

56

Борошень – мелкие пожитки, путевые вещи. (Др. – рус.)

57

Оловяница – свинцовый прут, наказание свинцовым прутом. (Др. – рус.)

58

Поруб – сруб без окон и дверей, использовался как тюрьма.

59

Правда – синоним слова «закон» в Древней Руси.

60

Вира – штраф за убийство в Древней Руси.

61

Маховая сажень – расстояние между пальцами раскинутых рук.

62

Воница – ароматическая мазь. (Др. – рус.)

63

Брегальница – река. (Др. – рус.)

64

Погоуба – язва, болезнь. (Др. – рус.)

65

Мятьльник – судебный пристав. (Др. – рус.)

66

В старорусском в сочетании «ШТ» буквы «Ш» и «Т» произносились раздельно. На письме буквы писались одна под другой. Позже от их слияния произошла буква «Щ».

67

От французского «arête» – кость, ребро, «Dieu Noir» – Чёрный Бог, «éternel» – бессмертный.

68

Не язвестивъ – не болен. (Др. – рус.)

69

Бельчуг – лук. (Др. – рус.)

70

Бадака – панцирный доспех. (Др. – рус.)

71

Безгода – беда. (Др. – рус.)

72

Аламъ – щит. (Др. – рус.)

73

Алафа – награда. (Др. – рус.)

74

Мызник – дворецкий. (Др. – рус.)

75

Богородица Пирогощая – икона Образ Владимирской Богоматери. Была названа в древности так потому, что привезена была из Царь-Града в Киев гостем по прозвищу Пирогоща. Великий князь Андрей Боголюбский взял её от отца Юрия Долгорукого в 1160 году и привёз на Клязьму в новопостроенный город Владимир. В 1395 году Святую икону привезли в Москву, и с тех пор она называется Владимирской. – Татищев В. Н. «История Российская с самых древнейших времён неусыпными трудами через 30 лет собранная и описанная покойным тайным советником и астрах. губернатором В.Н.Т.» // Издание Г. Ф. Миллера. Москва, 1774 г. Т. III, с. 97 и 127 и в примеч. с. 487.

76

Семаргл – языческое божество Древней Руси. Изображался в виде крылатого волка или пса.

77

Дажьбог (Даждьбог) – языческий славянский, русский бог, сын небесного Сварога (Стрибога).

78

Изок – июнь. (Др. – рус.)

79

Седмица – в народном древнерусском календаре сответствовала современному слову «неделя», также название субботы. (Др. – рус.) Суббота была седьмым днём, а седмица начиналась с нерабочего дня – «недели», следом шли «понедельник», «вторник», середина недели – «среда», «четверг», «пятница», «суббота» или «собота», «соботка» – событие. Пятница была посвящена языческой богине плодородия Макоши, а собота некой богине, культ которой был покрыт тайной, тщательно оберегаемой от церковников. С языческих времён день соботы был ритуальным днём. «Воскресеньем», «въскресеньем» называли первый день Пасхи.

80

Князь Владимир Галицкий – единственный сын князя Ярослава Осмомысла от Ольги – дочери Юрия Долгорукого.

81

Настасьич – прозвище князя Олега Ярославича, князя Галицкого, побочного сына Ярослава Осмомысла от некой Анастасьи.

82

Фридрих I Барбаросса – император Священной Римской империи.

83

Слуз – вид кольчуги. (Др. – рус.)

84

Листопад – октябрь. (Др. – рус.)

85

Спатарь – короткий, широкий, обоюдоострый меч. (Др. – рус.)

86

Всеволод III – князь Всеволод Большое Гнездо.

87

Кладурбим… Аптека «Три столба»… Эликсир забвения… (Лат.)

88

Средович – мужчина средних лет. (Др. – рус.)

89

Аркуда – медведь. (Др. – рус.)

90

Черторый – левый приток Москвы-реки, с XIX в. протекает в коллекторе.

91

В Древней Руси по русскому церковному календарю первый час ночи в июне начинался в 20 ч. 5 мин. по современному счёту (до перевода на летнее время) и был первым из семи ночных часов в это время года. Седьмой час ночи начинался в 2 ч. 5 мин. и заканчивался в 3 ч. 5 мин., и начинался день, длившийся 17 часов. См.: Л. В. Черепнин. Русская хронология. М., 1944. С. 50.

92

Лопатка – вертикальный, плоский выруб стены. Декоративный и конструктивный элемент, служащий для укрепления стены.

93

Десница – правая рука. (Др. – рус.)

94

Адрило – парус, ветрило. (Др. – рус.)

95

Аламундарь – начальник флота, корабля. (Др. – рус.)

96

Выжлец – охотничья собака. (Др. – рус.)

97

Домовина – гроб на столбах, приподнятый над землёй.

98

Тихьверье, Тихьверь – древнее название города Тверь. (Др. – рус.)

99

Руса – современная Старая Русса.

100

Остров Буян – легендарный славянский остров, предположительно современный о-в Рюген, входящий в состав Германии.

101

Лето – в значении «год». До Петра I на Руси не было слова «год».

102

Дваста – двести. (Др. – рус.)

103

Кощей – юноша, младший сын в княжеском роду. (Др. – рус.)

104

Пясть, пястье – ладонь. (Др. – рус.)

105

Славоочие – серые глаза. (Др. – рус.)

106

Смок – дракон, змей. (Др. – рус.)

107

Гита Уэссекская – принцесса английская, дочь Гарольда II и Эдиты Лебединой Шеи, первая жена Владимира Мономаха.

108

Аблеко – яблоко. (Др. – рус.)

109

Сиды – ирландские языческие боги, отличавшиеся необычайной красотой.

Content

Елена Грозовская
Мертвецы тоже люди

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть четвёртая

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания